Золотые кони

Бордонов Жорж

Книга третья

 

 

Не думай, милая Ливия, что я хочу преподнести тебе рассказ о своей жизни в преувеличенно героическом свете, наподобие тех старых солдат, которые, собрав в круг своих близких, хвастаются своими подвигами и не забывают живописать опасности, пережитые на войне, тогда как на деле их жизнь состояла из обыденных переходов и скучных стоянок. И если я несколько раз обратил твое внимание на ряд странностей, происшедших с нами во время путешествия в Эпониак, то вскоре ты убедишься, сколь верными предвестниками моей судьбы они оказались. Тем не менее именно здесь начались настоящие приключения. И я еще раз убедился: все то значимое и глубокое, что пускает мощные корни в наше существование, что является, как я полагаю, сутью души, вся эта волшебная оболочка всегда остается невидимой. Так из незаметного ручейка, который пробивается из-под мха, скоро получается более крупный ручей, затем речушка и наконец мощная река, которая растворяется в бескрайнем море. Так и с нами: путешествие по пиктонской долине, встречи с крестьянами, прием вергобрета, заточение и бегство на корабле под луной — все эти незначительные сами по себе происшествия оказались для нас тем ручейком, который течет под густой травой.

Сегодня меня снова навестил мой старый товарищ по службе. Его преданность в нынешних условиях дает мне нравственную поддержку, даже если она и не спасет мою жизнь. Навещая меня в моей удаленной усадьбе, он подвергает себя прямой опасности. Первое, что он сделал, так это в который раз посоветовал убрать с глаз неразлучную со мной бронзовую Палладу, стоящую на столике возле изголовья кровати. Эта семейная реликвия перенесла со мной весь путь через Галлию.

— У меня есть, — сказал преданный мне примипил, — надежное убежище. Дорогу туда знают только дикие звери, это место скрыто в непроходимом буреломе, я обнаружил его случайно, преследуя кабана. Там есть и путь для отступления. С твоей закалкой ты легко проведешь там зиму. Котус будет доставлять тебе еду. Подумай, Браккат. Римская политика изменчива, иногда достаточно исчезнуть на несколько месяцев, чтобы выиграть в единоборстве с Римом. Или ты совсем потерял вкус к жизни?

Я ответил ему жестом рассеянности, каким обычно отмахиваются от надоед старики. Тогда он почти рассердился.

— Прочти! Это перепись письма, которое проконсул отправил Триумвирату. Его секретарь приберег его для меня. Читай! Он спрашивает, как с тобой поступить: тихо уничтожить или отправить в Рим?

— Я так привычен к этому…

— Вспомни о тех, кого уже принесли в жертву: о Цицероне, сенаторах, молодых и старых легатах!

— История упрямо идет своим путем, и от нее не укроешься…

Я вышел в оливковую рощу. Мне нравится бывать здесь. Скалистый гребень стоит на пути бушующего Кирка и делает это место самым спокойным в округе.

Вот уже несколько дней у меня держится горечь во рту, мне гадко собственное дыхание. Должно быть, сохнут мои внутренности. Напрасно я на предыдущих страницах хвастался крепким здоровьем. Моя плоть, видимо, тайно копила в себе тяжесть и уныние последнего времени. Так мозг, истощенный переживаниями и страхами, начинает создавать кошмары. Но признак ли это старости?

Вот почему вместо безопасной пещеры в лесных зарослях я предпочитаю остаться в моей оливковой роще. Я люблю эти деревья, их тугие от прилива соков стволы, похожие на человеческие тела. Каменистая почва придала им твердость, и все же они сохранили чуткость и трепещут при малейшем дуновении ветра. Пусть последнее, что я увижу, будут эти стволы, ибо между деревьями и людьми я уже давно сделал выбор: это было на твоей родине, моя Ливия, в Эпониаке, под зеленым сводом, среди зверей и деревьев…

И сейчас легкие облака плывут над моей головой, как в то зимнее утро. Но напрасно я жду, не пронесется ли мимо стая перелетных птиц. Они уже улетели в край своей юности.

 

Глава I

Из всех лесов западной части Галлии тот, что на этом берегу Луары, в краю, где живут арбатилы, оказался самым древним, самым величественным. Его обитатели дали ему имя Мэр-Форе.

Конечно же, ты не забыла эту зеленую страну, которая обыкновенно пребывает в таинственном затишье, но временами наполняется необъяснимыми, стихийными звуками. Помнишь ли ту бесконечную череду стволов, то гладких, точно человеческие тела, то одетых в чешуйчатую кольчугу, как солдаты, то облаченных в волокнистые шубы, в которых обитают тысячи крохотных существ? Это сплошное царство папоротников, стебли которых колышутся на верхушках холмов. А в расселинах — настоящее кладбище деревьев, они валятся друг на друга и год за годом превращаются в перегной. Попадаются группы могучих дубов, важных, точно крестьяне на сходке, их корявые ветви на фоне белесого неба напоминают оленьи рога. Неподалеку — хороводы сосенок, тонкие стволы которых жадно тянутся к солнцу или гнутся от ветра, точно восточные мечи. А помнишь ли тихие пруды, спящие под ряской? Особенно тот, ближайший к Верховному Дому, окаймленный тростником, который заставляют непрерывно шуршать волны? С наступлением сумерек слышны грустные подвывания выпи. А цепь водопадов, их каскады на ручье, стекающем со скалистого берега? Божественно чистая вода рассыпается на сверкающие брызги и окропляет ближние ветви, капает с них; сюда приводят на водопой коней, и они подолгу стоят, шея к шее, под ивовым шатром. Этот ручей питает влага, стекающая из всех окрестных ложбин…

Запомнила ли ты особенный лесной рокот, составленный из несметного числа негромких звуков? Он неповторим! Шуршание белки, удобно устроившейся на развилке; стук красногрудого дятла, переговоры ворон, рассевшихся на голом дубе; повизгивание лисицы из норы под корнями, ворчание еще не уснувшего медведя из его берлоги; уханье совы и терпкий крик сипухи; фырканье оленя и прерывистое дыхание хищника.

Днем все эти звуки затихают, гасятся. Но, едва солнце скроется за верхушками деревьев, лес снова оживает, Он тянется к Эпониаку тысячами рук. Дневной свет гаснет, звуки усиливаются. Жалобы ветра, крики торжества и ненависти, треск ветвей, вздохи невидимого зверя — вот основные мелодии лесной музыки. Луна струит свой свет на ленты тумана в низинах, угнетая наше и без того пугливое воображение. В человеке оживают все его суеверия, он забывает о своих ничтожных ссорах, ощущает необходимость собраться в кругу своих перед очагом, послушать их теплые голоса. Природа возвращает человеку самого себя, У кого были неотложные дела снаружи, тот бросает их и прячется в хижине, ведь в темноте в любую минуту могут зажечься глаза чудовища. Собаки внезапно настораживают уши: то стадо оленей промчится через поляну, то когти волка лязгнут по ледяной земле. А иногда смертельно раненный хищник приползет к самым дверям в последней отчаянной попытке выжить, надеясь обрести у человека заступничество. Жутко кричат ночные птицы, заставляя нас содрогаться при каждом этом протяжном призыве. Старики начинают шептать слова заклинаний.

— Не к добру это, — говорят они. — Они зовут человеческие души.

В безветренную ночь через щели в дома просачиваются волнующие, ядовитые ночные запахи, порождаемые гниющими корнями и торфом, они стекаются с холмов; гниение и жизнь есть одно следствие другого.

Я сознательно не тороплюсь с описанием первых дней здесь…

Так вот: передо мной дорога к лесному городу, которая пробивается через заросли елей. Дорога, хорошо накатанная, но местами разбитая, нигде не придерживается прямой линии; она подстраивается под контур пейзажа: идет у подножья холмов, избегает болотистых понижений, но очень охотно приближается к озерам, тянется вдоль ручьев. Странным образом все же притягивает человека вода…

Вчерашние узники, мы едем сквозь ветви елей в повозке, запряженной бодрой лошадью. Над головами — голубой просвет. Повозка кренится, и мы толкаем друг друга. Арверн всю дорогу поет. Аквитен о чем-то раздумывает, закрыв глаза, обхватив колени руками. Парисий спорит с возничим. Нервий закусывает сыром и куском хлеба, в задумчивости медленно жует, отчего похож на бычка. Котус грызет по привычке ногти. Я же на время отбросил тяжелые думы, смотрю по сторонам, и мне кажется, что я уже когда-то проходил по этим местам. Я чувствую себя, точно рыба, вернувшаяся к родному берегу из далекого плавания. Морозный воздух пощипывает мои щеки и кончик носа. Я с наслаждением вдыхаю его, как когда-то, в разгар пира у банкира Красса, я оставлял обжирающихся гостей и выходил в перистилий, чтобы вдохнуть свежего воздуха, ощутить прохладу ясной ночи.

— Эпониак! — кричит возничий.

Рукоятью хлыста он указывает на город, который появляется внезапно в просвете между зарослями. Его возносят над всем лесом холмы, расположенные посреди равнины. Множество хижин разбросаны вперемешку с пашней и пастбищами. У хижин конические крыши с отверстиями на самом верху для выхода дыма. С каждым поворотом дороги картина делается все более отчетливой. Желтизна соломенной кровли выделяется на фоне бурых стен. Двери низкие, маленькие оконца. Улицы, заполненные детворой и домашней живностью, сходятся на главной площади, где стоят добротные дома, по-видимому, принадлежащие знати. В северной части светятся два огня — это кузницы, даже отсюда слышны удары молота по наковальне. Город защищает земляной вал с частоколом — не слишком надежное укрепление. Повсюду на полях работают крестьяне, чуть поодаль пасутся стада. Два быка скрестили рога у родника, пастух пытается разнять их, стегая хлыстом. В дубовой роще свиньи выискивают зрелые желуди.

— Верховный Дом! — кричит опять возничий.

И указывает на каменное укрепление на сваях, которое стоит на возвышении. Теперь я понимаю, почему ограждение Эпониака столь незначительно. Под прикрытием Верховного Дома люди могут заниматься повседневными заботами в полной безопасности: женщины могут, лихо подбоченясь, обмениваться шуточками, старики — делиться воспоминаниями, мужчины — работать по хозяйству. Верховный Дом охраняет их, они укроются в нем по первому сигналу тревоги.

Дорога подводит нас к городу, возничий ставит повозку у стен и направляется к караулу. Нам велят подождать. Я пользуюсь возможностью сделать обзор местности. Еще раз убеждаюсь, насколько удачно расположено укрепление: отсюда хорошо просматривается вся долина, значительная часть дороги и несколько ближних деревушек. С запада долину окаймляют скалы. В лучах заката река кажется расплавленной вулканической лавой. Ветерок легко касается наших лиц. Котус толкает меня локтем — предупреждает на тот случай, чтобы я не сказал чего-нибудь лишнего: из бойниц за нами зорко наблюдают и, конечно, стараются уловить каждое слово.

Наконец ворота раскрываются, чтобы впустить нас. Цепочкой, с возничим во главе, мы проходим на сторожевой двор. Он отличается от вотчины вергобрета лишь размерами, да еще стены здесь выше. Вокруг двора ютится множество лавок и сараев. Все постройки, как всегда у галлов, из глины и дерева.

…Вспомнишь ли ты Оскро, начальника гарнизона, тайного советника королевы, другими словами, префекта Эпониака? Он встретил нас в главном зале Верховного Дома, стоя у пустого кресла королевы. С первой встречи с ним я понял, что это мой потенциальный враг. Он был преувеличенно приветлив с нами: приказал принести вина, терпеливо выслушал рассказ каждого о перенесенных невзгодах. Покровительственно кивал головой, слушая нас — давал понять, что в нем мы обрели своего верного защитника. Но при этом его колючие стальные глаза пытливо исследовали нас, следили за каждым нашим жестом. Мне всегда не нравились болезненно-бледные типы с горящим взором.

— Будьте уверены, — заключил он, — арбатилы вас не выдадут. Мы постараемся найти вам применение…

После чего нас разместили в городке, отправив по разным адресам. Мы с Котусом поселились у кузнеца по имени Петруллос.

 

Глава II

Арбатилы воплощали в себе все лучшие черты галльского племени. Они производили все необходимое для жизни сами. На своих полях выращивали известные им виды растений, разводили крупный рогатый скот, а также баранов, лошадей, свиней. Город снабжали пропитанием многочисленные деревушки, разбросанные в лесах. Крестьяне обменивали продукты на изделия ремесленников.

Жилища этих лесных жителей были весьма скромными, как и у наших далеких предков — этрусков. Как я уже сказал, это были большей частью круглые хижины с соломенными крышами, имеющими отверстия — дымоход. Их строили из деревянных перекладин и глины и погружали примерно на длину ступни в землю, так что, входя в такую хижину, приходилось быть внимательным, чтобы не упасть. Но в остальном галлы были равны нам, а часто даже превосходили в своем владении ремеслами. У них имелось множество совершенных инструментов, свидетельствующих об изобретательности и ловкости рук их создателей. Нам давно твердят о превосходстве римского уклада жизни, изображая при этом варваров полудикими людьми, готовыми с радостью перенять достижения римского общества. Да, этот народ сильно отличался от нашего, но он был по-своему высоко развит и, безусловно, имел будущее. Железо, бруски которого привозили из лесных печей, было превосходного качества. Бронза состояла из правильных долей меди и олова. Самые незначительные предметы — рукоятки клещей, бляшки конской сбруи — были отделаны с изяществом и фантазией. Ювелиры чеканили великолепные кубки, ожерелья, браслеты, застежки, кольца, которые украшались вставками из цветной эмали. Шорники изготовляли множество видов повозок. Гончары наваливали перед своими мастерскими горы глины, из которой их умелые пальцы потом создавали амфоры, чашки и блюда самых изысканных форм. Что касается красильщиков, то они использовали в своем ремесле множество растений, приготовляя из них необыкновенные краски. На жителях Эпониака пестрели яркие туники всех цветов, город всегда имел праздничный вид.

