Евгения, или Тайны французского двора. Том 1

Борн Георг Фюльборн

Часть 2

 

 

I. ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА МАРИЯ ГАЛЛЬ

Густой туман расстилался по лабиринту улиц Лондона. На расстоянии пяти шагов нельзя было различить предметы. Тротуары были мокрые от сырости, и пешеходы употребляли всевозможные усилия, чтобы не поскользнуться. Кругом царил мрак, и свет фонаря можно было различить, только подойдя к нему очень близко. Незнакомый с Лондоном или бедняк, не имеющий денег, чтобы нанять кэб (четырехместный кабриолет) или кансом (двухколесные дрожки), подвергался опасности заблудиться, даже если бы он и расспрашивал дорогу. Еще неприятнее переходить улицы в такую темень; каждый вправе был считать себя счастливым, если вернется домой целым и невредимым, так как бесчисленное множество экипажей самых разнообразных форм делают переход через улицу почти невозможным.

По тротуарам сновало столько пешеходов, что нужно было обладать большой ловкостью, чтобы не столкнуться с оборванцем, грязным рабочим или мошенником.

С нами, — немцами, такие столкновения происходят еще чаще, потому что мы не очень легко привыкаем к лондонской суете и не можем, встретившись с кем-нибудь, пройти слева, а не справа, как это делается у них.

Огромное пространство, занимаемое городом, вечный шум экипажей и суетня на улицах производят на нас, иностранцев, неприятное впечатление, увеличивающееся от резких и колких ответов, которые получаешь от обитателей этого многолюдного города.

В Лондоне, заговорив с кем-нибудь на улице или в публичном месте, нельзя быть уверенным, что говоришь не с мошенником, — в таком огромном количестве населяют они город. Для избежания этого всегда благоразумно обращаться с вопросами к полисмену, которого всегда найдешь как на больших, так и на маленьких улицах.

В этот шумный вечер, о котором мы говорим, какой-то человек, закрывшись плащом от дождя и нахлобучив на лицо шляпу, шел вдоль длинной стены Тауэра, неся что-то в руках. Проходя мимо Товер-Гилля, он юркнул в Ловер-Темзскую улицу, идущую вдоль Темзы до Лондонского моста. Это квартал Сити, который сам по себе образует огромный город.

Улица, на которую вышел незнакомец, была еще очень оживленной. Несмотря на сильный туман, в особенности перед таможней, люди бегали то туда, то сюда, нагружая многочисленные экипажи.

Человек в плаще, поспешно дойдя до угла улицы, повернул на мост, лежащий немного влево. Здесь суетни было еще больше, но никто не обращал внимания на незнакомца, боязливо озиравшегося вокруг.

У одного из фонарей, которых всегда много в оживленных местах, недалеко от воды, стоял, прислонившись, полисмен, наблюдая за всем, что происходило вокруг него, не упуская из виду ни одного прохожего. Полиция Англии обладает способностью видеть все везде, где ей нужно, но в то же время сама старается быть всегда незамеченной.

Боязливые взгляды, которые незнакомец бросал вокруг, заставили полисмена насторожиться, и он подумал, что человек в плаще чем-то подозрителен. Он проворно догнал спешащего и дотронулся до его плеча.

— Позвольте спросить, — учтиво обратился полисмен к незнакомцу, подзывая его поближе к фонарю, — что у вас под плащом?

— Что за странное желание, — ответил тот по-английски, но с выговором, обличавшим иностранца, — почему вы спрашиваете меня об этом?

— Извините, сударь, меня совсем не удовлетворил ваш ответ, и я могу отправить вас в полицейский участок; поэтому избавьте себя и меня от этой неприятности, скажите, что вы так заботливо прячете?

— Ну, смотрите, если уж вам так хочется это узнать. Незнакомец распахнул плащ. Полисмен успел на одно мгновение заглянуть под него.

— Да это ребенок, — сказал он, — и, кажется, мальчик.

— Точно так! Ему очень холодно и он боится такого множества народа, поэтому я завернул его в плащ.

— Это ваш ребенок? — спросил полисмен, .

— Чей же, как не мой? Разве я стал бы возиться с чужим ребенком?

— Не обижайтесь на мои вопросы: это моя обязанность. Незнакомец закутал в плащ дрожащего от холода двухлетнего мальчика и смешался с толпой. Он шел быстро, будто радуясь, что так счастливо отделался от неприятного ему допроса. Полисмен был поражен наглой самонадеянностью незнакомца. Он часто имел возможность видеть, как виновные, чтобы снять с себя подозрения, держатся нахально. Поэтому он поспешил оставить свой пост и пошел за незнакомцем, не теряя его из виду.

Темза в этом месте очень широкая. Незнакомец с ребенком и полисмен должны были пройти порядочное расстояние от одного конца моста до другого. Полисмен еще больше убедился в своих подозрениях, когда незнакомец, дойдя до конца моста, приостановился, оглядываясь вокруг.

Что он хотел сделать с дрожащим от страха ребенком? Возможно, мальчик дрожал не от стужи, возможно, отец завернул его в плащ не для того, чтобы защитить от холода? В Лондоне в холодное время почти каждую ночь происходят убийства детей. Официальные донесения говорят, что очень часто отец и мать из-за нужды бросают в Темзу своих голодных детей. Неужели этот человек имеет подобное намерение?

Полисмен старался отогнать от себя эту мысль; он заметил, что рука незнакомца была обтянута щегольской перчаткой — кто позволяет себе такую роскошь, конечно, не бросит своего ребенка из-за нужды. Но направление, которое взял человек в плаще, заставило полицейского следовать за ним. Место было довольно пустынное и отдаленное, особенно на берегу Темзы, куда тот направился.

Он повернул на улицу Тоолей, в которой было очень мало домов и пешеходов — и вдруг скрылся с глаз. Полисмен отказался дальше преследовать подозреваемого; хотя мог позвать своих коллег, но не сделал этого, желая избежать скандала. Он осторожно стал выжидать и увидел, что последний повернул на узкую улицу, ведущую к Темзе, на каменной набережной которой стояло несколько больших, красивых зданий.

В Лондоне каждый полисмен знает все дома своего участка и даже каждого жильца в доме, что с первого раза поражает иностранцев. Это избавляет жителей от дачи справок приезжим.

Но когда незнакомец вошел в один из домов, на набережной, полицейский догадался, в чем дело.

— Это дом Марии Галль, — рассудил он, — значит, этого мальчика отдают ей на воспитание. Вероятно, это поверенный какой-нибудь знатной леди, которая не хочет или не может держать у себя ребенка. Мария Галль получит за его воспитание значительную сумму денег. Должно быть, она выручает благодаря своей профессии большие деньги. Когда она летом едет в Гайд-парк со своим любовником, думаешь, что это какая-нибудь герцогиня или графиня. Эдуард Фультон, живя с ней, сколотил себе капиталец, но его прошлое очень темное; впрочем, какое мне дело до этого! Вот он стучится, открывает старая служанка. Нужно подождать, пока странный незнакомец выйдет из дома, и узнать о нем у Марии Галль. В ожидании полисмен прислонился к толстому фонарному столбу.

Дом этот отличался от других веселым, приличным фасадом; он был двухэтажный, с широкими и высокими окнами; снаружи выкрашен светлой масляной краской. Внутри было освещено несколько комнат, подъезд же, по законам Лондона, был крепко заперт.

Когда незнакомец постучал в дверь, за ней раздался голос:

— Что вам нужно?

— Мне нужно немедленно переговорить с мистрис Галль, я очень спешу, — лаконично ответил иностранец.

— Мистрис не может принять вас: она пьет чай, — ответил писклявый голос за дверью.

— Она меня ждет, откройте!

— А, это вы, светлейший герцог, — сказала старая, худая служанка, проворно отворяя дверь. — Простите, милорд, пожалуйста, простите.

— Хорошо, возьми этот соверен и поскорее доложи мистрис, — сказал незнакомец.

— Тысячу благодарностей, милорд. Пожалуйте в зал, — кланяясь, сказала старуха, светя ему.

Незнакомец пошел за ней по широкой, великолепной лестнице. У дверей квартиры Марии Галль послышался слабый визг детей. «Это деточки», — пояснила старуха. Она сказала это таким ласковым голосом.

Незнакомый с заведением Марии Галль принял бы его за самое благоустроенное; эта хитрая обманщица, с которой мы сейчас познакомимся, уже двадцать лет обманывала полицию Лондона. Наконец обнаружилась ее бесчестная профессия и она получила достойное наказание. В этот дом принимали преимущественно грудных младенцев, которых родители не могли или не хотели воспитывать в своем доме. Да, в Лондоне есть множество матерей, поощряющих таких преступниц, как Мария Галль и ей подобные.

Бедняки напрасно искали помощи и совета в этом богатом доме. Мария Галль была безжалостна с сиротами, кто не имел богатых родственников. Она была внимательной только с теми, за которых ей платили большие деньги. Ее прекрасный снаружи дом внутри был рассадником преступлений.

Старая служанка проводила гостя в освещенную, очень роскошно убранную гостиную, которая была похожа на приемную доктора или адвоката. На стенах висели дорогие эстампы, в простенках — большие зеркала, на окнах — тяжелые шелковые драпированные портьеры.

В этом зале Мария Галль принимала герцогинь, графинь, даже принцесс, и очень этим гордилась; здесь, на покрытом темно-зеленой скатертью столе, ей отсчитывали громадные суммы денег.

Незнакомец посадил мальчика на стул, снял плащ и шляпу; лицо у него было узкое, худое, рыжеватая борода мало отличалась от воротника плаща; в глазах проглядывало что-то беспокойное, неприятное; во всем облике замечалась странная смесь черт аристократа и простолюдина.

Дрожащий ребенок сидел на стуле, боясь пошевелиться, и наконец заплакал. Было видно, что очень боялся незнакомца, но старался это скрыть, чтобы избавить тетю Долору от неприятностей.

— Тетя Долора, тетя Долора, — кричал он по-испански. — Я хочу к тете Долоре! — И стал так громко и жалостно плакать, что любой сжалился бы над бедным мальчиком. Из его больших темных глаз лились слезы; лицо его стало грязным от рук, которыми он вытирал катившиеся слезы.

Но рыдания мальчика не разжалобили незнакомца: он не обращал на него никакого внимания. Когда же ребенок стал звать тетю Долору, тот наклонился к нему и прошептал:

— Замолчи, или я прибью тебя.

В эту минуту вошла воспитательница.

— Передай мистеру Эдуарду Фультону, что через полчаса я буду ждать его в моей комнате, — сказала она, обращаясь к стоявшей у дверей служанке, затем поклонилась гостю и окинула его внимательным взглядом.

Мария Галль была высокая, стройная англичанка двадцати четырех лет с грубыми чертами лица, светлыми, туго заплетенными волосами и серыми на выкате глазами. На ней было облегающее темно-зеленое платье; на плечи был накинут большой шелковый платок. Вся наружность этой женщины, как и ее дом, носила отпечаток солидности; она даже с первого раза могла внушить доверие.

Взглянув на нее, невольно можно было подумать, что эта женщина — хорошая хозяйка и сама интересуется всеми мелочами, касающимися малюток, отданных ей на воспитание. Но под этой спокойной, представительной наружностью скрывался демон корыстолюбия и боязливая кровожадность гиены, которая бродит по ночам, чтобы удовлетворить свою жадность, и нападает на спящих и безоружных.

— Вы оказали мне честь своим визитом, господин герцог, — сказала она холодным, сдержанным тоном, по которому было заметно, что она привыкла говорить со знатью, — прошу садиться! О, какой миленький мальчик! — восхитилась она, подойдя к рыдавшему ребенку. — Дай мне твою маленькую ручку, дружочек! Понимает ли он, что ему говорят?

— Нет, мистрис, он еще не понимает по-английски, — ответил герцог.

— Говорят, герцог, что вы родились в Англии? Прошу садиться! — Мария Галль указала ему на стул около стола, покрытого зеленой тканной скатертью.

Эта мегера, казалось, очень любила зеленый цвет.

— Я пришел вас спросить, мистрис, можно ли поместить в ваше заведение этого мальчика? — спросил герцог, пристально посмотрев на нее.

— Помещение моего института не соответствует требованиям, которые так часто предъявляют мне. Но, несмотря на это, я надеюсь…

— Не передергивайте мои слова, мистрис, мальчик этот мне дорог, и поэтому прошу вас позаботиться о том, чтобы он не умер.

— Очень хорошо, герцог; все порученные мне дети имеют цветущее здоровье благодаря внимательному уходу.

— Повторяю вам, мистрис, мальчик не должен умереть; я буду изредка его навещать! Сделайте одолжение, примите тысячу фунтов на необходимые издержки.

— Извините, герцог, порядки моего института требуют соблюдения некоторых формальностей, — сказала Мария Галль. Сказав это, она взяла со столика большую книгу и тяжелую серебряную чернильницу и поставила их на зеленую скатерть. Незнакомец с недоверием посмотрел на реестр и погладил свою взъерошенную рыжую бороду. Мария Галль открыла книгу и достала перо.

— Как зовут мальчика, господин герцог?

— Пишите: Денон Кортино.

— Так это маленький испанец; скоро в моем институте будут дети разных национальностей; ваше местожительство, господин герцог Медина?

— Оксфордская улица, дом десять, мистрис… но…

— Вы не хотите записывать сюда ваше имя, но это необходимо; в случае внезапной болезни мальчика я вам дам знать.

— Лучше запомните мой адрес! В случае чего дайте знать мне или моему верному камердинеру Джону, но никак не остальной прислуге!

Мария Галль холодно улыбнулась.

— Ваше желание будет выполнено, господин герцог, — сказала она твердым голосом, — в этом случае я очень строго держу слово, как и в отношении тайн. Мои уста еще никогда не раскрывались, чтобы выдать доверенную мне тайну, это мое первое правило! Дом мой — могила! С этой минуты ребенок поступает в мое полное распоряжение, и имя Кортино никогда не будет произноситься! Джон Галль — так станут звать мальчика, пока он будет находиться у меня.

— Прекрасно, мистрис, но помните: ребенок не должен умереть, ибо он для меня очень дорог.

— Ваше приказание будет исполнено в точности, господин герцог. Когда герцог стал одеваться, ребенок громко заплакал и опять стал звать тетю Долору. Воспитательница его приласкала. Герцог еще раз поклонился, Мария Галль проводила своего знатного гостя до лестницы, вернулась в гостиную и позвонила. Старая служанка тихо отворила дверь.

— Отведи мальчика в отделение для старших, — приказала воспитательница. — Пришел ли мистер Фультон?

— Мистер Эдуард только что вернулся и пьет чай, — ответила старуха и, взяв мальчика за руку, вышла с ним из комнаты.

— Мне кажется, что этот герцог Медина — таинственная личность, — подумала про себя Мария Галль. — Если это его мальчик, то он искатель приключений! О, у него манеры герцога! Он хорошо заплатил и еще заплатит! В судьбе этого ребенка скрывается какая-то большая тайна! — С этими словами Мария Галль отправилась в зал.

Было уже довольно поздно, но ей нужно было переговорить об очень серьезном деле со своим поверенным Эдуардом Фультоном, которого все считали ее любовником. Она нашла его в зале за чайным столом.

Эдуард Фультон был мужчина лет тридцати четырех с темно-русой бородой. На его лице были следы буйно и беспорядочно проведенной молодости. Тусклые, впавшие глаза, выдающиеся скулы на отекшем лице, лоб, доходивший до темени, так что волосы были только на затылке, словом, все черты его лица носили отпечаток грубости и непреклонной решимости. Он что-то пробормотал в ответ на поклон вошедшей Марии Галль и продолжал прихлебывать из стакана чай.

— Ты был у леди Мертон? — тихо спросила она, подойдя к столу.

