Он никак не мог поверить, что Джон Вейн мертв. Самый опытный, самый сильный, самый уравновешенный из всего вспомогательного отдела сыщик бросился в Сену как институтка, утопившаяся из-за несчастной любви. Начальник отдела – «начальник принципата» в нынешней иерархии, хотя работавшие в прежние времена дивизионные комиссары терпеть не могли, когда к ним так обращались, лишь иногда соглашаясь на «принцип» – передал ему рапорт об обстоятельствах самоубийства Джона Вейна. Если бы не свидетельские показания беременной женщины, которая попыталась помешать ему прыгнуть в реку, если бы не оружие, оставленное на парапете мостика, словно подлинная расписка в свершившемся, все бы решили, что он стал жертвой мести, сведения счетов. За тридцать пять лет службы он успел завести множество личных связей самого разного толка, тем более что благодаря его таланту отправились за решетку – отдохнуть в тени в этом мире теней, как он любил говорить, – немало бандитов.

С покойным Джоном Вейном у них было много общего – одинаковый рост и телосложение, пристрастие к спиртному, грубость. Но при этом он совершенно не разделял взглядов старшего коллеги на долг, честь, на всю эту дурацкую мораль, выуженную из недр кропильниц. Сам он не колеблясь придерживал часть конфискованных наркотиков, чтобы загнать перекупщикам или знакомым, брал пухлые конверты, покрывая нелегальные делишки, соглашался уничтожать рапорты, компрометирующие деятелей политики и искусства. Он плел все более сложную, обширную и клейкую паутину. Если бы он жил на одну свою нищенскую зарплату, то никогда не смог бы купить трехэтажную квартиру на восточной окраине Парижа, в этом квартале-крепости, самом защищенном во всем городе. Деньги нужны были ему, чтобы обеспечить себе жизнь, войти в самые узкие круги Европы, чтобы и впредь ловить кайф от власти и собственного престижа. Они были для него как наркотик. И, как любой наркотик, требовали постоянного увеличения дозы.

А еще была Фелиси.

Фелиси, то модель, то актриса, то писательница, то певица, то телеведущая, то художница, то бывшая любовница бывшего министра. Фелиси, настоящая подделка, «силиконовая кукла», как говорили уличные дети, вся, с головы до ног, сделанная: губы, зубы, грудь, живот, бедра, ноги – истинное творение феи силикона. Фелиси соблаговолила остановить свой взор на нем, ужинать с ним, появляться на людях и спать с ним. Никогда еще, даже в самых безумных своих мечтах, он не обнимал столь совершенного тела. Он готов был без конца сливаться с ее золотистой кожей, проникать в изгибы ее тела, впитывать ее слюну, пот, ее влагу. Теперь она говорила, что, пожалуй, выйдет за него замуж, как того требовали законы архангела Михаила. Правда, замечала с очаровательной гримаской, что ей бы не хотелось во что бы то ни стало производить на свет детишек и жить в «крысиной норе».

Его тоже не привлекали ни отцовские обязанности, ни нищета. Он вспоминал, как однажды зашел в двухкомнатную квартиру Джона Вейна, в эту самую настоящую «крысиную нору», столкнулся там с чем-то совершенно несуразным, что было женой его коллеги, и поклялся самому себе, что никогда, никогда в жизни не опустится так низко. По сути самоубийство его старого приятеля было не таким уж неожиданным. Великие принципы, если и открывали перед тем, кто их исповедовал, двери администрации, контролируемой неподкупными и кристально честными легионерами, тем не менее не способствовали росту банковских счетов и не тешили воображение.

Никто не пришел на похороны Джона Вейна. Церковь отказалась хоронить его по-христиански, как и любого самоубийцу. Возможно, его тело передали в крематорий, а прах где-то развеяли. В отделе ограничились лишь тем, что направили вдове письмо с соболезнованиями.

– Садитесь.

Он пытался понять, зачем Принцип его вызвал. Босс был человеком скорее элегантным, он тщательно зачесывал назад седеющие волосы, на нем был блестящий серый галстук, сшитый на заказ жемчужно-серый костюм из дорогой ткани. Все это никак не вязалось с его скромным должностным уровнем и зарплатой. Даже если допустить, что он получал в три раза больше, чем низший по чину помощник легионеров, этого все равно бы не хватило на одежду и обувь такого качества и тем более на сигары, которые он не вынимал изо рта и которыми провоняли все помещения в отделе. Господин начальник принципата тоже не брезговал дополнительными заработками.

– Мне сказали, что вы были одним из тех, кто много работал вместе с Гарро.

