Шесть загадок дона Исидро Пароди

Борхес Хорхе Луис

Биой Касарес Адольфо

Долгий поиск Тай Аня

 

 

 

I

«Только этого и не хватало! Очкастый японец», – почти вслух подумал Пароди.

Не расставаясь с соломенной шляпой и плащом, доктор Чжоу Тунг, воспитанный в modus vivendi крупных посольств, поцеловал руку узнику камеры номер 273.

– Будет ли позволено чужеродному телу осквернить своим прикосновением сию почтенную скамейку? – прощебетал он на безупречном испанском. – Ведь это четвероногое сотворено из дерева и не умеет жаловаться. Мое недостойное имя – Чжоу Тунг, и я занимаю, хоть это кому угодно может показаться смехотворным, должность атташе по культуре в китайском посольстве – да, да, в этой презренной и вредоносной дыре. Я уже успел обеспокоить своим сбивчивым повествованием многомудрые уши доктора Монтенегро. Этот феникс криминальных расследований непогрешим и надежен, как черепаха, но кроме того, он величествен и неспешен, как астрономическая обсерватория, дивным образом погребенная в песках бесплодной пустыни. Не зря сказано: дабы ухватить рисовое зернышко, нелишним было бы иметь и по девять пальцев на каждой руке; я же, по негласному суждению парикмахеров и шляпников, располагаю всего одной головой, но мечтаю воспользоваться еще двумя, чтимыми за ум: головой почтенного доктора Монтенегро и вашей – что размером подобна морской свинье. Даже Желтый Император, человек беспримерной учености, в конце концов признал: вытащи окуня из моря, и он навряд ли доживет до преклонных лет, дабы насладиться уважением внуков. Я никак не старый окунь, но и юношей меня не назовешь. Что же делать мне теперь, когда предо мной разверзается пропасть, словно аппетитная устрица, возжелавшая заглотать меня самого? Хотя речь-то, собственно, идет и не о моей худоумной и дерзкой персоне; чудная мадам Цинь ночь за ночью глушит себя вероналом, ибо ее доводят до отчаяния своими преследованиями неусыпно бдительные стражи закона. Сыщики никак не желают принять во внимание, что убитый был ее покровителем и убили его при весьма неприятных обстоятельствах, так что отныне ей одной придется управлять «Беззаботным драконом» – шикарным салоном, что расположен в Леан-дро-Алеме-и-Тукумане. Самоотверженная и переменчивая мадам Цинь! В то время как правый ее глаз оплакивает гибель друга, левый должен продолжать улыбаться на радость морякам.

Увы, кто пожалеет ваши барабанные перепонки! Ждать от уст моих красноречия и внятности – все равно что ждать, чтобы гусеница заговорила с учтивостью верблюда или хотя бы с выразительностью картонной коробки для сверчков, которую раскрасили, используя двенадцать самых тонких оттенков. Я не чета великолепному Менг Чеу тому, кто, делая в Астрологической коллегии доклад о появлении новой луны, проговорил двадцать девять часов кряду, пока его не сменили сыновья. Всеочевидно: срок моего сообщения истекает; я не Менг Чеу, и мудрый ваш слух терпением все же не превзойдет трудолюбивых муравьев, которые подкапывают мир. Нет, я не оратор, и донесенье мое будет кратким, как речь карлика; я не стану аккомпанировать себе на сладкозвучных струнах: повествование мое будет сбивчивым и нудным.

Вы можете подвергнуть меня самым изощренным пыткам, какими только располагает этот полный тайн и многоликий дворец, ежели я еще раз стану утруждать вашу и без того густо населенную память подробностями и тайнами культа Феи Ужасного Пробуждения. Речь идет, как вы понимаете, о некой религиозной секте, которая вербует новых членов среди нищей братии и актерского сословия, хотя все это синологу вашего полета, европейцу среди дикарей, известно как никому.

Девятнадцать лет назад случилось пренеприятное событие, оно пошатнуло столпы мира, так что эхо его достигло и вашего звездосиянного града. Итак, язык мой, сравнимый по тяжеловесности разве что с кирпичом, дерзнул упомянуть о краже талисмана Богини. Есть в центре Юньаня некое потаенное озеро; в центре этого озера есть остров; в центре острова – святилище; в святилище – идол; в нимбе идола – талисман. Но любая попытка описать камень из квадратной залы – самонадеянное безрассудство. Скажу лишь, что это яшма, что камень этот не отбрасывает тени, что размером он примерно с грецкий орех и главные его свойства – мудрость и чудодейственная сила. Находятся люди, – из тех, чьи головы заморочены миссионерами, – которые оспаривают эти аксиомы; но истина неоспорима: если кому-то из смертных удастся украсть талисман, вынести из храма и продержать у себя двадцать лет, он станет тайным правителем мира. Но рассуждать о таком – зря терять время, ибо талисман пребудет в святилище вечно… хотя в сей мимолетный миг его прячет у себя некий похититель – прячет вот уже восемнадцать лет.