По вечерам у очага собиралась семья Петруллоса, наполнялись кувшины, жарилось на углях мясо. Мы сидели плечом к плечу. Рядом с хозяином садилась Матуа, его жена, с косами цвета соломы и голосом, напоминающим журчание ручья. Под ногами у нас сновали их дети, среди которых была девчушка с такими же, как у матери, пшеничными волосами, которые мне так нравилось перебирать. Тут был весь клан: пожилые родители, подмастерья — двоюродные братья, которые жили в соседних деревнях и возвращались сюда ночевать. Петруллос разрезал мясо и клал по куску каждому на дощечку. Вкус эпониакского хлеба я никогда не забуду…

После еды члены семейства обменивались новостями, шутили, играли в игру, напоминающую шахматы. Или же кто-то из гостей рассказывал длинную сказку. Огонь дрожал за черными камнями очага, кошки урчали в тепле. В такие часы, Ливия, мне случалось низко опускать голову: тяжело становилось у меня на сердце при виде этого счастливого семейства, живущего дружно, в довольстве и доверии. Еще более глубоко, чем в клетке вергобрета, пожалел я о том, что не являюсь сыном этого народа, ведущего жизнь более простую, чем наша, но столь богатую истинными чувствами. Я мечтал о том, чтобы стать таким же замечательным кузнецом, как Петруллос, иметь такую жену с пшеничными косами, жизнерадостных детей. У меня была бы волосатая грудь и мозолистые руки, но и такая же счастливая, простодушная улыбка. Вместо этого я вынужден был прикидываться каким-то Бойориксом, воином из враждебного стана, погрязшим во лжи, возвращения которого никто не ждал и который имел единственного друга — бывшего раба Котуса.

Иногда упоминания о королеве Шиомарре выводили меня из горьких дум о своем одиночестве.

— Наша королева могла бы выйти замуж за бренна, короля морей, или за бретонского принца, такая она красавица. Я клянусь тебе, Бойорикс! Второй такой не сыщешь во всей Галлии. Когда она появляется, всем кажется, что это солнце восходит… Нет, ты не можешь этого представить…

— Кроме того, — продолжал расхваливать ее один из стариков, — у нее светлая голова, она — настоящая мудрая правительница. И если она нам что-то обещает, мы всегда это получаем!

— Да, да, — подхватывали другие, — так и есть, она всего добивается, чего хочет. Мы никому не платим дань — ни Вертиску, ни римлянам, только одному племени. Мы свободны!

— Какому племени вы платите, друг?

— Вот уже скоро десять лет, как наш старый король Эзугенос был разбит ратиатами. С тех пор мы живем под ними. Каждое лето мы должны отвезти им сто возов кожи и пшеницы.

— И пятьдесят брусков железа, — добавил один из подмастерьев.

— Да, Комгаллос, пятьдесят брусков нашего лучшего железа!

— Наш король умер от горя, а его жена — о, чужеземец, есть ли такой обычай у вашего народа? — решила разделить его участь. Мы похоронили их обоих — и их любимую собаку — в пещере на Праведной горе, дав им в последний путь и лучшее оружие короля.

Я удивился, глядя на погрустневшие лица присутствующих. Старик даже прижал руку к сердцу.

— К счастью, Шиомарра уже могла заменить их, — продолжал рассказчик. — Мы ее выбрали правительницей, несмотря на притязания другой родни и знати, нас поддержали друиды.

— Она так любит нас всех, — пролепетал старик, — что отказалась отдать себя в подчинение мужчине, чтобы заботиться о нас.

— Как бы ни вздыхал Оскро, она уже не будет принадлежать ему!

— Нет, ее мужем не может быть обыкновенный мужчина, она принадлежит всему народу.

— Мы все ее мужья!

— Вы так ее любите?

— Ты увидишь ее, Бойорикс, она — как заря…

Потом мы убирали скамьи, женщины расстилали на соломе шкуры. Только Петруллос и его жена устраивались отдельно, за натянутым холстом. В темноте продолжал раздаваться чей-то шепот, снаружи изредка доносились приглушенные звуки леса, я представлял себе распростертое над домом звездное небо… К нашим ногам жались кошки и собаки, они норовили лизнуть в открытую щеку. Снова я пытался заглушить в себе стыд, позабыть о притворстве, мне хотелось думать о вольном ветре, о прекрасном лице незнакомой мне Шиомарры.

 

Глава III

В последнюю нашу ночь, проведенную у кузнеца, выпал густой, глубокий снег. На рассвете, выйдя из хижины, мы были ослеплены белизной, покрывавшей все вокруг. Как дети, мы бросились к этому покрывалу, черпали его пригоршнями, сыпали себе на лица и смеялись от всего сердца. Собаки носились вокруг нас кругами и лаяли от восторга, подпрыгивали, хватали нас за одежду, гонялись друг за другом. Дети не отставали от них, некоторые прямо катались в этом обжигающем холодном пухе. Хижины стали похожи на грибы. Окружающие холмы, на которых теперь отчетливо выделялась щетина черных стволов, казались еще ближе. Фасад Верховного Дома возвышался над домами на фоне неба цвета олова.

В этот день в Эпониаке никто не работал. Женщины пекли пироги, которые они щедро пропитывали медом, дети устраивали снежные сражения. Мужчины, вооружившись рогатинами и луками, ушли в лес, взяв нас с собой. Я должен уточнить, что, едва мы проснулись, из лесу раздались сигналы карниксов, и у главных ворот собрался отряд всадников, которые пустили вперед свору бешено лающих собак. Во главе этого отряда я еще издали заметил молодую женщину с золотым обручем на голове и спросил о ней у кузнеца.

— Заметил! — обрадованно сказал Петруллос. — Ты еще увидишь ее. Когда охота закончится, всех позовут к ней.

Но и он не собирался сидеть сложа руки в тот день. Достав из сундука луки с колчанами, он осмотрел рогатины и дал мне самую легкую. Я не обратил внимания на то, что острые ее части следовало бы подтесать, за что и поплатился потом сломанными костями.

— Неплохо было бы, если бы нам попался кабанчик пожирнее и не слишком злобный! — шутил кузнец.

Он повел нас с Котусом в лес, в одно из самых непроходимых мест, куда, по его словам, прибегают прятаться все раненые звери.

В лесу дубы красовались во всем своем величии. Над ровными, как копья, стволами во все стороны раскидывались крепкие ветви, похожие на руки с бессчетным количеством пальцев, когти которых, казалось, цепляют ползущие облака. Самые мощные дубы походили на молящегося человека: он точно поднял покрытую мшистой короной голову и схватил широкими ручищами солнечный диск. Желтые лучи падают на его изборожденный морщинами торс, узловатые плечи. Птицы, зябко нахохлившись, рассыпались по сучьям. Это видение поглотило все мое внимание, я не чувствовал холода, слышал лишь далекие призывы карниксов. Я был очарован сделанным открытием: мне показалось, что я нашел существо, связующее человека и дерево. Не смейся, Ливия, это были мои первые впечатления от вхождения в мир природы, на которую раньше я не обращал никакого внимания. Теперь она стала для меня олицетворением жизни, расшевелила мое сердце, очерствевшее в результате однобокого образования и пресного существования.

— Они возвращаются! — закричал Петруллос. — Едут прямо на нас!

Из-под плотного капюшона были видны его горящие щеки. Карниксы протрубили уже совсем рядом. Мы расслышали человеческие голоса, пробивающиеся через ржание лошадей и собачий лай. Немного погодя к нам подбежал охотничий пес, отбившийся от стаи. Глаза его налились кровью, язык судорожно метался между клыками. Петруллос подозвал его особым посвистом. Пес перестал рычать и подошел к нему, прижав уши и припадая на передние лапы.

— Мой хороший… Молодец, молодец…

Обернувшись к нам, кузнец сказал:

— Смотрите, у него ошейник с тремя рядами металлических бляшек, он из Верховного Дома… Мой хороший, иди с Бойориксом, иди к нему… Он отведет тебя к королеве.

Тут мы снова услышали голоса, ржание, протяжные звуки труб и конский топот, на этот раз быстро удаляющийся.

— Охота перемещается, — сказал кузнец. — Тем лучше для тебя. Вечером ты отведешь пса в Верховный Дом.

Но пес вдруг насторожил уши и опять зарычал. До нас вновь донесся топот копыт, сопровождаемый треском сучьев и животным ревом. Из густого кустарника вынырнула взмыленная голова кабана и уставилась на нас горящими глазами. Два пса висели на загривке животного. Третий, с распоротым брюхом, кусал вепря за ляжку, пытаясь удержать разъяренного кабана. За ними показались два всадника: женщина в золотом головном уборе и Оскро.

Все, кто сопровождал нас, упали на колени, прижав кулак к сердцу. Петруллос скинул капюшон. Он не обманывал нас! Она действительно была как заря… Больше того, в ее лице чудесным образом соединились кротость и властность. Это было лицо повелительницы, излучавшее нежность… Своим копьем она ткнула зверя в спину. Кабан обернулся и со скоростью снаряда, выпущенного из баллисты, бросился на белую лошадь, всадив ей в брюхо свои изогнутые клыки. Обезумевшая от боли лошадь поднялась на дыбы, потом резко осела и повалилась на бок, брыкая по воздуху ногами. Ощетинившись, кабан застыл на месте, готовый к защите. Шиомарра успела соскочить с лошади. Она неторопливо вынула из ножен кинжал и пошла прямо на зверя. Оскро не пытался остановить ее, он разрешил лошади отступить на несколько шагов, и на лице его застыла странная улыбка. Все присутствующие, включая кузнеца, казались окаменевшими. Дальнейшее произошло с быстротой молнии, и сложилось так, чтобы привести нас, ее и меня, к счастью и горю. Я нацелил свою рогатину и сделал выпад. Кабан кинулся на меня и напоролся горлом на острие рогатины. От сильного толчка обратный конец рогатины ударил меня в бедро и распорол кожу. Кровь хлынула из раны. В таком виде я и предстал перед Шиомаррой.

— Кто ты? — спросила она. — Я знаю всех в городе, а тебя никогда не видела.

Котус подбежал ко мне.

— Его зовут Бойорикс, мы пришли с юга, чтобы снова бороться с римлянами.

Как он угадал, что сам я, лежа раненый на поляне, не посмел бы солгать ей в тот миг? Он ответил ей за меня — и это была та самая роковая случайность, из которых и складывается наша судьба.

— Давно ли вы у нас?

— Неделю.

Она взглянула на Оскро.

— Ты ничего не сказала мне, — стал оправдываться он. — Я ждал твоих приказаний.

— А он бросился мне на помощь, не дожидаясь приказаний. Скачи назад, позови людей.

— Тебе больно? Прошу тебя, не храбрись… Помогите ему подняться.

Своим охотничьим ножом она приподняла оборванные края моих гетр и воскликнула:

— Отличная ссадина! Не шевелись!.. Но мы тебя выходим, нога будет, как новая… — И обернувшись, спросила: — Чего же ты ждешь, Оскро?

С преувеличенным рвением он поднес ко рту карникс и протрубил. Никто не ответил. Он дернул узду и скрылся. Шиомарра мягко поторопила своих людей:

— Отнесем обоих.

Петруллос и его подмастерья обрезали ветви кустов и соорудили двое носилок: для меня и для убитого зверя. На них меня несли до самого Верховного Дома. Шиомарра шла рядом и вела раненую лошадь, казавшись задумчивой. Несмотря на необходимость сдерживаться, я мог вдоволь насмотреться на нее. На полпути вновь появился Оскро вместе со своей свитой. Это был цвет Эпониака — благородные люди, носящие золотые украшения, вооруженные превосходными копьями и мечами.

— Вот тот, кто спас меня, — сказала королева.

— Он опередил меня, — попытался возразить ей Оскро. — Ты знаешь, что я с радостью отдам за тебя жизнь.

— Да, я знаю это. Но ведь это он убил кабана. Он оказался проворнее тебя. К тому же он не знаком со мной.

Если бы не рана на бедре, которая не давала мне пошевелиться, я, наверное, засмеялся бы, такую гримасу скорчил бедный Оскро, но вместо этого лишь стиснул от боли челюсти.

Наш въезд в город сопровождался звуками труб. Со всех сторон бежали люди, и скоро тушу кабана окружила радостная толпа, в центре которой Шиомарра отдавала распоряжения. Псы слизывали кровь со снега.

 

Глава IV

Слуги проводили меня в Верховный Дом, уложили, укрыли шкурами. Лекарь-друид пришел врачевать мою рану. Котус сидел возле, не смыкая глаз, он опасался, что в бреду я скажу что-нибудь лишнее. Только однажды ему пришлось отойти от моего ложа — когда сама королева пришла проведать меня. Негромко произнеся несколько слов, она отпустила своих людей и, стараясь не потревожить меня, села у изголовья. Шелковистые волосы коснулись моего лба…

Милая Ливия, в силах ли ты вспомнить это милое лицо? А струящиеся пряди волос по обе его стороны? Ноздри ее подрагивали, точно повторяли удары сердца. Рот был похож на лесной цветок. Шея напоминала лебединую. Кожа заставляла вспомнить о бархатной свежести лилий… Лебедем или цветком, вот кем она была… Ее тело вызывало одновременно благоговение и желание обладать им. Это была красота юности, в ореоле этой красоты она запомнилась мне навсегда. Но иногда ее взгляд мрачнел, причиняя мне боль, делался острым и безжалостным, как лезвие, вскрывающее плоть. А я не мог открыться ей… Меня остро мучил стыд. Сколько я лгал, полный отвращения к самому себе и ненависти к Цезарю, который втянул меня в это болото двуличия!

Я чувствовал себя обязанным сделать наконец выбор. Мысли мои приняли определенное направление. Я уже попал под воздействие чар Шиомарры. Когда она расспрашивала меня о прошлом, о моей стране, я обманывал ее только наполовину. Порой мне начинало казаться, что я на самом деле был когда-то Бойориксом.