Гарро? Наверно, у него какой-то провал в памяти. При этом имени в сознании не всплыло ни чье-нибудь лицо, ни какое-нибудь воспоминание.

– Нам всем будет не хватать дорогого Джона Вейна.

Ах вон что, Джона Вейна на самом деле звали Гарро. Что ж, впервые слышу это имя, очень рад. Коротких рукопожатий, обрывочных фраз и нескольких телефонных звонков хватило, чтобы они с Джоном стали своего рода сообщниками. Старший мог бы служить образцом для подражания младшему, если бы тот верил в искупительную миссию легиона.

– Ему была поручена тонкая работа, и я подумал, что вы, его, так сказать, духовный сын, могли бы подхватить эстафету.

Он сдержался и не сказал, что духовный сын уже давным-давно убил своего отца.

– Тонкая работа, говорите?

– Кое-кто на самом верху недоволен поведением некоторых наших начальников.

– Кое кто?

Принцип пригладил ладонью напомаженные волосы. Все подчиненные знали, что этот жест выдавал раздражение босса.

– Это неважно. Им нужны показательные разоблачения, и я получил приказ. Следует сплести широкую сеть, в которую попадется большая, очень большая рыба.

Эге, да ведь все эти большие рыбы запросто могли быть опутаны паутиной его связей или знать кого-то, кто… И шансы, что так или иначе разразится скандал, были очень велики. Он не выносил скандалов, а уж Фелиси их тем более не стерпела бы. Она на триста процентов одобряла принятое в Европе решение расстреливать всех грабителей, потому что, говорила она с апломбом, они оскверняют наши города, размножаются как крысы (она явно не любила грызунов), они давали превратное представление о нашей Европе, они умаляли величие нашей христианской веры. Однажды телерепортеры отправились вместе с легионерами на спецакцию и засняли их сражение с «подонками». Вид изрешеченных пулями или сгоревших тел на экране вызвал странную реакцию у Фелиси: она не просто припала к телевизору – она брызгала слюной, едва сдерживала радость. Для нее изувеченные трупы были не неприятным последствием войны, а жертвенными агнцами, пролившими искупительную, очистительную кровь.

– У вас, наверно, есть более опытные, чем я, инсп… помощники, чтобы вести такого рода дела.

– Возможно. Но нет тех, кто был бы вхож в такие круги, как вы.

– Джон Вейн вовсе не был в них вхож. Что не помешало вам доверить ему эту работу.

Принцип оперся руками о стол и посмотрел на собеседника.

– У него были другие достоинства, например, опыт и выдержка. Но я сейчас, старина, не спрашиваю вашего мнения, я даю вам приказ. Гарро установил контакт с неким Жозефом, мелким содержателем притона. Этот тип поможет нам разнюхать побольше, будет наводчиком. На него можно рассчитывать: мы его держим за…

Принцип помолчал, стрельнул глазами по углам кабинета. Ни дать, ни взять – птички в клетке. Каждый раз, собираясь употребить крепкое словцо, он одинаково изображал замешательство, одинаково оглядывался.

– … яйца. Когда он точно скажет, какого числа состоится следующий… сеанс, мы устроим облаву.

– Следующий сеанс?

– Это такие закрытые вечеринки – только для посвященных, где приглашенные мучают, насилуют и приносят в жертву детей. Нет-нет, не европейцев, это дети-магрибинцы или африканцы, маленькие мусульмане, купленные в лагерях. Пока что у нас имеются лишь подозрения на сей счет, и нам поручено, а теперь – вам поручено – получить доказательства.

– Кое-кто наверху озабочен судьбой исламских выродков?

– Кое-кто старается хотя бы отчасти восстановить нравственность в Европе.

– А если я откажусь от вашего предложения?

Губы Принципа расплылись в тонкой, как лезвие ножа, улыбке.

– Мы с вами – члены легиона, а в легионе не отказываются от приказа старшего. Вы, конечно, вольны заметить, что приказ можно выполнить намеренно плохо, что равносильно самому настоящему неподчинению. На это я отвечу, что лучше не начинать эту игру. Я бы предпочел поговорить с вами о том, что называется последним шансом. Не вынуждайте нас извлекать на свет папки, в которых собраны данные о темных делишках, – коррупции, растрате общественных денег, лжесвидетельствах. За все эти обвинения если, конечно, они окажутся обоснованными, можно получить от двадцати до тридцати лет заключения. От двадцати до тридцати лет в одной клетке с дикими зверями.