Главный жрец поручил магу Тай Аню отыскать камень. И тот, как гласит молва, определил момент, когда планеты достигли благоприятного взаимного расположения, исполнил нужные ритуалы и приник ухом к земле. Он ясно расслышал шаги каждого из живущих на свете людей и тотчас узнал среди них шаги похитителя. Эти шаги доносились из далекого-предалекого города: города с глиняными домами, где встречаются поистине райские уголки и где не знают деревянных подушек и фарфоровых башен; города, окруженного пустынными пастбищами и мрачными водоемами. Он притаился где-то на западе, на расстоянии многих и многих закатов; Тай Ань, дабы попасть туда, рискнул сесть на пароход и сошел на берег в Самеранге вместе со стадом одурманенных наркотиками свиней; потом под видом бродяги провел двадцать три дня в чреве датского судна, при этом и едой и питьем служил ему голландский сыр, неисчерпаемые запасы которого хранились в трюме; в городе Кабо он сошел на берег и влился в почтенный цех мусорщиков, не преминув поучаствовать в забастовке, названной «Смрадной неделей»; год спустя невежественная толпа сражалась на улицах и в переулках Монтевидео за облатки из кукурузной муки, которые раздавал молодой человек, одетый как иностранец; поясню, что кормильцем-благодетелем был Тай Ань. После нещадной борьбы с беспросветным невежеством обитающих здесь пожирателей мяса маг перебрался в Буэнос-Айрес, посчитав, что там скорее воспримут его учение; по приезде он без промедления открыл отличную угольную лавку. Этот весьма черный промысел приблизил его к столу бедноты, длинному и скудному; и тогда Тай Ань, сытый по горло пирами голода, сказал себе: «Для изысканного вкуса потребна съедобная собака; человеку для жизни – Поднебесная Империя» – и энергично внедрился в консорциум Самуэля Немировского, известного мебельного мастера, который в самом центре района Онсе наладил изготовление тех самых шкафов и ширм, что почитатели его искусства якобы получали прямиком из Пекина. Благоусердное торговое заведение процветало; Тай Ань перебрался из угольного ящика в уютную квартиру, расположенную в доме номер 347 по улице Декана Фунеса; но поточное изготовление ширм и шкафов не отвлекло его от главной цели – поиска талисмана. Он доподлинно знал, что похититель находится в Буэнос-Айресе; еще на острове ему поведали об этом магические круги и треугольники. Виртуозный знаток тайн алфавита просматривает газеты, дабы поупражняться в своем искусстве; Тай Ань же, менее экспансивный и удачливый, не упускал из виду морские и речные суда. Он боялся, как бы вор не улизнул или какой-нибудь из кораблей не доставил сюда сообщника, которому тот передаст талисман. Так же необоримо, как концентрические круги приближаются (или наоборот?) к брошенному в воду камню, так и Тай Ань приближался к похитителю. Не раз он менял имя и жилье. Магия, как и прочие точные науки, сравнима со светлячком, который указует нам путь, когда мы блуждаем в решительную для нашей судьбы ночь; безобманные знаки очерчивали зону, где скрывался вор, хотя не могли дать сведений ни о местожительстве, ни об облике человека. Но маг упорно шел к цели.

– Не забывайте: завсегдатай «Золотого салона» тоже не знает усталости и тоже упорно идет к цели, – услышали они вдруг голос Монтенегро. Тот, кто произнес эти слова, сидел на корточках по ту сторону двери, зажав трость из китового уса в зубах и примкнув глазом к замочной скважине. Затем он стремительно вошел в камеру. На нем были белый костюм и канотье. – De la mesure avant toute chose. Не стану преувеличивать свои заслуги: пока еще я не могу похвастаться тем, что отыскал убийцу, зато нашел вот этого чересчур недоверчивого свидетеля, из которого, правда, каждое слово нужно буквально клещами вытягивать. Вы должны повлиять на него, дорогой Пароди, подбодрить: расскажите ему, уж вам-то я это позволю, каким образом доморощенный детектив по имени Хервасио Монтенегро сумел в известном экспрессе спасти драгоценность русской княгини, которой, кстати, много позже предложил руку и сердце. Но направим наши мощные прожекторы в будущее – ведь оно, и лишь оно, влечет нас. Messieurs, faites vos jeux, готов поставить два против одного – наш друг-дипломат явился сюда собственной персоной только ради удовольствия – что, разумеется, тоже похвально – засвидетельствовать вам свое уважение. Но моя прославленная интуиция нашептывает мне: присутствие здесь доктора Чжоу все же каким-то образом связано с убийством на улице Декана Фунеса. Ха, ха, ха! Я не промахнулся! Но не стану почивать на лаврах-, успех первого удара вдохновляет меня на второй. Готов биться об заклад: гость ваш, дорогой Пароди, приправил свое повествование соусом из восточных тайн, и это – фирменный знак его занимательных, но кратких реплик, тонко гармонирующий с цветом его кожи и всем обликом. Я никогда не позволю себе бросить тень на его прямо-таки библейский язык, насыщенный наставлениями и иносказаниями, однако осмелюсь предположить, что вы тучным метафорам нашего клиента все же предпочтете мой comte rendu – сплошной нерв, мускулы и кости.

Доктор Чжоу Тунг снова подал голос и невозмутимо изрек.

– Ваш вулканокипящий коллега изъясняется с красноречием человека, который спешит похвастаться двойным рядом золотых зубов. Я же хотел бы вновь взвалить на себя неблагодарную ношу начатого мной легковесного повествования. Подобно Солнцу, которое видит все, хоть и делает невидимым собственный блеск, Тай Ань настойчиво и упорно продолжал кропотливый поиск, изучая привычки членов сообщества, хотя те почти не удостаивали его вниманием. Но слаб человек! Даже черепаха, которая предается думам, укрывшись под крепким панцирем, несовершенна. При всей своей осмотрительности маг допустил одну оплошность. Однажды зимней ночью – дело было в двадцать седьмом году – он увидал, как под сводами арок на площади Онсе свора нищих и бродяг измывалась над каким-то горемыкой, который лежал на мостовой, измученный голодом и холодом. Жалость Тай Аня удвоилась, когда он разглядел, что несчастный был китайцем. Добрый человек подарит другому чайный листочек – и не упадет в обморок; Тай Ань пристроил незнакомца, носившего выразительное имя Фанг Че, в мебельную мастерскую Немировского.