— Да, был. Она заставила меня очень долго себя ждать; держу пари, что в это время у нее сидел принц. Я слышал, как она расспрашивала обо мне в передней.

— Может быть, она боится возвращения лорда! Ну, и какой ответ она тебе дала?

— Я обещал в эту же ночь избавить ее от страха — она дрожала, боялась этого, больше она не будет дрожать!

— В эту ночь! А сколько она заплатит тебе за то, что ты избавишь ее от ребенка?

— Две тысячи соверенов, половину она уже заплатила, — ответил товарищ воспитательницы.

— Я пошлю спать старую Боб. Что ты так молчалив, Эдуард?

— У меня такое предчувствие, что это дело навлечет на нас с тобой неприятности. Цена слишком низка, хотя это ребенок принца.

— Ты бы потребовал большей суммы; я знаю, что леди согласилась бы дать; она ведь в наших руках!

— Завтра она приедет сюда для окончательного расчета. Мы рискнем назвать более высокую цену. Не вечно же нам заниматься этим ремеслом.

— Мне кажется, что последнее время ты стал трусить! — сказала Мария Галль с легкой усмешкой.

— Пустяки, вовсе я не трушу. Я был в Сутенде.

— Ты был у гадалки?

— Да, старая колдунья предсказала мне смерть на виселице, если мы не будем довольствоваться малым и не прекратим вовремя темных делишек.

Мария Галль громко засмеялась, но смех ее был наигранным.

— И ты веришь тому, что тебе сказала старуха за щедрое вознаграждение?

— Все равно, верю или не верю, — мрачно сказал Фультон, вставая. — Пошли спать старую Боб, а я пойду в детскую.

Большие стенные часы пробили полночь, когда Мария Галль вышла из комнаты. Оставшись один, Фультон стал расхаживать взад и вперед по своей комнате; он слышал, как отворялись и запирались Двери и как скрипели ступени лестницы, шедшей от спальни детей.

«Это, наверное, старуха Боб, — подумал Фультон. — Я еще не полностью обезопасил себя; хоть известь и поедает трупы, но все равно не так быстро, чтобы внезапная ревизия не могла застать меня врасплох; но все-таки это самое удобное и надежное средство.

Он тихо отворил дверь, которая вела в коридор, и стал прислушиваться. Там было темно, мертвая тишина царила во всем доме. Вдруг снизу раздался голос Марии Галль:

— Иди сюда и захвати с собой фонарь!

Фультон побежал в комнату и схватил роскошную лампу; она была маленькая, легкая и так устроена, что можно было мгновенно закрыть ее свет. Фультон зажег ее и стал спускаться по лестнице. Мария Галль ждала его в коридоре, освещенном слабым светом фонаря.

Они пошли по направлению к двери, которая находилась напротив подъезда. Мария Галль открыла ее маленьким ключом, и они вышли в темный, с четырех сторон закрытый мощеный двор. На стороне фасада и задней стены дома были устроены перегородки и стойла. В правом углу двора плотно лежали черные, тяжелые доски, как будто закрывая яму от взоров любопытных. В левой стороне находился колодец, тоже закрытый досками. В переднем здании были окна, в заднем же — только небольшие отверстия для воздуха. Прежде заднее здание служило сараем, но Мария Галль купила и отделала его. Она устроила залы, выкрасила стены и двери, поправила лестницу, чтобы обстановка не могла произвести дурного впечатления на родственников, посещающих детей.

Мария Галль и Фультон подошли к заднему строению. Оттуда слышался писк и визг множества детей, на что воспитательница по привычке не обращала внимания. Они отворили плотно запертую дверь — жалобные, слабые стоны больных и голодных детей раздались еще яснее.

Мария Галль и Фультон вошли в темный коридор, по обе стороны которого были двери спален детей старшего возраста. Сюда старая Боб принесла Джона, который, увидев себя в темной пустой комнате на белой кровати, стал плакать и кричать вместе с другими детьми.

Эдуард Фультон отправился наверх, а Мария Галль зашла к детям, обещая строго наказать малюток, если они не перестанут кричать. На их изнуренных лицах были следы сухотки, которую англичане называют английской болезнью; все казались старше своих лет. Многие, благодаря врожденному здоровью, спали глубоким сном, забыв голод и холод. Но кому какое дело, что бедные малютки лежат раскрытые в холодной комнате.

Перед сном старуха Боб поправила одеяла, дала каждому из детей по нескольку картофелин, обнесла всех кружкой с водой и вышла. Это место было убежищем смерти; если здоровая натура ребенка сопротивлялась ей — Фультон немедленно принимал свои меры.

Мы уже сказали, что он отправился наверх, где находилось отделение для грудных детей. Несчастные малютки лежали в тесной комнате на соломенных постелях, над каждой из них висел номер. Дурной, спертый воздух так и обдал Фультона, когда он вошел в это обиталище бедных сирот. Жалобный крик несчастных существ, которых кормили один раз в день скверным молоком, жалобный, как вопль зверей в зверинце, наполнял всю комнату. Большая часть этих несчастных имела знатную мать или богатого отца.

Эдуард Фультон ходил между рядами детских кроваток, ища ребенка миссис Мортон, это было маленькое существо, крепкого сложения; его здоровая, крепкая натура противилась голоду и холоду. Трехмесячный ребенок спал здоровым сном. Злодей схватил спящего ребенка, одетого в тонкую, но грязную рубашку — тот не просыпался. Бедное, невинное создание обречено было погибнуть за грехи своих родителей.

Преступление, совершенное Фультоном, так бесчеловечно, что перо отказывается изображать это. К несчастью, все, что мы здесь описываем, — правда. Сейчас уже известны преступления этих двух извергов. Чтобы доказать читателям, что все это не выдумка, мы готовы в точности описать весь ход событий. Заметим также, что личности Марии Галль и Эдуарда Фультона действительно существовали. В нашем рассказе нет ни одной капли выдуманного.

Итак, Эдуард Фультон взял на руки спящего ребенка и вышел из комнаты. Спускаясь с лестницы, крепко сдавил тельце своими железными руками; послышалось хрипение. Жизнь недолго боролась со смертью, и ребенок прямо во сне перешел в вечность.

«Не запрещайте детям приходить ко мне, потому что им принадлежит царствие Божие», — так гласит Евангелие. Злодей оказал ребенку благодеяние, избавив от страданий и бедствий земной жизни.

Мария Галль, эта бездушная, кровожадная гиена, ждала Фультона внизу.

— Что, ты нашел его? — тихо спросила она.

— Уже все кончено, — ответил Фультон, держа в руках мертвого ребенка.

Мария Галль вздрогнула, но не от жалости и сострадания, причиной того был холод, царивший в коридоре. Этой злой женщине были чужды те чувства, которыми обычно по своей природе обладает женская натура. Это была женщина-изверг, не отступающая ни перед чем, для нее не представляло затруднений убить или задушить собственными руками маленькое невинное существо.

Она быстро схватила лампу из рук Фультона и, бросив любопытный взгляд на мертвого младенца, пошла впереди по коридору, освещая путь своему сообщнику-злодею. Необходимо было немедленно скрыть следы трупа, к чему заранее были сделаны приготовления. Подобное происшествие не представляло ничего особенного в этом страшном и холодном доме.

Мария Галль спокойно шла по коридору. Если бы полиция узнала о их преступлениях, то могла бы обвинить их только в том, что они незаконным образом хоронили трупы детей, так как Фультон не оставлял на несчастных ни малейшего следа своих железных рук. Кто мог обнаружить все лишения, которым подвергались несчастные малютки! К тому же бедного ребенка можно было даже похоронить на кладбище.

Но, несмотря на это, Эдуард Фультон потерял свое обычное хладнокровие и спокойствие. Неужели предсказание гадалки в Сутенде было причиной его страха? В словах колдуньи была некоторая доля здравого смысла — он душил невинных детей и должен был умереть такой же смертью на виселице.

Мария Галль и Фультон вышли в темный двор. Пропустив своего поверенного, воспитательница крепко заперла за собой дверь. Фультон подошел к черным доскам, лежавшим в углу двора. Он хотел передать ребенка Марии Галль, чтобы она подержала его, пока он отодвинет доски, но та боялась запачкаться кровью. Положив маленький труп на камни, Фультон поднял две черные доски, под ними была яма, в которой хранилась известь для ремонта дома.

Поверенный вынул из стоявшей рядом емкости несколько кусков негашеной извести. Мария Галль светила ему. Еще несколько минут — и страшное преступление будет законченно. Злодей уже нагнулся, чтобы взять труп, как вдруг раздался громкий стук во входную дверь у подъезда. Фультон побледнел и отшатнулся от трупа. Но Мария Галль не потеряла своего хладнокровия.

— Скорей бросай его в яму. Кто бы это мог так сильно стучать? Наверное, какой-нибудь посетитель, ничего он может постучать еще раз, — сказала она.

Фультон схватил труп, затер ногой оставленные следы крови, бросил несчастного мальчика в яму и засыпал известью. За одну минуту доски были положены на прежнее место. Снова раздался стук в дверь, и на этот раз такой сильный, что даже старая Боб, спавшая наверху, услышала его.

Мария Галль поспешно отворила дверь, ведущую в коридор. Фультон проворно и тихо побежал наверх по лестнице. Мария Галль отворила дверь в подъезде и неожиданно для себя испугалась.

— Кто это так громко стучит? — сердито спросила она.

— Мистрис, отворите, это полисмен.

— ¦ Ночью! Что значит это ночное посещение? — возмутилась Мария Галль, медля впускать полисмена, чтобы дать время своему сообщнику лечь в постель.

— Что случилось?

Полисмен вошел. Мария Галль заперла за ним дверь.

— Извините, мистрис, мне необходимо задать вам несколько вопросов, не требующих ни малейшего отлагательства. Да вы, я вижу, до такого позднего часа хозяйничаете в доме?

— А как же, — ответила воспитательница, уже полностью собравшаяся с духом, — я всегда обхожу комнаты детей, прежде чем лягу спать. Что привело вас ко мне в такой поздний час?

— Здесь не место для разговора, мистрис, пожалуйста, проводите меня в гостиную, я не задержу вас очень долго: вы, вероятно, очень утомились от дневных забот? — «Зато твой труд хорошо оплачивается», подумал полисмен, следуя за хозяйкой в гостиную.

— Почему вы так думаете? — спросила воспитательница.

— Я имею на это свои личные соображения, мистрис. Фультон еще не лег спать?

— Он уже давно спит, входите, — сказала она с гордым пренебрежением, открывая дверь в освещенную гостиную.

Полицейский вошел, Мария Галль повесила лампу на лестнице и вернулась в гостиную.

— Сегодня вечером к вам приходил один джентльмен, — обратился к ней полисмен.

— Точно, и что из этого?

— Он принес к вам мальчика?

— Как хорошо вы знаете все подробности!

— Будьте так добры, позвольте мне посмотреть в список, чтобы я мог узнать, кто он такой.

Марию Галль немного поразило это требование, она вопросительно посмотрела на полисмена.

— Признаюсь, меня очень удивляет ваше посещение, — сказала она.

— Может быть, мистрис, вас это и удивляет. Но скажите мне, пожалуйста, имя этого джентльмена, который принес вам мальчика.

— Я не помню его имени, он испанец. Не думайте, что я что-нибудь от вас скрываю! Вот книга.

Мария Галль раскрыла книгу. Полисмен прочел последнее вписанное в нее имя.

— Джон Кортино.

— Да, таково имя незнакомца. Он сказал мне, что этот мальчик его сын. Он должен уехать из Лондона, а так как у него нет здесь знакомых, которым бы он мог поручить воспитание ребенка, то он принес его мне.

— Кортино, — задумчиво проговорил полисмен, — а где живет незнакомец?

— Наверное, в какой-нибудь гостинице. Это не мое дело было спрашивать его о том, где он остановился.

— Это большое доверие с вашей стороны, мистрис, — сказал полисмен, бросая испытующий взгляд на Марию Галль, которая уже полностью вошла в свою роль и спокойно выдержала его взгляд.

— Вы ошибаетесь, — сказала она, — джентльмен заплатил почти за три года вперед и сказал, что вряд ли он останется на континенте на долгое время и, наверное, приедет раньше этого срока и заберет мальчика.

— Ну, а если он забудет про ребенка?

— Тогда Мария Галль даст мальчику воспитание по своему усмотрению.

— Вы очень бескорыстны, мистрис. Дай Бог, чтобы все воспитательницы были похожи на вас, — сказал полисмен, — но ответьте мне еще на один вопрос, что означают эти кресты в последней графе вашего журнала.

— Смерть неизвестного ребенка.

— Однако их очень много. В вашем заведении, мистрис, очень высокая смертность.

— Разве вы не знаете, что дети больше всего умирают в этом возрасте? Прочитайте статистические сведения, где сообщается, что смертность в особенности распространена у младенцев в таком возрасте. Пансион мой считается лучшим по уходу за детьми, и число просьб о поступлении в него увеличивается с каждым днем. Надеюсь, что этого доказательства вам вполне достаточно, — сказала с вызовом Мария Галль и отложила журнал. — Если вам нужно узнать какие-нибудь подробности, можете обратиться к доктору Брауну, куратору моего пансиона. Я очень устала и не могу больше объясняться с вами; скажу лишь без всякого хвастовства, что безукоризненно веду свои дела.

— Я вполне уверен, что вы говорите правду, мистрис. Простите, что побеспокоил вас, — сказал, вставая, полисмен.

— Вы исполняете вашу обязанность, и я глубоко уважаю вас за это, — ответила Мария Галль, провожая его. — Спокойной ночи!

Она плотно, на все запоры заперла за ним дверь и отправилась в спальню, где ее ожидал Эдуард Фультон.

 

II. ДОМ НА БЕРЕГУ МОРЯ

Сутенд — это такое местечко в устье Темзы, с пристанью. Оно лежит в шести милях от Лондона и сообщается с ним железной дорогой. Жители Лондона летом часто совершают прогулки в Сутенд и в Маргате, лежавший по другую сторону Темзы. Здесь много дач, которые принадлежат богатым купцам, приезжающим сюда вечером отдыхать после дневного труда в конторах Сити.

Зимой в Сутенде очень холодно, от близости моря, которое со страшным шумом и ревом выбрасывает на берег свои волны; рыбаки редко пускаются в плавание; и местечко имеет пустынный и унылый вид.

В то время, о котором идет наш рассказ, на берегу моря стоял дом, представлявший собой что-то среднее между хижиной рыбака и городским домом. Он был деревянный, на каменном фундаменте, с низкими дверями, маленькими окнами и был выкрашен грязной белой краской; словом, вид у него был очень непривлекательный.

Все обыватели Сутенда и его окрестностей знали этот дом. Он принадлежал старой, горбатой Родлоун, которую все звали теткой. Но, несмотря на данное ей прозвище, все боялись сближаться со старухой и избегали встреч, потому что она пользовалась недоброй славой. Простой народ называл ее колдуньей; действительно, тетка очень была на нее похожа. В среднем сословии ее считали отличной, правдивой гадальщицей на картах; а в высшем, знатном кругу, — сводницей, которая готова сделать все на свете за хорошие деньги. Родлоун всегда была на стороне того, кто ей больше платил. В ее маленьких блестящих глазах, когда она обдумывала какой-нибудь новый план, отражалась вся ее иудейская душа.

Ей было около шестидесяти лет. Ростом тетка была около четырех футов и казалась еще меньше из-за огромного горба; невозможно было определить, была ли горбунья когда-нибудь хороша собой или всегда отличалась безобразным видом. Длинный, горбатый нос, широкий, впалый рот, огромные уши, маленькие косые глаза — все говорило за то, что Родлоун была так же безобразна в молодости, как и в старости. Известно, что безобразие сохраняется лучше красоты. Одевалась тетка очень странно: пестрое и короткое платье лишь наполовину прикрывало большие ноги, обутые в валенки; большой старый серый платок обтягивал ее горб. На голове она носила белый чепчик с густой оборкой, которая, точно рама, окаймляла ее широкое лицо. В костлявых, жилистых руках горбунья держала костыль.