Он старался не перемениться в лице, но внутри уже похолодел от ужаса. Босс был хорошо осведомлен о его махинациях, спекуляциях и связях, его он тоже держал за яйца, решив превратить в основную пешку, в эдакого троянского коня, заставить атаковать королев, ладей и слонов на их хорошо укрепленных полях. Возможно, что ему удастся съесть некоторых из них, но рано или поздно его самого тоже уберут из игры. Боссу было на это плевать: он будет менять коней, пока не очистит все конюшни. В дыму сигар господин начальник принципата воображал себя новым Каспаровым; но и ему суждено однажды проиграть, и он будет побежден и искромсан на куски.

Глотай горькую пилюлю не поморщившись, советует поговорка… Он прочистил горло.

– Так что такое этот Жозеф?…

Удовлетворенный босс улыбнулся ему своей омерзительной улыбочкой.

Он вернулся в свой трехэтажный особняк стоимостью в восемьсот тысяч евро около восьми. Фелиси набросилась на него, не дав даже присесть и, как обычно, промочить горло спиртным.

– Иди скорей переоденься. Мы опоздаем, цыпленочек.

Она звала его «цыпленочек» без тени иронии. Куда еще мы опоздаем? Она уже надела вечернее платье, которое, хотя и прикрывало ее формы, тем не менее эффектно подчеркивало их, и вынула украшения, приберегаемые лишь для особо торжественных случаев. Этот подарок бывшего министра – а возможно, и нескольких бывших… – вызвал у него приступ адско'й ревности, но Фелиси его успокоила, сказав, что она не собирается выбрасывать на помойку пятьсот тысяч евро только для того, чтобы потешить его мужское самолюбие. Он вспомнил, что им надо было ехать на вернисаж одного художника, друга Фелиси – еще один бывший? – а потом провести остаток вечера на каком-нибудь светском рауте, куда устремится добрая часть интеллектуальной, артистической и политической элиты Парижа.

Ему совершенно не хотелось никуда идти сегодня вечером, он предпочел бы остаться вдвоем с Фелиси, с изгибами ее тела. Но он даже не пытался уговорить ее провести вечер с ним вдвоем: она все равно бы уехала одна, бросила его со всеми его комплексами и заботами. А он бы поджидал до самого рассвета, когда наконец раздастся тихий стук двери и цоканье шпилек по мраморному полу прихожей. Он бы не находил себе места, готовый кого-нибудь прикончить.

– Давай скорей, цыпленочек.

Он поднялся, чтобы переодеться, в одну из спален, переделанную в гардеробную. Ему не нужно было ехать на вечеринку, чтобы заранее сказать, что там будет: все потолкутся в галерее, размером не больше, чем квартирка Джона Вейна, повосхищаются в присутствии художника его цветными пятнами и полосами в рамах, а потом, разбившись на группки, с бокалом шампанского в руке, перемоют ему кости и сравняют с грязью выставку – что за претензии при полном отсутствии культуры, да этому «произведению» самое место украшать стены в детском саду! – заклеймят ужасный вкус галеристки – уж не спит ли она с этим художником, а может, и со всеми остальными тоже, вы заметили, она выставляет только мужчин – отпустят ехидные замечания насчет возраста и объема талии этих анорексичных и бледных вампирш, преследующих высокую парижскую культуру со времен мрачного средневековья – нет, нет, не французскую и не европейскую, а именно парижскую, – поприветствуют улыбкой, поклоном или нарочитым жестом представителей легиона, легко узнаваемых по черным мундирам или по маленьким буквам «л», вышитым серебром на пиджаке, попросят их поделиться свежими новостями с Восточного фронта, успокоятся, узнав, что войска исламистов не продвинулись ни на пядь за те три года, когда войска архангела Михаила готовятся с Божьей помощью перейти к генеральному контрнаступлению, будут до одури хохотать, острить, поглаживать друг друга, отпускать комплименты или говорить гадости, после чего, словно по таинственному сигналу, все разом отправятся, щебеча, на фуршет в какую-нибудь квартиру или особняк в центре Парижа, все устремятся, оголодав, к столу с закусками, будут продираться к столикам, отдавливая друг другу ноги, хлебнут чего-нибудь крепкого, как простую содовую, проглотят голубые, зеленые или желтые таблеточки, растворенные в бокале, и тогда вечер разгонится по-настоящему, в вихре музыки, криков и смеха, все будут бессмысленно суетиться, опрокидывать рюмки, и свои, и чужие, будут обниматься, тискаться, раздевать друг друга, лизаться, стоя заниматься любовью в коридорах или на балконе, не боясь, что их заметят легионеры, которые сами будут предаваться греху, потом все разъедутся по домам, пресытившись до тошноты наркотиками, спиртным и сексом, вернутся в мир простых смертных, после недолгой разрядки вновь начнется ревность, обиды, в перерыве между приступами рвоты они будут бросать друг другу упреки и оскорбления, примут снотворное и будут терпеть друг друга до утра, покуда не погрузятся в изнурительный черный сон без сновидений. А он будет все время наблюдать за Фелиси, наблюдать, как чьи-то руки будут бегать по ее платью или под ним, пойдет за ней, когда она исчезнет где-нибудь в коридоре, сожмет кулаки и челюсти, когда какой-нибудь мужчина, молодой или старый, красивый или уродливый, упрется бедрами в ее бедра, он будет думать, почему же она смеется в ответ на их грубые шутки, почему терпит их горячее дыхание и потные ладони, почему не пошлет их подальше, не возьмет его за руку и не попросит поскорее увезти ее к нему, к ним домой. Короче, это будет обычная мерзкая вечеринка.

