И сквозь вязкую дрему гнедого болота основатели края на шхунах приплыли? Пробивались к земле через цвель камалота размалеванных лодок топорные кили. Но представим, что все по-другому: допустим, воды сини, как если бы в реку спустился небосвод со звездой, догоравшей над устьем, когда ели индейцы, а Диас постился. А верней — было несколько сот изможденных, у что, пучину в пять лун шириною осилив, вспоминали о девах морских, о тритонах и утесах, которые компас бесили. Понастроили шатких лачуг у потока и уснули — на Риачуэло, по слухам. До сих пор теми баснями кормится Бока. Присмотрелись в Палермо и к тем развалюхам — к тем лачужным кварталам, жилью урагана, гнездам солнца и ливня, которых немало оставалось и в наших районах: Серрано, Парагвай, Гурручага или Гватемала. Свет в лавчонке рубашкою карточной розов. В задних комнатах — покер. Угрюмо и броско вырос кум из потемок — немая угроза, цвет предместья, всесильный король перекрестка, Объявилась шарманка. Разболтанный валик с хабанерой и гринго заныл над равниной. "Иригойена!" — стены корралей взывали. Саборидо тиранили на пианино. Веял розой табачный ларек в запустенье. Прожитое, опять на закате вставая, оделяло мужчин своей призрачной тенью. И с одною панелью была мостовая. И не верю я сказке, что в некие годы создан город мой — вечный, как ветры и воды.