«Только внешне я римлянин, — убеждал я себя. — Называясь Бойориксом, я не кривлю душой. Под ликом центуриона Тита Юлия Бракката всегда существовал Бойорикс, он ждал своего часа… Что я теряю? Меня выставили на посмешище, одурачили. Цезарь просто отделался от меня под благовидным предлогом. В Риме у меня не осталось ни жены, ни дома, ни семьи, никого, кроме родственников, которые только рады будут, если я не вернусь, и моя усадьба достанется им… Что меня удерживает в их стане? Теренция? Так она сейчас наверняка в спальне у сенатора Фабия! Кладет на подушку голову и призывно шевелит губами, но никогда они не будут звать тебя, центурион. Ее никогда не заставят трепетать твои руки… А кто сейчас живет в твоем палатинском доме? Красе или один из его должников, выскочка, которому нужно убедить общество в своем „благородстве“, или какой-нибудь авантюрист, мечтающий о Форуме… Здесь нет ни Форума с его грязными законами, предоставляющими любому негодяю право „честно“ избавляться от соперника, ни алчных рук, ни лицемерных улыбок. Зато есть открытые сердца, искренняя поддержка и надежда обрести любовь, которую…»

Котус не давал мне покоя:

— Что нас ожидает, хозяин?

Его вопрос означал: «Кого ты предашь, если не вернешься к Цезарю?»

И еще: «Я понимаю твои колебания. Но подумай: не здесь ли твое настоящее место? Забудь свое старое имя Юлий, будь настоящим Бойориксом».

Не считая лекаря-друида, служанок и их повелительницы, я никого больше не знал в Верховном Доме. С утра до вечера прислушивался к шагам за стеной, к ночному пению — обрядовому или обыденному, этого я не мог понять, но мелодия была всегда торжественной. Я слышал иногда резкий, тяжелый топот солдат и лающие приказания военачальников. Желтый свет с трудом пробивался через слюдяные чешуйки единственного оконца. В комнате постоянно горел светильник, подвешенный к потолку на трех цепочках. Деревянные стены были украшены изображением скрещенных копий на фоне щитов, а на одной из них был рисунок рогатого божества, которое в правой руке держало ветвь омелы, а в левой — змею.

Мне не было скучно. На меня снизошла терпеливость прорастающего растения. Верховный Дом окружал меня, словно толща черной, теплой земли вокруг семени.

Как-то вечером Шиомарра пришла не одна. Вместе с ней из темноты появилось очаровательное крохотное личико, с глазами синими, как вечернее небо, и волосами медового цвета. Шиомарра мягко улыбнулась и сказала:

— Нет, эта девочка не дочь мне, она — моя сестра Алода. Ей четыре года.

Этой светловолосой девочкой из Верховного Дома, дочерью покойного короля арбатилов и была ты, Ливия. Ты жила там до тех пор, пока я не увез тебя. Как мелодично созвучие трех слогов — Алода… лесной жаворонок…

Я попытался завоевать твое расположение, передразнивая твои гримаски, твой лепет, но это не подействовало. Твои глаза пытливо изучали меня, лобик морщился. Тогда я пробовал покорить тебя улыбкой, и снова безуспешно. Но вдруг в комнату важно вошла кошка, и, увидев ее, ты повеселела. Ты протянула к ней ручонки, она запрыгнула к тебе на колени и, мурлыча, прижала голову к твоим локонам…

Мне не хотелось бы описывать нашу встречу слишком торжественным слогом по примеру поэтов или путешественников с манерным пером, но не могу не признаться в том, что твое появление оказало магическое действие на меня. Знаешь, между просто обаянием и настоящей предрасположенностью к счастью лежит пропасть. Я часто замечал, что обыкновенные люди, хотя и милые, и приятные, легко сдаются неудачам, болезням, неизвестности. Вот почему они остаются без друзей, без любви. В каких-то определенных обстоятельствах им могут льстить, их могут бояться или настойчиво добиваться, но в душе никто не питает к ним настоящей привязанности, а животные, которые свободны от власти условностей, держатся от них подальше. Тебе же стоило только появиться, чтобы покорить и зверя, и человека. Такой же притягательностью обладала Шиомарра, лишь чуть иной: от нее веяло опьяняющей нежностью, тем сочетанием грусти и пыла, податливости и душевной стойкости, против которых невозможно устоять.

В тот вечер она спросила:

— Каким ты был в детстве, Бойорикс?

Это был странный вопрос, по крайней мере по форме. И очень трудный для ответа. Не мог же я, в самом деле, поведать ей об отце-римлянине и матери-галлийке, об их разных взглядах на мир, верованиях, духовных источниках? Рассказать о своем образовании или о том, как я терзался оттого, что меня оттесняет старшая ветвь рода? Я молчал, раздумывая над ответом. Она настаивала:

— Ты не хочешь рассказать о родителях? Почему?

— Они умерли много лет назад.

— У тебя были братья или сестры?

— Я остался один.

— Как тебе, должно быть, грустно!

— Теперь нет.

— Теперь?

В голосе ее промелькнуло едва заметное волнение.

— Да, теперь, когда я на свободе, вдали от этих римских псов.

После недолгого молчания разговор продолжался:

— Расскажи мне, каким был твой отец. На кого из мужчин он был похож?

В этом я мог почти не утаивать правды. Я обрисовал ей облик мужественного человека с орлиным носом и седой шевелюрой под стальным шлемом.

Она задумчиво улыбалась:

— Мой был таким же. Он поседел после нашего разгрома. Если бы он прожил еще три года, то успокоился бы: наш народ возрождается.

— Но чего стоит ваша сила, если римляне стоят в нескольких дневных переходах отсюда?

Она внимательно посмотрела на меня и заговорила о чем-то другом. Затем возвратилась к тому, что ее интересовало: к моей матери, нашему дому. Свою мать я описывал без утайки, это было легко, но что касается дома… Я выдумал другой дом, старался побольше рассказывать о бедствиях вольков, об их горной стране, оливковых рощах, виноградниках, быстрых речках…

Выслушав все это внимательно, она сказала:

— Боюсь, что утомила тебя.

Котус наблюдал за мной из своего угла, подперев голову кулаком.

— Чего молчишь, дружище? — говорил я ему. — О чем ты задумался?

Наконец, ко мне пожаловал Оскро. Он зашел после обхода постов. На его подножиях еще не растаял снег.

— В такую погоду собаку из дома не выгонишь! — воскликнул он.

Сняв шлем, он сел возле меня.

— На твоем лице румянец, как на розе, мой дорогой Бойорикс. Смотри-ка, да ты располнел! Это опасно для солдата.

— Мне разрешено завтра подняться.

— Королева сообщила мне об этом. Как она печется о тебе! Поздравляю. Что может быстрее заживить рану, чем прикосновение женских пальцев.

— И мазей ваших друидов.

— Не скромничай. Но я рад, что ты выздоровел.

Он усмехнулся, немного беспокойно. Его пальцы постукивали по каске.

— Куда ты собираешься податься, когда встанешь на ноги? Вернешься к своему другу-кузнецу?

— Королева велела спросить меня об этом?

Его пальцы замерли.

— Я тоже забочусь о твоем благе, но мне хотелось бы, кроме того, скажу откровенно, использовать такого храброго воина. Я убедился в твоей силе и сообразительности. Нам нужны такие люди.

— Что ты мне предлагаешь?

— Войти в состав гарнизона города. Я понимаю, что каждодневная служба, может быть, не по душе тебе, привыкшему к свободному действию. Ведь так? И я предлагаю тебе возглавить отряд на границе, Если полученные мной сведения верны, у тебя будет случай развлечься.

— Что за сведения?

— В Ратиаке видели римлян. Возможно, это выдумка, но если ты не боишься снова попасть к вергобрету, я готов послать тебя проверить слухи. Мне кажется, что ты здорово умеешь узнавать римлян, даже если они прячутся под галльскими плащами.

— Ты льстишь мне.

— Разве в нарбонских горах тебе не приходилось сталкиваться с переодетыми лазутчиками?

— В Ратиаке у тебя есть Гобаннито. Ему хватает и отваги, и наблюдательности.

— Согласен. Тогда возьми отряд и тех, что на берегу.

— Позволь мне подумать до завтра.

— Как хочешь. Но не тяни с выбором. Мы с королевой меняем порядок в войсках, предчувствуя близкую войну. Тебе нужно успеть.

Он взглянул на рогатое божество на стене.

— Как вы в Нарбонии называете этого бога?

Секунду я пребывал в замешательстве, потом сказал:

— Он неизвестен нам.

Когда мы остались одни, Котус сказал:

— Ты забыл, что это Кернуннос, которому поклоняются по всей Галлии? В этот вечер, хозяин, ты допустил две ошибки. Впредь опасайся Оскро.

…Хитрости Оскро ни к чему не привели. На следующий день меня, опирающегося на палку, привели к Шиомарре, и я рассказал ей о предложениях ее тайного советника.

— Нет, — сказала она, — ты останешься здесь. Я дам тебе под начало кавалерию. Ее нужно как следует вышколить. Люди одурели от склок и пустого соперничества. Тебе, иноземцу, они будут повиноваться.

Рядом с ней находился Дивиак, друид, обучающий молодежь Эпониака.

— Отец, — сказал я ему, — позволь обратиться к тебе с просьбой.

— Я слушаю тебя.

— Ты знаешь, откуда я родом…

— Конечно.

— Но тебе, должно быть, не известно, что в нашей стране, которая уже давно находится под Римом, больше нет друидов. Их преследовали, угнетали, убивали.

— Что за преступления они совершили?

— Они были слишком влиятельны, несмотря на поражение нашего народа. Они мешали захватчикам усмирять протестующий дух людей, насаждать веру в богов, которые поклоняются в Риме. И друидов не стало. Моему поколению, отец, не у кого было учиться!

— Я благодарен тебе за искренность.

— Не поздно ли мне начинать свое просвещение?

— У тебя будет не так много времени для этого, если ты будешь командовать нашей конницей. Но я не могу оставить тебя в невежестве… В мирное время обучение длится годами, ученики подолгу живут в наших лесных святилищах. Но ты можешь начать прямо здесь. Приходи ко мне вместе с молодыми воинами. Огонь твоего сердца восполнит неподготовленность духа.

 

Глава V

Что толкнуло меня тогда изучать премудрости этих варварских идолов? Было ли это простым любопытством? Или порывом души? А может, просто способом почаще видеть королеву и заодно исправить ошибку, допущенную в разговоре с Оскро? Или доблестным стремлением выполнить до конца свою разведывательную миссию? И зачем сегодня я воскрешаю имена всех этих людей в своей памяти? Возможно, оттого, что имена эти бросают отсвет очарования на чудесный лес, который я так люблю вспоминать. Я пытаюсь, честно говоря, заставить и твою память вернуться к тем образам, которые ты не могла до конца забыть. Впрочем, это напрасное занятие Я могу лишь перечислить ни о чем не говорящие имена лесных божеств, которых такое множество, как деревьев на прогалине или деревушек вокруг Эпониака. Они такие же многоликие и изменчивые, как и кельтская душа… Кернуннос, бог-олень, со змеей и пучком омелы в руках, символ лесного плодородия; Таранис, повелитель молнии, носитель солнечного диска; Эзус, которого скрывает жреческая туника, срезающий серпом священные омеловые ветви, покровитель столяров и лесорубов; Эпона, защищающая лошадей и всадников, именем которой назван Эпониак; Белен, брат нашего Аполлона; Тетат, отец твоего народа, легендарный герой; Росмерта, богиня провидения; Рудноб, бог-конь; Дамона, богиня-телка; Борво, бог источников… И это, не считая множества второстепенных божеств и сказочных животных: трехрогого быка, человека с оленьими ушами, змея с бараньей головой.

Трепетные души лесного народа преклоняются перед духами чащи. Самое незначительное явление в жизни природы наделено сверхъестественным смыслом, включается в сложную систему примет и суеверий. Благодаря этому и повседневные заботы и развлечения людей насыщались любовью. Боги сопровождали каждый миг их существования. Они присутствовали на свадьбах, во время трапез, во сне, при рождении, в путешествии, на войне, в радости, в горе… Каждый день и месяц года играли свою роль. Цезарь был прав, считая, что вся жизнь галлов пропитана божественным. По этой причине среди них почти не встречалось трусов, ибо каждый был уверен, что им руководит рука провидения. Смерть не была для них чем-то ужасным, трагичным, она считалась всего лишь началом вознесения души на небо и перехода к другой жизни. Они верили, что спустя какое-то время человек вернется к жизни на Земле в новом обличье.

— Тени, — поучал нас жрец Дивиак, — не могут добраться ни до небесных просторов, ни до земных глубин. Те же силы, что вырывают теней из небытия, направляют их к дальним Великим островам в соленых просторах моря. Оттуда они прилетают, точно птицы, в наш южный мир. Смерть — это один из этапов жизни…

Его глухой голос не стирается из моей памяти и сегодня звучит для меня так, как будто он раздается из гробницы. Я снова вижу длинный зал с низким потолком, себя и других учеников, собравшихся вокруг старца, внимающих каждому его слову Его туника — такая же белая, как борода и длинные пряди волос. Молитвы и бдения в пещерах и лесах иссушили его впалые щеки, но не лишили живого блеска глаза, мерцавшие под белесыми космами бровей.

— Люди напрасно возводят гробницы, строят укрытия для душ умерших. Их мертвая плоть вернется к жизни только через корни растений, а душам ни к чему ни боевые шлемы, ни мечи, ни кувшины с медова, предназначенные «в дорогу». Но люди верны своим обычаям, они нуждаются в месте, к которому можно приходить, чтобы обращать свои мысли к умершим. Не отвращайте их от этого. Чествуя героя, они поднимаются до его высоты, делаются чище. Не смейтесь над их усердием. Люди воздают каждому по его заслугам. Пусть они молятся всему семейству богов и полубогов. Воздавая почести Эзусу, Эпоне, Белену или Таранису, они поклоняются природе, а через нее и тому единственному божеству, которое управляет звездами. Пусть они дают ему различные имена, приписывают оленьи рога или баранью голову. Бог — один, и он всемогущ…

Среди слушателей были дети знати, которых можно было узнать по поясам из хорошо выделанной кожи, по ярким одеждам, а также более скромные жители городка и окрестных деревень, несомненно, набранные самими друидами. Лучшие ученики получат потом доступ к более сложным этапам посвящения, примут участие в ночных молитвах. Четырех таких учеников мне показала Шиомарра, которая иногда посещала наши занятия. Они стояли ближе всех к Дивиаку, лица их были столь же одухотворенными, но на губах их я ни разу не заметил и подобия улыбки.