Домик, или скорее хижина, старухи стоял отдельно; только на расстоянии тысячи шагов была рыбачья хижина. К дому вела узкая тропинка, большая же дорога, или, как мы называем, улица деревни, шла в противоположную сторону от домика к городскому шоссе; вдоль всей дороги виднелись зеленые луга и деревья. Старуха Родлоун очень любила тишину, царившую вокруг ее домика, которая особенно была ощутима зимой.

Справедливо это или нет, но говорят, что горбатые люди всегда самые злые. Может быть, безобразное телосложение возбуждает в них ненависть и зависть к людям, которых природа одарила щедрее. Может, сознание своего безобразия раздражает их и они сознают, что никогда и никого они не в состоянии привлечь, — любой человек бежит от них. Так или иначе, но старуха Родлоун всегда ненавидела и презирала людей, особенно женщин.

— Все люди не стоят и шиллинга, — кричала она, махая своей костлявой рукой. — Самые красивые всегда самые хитрые. Разве они не знают, что нет такого мужчины, который бы не преклонялся перед смазливым личиком? Знает ли мужчина, что красавицы, которые желают понравиться, слишком много времени уделяют своей персоне перед зеркалом, изучая разные улыбки и телодвижения, чтобы еще сильнее очаровать мужчину и завладеть им всецело. Все у людей основано на расчете да плутовстве!

Но, несмотря на ее ненависть к людям, домик ее был всегда для всех открыт. В зимние вечера перед дверьми часто стояли экипажи, уезжавшие только утром; летом же гондолы из Лондона, Фон-Маргате останавливались у домика Родлоун, и в ее парадной комнате, с опущенными на окнах красными занавесками, происходили дела, которые мы не беремся описывать.

Направо от приемной комнаты была спальня старухи; наверху жила девушка замечательной красоты, если верить рассказам жен рыбаков. Часто они видели в верхнем окне домика, как красавица печально и задумчиво смотрела на обширное море, и между собой жалели, что старая Родлоун лишает света это ангельское создание.

Если девушка захочет познакомиться с добрыми людьми или даже детьми, то старая Родлоун наведет на красавицу порчу, которая загубит ее красоту, говорили между собой жены рыбаков.

Это суеверие так укоренилось, что стар и мал — все старались обходить домик колдуньи и издали наблюдали за ним со страхом и недоверием. Когда Родлоун выходила на берег или на лужок, все сворачивали в сторону и старались даже скотину держать от нее подальше. Рыбаки и лодочники, отправляясь на промысел, не надеялись на удачу, если встречали или видели старуху. Казалось, что колдунье был по сердцу внушаемый ею страх; она злобно смеялась и издали грозила своей палкой, будто говорила: «Берегитесь меня, я всегда вас ненавидела и рада всякой возможности сделать вам зло!»

Старуха чувствовала себя безопаснее, если не общалась с людьми. Хотя страх жителей Сутенда был преувеличенным и даже несколько забавен, но он имел основания. Домик и его владелица были окружены какой-то таинственностью. Присутствие в нем молодой красавицы напоминало сказку об очаровательной принцессе или злой волшебнице и прелестных дочерях королевы.

Никогда никто не видел девушку на берегу или у порога дома, старуха берегла ее от чужого глаза и не выпускала никуда. Бедняжка сидела, точно птичка в клетке. В лунную ночь рыбаки видели, как она стояла у окна, простирая к морю свои белые руки, напевая тихую, грустную, чудесную песенку на непонятном для них языке. Однажды, в летнюю ночь, когда все уже спало в домике старухи, молодой рыбак услышал, что кто-то тихо и жалобно стонал. Он подплыл ближе и увидел прекрасную незнакомку, освещенную лунным светом. Она тоже заметила рыбака и поманила его своей белой ручкой; но когда он, пристав к берегу, хотел подойти к ее окну, раздался злой, хриплый голос старухи, которая оттащила девушку от окна и крепко заперла его.

В холодную пору, когда море, теряя свой прекрасный голубой цвет, становится бурым, прекрасный голос умолкал, но грустное ее лицо по-прежнему виднелось в окне, которое было крепко заколочено.

Наступила зима; дерн на лугах стал вялым, коричневым; листья с деревьев облетели; с моря поднимался туман; волны с шумом ударялись о берег, и суша и море имели мрачный вид; буря сильно и жалобно ревела над одиноким домиком и окружающими его деревьями. Дни стали короче, ночи темнее и длиннее.

Какую пытку терпела бедная пленница старухи, как мучительно отдавались в ее душе рев бури, шум и плеск моря и вой ветра. Она проводила без сна томительно долгие ночи. Такое состояние природы как-то особенно тяжело отдается в душе человека — тем тяжелее было выносить его бедной невольнице, одинокой, лишенной всякого утешения.

Темные, холодные ночи были неприятны для городского жителя, но для прибрежного они совершенно невыносимы. Прибрежный житель испытывает мучение вдвойне. Природа летом такая роскошная и величественная: море, дающее щедрую добычу, дороги, удобные и веселые, — все зимой становится невыносимым. Рыбаки плетут сети, чинят лодки и хижины, а вечером сидят при свете тусклого ночника в своих низких комнатах, служащих иногда кладовыми и курятниками.

Жены и дети рыбаков садятся по вечерам у каминов и у самопрялок; в камине стоят почерневшие от долгого употребления горшки с картофелем; в трубе развешана сушеная рыба — почти единственная зимняя пища бедняков. Они не имеют никаких сношений за пределами своего селения. Словом, ничто не нарушает спокойствия этой местности. Мертвое молчание и безжизненная пустота царят вокруг, дни тянутся бесконечно долго.

Был вечер. На берегу моря тишина нарушалась однообразным плеском волн; туман застилал дороги и луга; на небе не было ни одной звездочки; серые тучи висели над берегом, предвещая снег. Дверь маленького домика старухи Родлоун отворилась, и из нее высунулась ее голова в белом чепчике; старуха к чему-то прислушивалась, придерживая чепчик своей костлявой рукой.

Казалось, шум моря лишал всякой возможности услышать или увидеть что-нибудь; но старая колдунья привыкла к нему с самого детства; и он абсолютно ей не мешал.

— Сегодня что-то он долго не едет, — ворчала она про себя, — не слыхать и звука кареты! Этот герцог, сын дочери моей сестры, хотел сообщить мне что-то очень важное. Никто и не подозревает, что у меня такое знатное родство! Сара сумела вскружить голову старику! Ловкая была, шельма! Жаль, что она умерла так рано! Чу! Никак я слышу ржание лошади, верно, это едет он. Что он нашел хорошего в этой девке? Она никогда не будет второй Сарой, и он от нее ничего хорошего не дождется. Он думал, что, отняв у нее ребенка, заставит ее отдаться ему; но он ничего с ней не может сделать; кажется, что у нее в голове другой мужчина. Дура она, что отказывает и противится богачу-герцогу!

Старуха больше не прислушивалась; она ясно увидела приближающийся экипаж. Лакей соскочил с козел и отворил дверцы богатой кареты. Из нее вышел человек в длинном плаще и калабрийской шляпе. Оставив на дороге экипаж и лакея, он пошел по тропинке, ведущей к домику. Старуха встретила своего знатного гостя у дверей дома.

— Добрый вечер, тетка, — сказал герцог. — Какой страшный холод! Что делает Долорес?

— Что ей делать, сын мой, — приветливо ответила старуха, запирая за гостем дверь, — она была и будет дурой, какой еще не являлось на белом свете!

— Я не теряю надежды, что она образумится; в противном случае она насильно будет моей; терпение мое уже истощилось!

— Ага! — засмеялась старуха. — Да ты не на шутку по уши влюблен в девку! Охота тебе так возиться с ней?

— Молчи, старуха! Ведь я тебе плачу за все очень исправно!

— О, мой друг! Я только думаю, что другие мужчины обладают меньшим терпением, чем ты. Зачем ты возишься так долго с этой дрянью? Не следует ей давать возможность заметить, что твоя страсть достигла высшего предела, она этим пользуется и отталкивает тебя, брось ее!

— Замолчи, старуха!

И с этими словами Эндемо вошел вслед за горбуньей в большую комнату, на окнах которой висели темно-красные занавески. Старомодные кресла и диваны составляли обстановку этой комнаты, на столе стоял старый тяжелый подсвечник с нагоревшей свечой.

Старуха засуетилась по комнате, смела с дивана пыль и пригласила гостя сесть. Бросив шляпу на стол, Эндемо сел на мягкий диван. Волосы растрепаны, лицо худое и бледное, черные глаза сверкают из-под густых ресниц, лоб рассекают морщины, рыжеватая борода всклокочена.

— Гадала у тебя сегодня или вчера знатная дама? — быстро спросил он.

— Вчера вечером у меня были две дамы, — ответила старуха.

— Старая и молодая?

— Эге! Да ты, кажется, образумился, обратил внимание на другую! Но мне кажется, что та, о которой ты спрашиваешь, еще у меня не была. Обе вчерашние посетительницы очень молодые и знатные дамы, потому что при них был ливрейный лакей.

— Как их звали? Старуха пожала плечами.

— Они не говорили мне своих имен, но, кажется, что они сестры, чуть ли еще не дочери одного лорда в Сутенде.

— Довольно! Значит, графиня с дочерью еще у тебя не были! Слушай, на этих днях к тебе приедет дама, высокая, красивая, с рыжеватыми волосами. Говорит она на ломаном английском языке — она испанка.

— Эге, и эта тоже испанка! — дружески засмеялась старуха. — И что ты в них находишь хорошего?

— Слушай, она войдет к тебе одна и попросит погадать ей и рассказать, что ее ждет в будущем. Говори ей все, что тебе взбредет в голову!

— Я буду говорить только то, что скажут карты, сын мой. Старая Родлоун гадала королям и принцам, и предсказания мои всегда сбывались.

— Но ты должна оказать мне услугу.

— Охотно, сын мой, ты знаешь, что я на все готова ради тебя!

— Ни в коем случае не произноси в ее присутствии моего имени, не вспоминай обо мне. Скажи ей, что в такой-то день вечером она встретит того, кого она любила на мосту Цельзия, который ведет к парку Ватерлоо. Она попросит тебя описать его наружность; скажи, что он очень высокий и сильный; чтобы ей угодить, скажи, что этого человека зовут дон Олимпио Агуадо! Ты будешь помнить, что ей нужно сказать?

— Хе-хе! Что тут спрашивать, сын мой! У старухи Родлоун отличная память!

— Еще одно! Этот Олимпио Агуадо, как сказал мне мой камердинер, знает, что у тебя наверху живет девушка.

— Как? Неужели и он любит ее? Милосердное небо! Так это-то и сводит тебя с ума!

— Но этот Олимпио пока не знает, где ты живешь. Несмотря на это, я требую, чтобы ты была осторожней. Ни под каким предлогом не выдавай нашей тайны, в противном случае я никогда не прощу тебе этого! Хорошенько запирай двери и никого не впускай ночью, не поддавайся ни на какие просьбы! Олимпио может подослать сюда шпиона; он не остановится ни перед каким средством, лишь бы найти Долорес!

— Ого! Понимаю тебя, сын мой! Ты хочешь заставить его отказаться от Долорес, устроив ему встречу с прекрасной донной, которая придет ко мне гадать!

— Не отворяй ночью дверей ни нищему, ни богатому! Берегись, старуха! Вот возьми это в награду за новую услугу, я в состоянии дать тебе гораздо больше, чем он, хотя он и будет обещать тебе большие деньги! — сказал Эндемо, бросая на стол кошелек с золотыми.

— Ты ведь страшный богач, тебе ничего не стоит отдать столько денег! Одно только жаль, что за все свои деньги ты все равно не можешь добиться своей цели! Что ты на это скажешь, если мы их употребим в дело: в любовный напиток — хлороформ? — тихо спросила старуха, подойдя к нему и поглаживая его руку.

— Сегодня я предложу ей последнее условие, — ответил Эндемо, — если и это мне не удастся, тогда я обращусь к тебе за помощью. Она должна быть моей во что бы то ни стало! Я не знаю сна и не нахожу покоя! Она свела меня с ума!

— Хе-хе, это перешло к тебе от твоей покойной матери Сары; она была такая же» пылкая и обладала такой же дикой страстью! В тебе сидит сатана! Привести ее тебе? Она теперь плачет по ребенку.

— Это хорошо! Может быть, желание видеть его заставит ее согласиться на мое предложение. Принеси вина, старая, и приведи Долорес; только запри хорошенько дверь этой комнаты и вход. Она не решится выскочить из окна!

— Еще бы, у нее не хватит на это ни сил, ни храбрости! Можешь забавляться с ней, никто не помешает тебе! Хе-хе-хе! Да как ты побледнел! — сказала, смеясь, старуха и отправилась в погреб за вином.

Ей часто приходилось подавать вино в красную комнату, за что, конечно, ей очень хорошо платили. Она взяла несколько бутылок шампанского; это вино Эндемо предпочитал другим винам и всегда платил ей за него очень дорого. Поставив на стол бутылки и стаканы, она пошла наверх.

Эндемо был очень взволнован. Он то подходил к окнам, чтобы посмотреть, хорошо ли они заперты, то к дивану, то опять к окнам, приподнимая шторы и выглядывая на улицу, чтобы удостовериться, что никто не едет. Страсть его проснулась со всей силой. Была это любовь или только похоть? Он купил корабль, захватил Долорес и привез ее в Англию, поселив у старухи Родлоун, о которой знал со слов своей матери. Лучшей соучастницы он не мог и желать!

Старый Кортино умер раньше, чем даже предполагал. Умирающим он был перенесен в каюту Эндемо и скончался, не зная, к счастью, о том, что Долорес находится в руках его смертного врага. Плачущая девушка стояла на коленях перед умирающим — ей отныне предстояло жить без доброго старика и к тому же с риском для собственной жизни, чего она еще не понимала, стоя у смертного одра своего отца. Убитая горем, Долорес закрыла глаза своему обожаемому отцу; и когда плотник принес гроб, в который положили тело ее обожаемого отца, сердце ее надорвалось от горя и печали.

Старый Кортино попал на то безграничное кладбище, которое служит местом вечного упокоения морякам; его опустили в эту общую могилу; раздался плеск; и море приняло эту новую добычу и похоронило старого Кортино в своих голубых водах. Матросы обнажили головы и молились. Долорес без чувств лежала на палубе, держась руками за борт, откуда за минуту до этого бросили в волны ее дорогого отца.

Пришедшая в себя бедняжка поняла весь ужас своего положения. Она была на корабле Эндемо — в его власти! Куда он повезет ее? После нескольких дней путешествия корабль пристал к берегам Англии; они бросили якорь в Сутенде. Ночью Эндемо с помощью слуги высадил Долорес на берег и, переговорив со старухой Родлоун, поместил ее у этой горбуньи.

Бедная, беспомощная девушка терпеливо переносила все неприятности, оберегая ребенка и свою невинность. Она была в таком положении, при котором у любого человека опустились бы руки. У нее отняли все, даже ее сильная вера начала колебаться. Долорес видела, что зло постоянно одерживает верх над добром и что молитвы ее не доходят до Бога.

Стоит ли удивляться тому, что в сердце этой девушки поколебалась даже самая сильная вера? У нее не было больше ни слез, ни молитв, ни надежды — перед нею лежало темное, непроглядное будущее!

Эндемо, приведя бедную девушку к старухе Родлоун, поместил ее в комнату наверху, не разлучая с мальчиком, из-за которого ей еще предстояло пережить немало горя. Ребенок был сильно привязан к девушке и, несмотря на всевозможные лишения во время долгого морского путешествия, он выглядел совершенно здоровым.

