Это раскрытье секрета из тех, что хранят по никчемности и невнимайью; ни при чем здесь тайны и клятвы, это держат под спудом как раз потому, что не редкость: такое встречается всюду, где есть вечера и люди, и бережется забвеньем — нашим жалким подобьем тайны. Этот квартал в старину был нашим лучшим другом, предметом безумств и попреков, как все, что любим; и если тот пыл еще жив, то лишь в разрозненных мелочах, которым осталось недолго: в старой милонге, поминающей Пять Углов, во дворике — неистребимой розе между отвесных стенок, в вечно обшарпанной вывеске "Северного Цветка", в завсегдатаях погребка за картами и гитарой, в закоснелой памяти слепого. Эти осколки и есть наш убогий секрет. Словно что-то незримое стерлось: бестелесная музыка любви. Мы с кварталом теперь чужие. На пузатых балкончиках больше не встретимся с небом. Боязлива обманутая нежность, и звезда над Пятью Углами уже другая. Но беззвучно и вечно — всем, что отнято и недоступно, как все и всегда на свете: жилковатым навесом эвкалипта, бритвенной плошкой, вобравшей рассвет и закат, — крепнет порука участья и дружелюбья, тайная верность, чье имя сейчас разглашаю: квартал.