— Другое заблуждение людей в том, что они верят в немедленный отлет души из тела после гибели человека. Часто злые силы не дают расправиться их крыльям. Они бьются беспомощно годами, целыми веками. Так наказывают людей за совершенные ошибки, за непомерные желания. Чем мы можем помочь им? Люди приносят в жертву животных и других людей, чтобы те приняли на себя чужие грехи, чужое наказание. Но при этом подвергается насилию великий закон, согласно которому все находится в равновесии в этом мире, и благо дает начало злу. Жертва есть искупление. Молитва — другой вид искупления. Силам зла противостоит войско посвященных, священная школа друидов…

Снаружи доносились разные шумы: грохот сапог стражи Оскро, вой цепных псов; дети играли на снегу, их пронзительные крики проникали даже в наш зал. Тогда Дивиак прерывался и терпеливо ждал, пока не воцарится тишина.

Люди не могут отказаться от удовольствий. Им необходимо иметь семью. От большинства из них не требуется большего, чем почитание богов и воздержание от злых дел. Воины стоят на следующей ступени. От них требуется верность военачальнику, великодушие к противнику. Благие дела для них — верный путь достижения лучшего мира в случае смерти в бою. Но, попав туда, они обязаны позвать за собой души сомневающихся; так вожак птичьего косяка, рассекая грудью воздух, увлекает за собой более слабых собратьев.

Мы постигали и более сложные знания. Друид научил нас лечить лесными травами: шалфей помогал против кашля, вереск заставлял отступить болезни глаз, сантонин снимал воспаление кишок, примула успокаивала припадки. Омела являлась универсальным лекарством. В другой раз он рассказал нам о прошлом Эпониака, о постройке Верховного Дома, о сражениях древних времен. Мы узнали о ежегодных собраниях друидов, на которых оттачивалась обрядовая техника, разрешались споры между племенами, вершился суд.

Друиды, как носители веры, знаний и власти, были настоящими хозяевами Галлии. Короли и вергобреты, наследные или избираемые принцы существовали по устанавливаемым ими законам, подчинялись им добровольно или по принуждению. Отлучение от круга друидов, провозглашенное хотя бы одним из них, означало конец власти. Я понял тогда, почему так мешали они Цезарю в Нарбонии.

…Между тем мы с Котусом продолжали жить заботами Верховного Дома. Нога моя понемногу восстанавливала свою подвижность. Утром я учил верховой езде сотню молодых кавалеристов из знати, заставляя этих бездельников совершать самые простые маневры, как в Риме делали это в легионе с иноземными новобранцами. Кроме этого, по просьбе королевы я обучал и пехотинцев, как располагать защитные рвы, строить укрепления, возводить частоколы.

Оскро держался со мной благосклонно, он даже однажды поблагодарил меня за то, что я так охотно делюсь своими знаниями.

— А вот у меня, — сказал он, — не было случая поучиться методам противника.

Он продолжал тайно плести сеть, предназначенную для меня, решил действовать через Котуса, подсунув ему девушку по имени Фара, которая должна была обольстить его. Но мой оруженосец был начеку. Он не оставался безразличным к прелестям девушки, но сразу после объятий предпочитал засыпать. Она пыталась выторговать у него хоть какие-то сведения, как-то раз отказав в ласках, но Котус со смехом отослал ее. Тогда Оскро решил сам «подружиться» с ним. Он поставил под начало Котуса небольшой отряд и как-то раз позвал его к себе на пирушку. Напившись допьяна, он выспрашивал:

— Давай поговорим, Котус… Не бойся, ты среди друзей… Хорошо, пусть Бойорикс твой хозяин… Это не самое важное… Прежде всего, ты сам себе хозяин… благодаря мне… Ты давно его знаешь?.. Скажи… Ты уверен, что это его настоящее имя?.. Откуда вы пришли?.. Ты будешь говорить или нет?.. Ты от этого выиграешь…

А Котус все подливал ему вина и жевал свой светлый ус, делая вид, что прислушивается к урчанию в животе.

— Не будь дураком… Скажи правду… Чего… ты боишься?

Передавая потом мне слова Оскро, Котус сказал:

— Будь осторожен, хозяин. Он желает твоей смерти.

Не только моей смерти желал он. Каждый вечер королева звала меня к себе или просила остаться, отпустив других гостей. Дом погружался в тишину. Попросив меня сесть рядом, она рассеянно ворошила угли. Мы говорили обо всем: о политике, о новых обычаях, о любви.

— Знаешь ли ты, что в былые времена, — говорила она, — жен умерших или просто любимых отправляли вместе с ними в гробницу. Тех, кто не хотел следовать этому правилу, считали преступниками и казнили. Тебе кажется это жестоким? Римляне отменили у тебя на родине этот обычай? Говорят, что некоторые из них могут жить под пятой у жены… Моя мать была из последних, кто последовал за мужем. Сейчас ее тело на Праведной горе. Люди, которые последними заходили в пещеру, видели, как оттуда выпорхнули два лесных голубя и полетели на запад, туда, где находятся Острова Спящих. Ты веришь, что это была настоящая любовь?

— Я хочу в это верить.

— Если я когда-нибудь выйду замуж, это произойдет на Праведной горе, возле моих родителей.

Пряди ее волос казались языками обжигающего пламени, хотя снаружи завывал ледяной ветер. Слушая Шиомарру, глядя на нее, я снова начинал мечтать о счастье.

Однажды она позвала юную дочь одного из своих придворных и попросила ее спеть. Мне так врезались в память загадочные слова и мотив песни, что до сих пор иногда напеваю ее:

Лебедь, мой любимый, гость моих снов, Ветер уносит тебя к Островам, Побудь еще немного со мной на берегу, Среди звезд, нежних, как моя любовь.
Лебедь, мой любимый, ты белее лилии, Светлое солнце, подожди, не пой, Побудь на берегу — только мой голос Может развеять холодный мрак.
Лебедь, о любимый, неужели солнце Больше не откроет глаз? Подожди, Я провожу тебя на дальний берег, Полный цветов — это робкие звезды.
Тебе быть лебедем, им стала и я, Мы оба теперь белее лилии, Светлее солнца, мы полетим Вместе с ветром навстречу Островам.

 

Глава VI

Луна напоминала удивленный глаз, раскрывшийся на небосводе. Она освещала двор крепости холодным, но торжественным светом, заставляла отливать серебром каждую соломинку, превращала снежные комочки в блестящие динары.

— Мы пойдем пешком, — сказала Шиомарра. — Так у нас будет больше времени для разговора.

Талия ее была перехвачена поясом с золотой пряжкой, одежда оторочена мехом горностая. Лицо ее показалось мне веселее обычного, очерченное белоснежным меховым овалом капюшона, оно светилось улыбкой. На груди у нее сверкал знак верховной власти.

Когда стражники начали открывать ворота, на крыльце появился Оскро и подбежал к нам.

— Королева, позволь мне сопровождать тебя!

Он придержал створки ворот и преградил нам дорогу.

— Королева, не будь столь неосмотрительной.

Она лишь усмехнулась.

— Ты не думаешь об осторожности даже после того, что я открыл тебе?

— Твои доводы не убедили меня, Оскро. Ты не всегда делаешь правильные выводы.

— Возьми с собой хотя бы Дивиака и других друидов. Не ходи одна.

— Друиды уже ушли. Я иду не одна, Бойорикс меня сопровождает.

— Но он чужеземец.

— Благодарю тебя за предупреждение. Но прошу больше не беспокоиться за меня.

Когда мы отошли подальше от Верховного Дома, я осмелился спросить:

— Мне кажется, Оскро влюблен в тебя?

— Он привязан ко мне.

— Почему ты пренебрегаешь им? Представь, как ему тяжело это переносить. Наверняка сейчас он терзается горечью и гневом.

— Гневом — это правда, Горечью? Не знаю. Кто может знать точно, что на душе у такого, как он, человека?

— В любом случае, у меня стало на одного врага больше.

— Он сорвет злобу на провинившемся солдате или служанке. Или будет ходить кругами по комнате, как зверь в клетке. Но не думай больше о нем. Смотри!

Мы смотрели с поля на Эпониак: свет луны сливался с огоньками окон, рождая причудливые красноватые отсветы, которые достигали черных холмов, высвечивали ряды стволов. Благодаря этому единению небесного и человеческого света город делался сказочно красивым: в ясной ночи был различим каждый его уголок, от верхушки крыш до укромных местечек палисадников. Светились поля и овраги, одинокие деревья, они были точно закованы в серебряные латы.

— Я обыкновенная женщина, Бойорикс, не столь умна, как мужчина, не столь сильна. Но мой долг состоит в том, чтобы побороть эти слабости. Я родилась затем, чтобы стать хозяйкой Эпониака, а не для того, чтобы потакать женскому тщеславию. Я должна не наслаждаться жизнью, а служить своему народу. Этот лес, эти дома, деревни, стада, ручьи нуждаются в защите… Понимаешь ли ты меня? Я должна помнить о каждом рыбаке, сажающем наживку на крючок, о каждом плотнике, затачивающем рубанок, о твоем друге кузнеце Петруллосе, о крестьянине, ведущем коня к пашне, — обо всех, кто работает и создает нечто ценное. Это тяжелое бремя, Бойорикс. Я не имею права совершать ошибки. Иначе наше процветание, завоеванное такой дорогой ценой, сменится дикостью и разорением. Мой отец принял решение воевать с ратиатами, когда голова его была затуманена болезнью. Какие ужасные последствия имело это решение… Как часто я вспоминаю опустошенные поля, сгоревшие дома, обезлюдевшую равнину, когда все оставшиеся в живых забились глубоко в леса, теснясь вокруг своей беспомощной королевы. Истощенные, растерянные, они подавляли волю друг друга жалобами и болезненным дыханием. Какое-то время я чувствовала себя обреченной, точно подвешенной над пропастью…

Нас окружали ряды стволов, наши следы искажали их длинные тени. Звезд на небе высыпало так много, что они представляли собой сплошной золотящийся покров. Шиомарра шла передо мной и была похожа на ловкого горностая. Ее меховой рукав иногда невзначай касался моей руки, от этого прикосновения сердце мое наполнялось радостью и теплом.

— Теперь у меня большая семья, Бойорикс, — продолжала она. — Я как бы жена всех мужчин, сестра всех женщин, мать всех детей. — И она грустно усмехнулась. — Но, несмотря на это, я так одинока… Мне некому передать свои обязанности. Хотя бы на время, чтобы немного отдохнуть, не у кого спросить совета.

— У тебя есть Дивиак.

— Он друид. Он привык сводить все к мудрости богов и обрядам. У него нет других забот, кроме как о своих привилегиях.

— А Оскро?

— Это хищник. Он слушается только своих инстинктов. Для него править — значит, подвергать наказаниям.

— Что же означает это для тебя?

— Править — значит, добиваться счастливой судьбы для своего народа, а добившись, защищать ее всеми силами.

Где-то перед нами шла небольшая группа людей, они оживленно разговаривали. Другая шла за нами на некотором отдалении. Конечно, люди узнавали свою королеву и не решались приблизиться к нам. Со всех сторон, откуда лесные тропинки стекались на открытое место, раздавались голоса, повсюду мелькали огни факелов. Цепью они медленно двигались в одном направлении: к Праведной горе. Это была отвесная скала, залитая лунным светом.

— …Мне сообщили, что скоро в город прибудут послы венедов. Они хотят объявить беспощадную войну римлянам. Половина нашей знати проголосует за мир, если и я поддержу его. Что ты мне посоветуешь?

— Что сказал на это Оскро?

— Он советует выжидать.

— Это значит все потерять!

— Говорят, римляне непобедимы и что для нас пришло время покориться.

— Римляне выигрывают, потому что сражаются со слабыми или неуверенными. Или с теми, у кого нет союзников, так было до сегодняшнего дня.

— Ты самоуверен. Должно быть, ты хорошо их знаешь.

Я осекся. Теперь я понял, о чем сообщил ей Оскро.

— Еще бы! — отозвался я язвительно. — Мне посчастливилось видеть их совсем близко. И я сыт ими по горло! Их лагерь находился около нашего дома!

Решив, что мне еще трудно переносить тяжелые воспоминания, она придала нашему разговору другое направление.

— Что ты думаешь о Цезаре?

— Я видел лишь его статуи, в Нарбонии они стоят повсюду.

— Какой странный обычай: делать из себя божество при жизни, заставлять других поклоняться своему образу!

— Он делает это для того, чтобы внушать страх побежденным и уважение своим солдатам.

Я почувствовал прикосновение ее холодных пальцев на своем запястье.

— Извини меня, Бойорикс. Забудь о своем тяжелом прошлом, подави свою ненависть. Будь таким, каким я хотела бы видеть тебя, хотя бы один вечер…

Снова я был очарован тем необыкновенным сочетанием твердости духа и нежности, строгого достоинства и ребячьей игривости, которые уживались в ней. Но вскоре я убедился, что Шиомарра способна также на героизм и даже жестокость.

…Праведная гора была окружена жителями Эпониака и его деревень. Люди толпились вокруг Дивиака, который восседал на некоем подобии трона, вырубленного в скале, здесь же находились и другие друиды. Он держал посох с изображением месяца на конце. Голову его украшал венок, напоминающий лавровый. Над троном возвышалась статуя богини Эпоны. Факельщики выстроились в ряд перед скалой, у самого подножия которой можно было различить вход в пещеру. Из глубин ее пробивался мерцающий свет. Один за другим посвященные отделялись от толпы, падали на колени перед молящимися друидами, после чего проходили в пещеру. В основном это были плотники, кузнецы, лица которых заросли волосами, а руки до запястья были черны от несмываемой сажи.

Одна из старух приблизилась к Шиомарре. Она откинула капюшон со смеющегося лица.

— Смотрите, королева! — крикнула она. — Добрые люди, здесь королева!

Толпа пришла в движение и тотчас расступилась перед нами. Шиомарра вошла в коридор из застывших фигур. Она молчала, но распустила шнур на капюшоне, чтобы люди лучше видели ее лицо, струящиеся волосы. Толпа загудела, со всех сторон к королеве потянулись руки, стараясь дотронуться до ее меха, до рукоятки ее кинжала. Кто-то в порыве восторга бросился на колени и стал целовать подол ее накидки. Она коснулась пальцами его вьющихся волос.