Мало-помалу Долорес начала привыкать к своему положению. Старуха Родлоун исполняла все ее желания, приносила ей все необходимое и даже стелила ей постель. Время летело. Проходил месяц за месяцем. Эндемо стал упорнее приставать к ней со своими предложениями, а Долорес так же стояла на своем и отсылала ему обратно все его подарки.

Она очень часто стояла у окна своей тюрьмы и грустно смотрела на море, будто ожидала Олимпио, которого все еще любила и от которого ждала помощи. Но каким образом он приедет в Англию? Как он сможет найти ее в затерянном на берегу моря домике? Нет, все это — несбыточная мечта!

Проходили дни, месяцы и, наконец, даже целый год. Страсть Эндемо росла, негодяй приходил в бешенство, видя полное к нему отвращение девушки. Он изобретал и придумывал всевозможные средства, но ничего не помогало. Тогда злодей решился разлучить ее с ребенком. Он знал, как Долорес любит мальчика, и подумал, что она решится на все, только бы не трогали ее малыша. Безумный стал угрожать ей смертью ребенка, если она не покорится ему. Долорес просила, угрожала — он стоял на своем.

— Так возьми же у меня мое последнее утешение! Ты и так уже все у меня отнял!

— Подумай, ведь волей или неволей ты будешь моей! Ты больше не увидишь мальчика!

— Да будет воля Божья! Я не могу поступить иначе, — вскрикнула несчастная Долорес.

Разъяренный Эндемо, забрав с собой мальчика, вышел. Долорес была в отчаянии: у нее отняли последнее звено, которое связывало ее с жизнью! Теперь она осталась совершенно одинокой и оставленной всеми!

Она не ожидала, что Эндемо выполнит свою угрозу, хотя и знала, что он способен на все и что нет преступления, перед которым мог остановиться этот изверг, чтобы достичь своей цели; и все же она до последней минуты сомневалась, что Эндемо пойдет на это.

Но вот она услышала его удаляющиеся шаги, хотела побежать к нему, умолять его отдать ей мальчика. Но дверь ее темницы была заперта на ключ. Он уехал и увез с собой ребенка.

Неужели злодей убьет мальчика, чтобы выместить на нем свою злобу? Да, он был в состоянии совершить такое гнусное преступление! Долорес находилась в состоянии страха и неизвестности. Она больше не услышит голоса ребенка, зовущего тетю Долорес, его маленькие ручки не обовьются вокруг ее шеи. В ее комнате тихо, точно в могиле.

Прошло много тяжелых, безрадостных дней; о ребенке не было никакого известия. Старая Родлоун стала с ней грубо обращаться, бранила ее разными низкими словами.

Вдруг однажды вечером девушка услышала чьи-то шаги на лестнице, кто-то поднимался наверх. Долорес стала прислушиваться — это идут к ней в комнату; может быть, она услышит что-нибудь о мальчике — жив ли он или злодей Эндемо его убил?

Долорес содрогнулась при одной только этой мысли. Дверь ее комнаты отворилась, и на пороге показалась безобразная фигура старухи Родлоун.

— Хе! Девственница, — заговорила она, насмешливо улыбаясь и махая своей костлявой рукой, — можешь на один час оставить свою комнату. Образумься, выбрось свои капризы; если этот знатный господин предложит тебе руку и сердце, не отказывайся, а благоразумно соглашайся на его предложение!

— На предложение Эндемо! Ступай к нему сама, а я не могу его видеть, я ненавижу его!

— Дура! Ты не понимаешь своего счастья! Ступай к нему сейчас же или я потащу тебя силой!

— А возвратит он мне мальчика?

— Я думаю, что возвратит. Спустись скорее вниз, он тебя ждет!

— Если он и не отдаст тебе мальчика, то, по крайней мере, скажет тебе о нем что-нибудь!

— Неужели это правда, неужели я услышу о нем? О, если бы он был жив! — вскрикнула Долорес по-испански. До сих пор она говорила только на английском.

— Убирайся ты со своим испанским языком! Ступай скорее вниз! Старуха схватила девушку за руку и потащила ее за собой;

Долорес не противилась ей, надеясь услышать что-нибудь о своем питомце. Горбунья с девушкой сошли вниз. Эндемо открыл дверь, Родлоун втолкнула девушку в комнату и заперла за ней дверь.

Несчастная очутилась одна с глазу на глаз со своим мучителем, у которого, при виде девушки, страсть вспыхнула с новой силой. Красота Долорес, несмотря на ее душевные муки, стала еще ослепительнее. Фигура постройнела, лицо выражало глубокое горе и страдание, отчего девушка казалась еще прекраснее. В глазах ее было что-то печальное и вместе с тем страстное. Бледность лица казалась еще резче из-за черных волос, грудь ее порывисто поднималась от волнения. Взгляд ее искал в темной комнате мальчика. Но увы! Его здесь не было, несчастная была одна в руках своего смертного врага!

— Где ребенок? — тихо спросила Долорес.

— Если ты согласишься быть моей, я возвращу его тебе, моя красавица! — закричал Эндемо, обнимая ее.

— Прочь от меня! Я вас презираю!

— От любви до ненависти и от ненависти до любви один шаг. Твои слова ободрили меня! У меня появилась надежда на твою любовь. Как я тебя люблю, ты знаешь!

— Прочь! Пустите меня в мою темницу!

— В которой ты сидишь для одного меня! Не забывай этого, ты не ускользнешь из моих рук! Садись рядом со мной! Ты должна узнать то, чему не верила до сих пор! Ты будешь моей! Ты должна стать моей! Я убью тебя, если ты будешь мне противиться!

— Убейте меня! Вот мое сердце! — вскрикнула Долорес, разрывая платок на своей груди.

Эндемо бросился к ней на грудь, покрывая страстными поцелуями, она с силой оттолкнула его. Началась борьба.

— Ты будешь моей — или я не обрету покоя! Ты должна быть моей — или я убью тебя! Ведь ты принадлежишь одному мне!

— Никогда! Несчастный! Прочь, или я задушу тебя! Сердце мое навсегда отдано другому!

— Я это знаю! Я привезу тебе его труп! Он не будет обладать тобой! Я убью твоего Олимпио!

— Наглец! Ты отнял у меня отца, вырвал из моих рук ребенка, теперь хочешь убить любимого мною человека!

— За то, что ты его любишь! Я не позволю ему жить! Нам двоим будет тесно на этом свете!

— Я вижу безумие в твоих глазах! Матерь Божья, спаси меня от этого изверга!

— Сядь возле меня на диван! Ты должна со мной выпить! — приказал Эндемо. — Ты не уйдешь от меня сегодня, все двери заперты, ты в моей власти.

— Убей меня! Я предпочитаю смерть твоим объятиям! Если ты убьешь Олимпио, я тоже не хочу жить!

Долорес с силой вырвалась из рук безумца. Нетвердыми шагами подбежала она к двери, но та была запертой. Долорес закричала от ужаса. Эндемо бросился к ней. Она вырвала свое платье из его рук и забилась в угол комнаты. Но могла ли она защититься от него?

Началась страшная борьба. Долорес спряталась под большой стол, Эндемо, задыхаясь от страсти, бросился за ней, опрокинул стол. Свеча погасла. В комнате стало совершенно темно. Эндемо схватил девушку и с нечеловеческой силой швырнул на диван. Несчастная была в его руках, не было ни помощи, ни спасения! Она неистово закричала, чувствуя, что насильник сильнее ее. Безумный торжествовал! Никто уже не вырвет у него жертву! Долорес чувствовала его горячее дыхание на своих щеках, его холодные губы покрывали поцелуями ее уста.

— Ты моя, — бессвязно пробормотал Эндемо.

Его дрожащие руки уже обнимали ее тело; еще мгновение — и девушке бы не избежать насилия! Несчастная собрала свои последние силы и оттолкнула его от себя. Эндемо увидел, что она еще сильна. Он с яростью выхватил из кармана кинжал; над Долорес блеснуло лезвие. В комнате раздался ее отчаянный крик.

Старуха предвидела борьбу и стояла у дверей, готовая броситься на помощь герцогу и заставить девушку покориться… Вдруг раздался громкий стук в дверь, Эндемо бросился к Долорес и зажал ей руками рот.

Родлоун отворила дверь комнаты и стала на пороге. Снова раздался громкий стук во входные двери. Старуха пошла отпирать. Долорес была спасена. Эндемо выпустил ее из рук. Он подбежал к окну, поднял красную занавеску и выглянул на улицу. Долорес воспользовалась этим мгновением, чтобы выбежать из комнаты. Эндемо увидел, что кто-то приехал, кинулся, чтобы задержать Долорес, но было уже поздно!

Между тем старуха отперла двери. Эндемо поспешил спрятаться, чтобы не быть замеченным. Вошла стройная дама в черном платье с длинным шлейфом. Служанка осталась ждать ее у входа; экипаж стоял на большой дороге. Появление знатной гостьи в доме старухи не было редкостью. Она рассказывала, что даже наследный принц приезжал к ней гадать.

При появлении знатной дамы, Долорес бросилась ей в ноги.

— Спасите меня! Сжальтесь надо мной! Освободите меня, — кричала бедная девушка, заламывая руки.

— Извините, миледи, — сказала старуха, грубо поднимая Долорес с колен и запирая двери, — это ведь дурочка!

Бедняжка вскрикнула и закрыла лицо руками. Старуха провела свою знатную гостью в приемную комнату, а затем потащила Долорес с угрозами наверх.

Нарядная гостья начала расспрашивать старуху о девушке, лицо которой показалось ей очень знакомым. Старуха сказала, что это ее безумная дочь.

Эндемо покинул Сутенд, чтобы на некоторое время оставить в покое Долорес, и возвратился в Лондон. Несчастная девушка в отчаянии опустилась на свою постель в одинокой темнице.

 

III. ОЛИМПИО АГУАДО

Трое подчиненных дона Карлоса, оказав последнюю услугу инфанту тем, что добыли ценные сведения о королевской армии, тем самым удивив и возмутив двор, решили во что бы то ни стало разыскать, спасти и защитить дочь Кортино.

Олимпио объявил своим друзьям, что не обретет покоя, пока не найдет Долорес. Когда они узнали, что бедная девушка бежала со старцем отцом, которого преследовали, то объявили, что готовы пройти по всему свету, чтобы отыскать их.

Дон Карлос и Кабрера были неприятно поражены известием, что трое храбрецов, оказавших им столько услуг, оставляют Испанию. Они даже предложили им почетные места и чины. Олимпио отверг все.

К тому же маркиз и Филиппо имели еще одну причину, почему покидали дона Карлоса. Они заявили инфанту, что выгода, представлявшаяся благодаря открытию планов христиносов, была карлистами постыдно упущена и что вожди были готовы скорее дать бал, нежели немедленно принять необходимые меры. Следствием этой постыдной беспечности было то, что карлисты понесли потери. Три друга и без того рисковали жизнью. Клод де Монтолон не скрывал от инфанта, что его дело будет проиграно. Слова маркиза скоро оправдались. Через несколько месяцев после отъезда друзей армия Кабрера потерпела поражение, дон Карлос бежал с семейством во Францию, войска его разошлись.

Маркиз был очень дальновидным; прежде он верил в дело кар-листов и ревностно защищал его; но когда узнал, что офицеры пьянствовали и кутили, в то время как он и его друзья подвергали опасности свою жизнь, он заключил, что дело проиграно.

Когда они переехали границу Испании и прибыли во Францию, Олимпио обернулся назад, чтобы в последний раз взглянуть на свое отечество; внутренний голос говорил ему, что он расстается с ним надолго. Филиппо был пасмурнее обыкновенного. Уж не мучила ли его совесть? Клод де Монтолон оглянулся назад и сказал:

— Бедная, прекрасная страна! Много крови прольется на твоей земле, пока ты достигнешь благополучия!

Вечером друзья приехали в один из пограничных городов и остановились ночевать в гостинице довольно грязного вида. Им прислуживал какой-то оборванный испанец, которого все звали Валентине Это был детина около двадцати лет, очень высокий и очень худой. Добродушное его лицо вместе с тем выражало лукавство. Он очень понравился Олимпио. Узнав, что Валентине круглый сирота и готов следовать за ними хоть на край света, Олимпио взял его на должность слуги. Валентино в скором времени уже пользовался доверием и любовью наших друзей, а Олимпио так полюбил его, что даже рассказал цель своего путешествия. Валентино был тронут его рассказом и вскоре доказал свою преданность.

Они прибыли в Байонну, чтобы оттуда проехать в Париж, справляясь повсюду о несчастном Кортино и его дочери. Но нигде не могли ничего сообщить о них, и Олимпио стал сомневаться, что найдет их во Франции.

Валентино старательно разыскивал и расспрашивал. Однажды, вечером он зашел в гостиницу. За одним из столиков сидели матросы, разговор их заинтересовал слугу Олимпио. Это были испанские моряки.

Они рассказывали, что на корабле «Паяро» вывозили контрабанду и что долгое время капитан благодаря своему промыслу зарабатывал значительные суммы денег, но несколько недель назад был захвачен крейсером. На вопрос, как это могло случиться, если «Паяро» всегда был готов идти в бой, один из матросов ответил, что это произошло оттого, что капитан «Паяро» взял на борт старика с молодой дочерью, которые бежали от правительства. Из-за них-то и захватили корабль.

Валентино стал прислушиваться и наконец вмешался в их разговор, предварительно велев подать на свои деньги вина. Последнее оказало свое действие, матросы разговорились и завели с ним приятельскую беседу.

Между тем Олимпио ждал своего слугу и уже начал думать, не сбежал ли он; впрочем, платье и ценные вещи были нетронуты. Клод и Филиппо были на стороне Валентино и защищали его перед Олимпио, который вскоре и сам убедился в своем напрасном подозрении. В полночь Валентино явился домой. Он был заметно навеселе.

— Ого, да ты, кажется, порядком набрался! — сказал Олимпио, встретив его. — Что с тобой случилось?

— Простите меня, дон Агуадо! Правда, что я немного пьян, но без этого мне нельзя было обойтись, — ответил Валентино и так лукаво улыбнулся, что господин его невольно засмеялся.

— Да были ли у тебя деньги на вино? — спросил он.

Вместо ответа Валентино вытащил из кармана кожаный кошелек и стал вертеть им во все стороны.

— В нем было как раз столько денег, чтобы угостить матросов и заставить их разговориться! Дон Агуадо, я теперь счастливейший человек в мире!

— Я это вижу, — ответил Олимпио.

— Я напал на след.

— На след? На чей же след?

— На след Кортино и его дочери!

— Ты пьян, Валентино! Ступай спать!

— Клянусь, что я говорю правду, хотя и выпил, но поверьте мне, благородный дон! Я счастливейший человек на свете. Цель ваша близка, я напал на след.

— Так говори же, где этот след?

— Точный, верный след, дон Агуадо! Один матрос видел их в Сантандере! Старику можно было дать лет шестьдесят, сеньорите — двадцать! Они искали корабль, на котором могли бы уехать из Испании!

— Ты говоришь правду, Валентино?

— Слушайте дальше, мой добрый господин! Вы увидите, что я счастливейший человек в мире! Сеньорита держала на руках ребенка!

— Ребенка! Значит, это не Долорес!

— Клянусь, что это была она! В Сантандере они сели на корабль «Паяро», чтобы избавиться от преследовании какого-то господина! Незнакомец купил другой корабль; и на следующий же день, вечером, «Паяро» снова вернулся в Сантандер; но на нем уже не было беглецов: этот господин пересадил их на свой корабль!

— Хорошо, Валентино! Все это очень может быть! Но какого это ребенка взяла с собой сеньорита?