Лишь немного тонких и благозвучных сведений могу сообщить я вам о Фанг Че; если верить болтливым газетам, он родился в Юньане и прибыл в Буэнос-Айрес в двадцать третьем году, за год до нашего мага. Он не раз с неподдельным радушием принимал меня на улице Декана Фунеса. Вместе мы занимались каллиграфией, сидя в тени ивы, растущей в патио, той ивы, что смутно напоминала ему, по его словам, густые деревья, украшавшие берега богатых водоемами родных мест.

– По мне, так кончали бы вы со всеми этими каллиграфиями и украшениями, – заметил детектив. – Пора переходить к людям, которые жили в том самом доме.

– Хороший актер не выходит на сцену, пока не выстроен театр, – возразил Чжоу Тунг. – Сперва я, пусть и без малейшей надежды на успех, попытаюсь описать дом и лишь потом робкой рукой рискну набросать грубые портреты его обитателей.

– Спешу на помощь, – сказал Монтенегро с внезапной горячностью. – Здание на улице Декана Фунеса – это любопытная masure начала века, один из многих памятников нашей интуитивистской архитектуры, где победно властвует простодушное стремление к пышности, позаимствованное у итальянцев и чуть скорректированное под строгий латинский канон Ле Корбюзье. Память не подводит меня. Вы ведь уже видите этот дом: вчерашняя небесно-голубая лазурь на нынешнем фасаде превратилась в нечто белое и асептическое; внутри – мирный патио нашего детства, где черная рабыня сновала туда-сюда с серебряным кувшинчиком для мате, но теперь патио затоплен половодьем прогресса, принесшего сюда экзотических драконов и разного рода лаковые изделия – то есть все те подделки, что выходили из-под плутоватых рук предприимчивого Немировского; в глубине патио – деревянная будка, обиталище Фанг Че, рядом с будкой зеленая печаль ивы, которая своей лиственной дланью утешает тоскующего изгнанника. Неказистая, но крепкая ограда в полтора метра высотой отделяет эти владения от соседнего пустыря – одного из тех живописных пустырей, которые до сих пор остаются непобедимыми даже в самом сердце огромного современного города и куда порой местный кот спешит в поиске целебных трав, чтобы залечить свои болячки – болячки одинокого, неприкаянного чердачного célibataire. Нижний этаж отдан под торговый зал и atelier; верхний этаж – я веду речь, cela va sans dire, о временах, предшествовавших пожару, – представлял собой жилое помещение, неприступное at home, частичку Востока, перенесенную со всеми ее особенностями и деталями в нашу федеральную столицу.

– В башмак наставника ученики спешат сунуть и свои ноги, – сказал доктор Чжоу Тунг. – После триумфа соловья уши согласны внимать и грубой песне селезня. Доктор Монтенегро воздвиг дом; теперь мой неповоротливый тупой язык дерзнет живописать его обитателей. И на трон я возвожу мадам Цинь.

– Тут я с готовностью отступаю в сторону, – поспешно вставил Монтенегро. – Только, уважаемый Пароди, не совершите ошибки, о коей после станете горько сожалеть. Предупреждаю: не дай вам бог спутать мадам Цинь с теми poules de luxe, с которыми вас, смею думать, в свое время сводила судьба – и которых вы, разумеется, обожали – в лучших отелях Ривьеры и чей царственно-игривый образ немыслим без уродливого пекинеса и сверкающего лимузина в quarante chevaux. Мадам Цинь – совсем иной случай. Я бы назвал это неотразимым сочетанием великосветской дамы с восточной тигрицей. Сама бессмертная Венера соблазнительно подмигивает нам ее раскосыми глазами; уста ее – алый цветок; руки – шелк и слоновая кость; а изящные изгибы ее стана – это прельстительный avantgarde желтой угрозы. Хотите судить, насколько опасность реальна? Взгляните на полотна Пакена и смутные линии Скьяпарелли. Тысячу извинений, дорогой мой confrère: тут поэт победил-таки во мне историка. Чтобы набросать портрет мадам Цинь, я выбрал пастельные тона; чтобы изобразить Тай Аня, прибегну к мужественному офорту. И рука моя не дрогнет, я сумею презреть даже самые стойкие предрассудки. Мой метод – фотографическая точность, как в газетных репортажах с места событий.

Хотя что уж тут скрывать: раса в наших глазах стоит выше индивидуума – мы цедим сквозь зубы «китаец» и мчимся дальше, гонясь за золочеными призраками и, как правило, не задумываясь над тем, какие трагедии, банальные или гротескные, но всегда, конечно же, человеческие, переживает наш экзотический герой. Все это относится к Фанг Че, чей облик запечатлелся в моей памяти, чей слух благодарно принял мои отеческие советы, чьи руки ответили на пожатие моих рук, затянутых в лайковые перчатки. Теперь мне поможет эффект контраста: в четвертом медальоне моей галереи появляется новый – восточный – персонаж. Но я не звал его и не прошу здесь задерживаться: это иностранец, еврей – он затаился в темных глубинах моего рассказа, как пребывает – и будет пребывать – на всех carrefours Истории, пока его не приструнит какой-нибудь мудрый закон. В данном случае наш каменный гость зовется Самуэлем Немировским. Вот вам детальный портрет этого вульгарнейшего из столяров-краснодеревщиков: спокойный чистый лоб, печальное достоинство во взгляде, черная борода пророка, рост, сравнимый с моим.