Рядом со мной оказался Петруллос. Он потянул меня за рукав:

— Благодари кабана, Бойорикс! Скажи, когда ты зайдешь попробовать пироги Матуа? Дети все время спрашивают о тебе…

Мы поклонились Дивиаку. Вход в пещеру нам освещали факельщики. Стены ее были украшены сверкающей мозаикой, изображающей волшебных существ. В конце входного коридора открывался просторный зал с огромными колоннами. Посвященные склонились перед высеченным в камне изображением Эпоны и шептали слова молитв. Остальные стояли с непокрытыми головами. Перед изображением, на песке, лежали в большом количестве подношения: монеты, украшения. Шиомарра приблизилась к жертвеннику и опустила на песок два браслета, потом увлекла меня к одной из ниш, выдолбленных в стене.

— Посмотри, Бойорикс. Вон мои отец и мать, а под ними лежат останки других королей Эпониака.

Я наклонился и увидел два скелета, наполовину погруженные в песок, они касались друг друга, точно обнялись. Рядом лежал боевой шлем, меч и колчан со стрелами. Возле останков королевы — пряжки, ножницы, кухонная утварь. Из песка торчали два колеса.

— Моих родителей похоронили по обрядовым законам, — голос ее прерывался от волнения. — Как я хотела бы, чтобы и со мной обошлись так же… Смотри, там есть место и для меня. Оно уже готово.

…Мы возвращались к Верховному Дому. И я спросил:

— Почему я удостоен чести посетить Праведную гору? Я же чужой человек в Эпониаке.

— Кто же ты на самом деле?

Она схватила меня за руку и жестко посмотрела прямо в глаза:

— Ты скрываешь правду? Я не могу понять причину твоей непроходящей грусти, представить, что осталось у тебя там… Ты только слушаешь, сам ничего не рассказываешь. Ты все время напряжен. Твои ответы можно толковать и так и этак. Иногда ты как будто пытаешься что-то скрыть, а иногда неожиданно точен. Ты всегда держишь себя в руках, не живешь сегодняшним днем…

— Если ты не доверяешь мне, зачем тогда показала могилу своих родителей?

— Предвидеть свою судьбу — еще не значит бояться ее.

— Что ты хочешь этим сказать? Ты бросаешь мне вызов?

— Допустим.

— Говори уж все до конца. Я знаю, что Оскро был бы очень рад связать меня и разрезать на кусочки, чтобы заставить говорить.

— Замолчи!

— И ты вышла бы тогда за него замуж, ведь женщины охотнее берут в мужья своих освободителей, чем тех, кто живет их милостью.

— Тебе будет стыдно за эти слова!

— Мне нечего терять, если и ты мне не доверяешь.

— О, смотри!.. — вдруг вскрикнула она.

Из зарослей, окаймляющих тропинку, вышел крупный белый олень, стряхнув с ветвей хлопья снега. Он остановился прямо перед нами. Его рога напоминали заснеженный кустарник. Олень, не моргая, смотрел на нас.

— О, — пробормотала Шиомарра, я знаю, кто это…

Ее холодные пальцы стиснули мои, трепещущие ноздри ткнулись в мою щеку. Под гладкими лепестками ресниц горели глаза тем же огнем, что у Дивиака и других друидов. Неожиданно, точно сломленная какой-то невидимой силой, она упала мне на грудь.

Когда мы опомнились, белого оленя на тропе уже не было. Вместо него мы увидели четырех всадников. Это Оскро не выдержал и поскакал за нами вдогонку

 

Глава VII

Шли последние дни мира. Еще не решилась судьба маленького народа арбатилов. Молодежь развлекалась, беспечно меряясь силами в поединках на мечах. Никто не подозревал, насколько тогда их будущее зависело от одного моего слова. Будущее тысяч лесных обитателей. Я обладал невидимой, подпольной властью.

С каждым днем росло мое влияние на Шиомарру. Она была так захвачена страстью, что не могла больше скрывать ее. Когда я входил, она бледнела. Теперь ей требовался мой совет по любым мелочам. Когда мы оставались одни, она припадала к моим губам с пылкостью юной, впервые полюбившей девушки. И в то же время сохраняла целомудрие. Меня поражало то, как быстро она забыла о своих подозрениях. Я был так удивлен, что не удержался и спросил ее об этом. Ее ответ раскрыл мне еще одну тайну кельтской души.

— Тебя выбрал для меня белый олень. Дивиак видел во сне его в тот день, когда тебя привезли в наш город. Он уже знал, что это будешь ты.

На подобное проявление легковерия римская половина моего существа молча усмехнулась бы. Но нарбонская половина относилась к нему всерьез.

— Вот уже у четырех поколений нашей семьи, — продолжала Шиомарра, — появляются на свет одни девочки. Они наследуют жезл власти с согласия народа и при поддержке друидов. Каждой из них белый олень помогал выбрать мужа. Он появлялся обязательно ночью и указывал на лучшего среди окружающих ее мужчин. Так моя мать вышла за моего отца, Эзугена. Так было и с моими прабабушками.

Я осмелился спросить:

— Но если бы я оказался врагом арбатилов?

— Священное животное не может ошибаться. Олень — посланник Кернунна и Эпоны. А они умеют читать мысли, которые живут в сердце мужчины. Они выбрали тебя за то, что ты самый храбрый, самый великодушный и более других способен полюбить меня. Как мой отец любил мою мать. Он принял власть над королевством арбатилов.

— Выходит, выбор богов мог бы не совпадать с твоим собственным выбором?

Вместо ответа она бросилась мне на грудь. Я ощутил свежий аромат ее духов из морских растений, прикосновение чистого лба, мягких волос. Этот порыв заставил меня упрекнуть себя за глупые вопросы. Острая жалость стиснула мне сердце, я поспешил успокоить ее:

— Я спросил об этом только потому, что понимаю, в каком угрожающем положении оказался твой народ. Но ты сама говорила, что он — твоя единственная семья, что каждый мужчина — твой муж, каждая женщина — сестра, каждому ребенку ты мать…

— Теперь их место занял ты. И я мечтаю, чтобы ты стал для моего тела тем же, чем уже стал для души.

И она прикрыла руками свою грудь, как бы защищая меня от очевидного искушения. Восхитительная стыдливость этого жеста лишь раззадорила меня. На мгновение я потерял голову и протянул к ней руки для первой нескромной ласки. Шиомарра побледнела, дрожь пробежала по ее телу, она воскликнула:

— Нет, прошу тебя! Ты должен получить меня девственной в вечер нашей свадьбы… Не сердись, Бойорикс… Почему у тебя такое лицо? Извини меня. Пойми… Мне так же тяжело, как и тебе. Мне невыносимо, клянусь тебе. Назначь сам дату нашей свадьбы.

Но в ту минуту, раздосадованный ее отпором, я произнес слова, мстившие не то ей, не то мне самому:

— Мы выберем неподходящее время, если объявим о свадьбе в дни подготовки к войне. Скоро должны прибыть послы венедов, представь, если они появятся в разгар свадебных торжеств. Они посланцы людей, которым угрожает смертельная опасность!

Она ответила с обезоруживающей покорностью:

— Наверное, ты прав. Первые минуты нашей близости должны быть неповторимыми, незачем примешивать к ним политику.

…Как я ошибался! Всего один час утраченного счастья стоит больше всех других радостей жизни, и его не вернешь никакими запоздалыми сожалениями.

В следующие дни я уже не целовал ее с прежним пылом, а когда она шептала мне на ухо страстные слова, призывал к благоразумию. Ко мне вернулись недавние сомнения. Оказалось, что я еще не сделал выбор. Снова меня стали одолевать противоречивые мысли, снова я оказался в огне раздора между Римом и Галлией. Я не знал, что это был последний всплеск сожаления, тоски по родине, последнее дуновение после отбушевавшего шторма. Я этого не знал и втайне мучился, заново взвешивая все обстоятельства своего положения. В последний раз дилемма, вставшая передо мной с самого начала поездки в Галлию, терзала меня, но со всей мощью.

То мне казалось безумием выпускать эту непослушную кавалерию против римской конницы, то я восхищался усердием своих воинов, их быстрыми успехами. То сравнивал каменные римские города с жалкими лачугами Эпониака, то мне казалось, что варварские умельцы превзошли римлян во всех ремеслах. Должен признаться, что преимущества галлов в моем сознании укрепило то уважение, которым окружили неискушенные жители Эпониака меня после ночного появления белого оленя. Для них я стал неким священным существом, почитаемым почти наравне с Дивиаком. Последний, кстати, относился ко мне достаточно безразлично, не отказывая мне, однако, в дружелюбии, впрочем, так же он держал себя и с Шиомаррой. Но можно ли сравнить положение арбатильского принца с тем, которое мне обещано в Риме? Разумно ли жертвовать этим положением ради пожизненного заключения в бревенчатом дворце, менять блестящее будущее на неловкие ласки женщины, выросшей в лесу? Чего ждать впереди: места в семейном мавзолее у Священного Пути или в пещере на Праведной горе? Да, я обрел здесь ту истинную любовь, о которой столько мечтал. Вот она совсем рядом, стоит лишь освободиться от последних пут… Но если я успешно выполню задание Цезаря, он сдержит свое обещание. Я сделаюсь военным трибуном, смогу выкупить свой палатинский дом, заново начать жизнь. В Риме много женщин помимо Теренции. Но, думая об этих женщинах, я представлял губы Шиомарры, ее прекрасные плечи, гибкое тело и снова страстно желал ее.

В этом состоянии и застал меня гул труб, возвещающий о прибытии послов.

…Они сразу произвели на меня самое приятное впечатление. На первый взгляд, послы почти не отличались от своих собратьев-арбатилов. В их языке присутствовали те же сравнения и образы, они тоже любили выражаться иносказательно. Но в чем они явно превосходили жителей Эпониака — так это в живости ума и находчивости, их также отличала суровая прямота. Короткий разговор не оставил у меня сомнений в их способности к крупным начинаниям, умении организовать людей и руководить ими. Арбатилам не пошло на пользу изолированное от всего мира существование. Веками они жили в своих лесах в полной безопасности и утратили боевой дух. Венеды непрерывно расширяли свое влияние. Их корабли по коварному, мглистому морю привозили олово из далеких Касситерид. Они завоевали себе единоличное право на этот способ перевозки и держали в подчинении все прибрежные народы.

Они объявили, что их военный флот состоит из двухсот пятидесяти кораблей. Флот Республики не имел и половины этого количества, его составляли в основном легкие галеры, непригодные для плавания в бушующем океане. Послы описали гавань Дариорига, где стоит их эскадра, крепости, которые защищают ее со стороны скал, а также лагуну, которая отсекает эти скалы от берега.

— Цезарь не решится атаковать нас с моря, — утверждали они. — Таким образом, с моря нам не угрожает никто. С берега мы также хорошо прикрыты. Метательные машины и повозки римлян не смогут подойти близко из-за болот. Мы умеем драться только на кораблях. Вот почему мы просим у союзников отряды пехотинцев и кавалерию. Но более всего нам не хватает военачальника, умеющего драться на суше и знакомого с тактикой римлян.

Я вызвался исполнить эту роль, и они согласились. Было решено, что я появлюсь на их земле с войском в тысячу воинов весной, в то же время, когда к Дариоригу подтянутся отряды других союзных народов. До появления Цезаря у меня будет достаточно времени, чтобы устроить наземные укрепления.

Итак, выбор был сделан! Наконец-то! Возможность противостоять великому Цезарю, свести счеты с Римом рассеяла внезапно все мои сомнения. Я поквитаюсь с ними в полной мере. Я заставлю глотать пыль этих мерзавцев в шлемах с султанами. Я отплачу за все мои перенесенные унижения, за измену Теренции, за коварство Красса, за годы унижений. Пятидесяти тысячам легионеров я противопоставлю троекратно превосходящее количество воинов. На море у него нет никакой возможности победить. Даже если Сенат, уставший от требований Цезаря, уступит ему и выделит весь флот. Это легкие галеры, которые будут раздавлены мощными парусниками венедов. И, когда от агрессии Рима останутся одни воспоминания, кто помешает мне стать во главе королевства? Одним словом, мое воодушевление имело привкус отмщения, но меня подстегивали также честолюбие и разыгравшееся воображение. Когда один из послов усомнился было в моих знаниях, я до того распалился, что чуть было не признался в своем римском происхождении. Я был опьянен появившимся вдруг шансом.

Шиомарра лишь мягко улыбалась, следя за мной. У нее хватило здравого смысла воспользоваться ситуацией и вытребовать от послов венедов обещания восстановить прежние границы и отменить надзор со стороны вергобрета. Она была мудрым правителем.

 

Глава VIII

«Этена, птица-душа, жила в другом мире, и в нее там влюбился дух той же породы. Но злые силы превратили ее в муху. Сверкающая муха упала на землю и была проглочена одной королевой. От этого королева забеременела и родила девочку по имени Этена. Так душа первой Этены обрела тело. Девочка выросла, и в нее влюбился король Тара. Но тот, первый, возлюбленный прилетел в этот мир. Его страсть была так сильна, что он отказался из-за нее от вечного блаженства. Он встретил короля Тара и увидел свою Этену, стал играть с ней в шахматы, выиграл и унес с собой в другой мир».

— Понял ли ты значение этой сказки? — спросил меня Дивиак. — Сначала кажется, что это история о несчастной любви. На самом деле она рассказывает о полетах души, которая терпит неудачу, затем снова обретает свободу. Она выражает в простой форме наше представление о переселении духов…

Народ в своих песнях и преданиях придает таким историям бытовой оттенок, в его памяти хранятся все их подробности. Я уверен, что твоя кормилица или слуги рассказывали тебе историю о блестящей мухе, которая была когда-то женщиной и вновь ею стала.

Для меня эта сказка имеет особенный смысл. Этена в чем-то напоминает мне Шиомарру, мою лесную принцессу, такую же изменчивую и доверчивую, которая под воздействием страсти прошла через ступени превращений. А я был, несмотря ни на что, тем мужчиной, который смог пожертвовать ради любви своими честолюбивыми замыслами. Я оторвал Шиомарру от Оскро, себя от своего прошлого, от Цезаря, от чести воина.