— Я вам объясню это, только выслушайте меня! За бутылкой вина матрос рассказал мне все, что мне было нужно узнать. Незнакомец, купивший корабль, — герцог Медина.

— Черт возьми! — вскрикнул Олимпио. — Теперь твой рассказ начинает иметь связь! Герцог Медина! Рассказывай дальше!

— Я закончил свой рассказ! В Сантандере больше не слышали ни о корабле, ни о беглецах!

— Ты не спросил, куда отправился корабль?

— Матросы говорили, что он направился на северный берег Франции или в Англию!

Олимпио был сильно взволнован рассказом Валентине Он возбуждал в нем то надежду, то сомнение! Дон Агуадо разбудил своих друзей и передал им рассказ своего слуги.

Маркиз засомневался, что это были староста с дочерью; Филиппо же настоятельно требовал немедленно отправиться в дорогу и останавливаться во всех гаванях Франции, расспрашивая о старике и его дочери.

— Но что это за ребенок? — задумчиво проговорил Олимпио. — Старая крестьянка говорила мне, что их преследует не сам герцог Медина, а его управляющий!

— Это можно объяснить таким образом, — сказал маркиз. — Плут управляющий для большего успеха взял на себя имя и титул герцога. Но мне тоже кажется невероятным то обстоятельство, которое заставляет тебя сомневаться, Олимпио.

Клод был деликатен и убежден в невинности девушки, поэтому не хотел ни называть, ни выговаривать это обстоятельство, которое в нем породило сомнение.

— Не сомневайтесь, это, наверное, они! — сказал Филиппо. — Мы должны немедленно ехать на поиски, а то будет поздно!

Слова Филиппо произвели желаемое действие на его друзей. Олимпио был убежден, что староста и его дочь попали в руки того злодея герцога, и необходимо скорее вырвать их из его рук. Рассказ же о ребенке Олимпио приписал красноречию матросов.

Валентино очень обрадовался, когда ему сказали, что они немедленно отправляются в путь, он даже забыл о сне. Верный слуга проворно стал укладывать вещи и оседлал лошадей, распевая веселую песенку. Олимпио, который рассчитывался с хозяином, был очень обрадован преданностью слуги и предложил ему в награду несколько золотых, но Валентино отказался, взяв только деньги, потраченные им в таверне на угощение матросов, чтобы в другой раз было чем угостить нужных людей.

— Ты добрый, честный малый, — сказал Олимпио. Когда слуга подвел лошадей маркизу и Филиппо, те тоже начали благодарить его.

Через несколько минут друзья были уже в дороге. Ни в Нанте, ни в Бресте они не могли добиться какого-либо толку и узнать что-либо о Кортино и его дочери. В Шербуре им сказали, что корабль герцога Медина несколько недель или даже месяцев тому назад закупал в доках уголь, которого ему не хватило. Но никто не мог сказать, куда он потом отправился; предполагали, что корабль поплыл в Англию.

Известие это не было особенно важным, и друзья поехали дальше. Однако Валентино успел узнать у одного матроса, что корабль называется «La Flecha» — стрела. Он стал расспрашивать, не видел ли кто испанского корабля «La Flecha». Но и его поиски были напрасными. Им нигде не сказали ничего нового.

Продолжая разыскивать Кортино и Долорес, путешественники через Кале отправились в Англию. С каждым днем надежда найти старика становилась все несбыточнее и невозможнее: казалось, след их совершенно исчез.

Прибыв в Дувр, они перевезли лошадей пароходом на материк и поспешили отправиться в Лондон, справедливо предполагая, что герцогу там было намного безопаснее со своей добычей. В Лондоне значительно труднее его разыскать, тем более что никто из троих друзей не знал его настоящего имени!

Путешественники наняли великолепную квартиру на Оксфордской улице, и зная, что им придется долго прожить в Лондоне, обзавелись полным хозяйством. Валентино очень подружился с хозяйкой дома и старался выучиться у нее говорить на английском языке. Он был очень способным малым и скоро стал объясняться с маркизом по-английски, что очень забавляло Олимпио и Филиппо.

Валентино был отличный слуга, и друзья были им очень довольны. Всегда веселый и довольный, он был вполне убежден, что рано или поздно они найдут сеньориту и ее отца.

Вскоре после приезда четырех испанцев в Лондон в Виндзоре были назначены большие конные скачки, на которые съезжалась вся знать. Маркиз и Филиппо решили ехать на скачки не ради удовольствия, а чтобы осмотреть трибуны. Клод надеялся набрести там на след герцога. В этот день было назначено представление в театре «Her Majesty». Друзья разделились, чтобы можно было наблюдать и в театре, и на скачках.

Валентино остался дома, но попросил разрешения ненадолго отлучиться, чтобы расспросить кое-кого об их общем деле. Конечно, он получил разрешение и вместе с тем кошелек с золотыми. Мы увидим, что он будет иметь успех в этот вечер. Он ходил по Сити, отправился к докам, с удивительным терпением интересуясь повсюду об испанском корабле «La Flecha».

Он был уверен, что судно стоит где-нибудь в доке и, заговаривая, расспрашивал матросов в гостиницах и кабаках. Он уже не надеялся узнать что-нибудь достоверное, рассуждая, ' что счастье не всегда достается легко, и хотел уже вернуться домой, чтобы приготовить ужин своим господам, как вдруг случайно увидел в одном из доков испанское судно.

— У меня еще достаточно времени, чтобы успеть поговорить с матросами, — рассудил он, отправляясь осматривать трехмачтовое судно. — Хоть уже и начинает смеркаться, но еще можно наверстать пропавшее даром время.

Валентино получил разрешение пройти на корабль. Поговорив со штурманом об Испании, Валентино спросил у него, стоят ли в настоящее время в Лондоне испанские корабли? Тот ответил, что их здесь довольно много.

— Мы даже видели стоявший в гавани, испанский пароход, — сообщил штурман.

— Испанский пароход? А где он стоит?

— Недалеко от Сутенда! — ответил тот, показывая в сторону Сутенда.

— Не знаете ли вы, как его название?

— Нет, на знаю. Он, кажется, будет зимовать в Лондоне.

Валентино поблагодарил старого штурмана за компанию и поспешил домой, дав себе обещание не говорить господам ни слова о новом открытии, но при первом удобном случае хорошенько разузнать обо всем услышанном сегодня.

Вернувшись домой, он нашел дона Агуадо в кабинете. Тот занимался делами. Вскоре пришли маркиз и итальянец. Клод де Монтолон был взволнован, а Филиппо не мог дотронуться до еды за ужином. Когда Валентино вышел, Олимпио не выдержал.

— Говорите скорее, — воскликнул он, — с вами что-нибудь произошло?

— Ты ничего не узнал о своей возлюбленной? — в свою очередь спросил маркиз.

— Нет, я понадеялся на вас, — ответил Олимпио.

— Per Dio! — сказал Филиппо. — Но мы не можем тебе сообщить ничего приятного.

— Мой ответ еще интереснее! — воскликнул Клод де Монтолон. — Я дерусь на пистолетах.

— С кем? Разумеется, не с герцогом Медина? — спросил Олимпио.

— Нет, нет, мой друг! Не с герцогом Медина, а с герцогом Оссуно! Слушай! Наши сегодняшние похождения были очень интересными! Приехав на скачки в Виндзор, я заметил недалеко от нас экипаж, в котором сидели прекрасная графиня Монтихо с матерью.

— Так она здесь, эта придворная дама Изабеллы? — прервал Олимпио своего друга.

— Она в настоящее время живет в Лондоне; кажется, что с ними приехал герцог Оссуно и Беневенто.

— Оссуно! — 'повторил Олимпио. — Это уж не тот ли Дон-Кихот, не тот ли пошлый франт?..

— Он самый, — ответил Филиппо, осушая стакан вина.

— Мы были очень удивлены, встретив здесь прекрасную графиню; мы с ней заговорили и сели к ней в экипаж. Это очень не понравилось благородному герцогу Оссуно, но мы не обратили на него никакого внимания и продолжали разговаривать. Графиня очень интересуется тобой, потому что ее первый вопрос был о тебе.

— Много чести, — равнодушно сказал Олимпио.

— Вопросы, заданные ею о тебе, еще меньше понравились герцогу, чем наш приход. Едва мы подошли к местам, предназначенным для нас у арены, как он стал искать случая придраться ко мне в присутствии обеих дам! Видите ли, я не услышал его первых вопросов!

— Per Dio, я удивлялся твоему хладнокровию и терпению, Клод, — сказал Филиппо, — у меня очень чесалась правая рука.

— Я ведь тебя очень хорошо знаю, мой рассудительный друг, — сказал Олимпио, положив руку на плечо Клода.

— Наконец, когда герцог, ободренный моим хладнокровием, стал говорить о малодушии, которое нас выгнало из Испании, тогда кровь моя закипела, точно в меня влили яд! Я провел дам в ложи и схватил герцога за руку, заявив: «Вы бездельник, если можете так поносить честных людей, но мы не из рода Оссуно!»

— Браво! Браво! — вскрикнул Олимпио. — Это славная пощечина для Дон-Кихота.

— Он побледнел как полотно, — радостно заметил Филиппо.

— Вы мне дадите удовлетворение за ваши слова, — объявил герцог.

— Вам остается назначить время и место, — проговорил я,

— А на каком оружии мы будем драться? — спросил герцог.

— Я предоставляю вам право выбора.

— Прекрасно, мой дорогой Клод! — воскликнул восхищенный Олимпио. — А графине известна ваша ссора?

— Глупец, вероятно, рассказал ей об этом происшествии; я увидел это по ее глазам, когда мы вошли в нашу ложу, которая находилась напротив их ложи. Маленький Беневенто пришел ко мне с приглашением через десять дней прибыть к воротам Виктории, у Гайд-парка. Оссуно выбрал пистолет и назначил десять шагов расстояния между нами.

— Вот сумасшедший! Ты ведь убьешь его.

— Он теперь будет везде хвастаться своим вызовом, — сказал Филиппо, но в последнюю минуту непременно от него откажется.

— Ну, этому я что-то не верю! Мы будем на месте вовремя, — продолжал маркиз, — во всяком случае, я ему дам знать, кто я такой. Этот бессовестный, пустой человек добивается расположения графини Монтихо, что ей вовсе не делает чести.

— Графиня предпочитает его другим! Она хочет, чтобы ее второй зять был тоже герцогом, — сказал Олимпио. — Я не одобряю вкуса графини… Так вот как! Евгения де Монтихо в Лондоне! Ну, а о Долорес вы узнали столько же, сколько и я!

— Мы везде высматривали и ничего не видели, хотя я все еще не теряю надежды; какой-то внутренний голос мне говорит, что бедная девушка находится в Лондоне, — сказал Олимпио. Ну, друзья мои, наполним стаканы и чокнемся! За наказание дерзкого герцога и за достижение моей цели.

Три друга наполнили свои стаканы, чокнулись, выпили за осуществление задуманных планов и разошлись по спальням, пожелав друг другу спокойной ночи.

Валентино всю ночь не мог заснуть. Новость, сообщенная штурманом, не давала ему покоя. Он был готов даже ночью идти в Сутенд, чтобы увидеть испанский пароход и убедиться, что он и есть тот самый, который они так долго искали. Малому казалось, что, отыскав «La Flecha», можно скорее достичь своей цели.

Через несколько дней друзья получили приглашение от лорда Амингтона выехать с ним на охоту, и Валентино, к своей радости, остался дома. Охота, конечно, будет продолжаться долго, и его господа вернутся домой поздно вечером. Валентино самодовольно потирал руки при мысли, что может целый день потратить на поиски.

Он отдал хозяйке ключи от квартиры и поручил ей передать дону Агуадо, если тот вернется раньше его, что он отправился в Сутенд по весьма важному делу и только вечером будет дома.

Положив в карман кошелек и накинув на плечи свою старую шинель, Валентино отправился в путь. Чтобы скорее добраться в Сутенд, он пошел на вокзал и сел в поезд, который следовал в том направлении.

К полудню Валентино был в городке и, позавтракав в гостинице, направился на берег моря, с нетерпением ожидая, когда найдет пароход. Наконец он увидел мачты и трубы. В гавани стояло около шести пароходов. Их нетрудно было сосчитать, так как они стояли поблизости от бастиона.

Валентино, у которого было очень хорошее зрение, стал читать названия пароходов; первые два были французские; он пошел дальше и вскрикнул от радости, прочитав на третьем пароходе название «La Flecha». Так вот где находится пароход герцога Медина! Оставалось только выяснить, точно ли сеньорита и ее отец находятся в Лондоне. Но куда мог поместить свою пленницу герцог? Как мне это узнать?

Этот вопрос так озадачил преданного слугу, что он, как окаменелый, остановился у парохода. Может быть, старик с дочерью живут на корабле — каюты на нем такие уютные, так роскошно отделаны! А может, они живут в самом Лондоне? Но, не зная, где живет герцог, можно ли разыскать Долорес?

Валентино только узнал, что сеньорита и ее отец находятся в Лондоне. Он опять решил ни слова не говорить своему господину о новом открытии, а сначала основательно разузнать обо всем, что касается Долорес.

Хотя на пароходе была мертвая тишина, но Валентино был уверен, что найдет там кого-нибудь. Вероятно, на нем есть караульный. Прикинувшись туристом, который из любопытства желает осмотреть пароход, он вошел на палубу корабля, который стоял рядом с «La Flecha». В окно каюты он увидел двух матросов, которые собрались играть в карты. Это было для них средство убить время.

Матросы заметили постороннего человека. Из дверей каюты высунулась довольно непривлекательная физиономия и отрывисто спросила:

— Что вам нужно?

— Видишь ли, любезный друг, — сказал Валентино, показывая на пароход «La fiecha», я радуюсь, что нашел в нем своего земляка. Ты не знаешь, кому принадлежит пароход «La Flecha»?

— Герцогу Медина, — ответил матрос.

— Герцог живет в Лондоне?

— Не знаю.

— Есть ли кто-нибудь на его корабле.

— Не знаю.

«Э! Да он хочет отвязаться от меня! Я ведь помешал ему играть! Вероятно, он выигрывает», — подумал Валентино, но все же не отступил.

— Не знаете ли у кого я могу узнать, где живет герцог! Меня это очень интересует! Я ведь сам испанец.

— Слышал, только оставьте ваше любопытство! Здесь никто не может вам ничего сказать интересного. Ступайте немного подальше, там вы увидите рыбачьи хижины.

— Что из этого?

— Я слышал, что герцог, хозяин того корабля, часто посещает хижины рыбаков, — сказал матрос, быстро захлопнув дверь.

Глаза Валентино заблестели от радости. Под этими хижинами рыбаков что-то скрывается! Глупец! Он ничего не хотел рассказать мне и наконец проговорился о самом важном деле! Однако скорее в путь! До хижин недалеко, до сумерек остается еще целый час, и я вовремя возвращусь домой! Вперед!

Валентино сошел с корабля и направился по берегу, с нетерпением ожидая, когда покажутся рыбачьи хижины. Но до них идти пришлось намного дольше, чем он предполагал. Солнце уже село, когда Валентино увидел вдали луга, деревья и хижины рыбаков. Вокруг не было видно ни одного человека.

Но Валентино был уверен, что сегодня он узнает все, что ему нужно! «Если бы удалось найти сеньориту, — думал он, — как бы было хорошо сегодня принести моему господину эту радостную весть».

Эти мысли заставили его прибавить шагу. Скоро он подошел к низким хижинам рыбаков. У дверей первой из них пожилая женщина стирала грубое белье. Валентино поклонился. Женщина едва взглянула на него и слегка кивнула головой.

— Вы, вероятно, знаете всех здешних жителей, — спросил Валентино.