– Если долго торговать слонами, даже самый зоркий глаз перестанет различать ничтожных мушек, – внезапно изрек доктор Чжоу. – Спешу заметить, повизгивая от удовольствия, что и мой зловредный портрет не окажется лишним в галерее сеньора Монтенегро. А если кто готов прислушаться к гласу несчастного ракообразного, скажу, что и я своим присутствием омрачал красоту дома на улице Декана Фунеса; хотя мое непритязательное обиталище таится и от богов, и от людей на углу улиц Ривадавиа и Жужуй. Одно из докучнейших моих занятий – торговля на дому подзеркальниками, ширмами, кроватями и комодами, которые без устали изготавливает плодовитый Немировский; благодаря доброте мастера я могу хранить мебель у себя и пользоваться ею, пока ее не купят. Скажем, в настоящий момент я сплю внутри апокрифического сосуда эпохи династии Сун, ибо половодье двуспальных кроватей схлынуло из моей опочивальни, а обстановку столовой заменяет один-единственный складной стул.

Я отважился включить и себя в заветный список почтенных обитателей улицы Декана Фунеса, поскольку мадам Цинь косвенным образом подстрекала меня презреть поношения окружающих, вполне, впрочем, заслуженные мною, и время от времени переступать порог их жилища. Однако не скажу, чтобы такая необъяснимая снисходительность нашла полную поддержку у Тай Аня, а ведь он днем и ночью учил мадам, наставлял ее в магических науках. Впрочем, мое призрачное счастье не успело достичь ни возраста черепахи, ни возраста жабы. Мадам Цинь всеми силами старалась помочь магу и потому принялась улещать Немировского, дабы счастие последнего было полным, а количество изготовленной им мебели превосходило бы потребности человека, который вдруг захотел бы усесться вокруг нескольких столов разом. Борясь с тоской и брезгливостью, она самоотверженно терпела рядом бородатое лицо, хотя, чтобы облегчить свои муки, старалась принимать его во мраке ночи либо сидела с ним в темном зале кинотеатра «Лориа».

Благодаря ее великодушию и самоотверженности сороконожка коммерческого процветания прочно обосновалась на фабрике. Немировский, вопреки своей завидной скупости, вкладывал в перстни и меха бумажные деньги, от которых кошелек его круглился, как молочный поросенок. И не боясь, что змеиные языки упрекнут его в докучливом однообразии, он делал мадам Цинь все новые и новые подарки – самозабвенно украшая ее руки и шею.

Сеньор Пароди, прежде чем двигаться дальше, я должен дать разъяснение, каким бы тупоумным оно вам ни показалось. Только человек с отрубленной головой может решить, будто эти тяжкие и по большей части вечерние либо ночные труды оттолкнули Тай Аня от его прилежной ученицы. Никоим образом! И все же да будет известно моим уважаемым оппонентам, что дама отнюдь не сидела в доме мага безвылазно, то есть неподвижно, как аксиома. И когда она не имела возможности собственной персоной охранять его покой и прислуживать ему – скажем, их разделяло расстояние в несколько кварталов, – она поручала это дело другому лицу, куда менее достойному – которое я смиренно ношу и которое в сей момент с улыбкой приветствует вас.

Я исполнял деликатную миссию с великим усердием и, чтобы не докучать магу, старался сделать свое присутствие менее заметным; а чтобы не надоесть ему, менял внешность. Порой я повисал на вешалке и не слишком умело тщился слиться в одно целое с собственным шерстяным пальто; в другой раз пытался уподобиться какому-нибудь предмету меблировки и застывал в коридоре на четырех конечностях с вазой на спине. Горько о том говорить, но старой обезьяне не влезть на гнилое дерево; Тай Ань все же по части мебели был докой, так что ему не стоило труда распознать мои уловки, и порой он тычками заставлял меня изображать и другие неодушевленные предметы.

Но Небо куда завистливее человека, который прознал, что один из его соседей заимел костыль сандалового дерева, а другой – мраморный глаз. Потому и не может длиться вечно миг, когда мы понимаем, что сумели оставить кого-то в дураках; и нашему благоденствию пришел конец. В седьмой день октября на нас обрушилось вспыльчивое пламя: оно едва физически не уничтожило Фанг Че и навсегда развеяло наше счастливое сообщество. Правда, пламени не удалось истребить дом, зато оно сожрало немыслимое количество деревянных ламп-ночников. Не стоит слишком усердствовать, копая колодец, сеньор Пароди! Отыскивая воду, легко обезводить свое почтенное тело. Пожар был потушен. Но, увы, потух и мудрый огонь нашего кружка. Мадам Цинь и Тай Ань перебрались на улицу Серрито; Немировский, получив деньги по страховке, открыл на них фабрику потешных огней; и только Фанг Че, невозмутимый и кроткий, как нескончаемый ряд одинаковых чайников, так и остался в своей будке у печальной ивы.