Однако любил ли я Шиомарру так же сильно, как возлюбленный Этены свою принцессу? Наша любовь была не только печальной, но прежде всего неравной. С моей стороны, конечно. Все было решено, я сделал выбор. Но то полное согласие, которое вызывает на губах любящих мужчины и женщины добрые улыбки, заставляет их раскрыть друг перед другом доверчивые сердца, между нами не могло установиться. Мы оба задыхались от волнения, тела наши тянулись друг к другу, но между нами лежала пропасть лжи. Чем сильнее я погружался в волны страсти, тем все более невозможно мне было во всем признаться. Центурион Тит Юлиус Браккат камнем лежал на судьбе Бойорикса, не давал ему воспользоваться неожиданным счастьем. Как только мне удавалось забыться на короткое время, какое-нибудь слово или событие безжалостно возвращало меня к воспоминаниям. Наконец меня охватила ярость. Чтобы зачеркнуть свое презренное прошлое, я был готов даже совершить убийство. Это доказал случай с лже-Комиосом. В последний раз представился мне случай сделать выбор в пользу Рима.

Меня не было в Верховном Доме, когда туда привели Комиоса. Он выдавал себя за уроженца Нарбонии, моего друга, сотоварища по оружию. По этой причине Гобаннито после того, как помог ему бежать из тюрьмы вергобрета, направил его в Эпониак. Гобаннито ничего не знал ни о белом олене, ни о моей роли в жизни города. Шиомарра, узнав о появлении моего друга, приказала немедленно принять его. Я не знаю, каковы были расхождения между его рассказом и моими измышлениями о детстве. Когда я вернулся, она сама сообщила мне о прибытии «нарбонца». Сказала, что из уважения ко мне велела поселить чужеземца в Верховном Доме, поручив его размещение Оскро.

— Ты погрустнел? Ты не рад видеть своего старого друга?

— У меня много друзей, ты же знаешь.

— Он рассказал мне о твоих родителях, вашем доме на Черной горе. Почему ты не сказал мне, что так знатен? Твой друг признался, что стены в твоем доме были вытесаны из камня, который называется мрамор.

Она старалась говорить с улыбкой, но в глазах ее светилась тревога, почти гнев, они были прикованы к моему лицу, пронзительные и безжалостные.

После полудня я смог остаться с Комиосом один на один. Кивнув на мои длинные усы и отросшие волосы, он ухмыльнулся:

— Ты и впрямь похож на галла, Браккат!

Увидев удивление на моем лице, он поспешил рассказать о себе:

— Не пытайся меня вспомнить, старина. Мое имя Фурний, меня многие не любят за пронырливость, но зато я на хорошем счету у Цезаря, твоего кузена, как шпион, вот уж десять лет как я мотаюсь из Рима в Галлию и обратно. Я говорю на их языке лучше, чем на родном. И все же мне пришлось потрудиться, прежде чем я разыскал тебя. Без этого подлеца Гобаннито я кончил бы жизнь на дне Луары с камнем на шее. Скажи, это правда, что вергобрет не поддерживает врагов Рима? Он хочет понравиться императору, не так ли? Но этот Гобаннито все ему портит, как я убедился. Но хватит о нем, ему недолго осталось гадить, клянусь богами!.. Ты не слишком разговорчив… Советую продолжать в том же духе. Нельзя доверять никому… Я слышал о тебе, и довольно часто, когда вел свои делишки в Риме. Ты помогал Крассу, защищал его клиентов… Кстати, их дружба с Цезарем кончилась. Точно говорю. Старый Красе в последнее время уже не раз получал приглашения на ужин к императору. Ему стало этого мало, и он решил добиваться военной славы. Представляешь! Никого нет в Риме богаче его, но ему все мало! Он собрался на войну, а сам не может и часа продержаться в седле. Сенат его не поддержал…

— Зачем ты послан в Галлию? Кто тебя отправил, Цезарь?

— Он. Подумай только, великий Цезарь беспокоился о тебе, о своем дорогом родственнике и друге: он сказал мне, что центурион Тит Юлиус Браккат послан в Галлию с целью как можно скорее доставить ему сведения. Он боится, не случилось ли с тобой несчастье. Он недоумевал по поводу твоего молчания и послал меня тебе на подмогу. Я повторил весь твой путь, добрался до андского лагеря, где имел удовольствие познакомиться с легатом седьмого легиона. Кстати, он очень сокрушался, когда ты пропал, и уже мысленно похоронил тебя. Но, слава богам, я нашел тебя целым и невредимым и надеюсь, тебе есть, что передать Цезарю. Но скажи, почему ты не отослал своего верного Котуса обратно в лагерь? Разве это не было предусмотрено?

— Я счел, что для лучшего исполнения моей миссии полезно остаться здесь еще на один срок. Я имею на это право по договоренности с Цезарем.

— Я не собираюсь мешать этому. Но почему все же ты не отправил Котуса?

— Ты не знаешь, как трудно нам здесь приходится. Мы только на вид свободны. За нами наблюдают.

— Ты собираешься и меня задержать здесь из осторожности? Но мне необходимо возвращаться.

— Сегодня?

— У меня есть приказ вернуться в Равенну к Цезарю как можно скорее.

— А у меня есть приказ выполнить свою миссию. Цезарь дал мне полную свободу действий. И я запрещаю тебе мешать мне.

— Я не спорю с тобой, центурион. Если ты настаиваешь, я останусь здесь еще на пару дней. Но потом ты должен придумать для меня способ сбежать отсюда, чтобы на тебя не легло подозрение. Клянусь Меркурием! Ты не довольствуешься малым!.. Но воспользуемся нашим уединением и поговорим о деле. Скажи, эти арбатилы представляют какую-нибудь силу?..

Я не мог не передать хотя бы незначительные сведения. И я стал выдавать их, но не полностью и искаженными. Попутно я думал о том, что у Цезаря будет возможность угадать, кто скрывается за ударом, который его ожидает. Наша беседа была такой продолжительной, что королева послала за нами, чтобы пригласить на ужин.

— Я вижу, — сказала она мне, — что вы восстановили добрые отношения.

Я видел, как хитрые глаза Оскро скользили по краю его миски. Наконец он не выдержал.

— Это правда, — спросил он, — что ваш нарбонский народ настолько мал, что каждый соплеменник там близко знает другого? Сколько же вас, если не считать ваших римлян?

В течение всего ужина он вставлял подобные замечания и беспрерывно подливал вина в чашу Комиоса-Фурния. Потом увел к себе. Методы его не отличались фантазией.

На другой день Комиос сказал мне:

— Этот болван хотел поймать меня. Он отвел меня в свою комнату. Кстати, могу порекомендовать его служанку, она красива… У него припасена в тайнике амфора с вином доброй выдержки! Мы выпили его столько, что я уже долго вообще не испытаю жажды. Но не тревожься, из меня таким способом ничего не выжмешь. В тавернах мне частенько приходится… Я нес всякую чепуху.

— Прими мои похвалы.

— Но ты не рассказал мне ничего о том, что венеды присылали послов в Эпониак. Они назначили тебя военачальником? Неплохо. Но почему ты скрыл это?..

В тот день была облава на волков в лесу около Праведной горы, и я пригласил его. Он занял позицию поблизости от меня. Когда волки выскочили из леса, преследуемые сворой гончих, их встретил дождь стрел. В запале охоты никто не заметил, как мой друг Комиос упал на снег среди кустов со стрелой в спине. Когда один из рогатчиков наткнулся на него, разведчик уже испустил свой черный дух. Никто не мог заподозрить меня в убийстве, несчастье приписали несчастному случаю. Мне же выражали сочувствие, ведь я потерял доброго друга.

 

Глава IX

Да, никто не мог заподозрить меня. Никто, кроме Шиомарры. Она сказала мне прямо:

— Ты говоришь на языке римлян. Не пытайся отрицать это, вас подслушивал тот, кто умеет отличать этот язык от всех других. Разве могут два друга, встретившись после долгой разлуки, разговаривать на чужом языке? Или вы хотели что-то скрыть? Но потом ты убил его! Не лги мне, я видела твое лицо перед охотой, видела, как ты выбирал стрелы: ты искал самую острую, проверяя пальцем ее наконечник. Зачем ты это сделал, Бойорикс?.. Прошу тебя, откройся мне, рассей мои ужасные подозрения. Скажи мне, что я ошибаюсь!

— Нет. Комиос был посланником Цезаря.

— Но тогда…

И тут моя душа, отягощенная смрадной тиной лжи, не выдержала, я выдал себя:

— Все то, в чем ты подозреваешь меня по подсказке Оскро, все это — правда. И даже хуже, чем ты предполагала. Перед тобой лазутчик римской армии, Тит Юлий Браккат, двоюродный брат Цезаря, центурион, засланный им сначала в андский лагерь на Луаре, потом в Ратиак и, наконец, в твой город. Зачем? Великий Цезарь хотел знать о ваших намерениях, силах, связях с венедами. Без этих сведений ему не одолеть вас. Если он потерпит неудачу, его осудит римский Сенат. В Риме не терпят неудач, даже если они оправданны.

Обескровившиеся вмиг губы Шиомарры судорожно вздрагивали, глаза расширились от ужаса. Я схватил ее за поледеневшие руки и заставил сесть.

— Тит Юлий Браккат… Римлянин… — бормотала она.

— Будь мужественной.

— Как мне плохо!

— Попытайся понять меня, моя несчастная, моя любовь… Я ненавижу Рим. Из-за него я чуть не убил себя. Возле тебя я обрел смысл жизни. Ради тебя я пожертвовал всем: честью солдата, родством, семейными традициями… Послушай! Моя мать не была римлянкой, она родилась в Нарбонии. Я называю себя сейчас именем ее отца, моего деда, он был одним из принцев вольков, его звали Бойорикс…

Я был в исступлении и уже не мог остановиться. Все, что душило меня столько дней, выплеснулось в одном порыве наружу. Единым потоком слов вышел из меня рассказ о бестолковой юности, неоконченном обучении, противоречивых начинаниях, женитьбе на Теренции; о годах, проведенных в услужении у банкира, обо всех моих неудачах в политике, долгах, прозябании в ламбезийском укреплении, о возвращении в Рим, о полном крушении и последовавшем предложении Цезаря, секретной миссии…

Когда я умолк, совершенно опустошенный, задыхающийся, в комнате восстановилась грозная тишина. Мне показалось, что сама злая колдунья-ненависть вселилась в Шиомарру, заставила ее стиснуть одной рукой совок для золы очага, другой — рукоять кинжала, исказила гримасой гнева ее нежное лицо, напрягла все ее тело, закричала ее голосом:

— Грязная тварь! Выродок! Римская собака! Убирайся!

В ее занесенной высоко руке блеснуло лезвие.

— Убирайся, или я отправлю тебя к предкам!

В ярости я рванулся к ней и схватил ее за тонкое запястье. Я хотел отвести угрожающе длинное лезвие, но Шиомарра неожиданно резко взмахнула им и задела мою шею. В следующее мгновение я почувствовал ее губы, прильнувшие к ране, но в гневе оттолкнул ее.

— Оставь меня!.. Не стоит жалеть того, кого презираешь. Все кончено. Оставь меня…

— Нет, ничего не кончено. Наоборот!

— Не обманывай себя. Королева арбатилов, самой благородной крови, не осквернит себя связью с грязным выродком, римской собакой!

— Замолчи!

— Любишь ты меня или презираешь, я перечеркнул свое прошлое, стал одним из вас и буду сражаться за ваши интересы. Мои знания римского офицера послужат твоему народу. Как было обещано, я отправлюсь весной к венедам, твой город вернет себе прежние владения, я сумею защитить вас от вергобрета…

— Прошу тебя, замолчи!

— …А ты сохранишь свою армию, знать, своего Оскро, на них ты еще не раз обопрешься. Только позволь мне набрать отряд из простых людей, лишь им я доверяю: из лесорубов и лесных кузнецов.

— Я приказываю тебе остаться.

— Я буду жить в твоем лесу, только там я почувствую себя свободным. Одиночество меня не страшит. Наоборот, оно излечит меня от тоски. У меня нет права ни на женские ласки, ни на какие-нибудь другие радости. Я знаю это слишком твердо.

— Останься в Эпониаке!

— Не могу.

— Но ведь ты во всем сознался, тебя больше ничто не тяготит. Скажи, это любовь ко мне заставила тебя рассказать обо всем?

— Ты заставила меня признаться.

— Нет! Ты просто не мог больше носить это в себе. Вот это — правда!

— Я буду служить тебе всем, чем смогу. Ты станешь великой королевой.

— Бойорикс!

— Мне нельзя любить. Меня все обжигает, ранит. Или заражает холодом…

— Ты моя любовь… Я вылечу тебя. Я стану твоей женой. Я буду веселиться, тогда и ты будешь весел, твое горе мы разделим надвое. Навсегда…

— У тебя есть твой народ.

— Если тебе нужно мое тело, возьми его!

— Я слишком люблю тебя, чтобы стерпеть жалость, снисходительность. Я должен страдать. Таков мой рок.

Но она не смогла сдержать себя. О, безжалостная гордость, чудовищная спесь королевского достоинства!

…Я жил среди лесистых холмов в поселении кузнецов. Место было глухое, оно называлось Красный Осел. Я нашел там пристанище у друзей Петруллоса. Это были простые, непритязательные люди. Их хижины сидели в земле еще глубже, чем дома Эпониака, и были заметно меньше.

Оказавшись среди этих людей, я быстро успокоился. Привыкнув к их простой жизни, я невольно осознал, что одна лишь бедность позволяет человеку понять суть мира. В этом примитивном существовании не остается места для мелких обид, честолюбивых притязаний.

Чтобы стать полностью таким же, как эти стойкие люди, я часто надевал такой же, как у них, кожаный нательник и спускался вместе с ними в шахту. Или брал в руки топор и уходил в дебри с лесорубами. С какой радостью я делил с ними многочасовой труд и пресный хлеб! Конечно, время от времени мне приходилось вспоминать о своих обязанностях будущего полководца: бывая в соседних деревеньках, я выбирал тех, на кого указывала мне интуиция, и не стремился набрать солдат как можно больше любой ценой.