Женщина пожала плечами, показывая, что она его не понимает. Положение Валентино, в которое он попал, было не совсем приятным, но он совсем не огорчился. Вынув из кошелька золотой, он повторил вопрос. Деньги произвели желаемый результат. Женщина стала сговорчивей и начала понимать его слова.

— Да, милорд, я состарилась здесь и знаю всех, — ответила она, стараясь выражаться, как можно понятнее.

— Вот вам за труды, — сказал Валентино, подавая ей три золотых, скажите мне, не здесь ли живет молодая сеньорита со стариком отцом?

Женщина покачала головой.

— Сеньорита со стариком отцом, — повторила она, давая этим понять, что поняла вопрос Валентино, — я ничего не слышала про них.

— Приезжают ли к вам экипажи?

— О, да, милорд, много экипажей! Они приезжают к старухе Родлоун.

— К старухе Родлоун, — повторил Валентино.

— А, я понимаю, что вам нужно! — вскрикнула женщина, — вы, вероятно, хотите пробраться к старухе, у которой заключена молодая прекрасная девушка, но про старика я не слыхала ничего.

— Кто такая старуха Родлоун?

— Не доверяйтесь ей, милорд; ей нельзя доверяться, хотя много знатных гостей приезжает к ней, чтобы погадать и узнать свою судьбу. Никто не ведает, что она делает с девушкой. Некоторые из наших рыбаков слышали, как та распевает песни на чужом языке.

— Спасибо тебе, добрая женщина! Где дом старухи Родлоун?

— Ступайте в ту сторону по берегу моря и вы как раз увидите слуховое окно домика старухи.

— У этого окна иногда можно увидеть девушку?

— Да! Но смотрите не попадитесь старухе!

Валентино еще раз поблагодарил женщину и пошел дальше. Все, что она сообщила ему, не оставило в нем никакого сомнения, что он найдет сеньориту и скоро все выяснится.

Уже стемнело, когда он приблизился к домику старухи. Из-за деревьев виднелось слуховое окно. Валентино осторожно подошел к домику.

«Если эта сеньорита, которую старуха держит взаперти, действительно та, которую разыскивает мой господин, — подумал Валентино, — то я должен быть очень осторожен, а то меня могут заметить, и герцог ночью перевезет свою пленницу в другую тюрьму».

Валентино хотел сначала только убедиться, а потом предоставить пути для ее освобождения своему господину, рассуждая очень логично, что его господин в состоянии приложить лучшие средства для освобождения девушки, чем он.

Он был рад туману, который поднимался с моря и мешал различать предметы. Валентино взобрался на дерево, откуда мог ясно видеть весь дом. В слуховом окне не было и следа человеческого присутствия.

Валентино поднял с земли несколько еловых шишек и осторожно стал бросать их мимо окна, надеясь, что если в комнате кто-нибудь есть, то он наверняка должен заметить его проделку.

Действительно, через несколько секунд в окне показался женский облик. Валентино, не слезая с дерева, стал кланяться девушке, но та, как ему показалось, не замечала его пантомимы. Разве что подойти поближе? В нижних окнах, задернутых красными занавесками, ничего не видно.

Наконец Валентино решился слезть с дерева. Девушка заметила в тумане его фигуру и прислонилась к стеклу. Валентино снова поклонился; она открыла окно.

— Позвольте спросить, — обратился он тихим голосом, — не вы ли сеньорита Кортино?

Он говорил по-испански. Это было безопаснее на тот случай, если бы кто-нибудь их мог услышать.

Девушка боялась отвечать. Долорес была очень застенчивой. Она сразу приняла высокого Валентино за Олимпио, иначе кто мог здесь узнать ее имя! Сердце ее наполнилось невообразимой радостью и надеждой. Олимпио пришел освободить ее, спасти ее! Но как ему ответить, ведь старуха может услышать их разговор! Она сделала знак Валентино, чтобы он ее подождал.

Валентино был уверен, что это та сеньорита, которую ищет его господин. Она, казалось, хотела что-то ему передать. Между тем совсем стемнело, и Валентино мог смело подойти к окну и не быть замеченным старухой.

Раздался легкий стук; Долорес давала ему знать, чтобы он был очень внимательным. Перед ним на землю что-то упало. Он нагнулся и поднял толстый, сочный лист алоэ или кактуса, на котором девушка за неимением бумаги написала ответ.

В темноте невозможно было различить слова, нацарапанные на листке иглой. Валентино поклонился по направлению окна и пошел обратно. Он нарочно шел по берегу моря, хотя и была более короткая дорога домой.

Добравшись до городка, он поспешно подошел к фонарю, вынул из кармана лист кактуса и прочел следующее:

«Спаси меня, мой Олимпио! Здесь действительно заключена твоя Долорес!»

Валентино очень обрадовался. Он пожалел только, что у него нет крыльев, чтобы скорее принести своему господину эту радостную весть. Он сел в поезд, чтобы поскорее добраться в Лондон. До сих пор, после долгих напрасных усилий, его поиски шли как нельзя лучше — но в последнюю минуту слуга дона Олимпио был вынужден отказаться от успехов своих поисков. В следующей главе мы узнаем, как это случилось.

Вернемся же, однако, на некоторое время в тот вечер, когда к старухе Родлоун приехала знатная дама и когда началась интрига герцога Медина.

Первым признаком этой интриги было следующее обстоятельство. Пока Валентино путешествовал из Лондона в Сутенд, его господину пришло письмо. Когда Олимпио вернулся с охоты домой, ему подали душистую, элегантную записку. Он сломал печать. Письмо было написано по-испански красивым, тонким почерком. Вот что было написано в этом письме:

«Мой благородный дон! Одна неравнодушная к вам особа проситвас в будущую субботу в одиннадцать часов вечера прибыть на Цельзийский мост. Она сообщит вам радостную и интересную новость. По приезде туда ступайте прямо к парку Ватерлоо». Эта изящная записка была без подписи.

— Странно, — пробормотал Олимпио, рассматривая этот красивый женский почерк.

— Насколько я знаю, это очень отдаленное, безлюдное место, — заметил маркиз.

— Я начинаю догадываться, от кого эта записка; от этой записки сердцу Олимпио угрожает опасность, — смеясь, пошутил итальянец.

Олимпио осведомился, где сейчас находится Валентино; Хозяйка дома передала ему слова слуги. Напрасно они его ждали — тот не появлялся. Друзья уже начали думать, что с ним случилось какое-нибудь несчастье.

 

IV. ЕВГЕНИЯ И ГАДАЛКА

Заперев дверь за Эндемо и проводив Долорес в ее комнату, колдунья вернулась к знатной леди, которая ждала ее в слабо освещенной, неуютной комнате, расположенной направо от входа в дом.

— Что вам угодно, миледи? — спросила Родлоун, которой Эндемо успел сообщить, что эта дама и есть та самая, о которой он говорил ей.

Прекрасная незнакомка приподняла свою вуаль, казалось, на нее неприятно подействовала незатейливая обстановка комнаты. Широкая кровать с балдахином, большой шкаф, круглый старый стол и четыре или пять стульев составляли все незатейливое убранство этой тесной комнаты. К досаде своей, старуха не могла принять знатную гостью в парадной комнате, потому что там еще валялись на полу разбитая бутылка и стаканы. Знатная леди не ожидала, что ее примут в такой грязной, тесной комнате и почти раскаивалась, что последовала совету своих знакомых погадать у старухи и узнать, что ее ждет в будущем.

— Извините-, миледи, — проговорила старуха, — что моя комната немного темна и невесела для вас — зато вы светлее будете видеть свое будущее! Не обращайте внимание на внешнюю обстановку, садитесь вот сюда. На этом старом стуле сидел герцог Гамильтон, принцесса Кумберландская, лорд Пальмерстон и еще более высокие особы, — сказала старуха, убирая разбросанные вещи со знаменитого стула и подставляя его к столу.

Притом как только старуха назвала знатные имена лондонской аристократии, знатная леди иронически улыбнулась.

— Я пришла к вам с тем же вопросом, с каким приходили все названные господа, — сказала она на довольно плохом английском. Голос ее был мягкий, ласкающий. Она полностью подняла с лица вуаль своей маленькой, красивой ручкой, обтянутой элегантной перчаткой. Роскошные рыжеватые ее волосы были собраны под щегольской шляпкой. Эту гордую красавицу звали Евгенией де Монтихо. Нежный, почти прозрачный цвет кожи, большие голубые глаза, маленький пурпуровый ротик и удивительная пропорциональность стана, — все в ней поражало глаз наблюдателя. Красоту Евгении можно было назвать гордой; ее лицо и осанка выражали нечто такое, что невольно заставляло каждого придать ей этот эпитет. При всей грации ее движений наружности красавицы недоставало той прелестной невинности, которая делает девушку ароматным цветком и которая не может быть заменена ни красотой, ни кокетством. Графиня, несмотря на свою молодость, из-за многих ударов судьбы утратила эту невинность. В такие минуты, когда она думала, что на нее не смотрят, ее лицо выражало властолюбие и мраморную холодность. Она была обманута в своей первой любви, и вот вместо доверия и невинности появились в ней самолюбие и властолюбие. Она присела на указанный старухой стул.

— Вы хотите погадать и узнать о будущем, миледи? — спросила старуха, вынимая колоду карт. — Не так давно в Лондоне был обманщик, которому верили многие знатные особы; он показывал образы людей, заставлял всех смотреть в вогнутое стекло и вызывал духов. Наконец, обман его открылся, и он был выгнан. Старая Родлоун не будет вызывать духов, но расскажет вам ваше прошлое, настоящее и будущее. Я вас не буду расспрашивать ни о чем, хотя и не знаю вас. Я буду говорить только то, что скажут карты. Вы готовы выслушать и хорошее и дурное?

— Не скрывайте от меня ничего! Начинайте скорее! — ответила графиня.

— Снимите перчатку с левой руки и разложите эту колоду карт на три кучки.

Евгения выполнила, что сказала ей старуха. При этом она показала маленькую белую ручку, на тонких пальцах которой красовались драгоценные кольца.

— Покажите мне вашу левую ладонь, миледи. Так как сердце лежит в левой стороне вашего тела, то я на ладони могу прочесть все, что в нем происходит.

Евгения не без отвращения положила свою нежную руку в грубую, костлявую руку старухи. Но волей-неволей она должна была выполнить все, что рекомендовала горбунья.

— Хе-хе! — засмеялась колдунья, посмотрев на линии ладони. — Сколько тут перемен, дорог и бурь! Но вы достигнете высокой цели ваших стремлений! Линия вашей жизни долгая и сильная. Отец и мать ваши еще живы! Не противоречьте мне, миледи! Разнесся слух, будто вы потеряли вашего отчима, но ваш родной отец еще жив! У вас есть сестра, но она живет очень далеко от вас. Да, в линиях много написано! Есть ли у вас сын? Ну, так он будет у вас! Мне кажется, что он уже родился! Знакомы ли вы с каким-нибудь принцем, которого ожидает корона? Нет? Так вы с ним познакомитесь! Вы сами увидите это по картам!

Пока старуха говорила, Евгения вместо ответа кивала головой. Затем колдунья разложила на столе первую кучку карт. В раздумье смотрела она на картинки и числа.

— Я вам сказала правду, миледи, отец ваш еще жив! Ваша сестра замужем за знатным господином. Вы выросли около коронованной принцессы — вам предстоит много корон и много чинов! Да, очень много! У вас была несчастная любовь, но в утешение вам скажу, что тот, которого вы любили, несчастлив, несмотря на то, что носит богатый мундир. Он не женат и тоже не любим женщиной, которую любит.

— Вы меня удивляете, — сказала Евгения.

— Все это написано в картах, миледи, — вы приехали сюда издалека! Вы больше никогда не увидите вашей далекой родины! Но все это было в прошлом! Перейдем к настоящему!

Старуха разложила вторую кучку карт.

— Хе-хе! Много у вас поклонников, и все знатные господа, — с хитрой усмешкой проговорила старуха, — мать ваша охотно принимает этих знатных богачей! В будущую субботу в одиннадцатом часу на Цельзийском мосту вы будете иметь свидание с человеком, который вас давно знает и любит.

— На Цельзийском мосту, — повторила Евгения, — кто этот господин?

— Вы слишком много требуете от меня, миледи. Я не могу называть имен, но уж для вас сделаю исключение. Этот человек носит имя горы, на которой в древности жили боги.

Евгения вздрогнула и нетерпеливо повернулась на стуле.

— Олимпио! — выговорила она, побледнев.

— Вы считаете себя первой красавицей, миледи, — продолжала старуха, делая вид, что не замечает ее внимательного взгляда, — но у того господина есть знакомая леди, которая еще прекраснее вас! Правда, он с ней разлучен!

По холодной улыбке, появившейся на губах графини, можно было догадаться, что ее тщеславие оскорблено!

— Все это сказали карты, миледи, — уверяла старуха. — Я не могу ничего изменить или перетолковать! На вашей жизненной дороге лежит кровь! Вы услышите о поединке или о чем-нибудь подобном, но не будете присутствовать при этом.

— Матерь Божья! Дуэль! — вскрикнула Евгения.

— Все это было вашим настоящим — теперь посмотрим, что сулит вам будущее! — продолжала старуха, раскладывая третью, самую большую, колоду карт. Взглянув на них, она всплеснула руками и посмотрела на образа.

— Господи, — вскрикнула она, — что это такое? Таких карт я еще никогда не открывала! Вы будете носить славную корону, но она будет так тяжела, что задавит вас. Еще рас спрашиваю: не знакомы ли вы с каким-нибудь принцем? Нет, вы еще не знаете его! Он приедет к вам, по безлюдной дороге. Вы не останетесь в Лондоне; судьба занесет вас в другой могущественный город, где на охоте вы встретитесь с принцем. Встреча эта принесет вам корону. Боже мой! Все будет у ваших ног! Все ваши желания исполнятся! Но будьте умерены! Если вы не сдержитесь вовремя, то все потеряете! Я вижу поле сражения. Вам угрожает опасность! Потом в картах все становится черным, как будто вы погибнете. Берегитесь одного орла, который могущественнее орла, защищающего вас. Через двадцать лет он низвергнет вас с высоты.

Графиня с жадностью внимала словам колдуньи, действительно, в них было столько чудесного, что она поневоле удивлялась сказанному. Старуха долго смотрела на карты, будто искала разрешения всему, что должно было случиться, наконец, она подытожила:

— Здесь написано все точно так, как я вам сказала. Берегитесь орла, а не то он похитит вашу корону. Оставьте высокомерие и безумные желания, иначе вы упадете с высоты. Орел, который вас низвергнет, черный и носит корону меньше той, которая вам предназначена, — но берегитесь его, а то он лишит вас венца и ввергнет в пропасть.

— Очень вам благодарна за гадание, — сказала графиня, поднимаясь с места. Вы сообщили многое из того, что мне хотелось бы знать. В ваших словах есть доля правды! Примите награду за труды!

Старуха протянула свою длинную, костлявую руку. Евгения положила в нее несколько золотых.

— Кажется, вы мне сказали, что эта девушка ваша дочь? — спросила она старуху, оборачиваясь.

— Да, миледи, это мое собственное дитя! — жалобно ответила старуха.

— Прощайте, благодарю вас! — сказала графиня, выходя из комнаты.

Родлоун отворила дверь, за которой ждала графиню ее служанка, и провела ее до стоявшей поблизости кареты. Заперев дверь за своей знатной гостьей, старуха пошла приводить в порядок комнату, где происходила борьба Эндемо с бедной Долорес.

— Никогда я еще не раскрывала таких карт, — бормотала она, подбирая разбитые стекла и бутылки. — Кто стоит очень высоко, может упасть очень низко — было написано в них.

Убедившись, что верхняя комната крепко заперта, старуха улеглась в постель. Вытащив из-под подушки кошелек с золотыми монетами и кредитными билетами, она, дрожа от радости, положила в него заработок сегодняшнего дня.