Я не погрешил против тридцати девяти дополнительных признаков истины, когда сказал вам, что пожар был потушен; но лишь водоем, до краев наполненный дождевой водой, помог бы потушить воспоминание о пожаре. В тот день Немировский и маг с самого рассвета делали причудливые лампы из бамбука – и не было им счету, а может и конца. Я, беспристрастно сопоставив ничтожную площадь моего жилища с бурным потоком мебели, вдруг подумал: а не напрасны ли старания мастеров, и всем ли лампам суждено загореться? Увы мне! Еще ночь не подступила к рассвету, как я покаялся в грешных помыслах; да, в четверть двенадцатого все лампы до одной пылали, а вместе с ними и стружки, и деревянная изгородь, кое-как покрашенная в зеленый цвет. Храбрецом называют не того, кто наступил тигру на хвост, а того, кто умеет затаиться в чаще и выждать момент, что с сотворения мира уготован для смертоносного прыжка. Так действовал и я: долго ждал, взобравшись на иву в глубине патио, воображая себя саламандрой, готовой кинуться в огонь по первому же крику мадам Цинь. Верно говорится: лучше видит рыба на крыше, чем орлиная стая на дне морском. Я не столь самонадеян, чтобы назваться рыбой, но и я видел много удручающих сцен и все стерпел, не свалившись вниз, ибо меня поддерживала соблазнительная цель – поведать об увиденном вам, так сказать, с научной достоверностью. Я видел, сколь велики были жажда и голод пламени; видел безмерное горе Немировского, который решил было утолить этот голод данью из стружек и бумаги, прошедшей через печатный станок; я видел церемонную мадам Цинь, которая следила за каждым движением мага, – так счастливый взгляд следит за полетом праздничных петард; видел, наконец, и мага, который, оказав посильную помощь Немировскому, кинулся к будке в дальний угол патио и спас Фанг Че, чье ликованье той ночью все же не было полным, ибо он страдал от сенной лихорадки. Спасение это покажется еще более чудесным, если мы скрупулезно перечислим двадцать восемь сопутствующих ему обстоятельств, но я – в угоду презренной краткости – изложу вам лишь четыре из них:

а) Коварная сенная лихорадка, от которой кровь в жилах Фанг Че ускоряла свое течение, не была все же столь сокрушительной, чтобы приковать его к постели и помешать совершить хитроумный побег.

б) Скромная персона, из чьих неумелых уст вы слушаете теперь эту историю, сидела на иве и была готова к бегству вместе с Фанг Че, как только натиск огня нас к тому вынудит.

в) Полное сгорание Фанг Че не пошло бы в ущерб Тай Аню, который кормил его и давал ему кров.

г) Если человеческий организм устроен так, что зуб не видит, глаз не царапает, а нога не жует, то и в теле, которое мы условно называем страной, одному лицу не подобает узурпировать функции прочих. Императору не должно злоупотреблять своей властью и мести улицы; арестанту не годится соперничать с бродягой и слоняться по свету. Тай Ань, спасая Фанг Че, занялся не своим делом – присвоил себе функции пожарных, рискуя жестоко оскорбить их и быть облитым из щедрых брандспойтов.

Верно сказано: проиграл суд – плати по счету палачу; сразу после пожара начались ссоры. Маг и Немировский разругались в пух и прах. Генерал Су Уху в своих бессмертных строфах восславил наслаждение человека, созерцающего охоту на медведя, но всем известно, что потом генералу прямо в спину попала стрела меткого лучника, а после на него кинулся разъяренный зверь, разодрал на части и сожрал. Эта несовершенная аналогия касается мадам Цинь, ведь она рисковала не менее генерала. Напрасно пыталась она примирить двух друзей и, уподобясь богине, защищающей развалины своего храма, бегала от обуглившейся спальни Тай Аня к ставшему отныне бескрайним кабинету Немировского. Книга перемен учит: сколько петарды ни пускай, сколько маски ни меняй – гневливого человека не развеселишь; точно так же и приманчивые доводы мадам Цинь не уняли вздорной свары – дерзну добавить, что они лишь подлили масла в огонь. В итоге на плане Буэнос-Айреса появилась любопытная геометрическая фигура, напоминающая треугольник Тай Ань и мадам Цинь украсили своим присутствием квартиру на улице Серрито; Немировский открыл для себя новые сияющие горизонты на улице Катамарка, 95, устроив там фабрику по изготовлению потешных огней; а склонный к постоянству Фанг Че остался в своей будке.

Если бы Немировский и маг с большим вниманием отнеслись к этому персонажу, я бы теперь не наслаждался незаслуженной честью беседовать с вами; на беду, Немировский и в День нации решил непременно навестить бывшего компаньона. Когда на место явились полицейские, им пришлось вызывать «скорую помощь». Оба совсем лишились рассудка: Немировский (не обращая внимания на текущую из носа кровь) декламировал назидательные строфы из «Дао дэ Цзин»; а маг (забыв о выбитом зубе) самозабвенно рассказывал бесконечную серию еврейских анекдотов.