Быть может, тебя удивит мое быстрое перевоплощение? Но в этом на самом деле нет ничего странного. Каждый человек — всего лишь звено в бесконечной цепи своих предшественников и потомков. Кто был передо мной? Кто придет после меня? Возможно, в меня влил свою жизнь некий недавний обитатель лесов, какой-нибудь камнерез. Или мне всего-навсего было необходимо поверить в это, чтобы спрятаться от самого себя, сделаться тем, кем мне предначертано стать свыше. Впрочем, это не имеет большого значения. Как сказал твой любимый Пиндар:

«Ни одна из вещей, которая имела случай явиться миру, справедливая ли, несправедливая ли, уже никогда не может быть перечеркнута. Само время — единственный хозяин мира — не помешало ей произойти. Но счастлив тот, кто умеет забывать».

Многое в собственной судьбе мне суждено было навсегда забыть: события, людей, места. Но стоит мне теперь закрыть глаза, и передо мной, как наяву, встают те лесные кузнецы, раскрасневшиеся от жара печей; или рудокопы, осторожно спускающиеся в шахту со светильниками в руках… Над шахтой была вырубка, ее пересекал ручей с водопадом. Извлеченные из глубины земли железистые глыбы крошили и промывали в потоке, перевозили в тачках и на носилках к печам. Из огня раскаленные слитки поступали к кузнецам, и те немедленно отправляли их на наковальню. Глухая лесная чаща поглощала слепящие отсветы, грохот железа… Немного дальше под густыми кронами трудились лесорубы. Они валили топорами огромные дубы, потом обтесывали стволы и превращали их в прямоугольные бруски. На вырубку приходили и другие обитатели леса: охотники за диким медом искали в упавших деревьях дупла; приходили также те, кто изготовлял из щепы ульи для пчел; наведывались собиратели хвороста, варщики мыла, делавшие его из золы бука в смеси с козьим жиром. В самом поселении сапожники вытачивали из ясеня башмаки, точильщики изготовляли из самшита блюда и чаши. Ближе к Праведной горе жил старик, который вырезал из камня фигуры божеств.

Два раза в неделю из Эпониака приезжали повозки и увозили железные слитки и дубовые брусья. Переезжая из деревни в деревню, веселые торговцы разносили последние новости. От них мы узнали о внезапной болезни, приковавшей к ложу королеву Шиомарру. О том, что Дивиак после продолжительных поисков нашел священную омелу на дубе самой крепости. Он объявил, что это бесспорное знамение с неба. Оно не только избавит королеву от болезни, но окажется предвестником необычных событий.

Мои друзья — кузнецы связали находку с недавним появлением белого оленя. Они стали уговаривать меня вернуться в Верховный Дом.

— Зачем тебе сидеть в этом лесу, Бойорикс? Мы хорошо узнали тебя, мы пойдем за тобой, когда придет время. Наше слово не ржавеет, дай только сигнал…

Ни доводы, ни суеверия не повлияли на мое сознание. Я продолжал сидеть в Красном Осле, есть окорока, сушеные яблоки и пить желудевый отвар. Становилось заметно теплее; склоны холмов с освещенной стороны освобождались от снега, кое-где мох уже пронизала первая травка, сами мхи тоже наливались зеленью; на ветках припухли почки; с моря нахлынули целые стада облаков, они окончательно согнали снег с земли теплыми дождями. Но ночи все еще оставались холодными.

В одну из таких ледяных ночей, в час, когда смолкает лай собак, но еще не доносится волчье завывание, на вырубке появился отряд римлян из десяти солдат и одного офицера. Они заметили свет от печей и спешились. Офицер, субцентурион, вступил в переговоры с разбуженными лесорубами. Он едва знал несколько слов по-галльски. Лесорубы, перебивая друг друга и жестикулируя, обступили римлян, затем увлекли их группу к хижинам кузнецов. Мы уже были наготове, сжимая в руках копья и раскаленные докрасна железные стержни. Эту схватку нельзя было даже назвать боем. Кованые наконечники с хрустом пробивали латы, стержни расплющивали шлемы. Только субцентурион пытался оказать сопротивление. Но нас было слишком много. Когда он единственный остался в живых, его связали, и я допросил его. Он был так напуган, что едва я пригрозил ему, как узнал, что отряд принадлежал седьмому легиону и направлялся в Ратиак по вызову вергобрета.

— Но мы сбились с пути, — жалобно проговорил он, — потому что выбрали не ту дорогу.

Связанным по рукам и ногам, я отправил его в сопровождении Котуса к Дивиаку, который должен был решить его судьбу.

 

Глава X

Мать-Ночь, облаченная в наряд из звезд, Ты спустись на дуб, рожденный тобой, Который несет на себе куст омелы. Мать-Ночь, ты разрешаешь прорастать зернам, Ты заполняешь силой наших детей, Населяешь рыбой ручьи, Мать-Ночь, ты держишь в своих звездных руках Свою дочь, серебристую Луну, Пошли нам добрый урожай, сделай год сытым…

У подножия священного дуба распевали слова молитвы друиды во главе с Дивиаком. Им подыгрывали на лирах оваты, одетые в зеленое. Это происходило на седьмой день лены, в весеннее равноденствие. Вокруг хора собралась толпа, более многочисленная, чем в тот памятный для меня день у Праведной горы, на молитвах в честь богини Эпоны.

Друиды отвечали Дивиаку троестишием:

Заботься о нас, Мать-Ночь, Жителях леса, людях подземных шахт, Сделай наше пробуждение легким, бодрым…

С тысячу смолистых факелов пробивали мрак ночи. Они вычертили три круга вокруг дуба, «каменной» разновидности деревьев-гигантов. Казалось, корявый торс дуба оживает от тепла тысяч людей, хочет обнять их своими мускулистыми ветвями и при этом обращается к небу венцом величественной кроны. Прямо над ним сквозь кружево сучьев сияла яркая голубая звезда. Виден был также желтоватый в свете огня пучок омелы, ее глянцевые маленькие листочки. Это растение никогда не сбрасывает листьев, оно сидит на голом дубе так же, как крепятся к песку и камням стойкие пустынные колючки. Оно как символ бессмертия, надежды, которую ничто не способно сломить. Только та омела считалась священной, которая поселялась на дубе: пробивая его жесткую плоть, она впитывала соки дерева, рожденного богами; только такое растение признавалось наделенным высшей добродетелью, волшебной целительной силой. Его союз с королем всех деревьев символизировал вечность Земли…

Друиды были облачены в белые туники, головы их украшали венки из плюща. У каждого на шее висело «яйцо змеи», покрытое золотом, — другой символ бессмертия. Такое яйцо бывает величиной с яблоко. С ними связана необычная легенда. По легенде друидов летом в определенных местах собирается множество змей, которые приготовляют из своего целебного яда такие яйца. Когда яйцо достигает определенной величины, змеи поднимают его, поддерживая жалами, и в этот момент нужно успеть схватить его и бежать из этого места что есть силы, иначе разъяренные змеи отомстят похитителю. Мне довелось однажды держать в руках одну такую реликвию. Она была похожа на окаменелого морского ежа.

Мать-Ночь, ты вкладываешь дитя в чрево матери, Ты велишь колосьям наливаться зерном, Сделай так, чтобы в наших душах распустились цветы.

Толпа отвечала:

Она охраняет наш покой и наше дерево жизни, Сторожит поля, недра, леса, Птиц и зверей…

Два овата принесли лестницу и приставили ее к стволу. Третий протянул Дивиаку золотой серп. Друиды воздели руки к небу, к верхушке дуба и с новой силой запели молитвы в честь его могущества. Дивиак медленно взбирался по лестнице. Толпа благоговейно притихла перед таинством, которое должно было свершиться на ее глазах. Голоса жрецов звучали едва слышно, они напоминали легкий плеск волн, стелящихся по песку. Четверо их стояли под лестницей и держали за углы белое полотно. Дивиак, достигший ветвей, прикоснулся губами к омеле. Его волосы падали волнами на плечи, в свете факелов он напоминал изваяние из льда. Внезапно наступила полная тишина. Стало слышно, как серп царапает кору и срезает священный куст. Дивиак, закончив дело, пошатнулся и упал на подставленное полотно. В следующий миг в толпе родился крик торжества:

— Счастливого года! Счастливого года!

Оваты подвели к дереву двух белых быков, соединенных одним ярмом, увенчанных венками из плюща. По указаниям Дивиака два его помощника перерезали им горла. Он внимательно следил за тем, как легли на землю струи крови. Один из быков замычал из последних сил, его собрат ответил ему. Дивиак подошел к безмолвной толпе:

— Арбатилы! Вам угрожает смертельная опасность! Но мужество одного из наших воинов вернет народу свободу. Не забывайте, что бесчестье и трусость могут прогневить богов и заставить их отказаться от покровительства. Будьте хозяевами своей судьбы… Теперь пусть те, кто принес дары, возложат их.

Шиомарра подошла первой, ее поддерживали две служанки. Завернутая в тончайшую тунику, она напоминала волшебный голубой призрак. Шиомарра припала к земле, а Дивиак склонился над ней и коснулся своим лунным жезлом. Королева сняла со своих рук браслеты и положила их к основанию дуба, затем медленно поднялась и вернулась на прежнее место.

Я стоял в тени, довольно далеко от дуба. Когда богатые жители поселения сделали подношения, настала наша очередь приблизиться к дубу. Нашими подношениями стали доспехи и оружие римлян, убитых кузнецами. Я держал в руках шлем с султаном подцентуриона. Окровавленное железо легло поверх украшений и золотых монет.

— Мужество одного из воинов вернет народу свободу… — повторил, глядя мне в лицо, Дивиак, затем сказал: — Взгляни же на нее, Бойорикс, взгляни…

Она стояла возле Оскро, облаченного в чешуйчатые доспехи, и улыбалась мне. Необычайное очарование исходило от этой улыбки. Грусть и вместе с ней тайная надежда угадывались в ней, скрытая сила натуры, делающей бесповоротный выбор, юная энергия любящей души! Отсветы ближайших факелов скрасили болезненную бледность изможденного лица, наделили волосы золотым сиянием. Ее упругое тело, какое бывает у молодых ланей, по-прежнему влекло меня.

— Подойди к ней, — сказал друид.

— Иди, Бойорикс, иди, — подталкивали меня лесорубы. — Мы желаем тебе счастья.

Звуки лир перекрыли их дружелюбные голоса.

…Знала бы ты, дорогая Ливия, как я понимаю тебя, одиночество не мешает мне разделять твою радость, я счастлив тем, что вижу тебя безмятежной возле избранника, отвечающего твоим чувствам! Мне выпало счастье побывать на тех же вершинах блаженства. Я вдыхал его воздух так жадно, что ноздри не могли поспевать за потребностями тела. С каким трепетом я притягивал к себе хрупкую фигурку, почти призрачную в своей необыкновенной красоте! Не правда ли, в такие мгновения чувствуешь себя богом, хозяином земли и небес, веришь, что счастью уже не будет конца? Невероятным образом роднятся при этом скромность и величие, робость и отвага. Ведь любовь — это, по сути, сочетание простоты и предельного совершенства. При воспоминании о той ночи, той самой Матери-Ночи, руки перестают меня слушаться и буквы пляшут, словно птицы на ветках. Однако сердце мое бьется, точно в терновом обруче…

Какими чудными запахами благоухал тот вечер! Нас обжигало дыхание близкой весны! Мне стало вдруг жарко, как будто меня касались потрескивающие факелы в руках у собравшихся. Шиомарра казалась восхитительной… Снова я был рядом с ней. Ее глаза читали мои сокровенные мысли, сама ночь наделила их нежной, теплой ясностью. Она молчала, оставаясь неподвижной, и только губы выдавали ее чувства легким подрагиванием, так хорошо знакомым мне. Было видно, как она пытается остановить слезы, и все же они сломили все преграды и потекли по ее щекам — серебряные жемчужины нашей надрывной нежности.

— Моя любимая королева… Шиомарра…

Под дубом продолжали пение друиды и их ученики. Держась за руки, плясали девушки. Вокруг нас разносился разноголосый гул, мелькали огни, плащи, кирасы, белые туники жрецов. Но я почти не видел окружавшего нас мира, все не мог наглядеться на прекрасное лицо, обращенное ко мне с той же нежностью, с какой цветок тянется к солнцу. В отблесках факелов, игравших на ее волосах, я различал огни Верховного Дома.

До самого рассвета сидели мы на скамье, покрытой шкурами, возле горящих поленьев. То, как они медленно сгорали, распадались, исчезали в пламени, напоминает мне сегодня историю нашей любви. Но тогда мы не ведали о недалеком ее конце. Об этом невозможно знать заранее. Шиомарра дремала у меня на руках, я тоже лишь наполовину погружался в сон, иногда гладил ее, изредка в наваждениях сна наши губы соединялись.

Мы слышали, как по камням дороги, опоясывающей город, стучали каблуки стражи. Из домов доносился женский смех, солдатский хохот: всю ночь люди бодрствовали в честь начала нового года.

Это был наш последний целомудренный вечер.

Утром мы пришли в твою комнату, чтобы показать тебе омелу. Ты казалась беззащитной, как все спящие дети, Радостное опьянение ночи не отпускало меня, я поцеловал твои головку и ручку, высовывающуюся из-под волчьей шкуры.

 

Глава XI

— Все что есть у меня самого дорогого, — провозгласил безбородый, но с пышной гривой охотник, — я отдам своей жене в день нашей свадьбы. Конечно, помимо моего хозяйства.

— Что же ты ей отдашь, Виндулос? — полушутя-полусерьезно спросили его окружающие. — Что у тебя есть самого ценного?

— Мой пес, друзья, мой бесподобный зайчатник! Его шкура такая же пятнистая, как лужайка в цвету. Глаза серые… Зовут его Орме. Если бы он умел говорить, вы не отличили бы его по уму от человека. Когда я ем, он подходит ко мне, трогает лапой и начинает что-то бормотать на своем языке. На охоте по проворству и остроте нюха ему нет равных среди псов Эпониака и лесных деревень, за один день он может загнать четырех зайцев. И к тому же он лаем предупреждает меня об опасности, открывает мне ловушки…

Со всех сторон донеслись одобрительные возгласы. Почти все мужчины были страстными охотниками. Каждый дорого отдал бы за хорошего зайчатника. В разговор вмешался старик с вытянутым черепом, похожим на веретено.

— Надо думать, — пробурчал он через усы, — ты должным образом заботишься о своем псе?

— Я никому не позволяю даже дотрагиваться до него. Сам расчесываю шерсть, осматриваю лапы.