Старуха прислушалась: нет ли какого постороннего шума в доме. Она вспомнила предостережение Эндемо. В сущности, горбунья была беззащитна в одиноком доме вместе с девушкой. Если кто-нибудь с силой будет ломиться в дверь, она погибла!

Эти мысли и беспокойство, что Долорес может убежать, не давали ей покоя всю ночь. К утру старухе удалось заснуть. Ее натура, несмотря на старость, была такой сильной и крепкой, что бессонница не могла ослабить ее силы, только иногда было тяжело дышать, что часто случается с горбатыми.

Прошло несколько дней. Бедная Долорес терпеливо переносила в эти дни грубое отношение старухи. Та мстила ей отчасти за то, что девушка осмелилась отвергнуть постыдное предложение Эндемо, но еще больше за то, что бросилась на колени перед знатной дамой, умоляя ее о помощи. Старуха не хотела прощать ей подобную дерзость и в наказание не давала пить и есть. Вначале старуха не обратила внимание на то, что графиня осведомилась о ее пленнице; но когда та спросила о ней во второй раз — ей пришло на ум, что, по словам герцога, между ними могла существовать какая-нибудь связь. Но тетка и не догадывалась, что для несчастной Долорес было вдвое тяжелей, когда она узнала надменную графиню. Евгения Монтихо когда-то бросила Долорес розу, позже бедняжка видела ее в саду герцога Медина с горячо любимым ею человеком, Олимпио Агуадо, с которым эта гордая и надменная графиня разлучила Долорес, причинив ей тем самым тяжелое горе.

Родлоун следила за своей пленницей глазами Аргуса. Эндемо не скупился платить за попечение о девушке, и поэтому старуха очень хорошо запоминала его предостережения. Но все ее наблюдения были бесплодны, и она пришла к такому заключению, что опасения герцога были напрасными.

Вечером того дня, в который Валентино бродил под окнами дома старухи, сама она сидела в красной комнате у окна и смотрела на море, приподняв немного занавеску.

Стемнело. Горбунья уже хотела отойти от окна, но вдруг рассмотрела в тумане шедшую по берегу человеческую фигуру. Она стала наблюдать за ней. Фигура все приближалась и подошла к ее дому.

Появление незнакомца в этой глуши, около уединенного дома, показалось тетке подозрительным. Если бы это был слуга, или поверенный какого-нибудь знатного господина, или переодетый любовник какой-нибудь леди, то им не нужно было выбирать уединенную дорогу.

Незнакомец остановился у дерева и стал прислушиваться, осматриваясь по сторонам, и, наконец, залез на дерево.

Старуха немного испугалась: пожалуй, где-нибудь скрываются соучастники незнакомца; они могут осадить дом и силой ворваться в него. Ведь она не может сопротивляться. Родлоун пристально вглядывалась в вечернюю темноту, но все было тихо, и на берегу моря не было ни души.

Значит, незнакомец пришел один. Темнота мешала ей видеть его, да из этой комнаты не было видно деревьев. Она проворно побежала в другую комнату налево, где могла свободно наблюдать все деревья, но и там было совершенно темно. Старуха подбежала к последнему окну и осторожно подняла угол занавески. Тогда она ясно увидела сидящего между ветвями человека, который пристально смотрел на слуховое окно.

Горбунья не сомневалась, что это слуга или поверенный того знатного господина, о котором говорил ей герцог Медина. Она увидела, как он кланялся; слышала, как он что-то говорил, но не могла разобрать его слов.

Старухе было очень любопытно узнать, что будет делать Долорес; она прислушивалась, не попытается ли девушка выломать дверь своей комнаты; еще, пожалуй, незнакомец передаст ей веревочную лестницу или что-нибудь подобное.

Эндемо говорил ей, что Олимпио Агуадо подошлет своего слугу. Это действительно он, так как Долорес до сих пор не показывала вида, что хочет убежать с ним. Наконец, она открыла свое окно и осторожно постучала.

Хитрый герцог не мог выбрать себе лучшей поверенной. Старуха сторожила свою пленницу внимательнее Цербера. Она вся была внимание, ничто не ускользало от ее глаз.

Что-то упало из окна Долорес; наверное, она что-нибудь бросила слуге, который подошел к ее окну. Пока тот нагибался, она успела больше приподнять занавеску и посмотреть на выкинутый из окна предмет. Долорес бросила лист кактуса. Старуха догадалась, что та написала на нем несколько слов своему любовнику.

— Хитрая змея! — прошептала Родлоун. — Он поднял лист и спрятал его. Я вам этого не прощу. Если записка попадет к Олимпио, я теряю источник, который еще долгое время должен был бы снабжать меня деньгами! Нет, — злорадно шептала она, — не вам дано перехитрить старуху Родлоун!

Она гневно погрозила кулаком вслед уходящему слуге Олимпио. Подумав несколько минут, старуха побежала в свою комнату, накинула на голову большой старый платок, заперла на ключ двери и поспешно вышла из дома.

Мгновенно она составила чудесный план, чтобы оставить без последствий встречу Долорес и Валентине. Действительно, как мы в дальнейшем увидим, старой колдунье прекрасно удалось выполнить то, что она задумала.

 

V. ДУЭЛЬ В ГАЙД-ПАРКЕ

Накануне дуэли, вечером, герцог Оссуно с молодым Беневенто отправились к графине Монтихо. Хотя такие события, как дуэль, сообщают только лучшим друзьям, секундантам, но герцог, желая порисоваться своей храбростью, отправился к графине с намерением рассказать ей о предстоящем. Он дал понять Евгении, что причина дуэли — она, что он или умрет за нее, или останется блестящим победителем.

Герцог, которого три друга прозвали «Roue» с головы до ног, действительно делал очень мало чести дворянству. Он принадлежал к тем героям, которые способны на все, лишь бы скрыть свою утраченную честь или добродетель.

Графиня де Монтихо разыграла из себя преданного друга, стараясь насколько возможно помешать дуэли. При этом герцог выказал геройскую храбрость на словах, тогда как на деле трусость его увеличивалась час от часу по мере приближения поединка.

Евгения удивлялась рыцарской храбрости герцога, жертвующего жизнью ради дамы своего сердца, но в душе смеялась над ним. Некоторое время он был первым поклонником ее красоты, первым кавалером и обожателем, но она нимало не интересовалась им. Одно слово, один взгляд Олимпио Агуадо был ей в тысячу раз дороже всех клятв в любви герцога. Слова старухи Родлоун возбудили в графине надежду на любовь Олимпио.

Было очень поздно, когда герцог Оссуно и Беневенто возвратились от графини. На следующее утро была назначена дуэль. Мы сомневаемся, чтобы благородный герцог Оссуно мог заснуть в эту ночь. Он боялся, и хотя старался сам себя обмануть, или, вернее, сознаться самому себе в трусости, но после разговора с графиней о дуэли на него напало сомнение в ее благоприятном для него исходе. Противник Оссуно был одним из предводителей карлистов, владевших пистолетом так же хорошо, как и шпагой. Благородный герцог в молодости своей мало занимался фехтованием и стрельбою в цель, и хотя более или менее усовершенствовался в этом на охоте, но никогда не был на войне, поэтому ему было далеко до той степени совершенства, которой достигли его три врага.

Бесчестный по самой природе своей, герцог считал позволительными все средства, лишь бы они вели прямо к цели. С секундантами, в обязанности которых входил выбор оружия, он надеялся поладить и повернуть дело в свою пользу, так как маркиз де Монтолон никак не мог заподозрить их в пристрастии к герцогу. Пистолеты были коротки и так неверно просверлены, что пуля при полете брала на дюйм выше цели; так что, если б маркиз целил герцогу в лоб, пуля пролетела бы мимо, едва задев его волосы; почему он сам решил стрелять противнику в грудь.

Пока герцог Беневенто спал крепким сном, беззаботным сном юности, Оссуно, которому оставалось еще четыре часа до утра, написал несколько писем. Дуэль была назначена в восемь часов, а в семь часов противники должны были быть около ворот Виктории в Гайд-парке. Одно из ночных посланий герцога было следующего содержания:

«Дорогая моя Евгения! Когда Вы будете читать эти строки, судьба моя уже будет решена. Я уверен, что иду на верную смерть, а между тем я спокоен, я даже счастлив, так как ради Вас я жертвую своей жизнью и иду навстречу роковой случайности! Примите же последнее прощанье от меня, который принадлежал Вам всецело, который и в этот последний час хочет еще раз повторить Вам о своей безграничной и преданной любви и которыйзаочно покрывает самыми страстными поцелуями Ваши маленькие ручки и Ваши дивные ножки! Прощайте! Когда пуля пробьет мое, только для вас одной бьющееся сердце и утолится боль раны, я умру спокойный, довольный и благословляющий Вас! Но и сама смерть не убьет во мне моей любви к Вам. Мертвый, я все-таки останусь по отношению к Вам тем же безгранично любящим.

Оссуно».

Остальные письма выражали волю герцога относительно его имущества. Кончив писать, он разбудил свою прислугу и стал одеваться. Этот пустой франт, даже идя на смерть, не забыл позаботиться о своем туалете.

Беневенто тоже проснулся и стал одеваться. Было около семи часов утра, когда к подъезду подкатил экипаж; это приехал один из секундантов Оссуно, барон Кенильворт, который привез с собою доктора.

Оба герцога, надев шинели, сели в экипаж. На улицах, по которым они ехали, было совершенно пусто, все еще спало, только изредка попадались им навстречу обозы со всевозможными продуктами, развозящие их по лавкам и кладовым, да мужики и бабы, идущие на работу. Главные же улицы были совершенно пусты. Богачи, живущие там, далеко за полночь вернулись домой из клубов и театров и будут спать далеко за полдень. Дома и ставни окон были заперты. Даже слуги еще не вставали.

Поэтому герцог и его спутники не могли встретить дорогой никого из знакомых. В аллеях тенистого Гайд-парка тоже не было ни души. Обе стороны решили стреляться в парке, около озера, на месте, менее всего посещаемом публикой.

Экипаж подъехал с северной стороны к воротам парка. Здесь находился колодец для питья, вырытый каким-то индийским князем. Теперь на этом месте поставлен Albert Memorial, один из великолепнейших памятников в Лондоне.

У главного входа в парк построены три мраморные арки, украшенные богатыми скульптурами. Слева находится Роттен-Роф, а рядом с нею дорога для езды, названная Леди-Миль, которая ведет прямо к берегу озера, выложенного камнем при королеве Королине, супруге Георга II. Эти две дороги служат сборным пунктом для всей лондонской аристократии. По бокам стоят железные скамейки, откуда любопытный может смотреть на богачей Лондона.

Маркиз и его секунданты были уже на месте, когда экипаж герцога Оссуно подъехал к воротам парка. Все поспешно вышли из экипажа, доктор захватил с собою необходимые принадлежности.

Оссуно казался страшно взволнованным, была ли это боязнь за свою жизнь или что-нибудь другое, мы не знаем, но благородному герцогу, по-видимому, несколько нездоровилось. Он старался не показывать волнение, принимая по возможности спокойный и развязный вид. Беневенто и Кенильворт по дороге от души смеялись, рассказывая свои похождения.

Противная же сторона была в совершенно противоположном расположении духа. Маркиз медленно прогуливался по дорожке парка со своими секундантами. Вся компания вела серьезный разговор. Клод совершенно спокойно и весело говорил с Олимпио, который ходил, заложа руки за спину. Филиппо же толковал с доктором о разных смертных случаях в Лондоне.

Маркиз первый заметил приехавшего противника и подошел представить ему своих секундантов. Обе стороны очень церемонно раскланялись. Барон Кенильворт как хорошо знакомый с расположением парка вызвался проводить компанию до места дуэли. Он уже в третий раз был секундантом в Гайд-парке.

Герцог Оссуно и маркиз де Монтолон более не сказали ни слова друг другу. Через несколько минут оружие решит их судьбу. После вызывающих слов, сказанных герцогом, не было никакой возможности примирить противников, так что секунданты и не старались делать этого.

Двое докторов, раскланявшись друг с другом, последовали за всеми в серпентинскую чащу.

Все дошли до длинной, тенистой аллеи, идущей вдоль пруда. Барон Кенильворт объявил, что это самое уединенное место в парке и самое удобное для дуэли. И действительно, аллея как нельзя лучше соответствовала условиям дуэли: она была удаленная, ровная и широкая, секунданты могли очень удобно расположиться по обеим сторонам окаймляющих ее кустарников.

Утро было светлое. Солнце приветливо освещало сквозь листву деревьев тенистый парк. Кругом было тихо, и ничто не нарушало эту дивную гармонию природы. И вдруг теперь эта торжественная тишина должна быть нарушена кровавым поединком, осуждаемым Богом и людьми. Человек, лучшее создание Бога, направляет оружие на своего же собрата, отнимает у него жизнь из-за того, что в минуту глупой вспышки тот бросил ему оскорбительное слово, чтобы заслужить расположение прекрасной донны. Наказание как следствие подобного бесстыдства и чванства должно было одинаково подействовать и на оскорбившего и на обиженного. Какую большую несправедливость являет нам дуэль; кажется, одного этого достаточно, чтобы устранить устаревший обычай. Вызов на дуэль представляется нам не более чем смешным фарсом, осквернением всех божеских и человеческих законов, вполне достойным всеобщей насмешки и презрения.

К счастью, в новейшее время эти глупости встречаются гораздо реже, и мы можем надеяться, что это кулачное право, эта постыдная драка скоро совсем будет вычеркнута из обихода людей нашего столетия.

В данном случае не будем защищать маркиза де Монтолона, но скажем в его оправдание, что он был доведен до крайности несчастным искателем приключений, к тому же это было двадцать лет тому назад, то есть в то время, когда дуэль была делом привычным, не то что в наше время.

Ничего не подозревая, Олимпио и Филиппо согласились принять пистолеты, привезенные герцогом Оссуно. Как честные люди они не подозревали кого-либо в мошенничестве, но, если бы ненароком взглянули на Оссуно, может быть, и догадались, что их хотят провести. Его лицо сияло торжествующей улыбкой, теперь он не боялся смерти, зная, что пуля маркиза минует его.

Клод де Монтолон поручил секундантам выбрать оружие и отмерить расстояние. Прекрасное, строгое лицо его выражало полное спокойствие. Он подошел к барону Кенильворту, чтобы сообщить ему, что о примирении не может быть и речи, но что он прощает герцогу его опрометчивость.

Противникам дали пистолеты, отмерили расстояние, и поставили их друг против друга. Секунданты и доктора отошли в сторону, но на такое расстояние, чтобы можно было видеть все происходившее. Филиппо и Беневенто спросили противников, нельзя ли начать, и, получив утвердительные ответы, скомандовали «стрелять».

В одно время раздалось два выстрела. Но оба они не достигли цели. Герцог и маркиз совершенно спокойно стояли на своих местах. Клод де Монтолон прицелился в руку своего противника, которую тот держал на уровне груди, чтобы лишить его способности стрелять. Этот благородный человек мог убить своего противника наповал, но так как пистолет был испорчен, то пуля прошла в миллиметре от цели.

С ним никогда еще не случалось подобного казуса; и он был очень удивлен; вероятно, пистолет был плохо заряжен или в нем чего-нибудь недоставало. Маркиз стоял неподвижно, но пульсация в его левом плече свидетельствовала, что он ранен. Герцог Оссуно прицелился в грудь своего противника, но рука его дрогнула, и пуля попала в плечо.

Секунданты, стоя с правой стороны, не заметили, что маркиз был ранен, и оба в один голос воскликнули: «Еще раз!» Они снова зарядили пистолеты и, переменив их, подали дуэлянтам. Но могло ли это помочь Клоду? Маркиз, разумеется не подозревал, что новый пистолет точно такой же.