Мадам Цинь была так расстроена их размолвкой, что захлопнула дверь у меня перед носом. Как гласит мудрость, нищий, которого гонят из собачьей будки, находит приют в дворцах памяти. И, дабы обмануть тоску одиночества, я совершил паломничество к пожарищу на улице Декана Фунеса. За ивой клонилось к закату вечернее солнце – совсем как во времена моего усердного детства; Фанг Че встретил меня смиренно и угостил чаем и орешками в уксусе. Неотвязные и смутные мысли о мадам не помешали мне тотчас заметить огромный баул, который видом своим напоминал почтенного прадедушку в стадии разложения. Так как баул выдал его, Фанг Че признался, что четырнадцать лет, проведенные в этой райской стране, он мог бы сравнить с кратким мигом жесточайшей пытки и что он сумел раздобыть у нашего консула самый настоящий – картонный и квадратный – билет на «Yellow Fish», что отплывал в Шанхай на следующей неделе. Прекрасный дракон его ликования грешил лишь одним недостатком: скорый отъезд друга не мог не огорчить Тай Аня. Но ежели для определения стоимости бесценной шубы из нутрии с опушкой из котика мудрый судья примется дотошно пересчитывать моль, которая в ней поселилась, то и о надежности человека судят по точному числу нищих, которые его обирают. Отъезд Фанг Че сильно пошатнул бы безупречный авторитет Тай Аня; так что последний, чтобы предотвратить опасность, вполне мог бы прибегнуть к помощи запоров, сторожей, веревок и наркотиков. Фанг Че с приятной неспешностью свалил в кучу все эти аргументы и попросил меня – ради всех моих предков по материнской линии – не огорчать Тай Аня ничтожной новостью – сообщением о его отбытии. Как того требует Книга обрядов, я подкрепил свое обещание весьма сомнительной гарантией, сославшись на предков по мужской линии; и мы с ним обнялись прямо под ивой, не сдержав скупых слез.

Уже через несколько минут таксомотор доставил меня на улицу Серрито. Решив не унижать себя пререканиями с неотесанным слугой – обычная история в доме у мадам Цинь и Тай Аня, – я нырнул в аптеку. Там осмотрели мой поврежденный глаз и позволили воспользоваться телефоном с цифровым диском. Мадам Цинь к аппарату не подошла, и я доверил самому Тай Аню новость о том, что его подопечный задумал бежать. Наградой мне было красноречивое молчание, которое длилось до тех пор, пока меня не выпроводили из аптеки.

Правильно говорят, что быстроногий почтальон, бегом разносящий письма, больше достоин похвал и теплых слов, нежели его товарищ, что спит у костра, пожирающего почту. Тай Ань действовал расторопно и, решив в корне истребить саму возможность дезертирства, примчался на улицу Декана Фунеса так быстро, словно звезды наградили его еще одной ногой и еще одним веслом. Но его ожидали два сюрприза: первый – он не нашел там Фанг Че; второй – он нашел там Немировского. Тот сообщил, что соседи-лавочники видели, как Фанг Че погрузил на повозку свой баул, затем себя самого и со средней скоростью скрылся в северном направлении. Поиски, предпринятые ими, успехом не увенчались. Посему Тай Ань, распрощавшись с Немировским, отправился в магазин подержанной мебели на улицу Маипу; Немировский же – на встречу со мной в «Вестерн-бар».

– Halte lа! – произнес Монтенегро. – Забулдыга художник и ваш покорный слуга больше молчать не в силах. Полюбуйтесь на такую картину, Пароди: два дуэлянта решительно складывают оружие, потеря – общая, задеты – и самым чувствительным образом – оба. Тут есть некая особенность: цель одна, но действующие лица решительно не похожи друг на друга. Мрачные предчувствия овевают чело Тай Аня; он требует, расспрашивает, выясняет. Но, признаюсь, меня интересует третий персонаж: тот самый jeme'n-foutiste, что едет себе в повозке, выскальзывая из рамок нашей истории, – ведь это величина абсолютно неизвестная.

– Сеньоры, – вкрадчиво заговорил доктор Чжоу Тунг, – мое топкое повествование приблизилось к незабвенной ночи четырнадцатого октября. Позволю себе назвать ее незабвенной, поскольку мой неучтивый и старомодный желудок не сумел оценить двойную порцию масаморры, бывшей украшением трапезы и единственным блюдом на столе у Немировского. У меня имелся невинный план: а) поужинать у Немировского; б) настроившись на критический лад, посмотреть в кинотеатре «Онсе» три музыкальных фильма, которые, по словам Немировского, не пришлись по вкусу мадам Цинь; в) побаловать себя нугой с анисом в кондитерской «Жемчужина»; г) вернуться домой. Весьма сильное и, осмелюсь сказать, болезненное воспоминание о масаморре заставило меня отказаться от пунктов б) и в) и нарушить естественный порядок вашего уважаемого алфавита, перейдя сразу от а) к г). Добавлю также, что весь вечер и всю ночь я, несмотря на бессонницу, не покидал своего дома.

– Такие вкусы делают вам честь, – заметил Монтенегро. – Хотя местные блюда, знакомые нам с детства, и можно считать своего рода бесценными trouvaill из креольской сокровищницы, я целиком и полностью согласен с доктором: на вершинах haute cuisine галльская кухня не знает соперниц.

– Пятнадцатого числа два полицейских агента разбудили меня, – продолжил Чжоу Тунг, – и пригласили проследовать за ними до неприступного Центрального управления. Там я узнал то, что вам уже известно: любезнейший Немировский, обеспокоенный столь внезапно проснувшейся тягой Фанг Че к перемене мест, проник незадолго до явления сияющей Авроры в дом на улице Декана Фунеса. Правильно сказано в Книге обрядов: коли твоя почтенная сожительница знойным летом обитает под одной крышей с людьми ничтожными, кто-то из твоих детей окажется ублюдком; коли ты докучаешь друзьям, посещая их дворцы в неурочный час, загадочная улыбка украсит лица привратников. Немировский на собственной шкуре испытал справедливость этого изречения: мало сказать, что он не нашел Фанг Че; он нашел кое-что другое – едва присыпанный землей, под ивой, труп мага.