— Как же ты его держишь при этом? В мое время собак чистили так: расчесывали гребнем спину и ляжки правой рукой, а левой придерживали живот, не давая ему прогибаться, чтобы не возникла грыжа. Потом так же расчесывали шею и плечи. Собаки чистой крови нежные существа, что ни говори…

— А у меня, — басом сказал мой ближайший сосед, тройной подбородок которого был закрыт позолоченным нагрудником, — тоже есть замечательная собака. У пса, правда, угрюмый вид, но он никогда не сбивается со следа, поразительная ищейка! А какой замечательный сторож! Кусает всякого, даже моих слуг. Но со мной, хозяином, ведет себя кротко, как ребенок. После охоты я вливаю ему в горло сырое яйцо, чтобы восстановить силы.

— Полезный прием, — одобрил старик.

Беседа продолжала бродить вокруг охоты, оживленная, веселая; каждый старался удивить общество, переспорить собеседника, доказать ему свое необыкновенное мастерство. Преувеличения рождались не от неискренности, а вследствие игры воображения. Начав расхваливать вожаков своих охотничьих свор, они невольно переключались на свои собственные подвиги.

— Я убил десять оленей в последнюю луну, — утверждал один юнец. — Всех из лука и на бегу.

— Это правда, — подтвердил его отец. — Десять взрослых оленей. Так, как стреляет из лука мой сын, не стреляет никто.

— Прости, что не поверю тебе, Виридорикс, но твой сын ни за что не подстрелит двух ворон одной стрелой, как это удалось мне.

— Как же это тебе удалось?

— Друзья, он убил сразу двух ворон, сидящих рядом на одной ветке!

— А я считаю, — сказал воин с золотыми цепями на груди, — что олень — слишком благородное животное. Это не волк, чтобы его просто отстреливать из лука. Я охочусь на него так, чтобы оставить ему возможность спастись. Привязываю на поляне молодую олениху, которая кричит и вызывает в нем ответную страсть. Если он поддастся, то погибнет. Но даже в таком случае я разрешаю ему перед гибелью испытать наслаждение… Друзья, скажите, с чем мы останемся, когда в лесах совсем не будет безлюдных уголков?

— Мне, — сказал лысый человек, известный своей скупостью, — давно уже не до ухищрений с оленихами. В моем краю жизнь сурова. На охоте я применяю петли с перьями. Когда олень дергает петлю, перья начинают прыгать и пугают его. Он ложится в траву вместо того, чтобы рвать силки.

— Тебе должно быть стыдно! Это недостойный метод!

— Друзья, если вы такие честные, попробуйте поохотиться на моих осторожных оленей с луком или с вашей приманкой. Я их не жалею: они портят мои посадки.

— Берегись! Олень — посланник Кернунноса.

Нас собралось около пятидесяти человек под сводами высокого зала. По традиции королева пригласила лесных охотников. Знатные люди посетили их затерявшиеся в дебрях лачуги и пригласили на пиршество. Охотники облачились в свои лучшие одежды, выбрили щеки, промыли спутанные космы зольным мылом. Молодые срезали усы почти полностью, но старшие мочили их в кубках с вином. Их одежды составляли живописную смесь клеток, ромбов, крестов и изображений животных, разбавленную одноцветными туниками друидов, у которых не было иных украшений, кроме венков из плюша и змеиных яиц. Каждое движение охотников сопровождалось клацаньем браслетов, цепей, нагрудников. У многих на пальцах красовались массивные перстни с синими камнями, которые покупают в Арвернах, или со стеклянными вставками, которые изготовляют в Эдуэнах. Так же вычурно было украшено их оружие: чеканные ножны украшены вставками из цветной эмали, у некоторых обиты медными пластинками, мечи — с массивными рукоятками. Пожилые охотники, невзирая на жару в зале, оставили на плечах полосатые плащи с воротниками из меха куницы или выдры.

Первый круг сидящих в зале составляли крупные землевладельцы и самые важные друиды. Дивиак сидел в середине. Справа от него — Шиомарра в лиловой тунике, расшитой лунами и золотыми лошадьми. Волосы ее были разделены на прямой пробор, лоб украшен ярким рубином. Слева сидел я, рядом — Оскро, с черной туники которого смотрела змея с бараньей головой. Далее — старейший из друидов, седой, но еще крепкий. Потом — знать по старшинству званий, возрастов, богатства. И, наконец, молодежь, старающаяся выглядеть сурово.

— А я отдам своей невесте, — воскликнул один из молодых, — всю свою землю на солнечных холмах, тысячу арпанов пахоты, где пшеница вырастает по плечо!

— Неплохой дар, согласен. Но чего он стоит рядом с моим правом взимать подорожную пошлину! А мои жемчуговые промыслы? В сундуки моей жены потечет серебряный ручей, вот что я знаю наверняка!

— Раньше торгашей, вроде тебя, не допустили бы к такому столу!

— Да, это было доброе время, — проворчал старик с узким черепом. — Время, когда правил дед Шиомарры.

— Что бы ты делал без торговцев, пчелиный король? А ты, стригаль?

— Тот, кто ссорится, отправится вон отсюда, — пригрозил Дивиак. — Рядом с вами сама королева!

Появились слуги. Они внесли длинные серебряные блюда, на которых лежали запеченные ляжки косуль. Раздались радостные выкрики. Люди уже захмелели, но еще не насытились: шел всего лишь третий этап пира. Ему предшествовали дары моря рыба и устрицы, привезенные от рыбаков, вываренные в соленой воде с тмином и грушами; после них подали мясо, зажаренное на углях особым способом. Уже опустели четыре амфоры вина, купленного когда-то у римских торговцев, проникавших в Галлию. Вино легко вливалось в глотки и наполняло тело неожиданным, вероломным теплом, вызывало несколько разнузданную веселость, опасные приступы красноречия. Слуги стояли позади сотрапезников, внимательно следя за возникающими у них желаниями, как тогда в римском лагере в палатке Апрония.

Оруженосцы, воины-копьеносцы, стрелки, занимали ряды внешнего круга. Им подносили не вино, а настоенное на меду пиво. Сидели они на скамьях, тогда как более знатные их соплеменники восседали на плетеных креслах. В соседнем зале простые охотники и ремесленники сидели на тростниковых вязанках, обычных галльских сиденьях, и пили корму. Но все помнили, что королева обещала в конце пиршества каждому налить самого ценного вина.

Похожие на львов, выстроившихся в ряд, они подносили к бородатым лицам огромные куски мяса, держа их двумя руками, откусывали, отдирая волокна, помогая себе кинжалами, ножны которых были приторочены к ножнам их мечей. Возле каждого стоял ковш с водой, на коленях лежал кусок холста. Они часто ополаскивали пальцы и обтирали их. Обглодав кость, кидали ее в корзины, подставляемые слугами.

Разговор возобновился, сопровождаемый сытыми вздохами, довольным кряхтеньем.

— Ну а ты, — спросил Оскро у юноши, сидевшего напротив него, — что ты подаришь невесте?

— Сотню коней и еще сотню кобыл в придачу. Я могу обеспечить лошадьми целый народ. Наши пастбища кормят несметные стада. И еще я дам ей воз сбруи.

— Да, у нее будет, на чем удрать от тебя!

— Оскро! — одернул его один из друидов. — Разве не достойное занятие — растить лошадей? А сам ты что пожалуешь своей будущей жене?

— Свою силу. Это самое ценное, что у меня есть. Я могу ударом кулака свалить быка.

— Это правда, — сказал кто-то. — Я видел своими глазами.

— Я могу биться один на один с кабаном, — продолжал Оскро. — Я уже пробовал, и люди могут это подтвердить.

— Это тоже правда, — раздался другой голос. — Кабан был почти не тронут псами.

— Нет, неправда! — воскликнул толстяк. — Никто не сможет задушить кабана. Это всегда кончается смертью.

— А он сделал это!

Причиной этой шутливой перебранки служил кубок, стоящий посреди круглого стола. Это был древний иноземный кубок, украшенный колесницами и бегущими гоплитами. Тот, кто осушит его вместе с Шиомаррой, станет королем Эпониака.

После пирогов и орехов королева поднялась, взяла кубок и наполнила его. Общество притихло, все взгляды были прикованы к кубку. Каждый с волнением и потаенной надеждой ждал продолжения. Свершится ли предсказание, последует ли королева совету белого оленя, встреченного у Праведной горы? Или она сделает другой выбор? Несколько юношей, не следя за общим разговором, продолжали болтать. Дивиак хмуро посмотрел на них:

— Замолчите же! Королева хочет указать своего избранника.

Медленно она выпила половину кубка, затем повернулась ко мне.

Оскро воскликнул:

— Чужеземец! Никогда! Это против наших обычаев!

— Ты лжешь, — сказала Шиомарра. — Бойорикс — один из нас.

— Один из нас? Откуда он взялся?

— Он происходит из знаменитого народа вольков.

— Кто это сможет подтвердить? Друзья, неужели вы допустите, чтобы наша королева породнилась с безродным беженцем?

Ему удалось задеть меня. Я вытащил меч:

— Защищайся, безродный!

Но нас остановил оклик Дивиака.

— Разойдитесь! Тот, кто станет драться этой ночью, будет навсегда проклят. Сегодня необыкновенная ночь. Это свадебная ночь вашей королевы. Остановитесь!..

Мечи лязгнули друг о друга.

— Считайте его мертвым, — услышал я за своей спиной. — Оскро непобедим.

Дивиак приподнял свой скипетр.

— Уберите оружие, или вы будете изгнаны всем народом! — повторил он.

Оскро бросил свой меч, тяжело звякнувший о плиты, я тоже убрал меч.

— Бойорикса нельзя упрекать за то, что он родился на земле, захваченной римлянами. Сердцем он наш.

Шиомарра протянула мне кубок, и я медленно осушил его под одобрительные выкрики:

— Долгой жизни, Бойорикс! Ты — наш король! Счастья и долгой жизни!

Первым, кто поклонился мне, был Оскро. Запинаясь от неловкости, он произнес:

— Ты победил, Бойорикс. Я беру назад слова обиды. Прошу короля простить меня… Долгой жизни!

В который раз меня удивила непредсказуемость, порывистость галльской души.

Луна уже почти опустилась за лес, когда праздник подошел к концу. Повсюду пели, танцевали; со всех сторон доносился смех, огоньки факелов мелькали тут и там. Ты же, моя Ливия, спала крепким сном, наевшись пирогов…

Я верил, что мое счастье надежно покоится в моих объятиях, что Шиомарра — нежный цветок, который только я могу беречь и поддерживать. Ее волосы раскинулись по моим плечам. Мне не выразить словами, как она была прекрасна!

Я смотрел на ее лицо, едва различимое в предутреннем полумраке, и мне казалось, что я узнаю умиротворенную улыбку Теренции, ее сверкающие глаза. Точно стараясь рассеять это наваждение, Шиомарра шептала:

— Да, это я, Бойорикс, дорогой мой муж, это я… Твоя Шиомарра.

Когда оба мы проснулись, она сказала:

— Ты вправе сослать или по-другому наказать Оскро. Он вел себя ужасно. Но, может быть, стоит позабыть о ссоре? Подумай, что ему пришлось пережить этой ночью…

Сразу после ночной трапезы Оскро удалился. Праздничная обстановка была невыносима для него. Всю ночь он провел в седле, заставляя коня скакать во весь опор. Его видели в Красном Осле, за Праведной горой и в других местах. Утром он вернулся в Эпониак на загнанной лошади.

 

Глава XII

Время потекло… И так стремительно! Всего несколько недель было отпущено нам судьбой. Дни уходили, как песок между пальцев. Ночи казались всего лишь часами. Страсть, которая бросила нас в объятия друг к другу в первые дни после свадьбы, понемногу уступала место спокойной нежности. Теперь мы упивались словами любви, лежа по целым дням на жарком ложе из звериных шкур в восхитительной праздности. Нам не было дела до смены дней и ночей, никого и ничего, кроме друг друга, мы не замечали, и каждое свое пробуждение начинали так, словно встретились после долгой разлуки. Я был на пятнадцать лет старше Шиомарры. В этом возрасте любовь превращается для человека в разновидность искусства, разум вмешивается в жизнь чувства, эгоизм забирает у страсти прелесть самоотверженности. Но, отвечая на вспышки страсти моей возлюбленной, я забывал о рассудке, благодаря чему я испытывал поистине юношеский пыл. Если помнишь, Шиомарра пообещала излечить меня от тоски. Точнее, она надеялась вернуть мне душу моих предков.

Уже зеленели деревья. Птицы надрывно чирикали, прыгая по наливающимся почками ветвям. Появились первые цветы. Люди сняли меховые одежды. Солнце поддерживало земной праздник теплыми лучами. Водные, земные, небесные животные делились на пары. Голуби ворковали на чердаках Верховного Дома. Прямо на дороге попадались неосторожные лисицы, поглощенные друг другом. На выгонах бодрым ржанием перекликались лошади. Отец-Лес изменил свои ночные голоса. Тревожные крики ненависти или страха сменились нежным урчанием. Корни растений, миллионы наливающихся соком стволов, слили свои слабые голоса в единый, идущий откуда-то из самой чащи шепот. Кроны запели свою веселую весеннюю песенку. Ветер ускорял волшебные превращения, подгоняя отставших, разнося дурманящие запахи. В один из вечеров, насыщенных ароматом цветущего боярышника, мы встретили у болота несколько олених. Лихорадочно сделав по нескольку глотков, они пугливо поворачивали голову в сторону чащи, откуда доносились крики дерущихся. Там мы увидели двух самцов-оленей, яростно бьющихся рогами. Победителя ждало стадо олених.

Мы возвращались в Верховный Дом, в свою комнату, устланную шкурами, и вымаливали по дороге, подобно этим оленям, у бога любви новых даров. Солнце садилось в нарождающуюся листву и было похоже на раскаленный кратер вулкана. Тропу быстро поглощал полумрак. Расторопный слуга зажигал факел и освещал нам путь. Позади шли наши помощники по охоте и несли добычу: привязанного к шесту крупного кабана со связанными ногами. Последними шли псари со сворой охотничьих собак.

Эта картина стоит у меня перед глазами как символ тех скоротечных дней. Счастье — как ночь, когда не видишь вокруг ничего, кроме любимого.