Она прошла более или менее так, как и предполагалось. Художник, правда, изобразил не цветные пятна и полосы, а полупрозрачные слои, наложенные друг на друга, которые, если верить рекламной брошюрке, символизировали семь покрывал Саломеи. И впрямь, можно было, отойдя на три-четыре шага назад, различить фигуру обнаженной женщины в позе танцовщицы, равно как и – в углу полотна – тщательно выписанную голову мужчины, возможно, Иоанна Крестителя. Некоторые, правда, видели в этом изображение плащаницы или же аллегорию плотского соблазна, а художник, сорокалетний мужчина с румяным лицом, обрамленным густой белокурой шевелюрой, им не возражал.

Фелиси вкупе с большинством бледных вампирш были в во-о-о-осторге. Тем не менее ни одна из них не сделала заказа художнику, несмотря на завуалированное давление галеристки, стопроцентной «силиконовой куклы» – ее надутые щеки и скулы, казалось, перекочевали к ней с шаржей карикатуристов. После обычных комплиментов и колкостей все бросились не на чью-нибудь квартиру или в особняк, а на жилой корабль площадью в четыреста квадратных метров, принадлежащий владельцу большого издательского дома. Неподалеку от атомной электростанции в самом центре Парижа.

Живущие на кораблях артисты и интеллектуалы мужественно выступили против строительства атомной электростанции в столь престижном и густонаселенном квартале. Правительство объяснило им, что станцию ликвидируют после войны, а пока что жители квартала не будут страдать от перебоев электроэнергии. В конце концов они смирились с присутствием бетонно-стальной опухоли под их окнами, превратили ее в символ сопротивления исламскому завоеванию, в вечный огонь европейского христианства. Хотя и не такие высокие, как на остальных генераторах, две ее трубы все же выглядели весьма внушительно. Они постоянно извергали такое количество белого дыма, что жителям Парижа, казалось, уже никогда не увидеть над головой чистого голубого неба. Что же до рыбы в Сене, то рыбаки уже давным-давно оставили попытки посидеть с удочкой. Вода в реке стала странного зеленого цвета. Значительное увеличение радиоактивности – два миллиарда бекерелей, выбрасываемых ежегодно (по неофициальным данным, распространенным вспомогательным бюро легиона), шестьдесят процентов урана, сорок процентов америция, при том что годовая норма на одного человека составляет десять бекерелей в год – способствовало распространению хищной водоросли-мутанта, нарушившей хрупкое равновесие экосистемы Сены.

Фелиси выпила три бокала шампанского, проглотила три таблеточки и распахнула свое аппетитное тело под носом у окружающих ее самцов. Лямки платья сползли у нее с плеч, и роскошная грудь несколько раз явилась всем во всей ее искусственной красоте. Впав в транс, она совсем, совсем не торопилась ее прикрыть. Он с наслаждением поколотил бы всех зрителей, но лишь посмотрел на Фелиси умоляющим взглядом. Она сделала вид, что ничего не замечает, и продолжала играть похотью мужчин, бешенством их жен и его ревностью.

Он же оглядел всех этих проклятых любителей эротики, навсегда запечатлел их лица в своей памяти. Он нюхом сыщика чуял, что некоторые из них скоро попадутся в сеть, которую господин начальник принципата готовится расставить. Вот тогда-то он постарается посмотреть им в глаза, чтобы они поняли, кому обязаны своим провалом, тогда они молча будут умолять его о помощи, а он насладится своим реваншем. А пока что ему нужно было продержаться до рассвета на этом чертовом корабле, окончательно не поддавшись гневу.