– Перспектива, уважаемый мой Пароди, – вмешался Монтенегро, – перспектива – вот ахиллесова пята даже самых знаменитых восточных палитр. Я же играючи, между двумя затяжками, добавлю в ваш воображаемый альбом искусное raccourci этой сцены. Итак, августейший поцелуй смерти оставил на плече Тай Аня свою красную печать: след холодного оружия шириной сантиметров в десять. Злодейская сталь исчезла. Правда, на роль орудия убийства посмела претендовать погребальная лопата: вульгарнейший садовый инструмент, отброшенный – весьма предусмотрительно – на несколько метров в сторону от ивы. На грубом черенке лопаты полицейские (глухие к гениальным полетам мысли и упрямо поклоняющиеся богу мелочей) каким-то образом обнаружили отпечатки пальцев Немировского. Мудрец, человек интуиции, с презрением взирает на всю эту научную кухню; свою задачу он видит в том, чтобы возвести деталь за деталью прочную и изящную конструкцию. Но… нажмем на тормоза и отложим на будущее час, когда я придам форму моим догадкам.

– Уповая на то, что это будущее когда-нибудь наступит, – прервал его Чжоу Тунг, – я стану упорствовать в своем заблуждении и рискну продолжить столь несовершенное повествование. Итак, Тай Ань беспрепятственно проник в дом на улице Декана Фунеса, что не было замечено беспечными соседями, которые спали, уподобившись застывшим в строю томам классических сочинений. Можно, однако, догадаться, что проник он туда никак не раньше одиннадцати, ибо без четверти одиннадцать его видели в прославленном неиссякаемыми кладовыми магазине подержанной мебели на улице Маипу.

– Спешу присоединить свой голос, – подхватил Монтенегро. – Шепну вам по секрету, что острые на язычок жители нашего города не преминули на свой манер прокомментировать мимолетное появление в магазине экзотического персонажа. Но вот вам отчет о точном расположении фигур на шахматной доске: королева – я имею в виду мадам Цинь – около одиннадцати вечера мелькает в пестрой и суматошной толпе завсегдатаев «Дракона», именно там мы могли бы полюбоваться ее раскосыми глазами и нежнейшим профилем. С одиннадцати до двенадцати она принимает у себя клиента, который пожелал сохранить инкогнито. Le coeur a ses raisons… Что касается переменчивого Фанг Че, то полиция утверждает, будто еще до того, как пробило одиннадцать, он поселился в знаменитых хоромах, или «покоях миллионеров», отеля «Нуэво Импарсиаль». Хотя об этом отвратительном логове, позорном пятне на карте наших предместий, ни вы, дорогой собрат, ни я не имеем ни малейшего представления. А пятнадцатого октября он сел на борт «Yellow Fish», чтобы отправиться навстречу чарующим тайнам Востока. Его арестовали в Монтевидео, и теперь он прозябает на улице Морено, находясь в полном распоряжении властей. А Тай Ань? – спросят скептики. Глухой к суетному любопытству полицейских, накрепко заколоченный в самый заурядный ярко окрашенный гроб, он плыл себе в надежном трюме «Yellow Fish», и целью этого посмертного плавания был тысячелетний чопорный Китай.

 

II

Четыре месяца спустя в камеру номер 273 к Исидро Пароди явился с визитом Фанг Че. Это был высокий апатичный мужчина с лицом круглым, невыразительным и оттого, пожалуй, слегка загадочным. На нем были черная соломенная шляпа и белый плащ.

– Вот и вы наконец пожаловали, – сказал ему Пароди. – И если вы не против, я поведаю вам то, что знаю и чего не знаю о событиях на улице Декана Фунеса. Ваш земляк доктор Чжоу Тунг, которого теперь здесь нет, рассказал нам длинную и запутанную историю, из которой я уяснил себе, что в одна тысяча девятьсот двадцать втором году какой-то нечестивец похитил реликвию из чудотворного идола, которому вы там, в своей земле, поклоняетесь. Жрецы, узнав о том, переполошились и спешно направили посланца, чтобы он наказал виновного и возвратил реликвию. Доктор сказал, что Тай Ань, по его собственному признанию, и был тем самым посланцем. Но я держусь фактов, как сказал бы Мерлин. Посланец Тай Ань менял имена и жилища, узнавал из газет название каждого корабля, прибывавшего в нашу столицу, и следил за каждым сходившим на берег китайцем. Так беспокойно может вести себя тот, кто что-то ищет, а может – и тот, кто сам скрывается. Вы первым прибыли в Буэнос-Айрес; и только потом – Тай Ань. Всякий решил бы, что похититель – вы, а он – преследователь. Однако доктор обмолвился, что Тай Ань на целый год задержался в Уругвае, возмечтав наладить там торговлю облатками. Так что, как видите, первым в Америку прибыл Тай Ань.

Вот так-то. А теперь расскажу вам, к чему я пришел, пораскинув мозгами. Ежели я не прав, вы мне тотчас скажете: «Ты, друг, попал пальцем в небо» – и укажете на оплошность. Но готов хоть на что спорить, похититель – Тай Ань, а вы – посланец, в противном случае выходит чепуха какая-то.

