Дни, отданные зряшному труду — забыть о веке одного из многих поэтов южного материка, которому судьба или созвездья послали плоть, не давшую потомства, и слепоту — тюрьму и полумрак, и старость, утро подступившей смерти, и славу, что не стоит ни гроша, и навык ткать все тот же пятистопник, и въевшуюся нежность к словарям, миниатюрным кропотливым картам, точеной кости, детскую тоску по вековой латыни и осколки пейзажей Эдинбурга и Женевы, и забывание имен и дат, и культ единого Востока, чуждый народам многоликого Востока, и ожиданье сбывшихся надежд, и ложные ходы этимологии, и сталь саксонских кованых созвучий, и каждый вечер новую луну, и этот город — скверную привычку, и вкус изюма и простой воды, и шоколада, мексиканской сласти, монеты и песочные часы, чтоб нынче вечером — одним из многих он вновь смирился с горсткой этих слов.