Какое-то время Тай Аню удавалось водить вас за нос, друг мой. Недаром он без конца менял имена и жилища. Потом ему это надоело. Он придумал план, который был разумным как раз в силу своей рискованности, и ему достало отваги и решительности, чтобы этот план осуществить. А начал он с того, что завязал с вами дружбу и поселил у себя. Там же жила некая китайская сеньора, его любовница, а также русский мастер, изготовлявший мебель. Сеньора тоже охотилась за драгоценностью. Поэтому, отправляясь куда-нибудь с русским, за караульщика она оставляла ловкого доктора – ведь тот, ежели надобно, мог спокойненько прикинуться вазой на столе или каким другим предметом.

А Немировский столько платил за кинематограф и всякие другие утехи, что остался без гроша. И прибегнул к старинному средству: поджег свою мастерскую, чтобы получить страховку; Тай Ань действовал с ним заодно: он помогал ему изготавливать лампы, которые и стали отменным горючим материалом; потом доктор, который ловчее саламандры забрался на дерево, подглядел, как те двое помогали огню, подкидывая в пламя стружки и старые газеты. А теперь припомним, как вели себя эти люди во время пожара. Сеньора тенью ходит за Тай Анем, ожидая момента, когда он решится вытащить драгоценность из тайника. Но Тай Ань не тревожился о реликвии. Он спешил спасти вас. Этому поступку можно найти два объяснения. Проще всего предположить, что вы похититель и вас спасают, дабы вы не унесли секрет с собой в могилу. Я же думаю, что Тай Ань сделал это, чтобы вы потом прекратили преследовать его; чтобы подкупить вас морально, если я понятно выражаюсь.

– Именно так, – легко согласился Фанг Че, – но я не дал себя купить.

– А первое объяснение мне не понравилось, – продолжил Пароди. – Даже если допустить, что похититель вы, то кого же могло беспокоить, что вы унесете секрет в могилу? Да будь ситуация на самом деле опасной, доктор улепетнул бы оттуда со скоростью телеграммы – со всеми своими любезностями и ужимками.

На другой день все покинули место пожара, и вы остались один-одинешенек – как, скажем, стеклянный глаз. Тай Ань и Немировский разыграли притворную ссору. Я нахожу этому две причины: во-первых, Тай Аню ссора была нужна, чтобы показать, что он не состоял в сговоре с русским и не пособничал ему в деле с пожаром; во-вторых, чтобы завоевать сеньору и отбить ее у русского, – тот ведь продолжал ухаживать за ней. В конце концов они подрались по-настоящему.

Перед вами встала сложная задача: талисман мог быть спрятан где угодно. На первый взгляд, только одно место не вызывало ни малейших подозрений – сам дом. Что подтверждалось троекратно: там поселили вас; там вас оставили жить после пожара; сам Тай Ань поджег дом. Но тут он и просчитался: я бы на вашем месте, дон Панчо или как вас там? – почуял неладное при виде стольких доказательств, которые подтверждали факт, не требующий подтверждения.

Фанг Че поднялся и важно произнес:

– То, что вы сказали, истинная правда, но есть вещи, которых вам знать не дано. И я о них поведаю. Когда после пожара все разъехались, я уверился, что талисман спрятан в доме. Но искать не стал. Я обратился к нашему консулу с просьбой отправить меня на родину и сообщил новость доктору Чжоу Тунгу. Тот, как и следовало ожидать, тотчас поспешил к Тай Аню. Я отвез баул на корабль и вернулся назад – но подкрался к патио со стороны пустыря и спрятался там. Вскоре явился Немировский; соседи рассказали ему о моем отъезде. Потом прибыл Тай Ань. Они сделали вид, что разыскивают меня. Затем Тай Ань заявил, что ему срочно надо попасть на мебельный аукцион на улицу Маипу И они расстались. Тай Ань солгал: через несколько минут он воротился. Заглянул в будку и взял там лопату, которая верно служила мне, когда я работал в саду. Он нагнулся и при свете луны начал копать у подножия ивы. Прошло сколько-то времени, сколько, сказать не могу, и он извлек из земли некий сверкающий предмет. Наконец-то я увидал талисман Богини. Тогда я набросился на похитителя, и он получил по заслугам.

Я знал, что рано или поздно меня арестуют. Надо было спасти талисман. И я спрятал его во рту убитого. Теперь реликвия возвращается на родину, возвращается в храм Богини, где мои товарищи и найдут ее после сожжения тела покойного.

Потом я отыскал в газете страницу с объявлениями об аукционах. На улице Маипу проходило два или три мебельных аукциона. Я посетил один из них. Без пяти минут одиннадцать я уже входил в отель «Нуэво Импарсиаль».

Вот моя история. Вы можете передать меня в руки властей.

– Как же! Ждите-ждите! – сказал Пароди. – Нынешние люди только и умеют, что ныть да просить, чтобы правительство решило все их проблемы. Нет денег – правительство должно дать им работу; здоровье подкачало – правительство должно лечить их в больнице; кто-то совершил убийство – и, вместо того чтобы поразмыслить, как искупить вину, ждет, пока правительство его покарает. Вы можете возразить, что не мне так рассуждать, ведь и меня самого содержит государство… Но я стою на своем, сеньор: человеку подобает быть самоуправным, то бишь своей волей и прихотью жить.

– Я разделяю ваше мнение, сеньор Пароди, – медленно проговорил Фанг Че. – И много людей сегодня в мире жизнь готовы отдать за подобные убеждения.

Пухато, 21 октября 1942 г.