Секунданты снова отмерили расстояние и в один голос скомандовали «стрелять!» На этот раз противники долго целились друг в друга. Герцог выстрелил первым. Он сильно волновался, дрожь пробегала по всему его телу, отчего именно прицел не был точным и пуля даже не поцарапала маркиза, но у того из раны, полученной в плечо при первом выстреле, обильно текла кровь.

Легкая презрительная усмешка появилась на губах маркиза — его пистолет снова сделал осечку.

— Черт возьми! — вскричал Олимпио, подходя к другу, чтобы взять у него пистолет. — Что это случилось с тобой, Клод?

— Противник мой ранен, — сказал Оссуно, увидя струившуюся из плеча маркиза кровь.

— Это только легкая царапина, — спокойно ответил маркиз, — я требую третьего выстрела!

Беневенто и Филиппо в третий раз поменяли пистолеты, зарядили их и скомандовали «стрелять!» На этот раз маркиз прицелился точнее. Раздалось два выстрела. Оссуно побледнел и зашатался, он был сильно ранен в правую руку.

Доктора вынули пулю из руки герцога, перевязали рану и поспешили оказать помощь маркизу, который не обращал ни малейшего внимания на свою рану. Когда перевязали плечо, маркиз, поблагодарив докторов, направился с Филиппо к своему экипажу.

Доктор и барон, к счастью, незамеченные полицейскими чиновниками, перенесли раненого Оссуно в карету по боковой тропинке.

Молодой же герцог Беневенто остался на месте поединка, чтобы убрать пистолеты, и потом хотел также выйти по боковой дорожке к воротам Виктории. Но через несколько секунд он увидел себя окруженным полицейскими. Те вежливо попросили его последовать за ними в окружную полицию, чтобы там из его показаний о ходе дуэли составить протокол. Герцогу ничего не оставалось, как выполнить их требования, хотя ему это было очень неприятно.

 

VI. ГОРБУНЬЯ

Теперь мы должны вернуться к тому месту, где оставили горбунью, когда она поспешила вслед за Валентино. Старой Родлоун было необходимо известить герцога Медина о случившемся и каким-нибудь образом постараться обезвредить слугу, ибо он стал опасен. Валентино нашел Долорес и собирался сообщить своему повелителю об этом приятном обстоятельстве.

Старой горбунье достаточно было однажды увидеть человека, чтобы потом она могла узнать его. Мы вправе назвать эту способность не просто хорошей памятью, но даже талантом. Родлоун, вследствие постоянного общения с различными визитерами, приобрела способность запоминать их черты лица и при встрече узнавала их моментально. Дерзость, доходившая до бесстыдства, служила ей часто выгодную службу. Тетку ничто не пугало; она не знала не только стыда, но и страха, и на все решалась, если ей это было выгодно. За деньги она выполняла роль знатной дамы, если от нее требовали и дарили за это платья. При этом она молчала и сдерживалась, что было необходимо для достижения цели тех, кто ее нанимал. Однако же где ее не спрашивали, она была слепа; но если требовалось, проявляла удивительную, почти юношескую, силу и резвость и была изобретательна и хитра, если видела, что могла получить приличное вознаграждение!

Из этого короткого описания видно, что горбунья была из тех людей, которых знатные люди ищут и пользуются ими в своих интересах и которые, занимаясь этим ремеслом, имеют приличные Доходы.

Конечно, Родлоун не делала ни одного шага без соответствующего вознаграждения, но она честно выполняла свои обязательства. И можно было надеяться на ее услуги, если она получала вперед плату или если она была уверена, что может так же верно получить ее, как от Эндемо! В этом отношении она была, как выражаются купцы, честна, а говоря языком дворян — бесценная личность.

Без сомнения, мнимый герцог и без согласия и помощи горбуньи в этот вечер добрался бы до девушки, которую ей поручил! Но если бы Валентино встретился со своим повелителем, на другой день Долорес была бы освобождена из сетей Родлоун хитростью или силой и похищена у сеньора Эндемо. Олимпио употребил бы все средства, чтобы наконец спасти от врагов бедную девушку, которую он со своими друзьями так долго искал!

В это время, когда он не имел о ней никаких известий, он вдруг получил надушенную записку, присланную с намерением снова обольстить его сердце и сбить с толку. К тому же через несколько дней Клод, его добрый друг, был ранен Оссуно и слег в постель, хотя рана была небольшой и неопасной, но все таки необходимо было поберечься. Для Долорес эти непредвиденные обстоятельства имели тяжелые последствия, которые угрожали продлить ее заключение.

Мы увидим в следующей главе, что мнимый герцог Медина будет стараться всеми силами убрать с дороги своих соперников и лишить Долорес надежды на спасение. Складывалось так, что казалось, будто действительно это бедное прекрасное существо должно достаться презренному Эндемо.

Горбунья задумала воспользоваться Валентино для того, чтобы известить Эндемо о происшедшем, и, благодаря своей хитрости и осторожности, действительно нашла средство, которое могло привести к исполнению этого намерения, хотя слуга Олимпио не был настолько глуп и доверчив.

Горбунья появилась в Сутенде, и даже на станции, почти на полчаса раньше Валентино и воспользовалась этим временем, чтобы написать письмо. Она не пожалела золотой монеты, чтобы получить письменные принадлежности, так как знала наперед, что все эти издержки возвратятся ей в десятикратном размере сыном ее племянницы.

«Любезный герцог! Податель письма и есть слуга Олимпио! Он явится к тебе, чтобы получить дальнейшие указания!

Годмотер Родлоун»

Нацарапав эти строки, горбунья внимательно осмотрела письмо, прилично ли оно написано — не вызывает ли какого-либо недоверия. На наружной стороне она написала: «улица Оксфорд, № 10», потом поблагодарила чиновника и, осторожно осматриваясь по сторонам, боясь, чтобы Валентино как-нибудь не увидел бы ее на станции, отправилась к кассе, где взяла билет до Лондона, и направилась к вагонам.

Родлоун намеревалась уже войти в один из них и сесть в полутемный уголок, как вдруг заметила Валентино у двери, которая вела к кассе. Поспешно и ловко смешалась она с толпой, чтобы он ее не заметил, между тем следила за ним и старалась не попасть с ним в один вагон.

Валентино не должен был ее видеть в Сутенде и также в дороге. Маленькой горбунье было нетрудно скрыться в толпе — хотя ее, правда, толкали то в одну, то в другую сторону, но она на это не обращала внимания. Она все время смотрела на то место, где у окна кассы стоял с другими пассажирами Валентино. Он, казалось, ужасно торопился и даже старался локтями пробить себе дорогу, чего только и желала старая, маленькая, горбатая Родлоун, чтобы не потерять его из виду.

Локомотив свистел и пыхтел, как будто выражая свое нетерпение и желание двинуться скорее. Раздался звонок — но Валентино все еще не купил билета. Казалось, могла выйти очень неприятная история. Если бы он не поехал, то и горбунья должна была остаться до следующего поезда, но она уже потратила свои дорожные деньги, и это ее в высшей степени беспокоило. Кроме того, Родлоун мучила мысль, что Долорес, несмотря на принятые ею меры предосторожности, все-таки могла заметить ее отсутствие. А вдруг заключенная воспользуется этим временем и убежит?

— Она боязливая и не отважится на это, я ведь ее знаю, — тихонько утешала себя горбунья.

В эту минуту Валентино получил билет. Он бросился в ближайший вагон — кондуктора уже начали запирать дверцы; Родлоун поспешила в другой вагон и намеревалась уже сесть, как вдруг кондуктор потребовал у нее билет.

— Вы должны выйти из этого вагона и пересесть в один из Передних, которые направляются в Лондон, этот же вагон идет дальше, — сказал кондуктор удивленной старухе. — Торопитесь, вам следует идти вон туда.

Он указал на вагон, в котором сидел Валентино. Родлоун не успела опомниться, как кондуктор втолкнул ее в одно из купе, между тем локомотив довольно громко просвистел. Она едва успела сесть, как поезд с треском и шумом пришел в движение. Горбунья увидела, что Валентино сидел в другом купе, смотрел в окно и поэтому ее не заметил. Однако она села к нему спиной и согнулась, что ей легко было сделать, и высокая спинка полностью ее закрыла. Дорога до Лондона заняла не больше получаса. Старуха осторожно держала письмо под старым платком, боясь его помять и запачкать, и время от времени со стороны наблюдала за слугой Олимпио, который не мог ее заметить и даже не смотрел в ту сторону. Вагон был слабо освещен, но зоркие глаза старой Родлоун могли ясно различать лица людей, сидевших вдали.

Равномерно постукивали колеса вагонов, как будто напевая какую-то унылую песенку, мелькали станции, полустанки и наконец наши путешественники прибыли в Лондон.

Горбунья с большой поспешностью вышла из вагона и пробралась через толпу к выходу. Здесь она остановилась, держа письмо в руках, и смотрела на проходящих. Когда же Валентино приблизился к ней, она воскликнула:

— Слуга милорда Агуадо! Где слуга Агуадо?

Проходящие смотрели на маленькую горбунью и, конечно, не находили ничего подозрительного в поведении этой женщины, которая в толпе желала помочь себе своим громким, низким голосом. Как же иначе могла она найти того, кого искала!

Валентино остановился, услышав имя своего господина, недалеко от двери, посмотрел на беспрерывно и почти боязливо кричавшую и вдруг увидел совершенно незнакомую старуху, которая держала в руках письмо.

— Где слуга Агуадо? — громко послышалось снова.

— Что вам нужно от него, матушка? — спросил Валентино, подойдя к совершенно ему незнакомой Родлоун.

— А, слава Богу! Это вы! Это вы! Я узнаю вас по описанию! — воскликнула старуха и потащила Валентино в сторону от толпы.

— Однако скажите, что вам нужно, так как вы видите, что я тороплюсь, чтобы успеть на улицу Ватерлоо!

— Вам не нужно идти — не нужно, я для этого, собственно, и пришла! Милорда Агуадо нет дома! Хозяйка прислала меня сюда с этим письмом, она, наверное, знала, что вы приедете из Сутенда.

— Без сомнения, она это знала . — но что же нужно делать с этим письмом, которое вы принесли сюда?

— Слушайте внимательно, я ужасно устала, потому что торопилась, боясь вас пропустить! Это письмо было передано хозяйке и должно попасть в руки вашего господина раньше полуночи! Милорд же Агуадо находится теперь во дворце, на улице Оксфорд, № 10 — вот здесь хозяйка написала адрес.

— Однако это странная история!

— Да вы и не предполагаете, до чего она странная! Хозяйка мне сказала, чтобы вы как можно скорее выполнили это поручение, так как письмо, без сомнения, содержит важное известие. Милорд Агуадо, находится у герцога Медина, на улице Оксфорд, № 10.

— У герцога Медина? — удивленно переспросил Валентино. — По какому же случаю?

— Хозяйка думает, что это, должно быть, по всем признакам — тайна. Слуга же, который принес это письмо два часа тому назад на улицу Ватерлоо, сказал ей, что милорд Олимпио должен его получить во что бы то ни стало перед полуночью, так как оно содержит известие о личности, из-за которой милорд и поехал на улицу Оксфорд, № 10!

Наконец, дело, которое до сих пор казалось Валентино сомнительным, прояснилось. По всем признакам, его господин, пока Валентино был в Сутенде и там разыскивал Долорес, узнал адрес герцога, поспешно решил, как он обычно поступал в таких случаях, отправиться в замок герцога, чтобы от него добровольно или силой получить известие о Долорес. Хозяйка же, которая знала, как важно это письмо, послала старуху на станцию, чтобы Валентино не приходил напрасно на улицу Ватерлоо.

Хотя все это крайне удивило Валентино, но все же не возбудило в нем ни тени сомнения. План старой колдуньи, как мы увидим, прекрасно был исполнен.

— Мне совсем не следовало бы ехать к герцогу, — пробормотал, размышляя, слуга, но взял письмо. — Все уже и так выяснилось.

— Однако поспешите, чтобы скорее явиться к милорду Агуадо, — уговаривала старуха. — Я же вернусь на улицу Ватерлоо очень довольной, что мне удалось вас найти.

— Нельзя ли еще один вопрос? Почему маркиз не распечатал письмо и не прочитал его?

— Маркиз же ведь тоже уехал на улицу Оксфорд, № 10, — ответила с уверенностью горбунья.

— В самом деле, теперь мне все ясно.

— Торопитесь же, — просила старуха, внутренне радуясь, что задуманное ею там, в Сутенде, прекрасно исполнилось.

Она вышла со станции вместе с Валентино, осмотревшим письмо со всех сторон, и у ближайшего переулка старая Родлоун с ним рассталась и пошла вдоль Темзы по дороге на улицу Ватерлоо, Валентино направился на улицу Оксфорд. Сделав не больше двадцати шагов, она осторожно обернулась и возвратилась на угол, у которого рассталась со слугой, его уже не было видно, он поспешно шел в замок герцога Медина. Горбунья торжествовала и мечтала о золотых монетах, которые она должна получить за эту услугу!

Валентино шел и даже не предчувствовал, что обманут, так как до сих пор все ему превосходно удавалось. Очень может быть, этот успех и понуждал его выполнить поручение. Он желал скорее увидеть своего господина, чтобы сообщить тому радостное известие.

В то время, когда старуха шла к вокзалу, Валентино почти бежал по улице. Путь, который он должен был совершить, был очень длинным. Полночь уже приближалась, а между тем дон Олимпио должен был получить письмо, как говорила старуха, раньше полуночи. Горбунья до того торопила Валентино, что ему не пришло в голову, что эхо может быть обман. Кроме того, он был в радостном опьянении от успеха, которого добился сегодня вечером.

Пройдя же большую часть дороги и повернув на улицу Оксфорд, он вдруг остановился, как будто что-то удерживало его, но потом преодолел невольный страх и поспешно направился по указанному адресу.

По обеим сторонам улицы, которая прежде вела к виселице, возвышались ряды великолепных дворцов. Валентино перешел площадь цирка и вскоре нашел дом № 10. Он осмотрел здание, высокие окна которого были освещены внизу и вверху. Фонари у подъезда еще горели; экипажа дона Олимпио поблизости от дворца не было видно; но, может быть, кучер решил охладить пыл вспотевших лошадей, тихо проезжая по переулку, чтобы потом опять возвратиться к дворцу. Валентино предполагал, что встреча его господина с герцогом Медина не могла быть приятной. Он хорошо знал дона Олимпио. Насколько он был добросердечен и ласков с людьми, настолько же в подобных случаях вспыльчив и энергичен! Да, его гнева стоило бояться, так как, надеясь на свою могучую силу, Олимпио иногда прибегал к насилию, хотя потом часто раскаивался в этом.

Итак, узнав местопребывание ненавистного герцога, хозяин поспешил к нему и, можно предположить, что между ними произошла очень неприятная сцена. Одно только обстоятельство успокаивало слугу, а именно то, как утверждала горбунья, что его сопровождал маркиз де Монтолон.

Валентино остановился у подъезда, отворил высокую стеклянную дверь и вошел в ярко освещенную галерею, украшенную прекрасными статуями. Швейцар подошел к нему.

— Будьте так любезны, доложите немедленно обо мне дону Агуадо, — сказал Валентино, — который в настоящую минуту находится у герцога.

— Дон Агуадо? — повторил с удивлением швейцар.

— Разве вы не проводили двух незнакомых мужчин наверх к вашему господину? — спросил Валентино.

— В зале есть несколько мужчин.

— Так прошу вас, не медлите, доложите господину, который носит имя Агуадо, что я имею честь передать ему сведения о важном деле! Скажите ему, пожалуйста, что Валентино должен ему передать в руки письмо.

— Подождите немного здесь, — предложил швейцар, — я сейчас принесу вам ответ.

Несколько слуг, одетых в богатые ливреи, бегали взад и вперед, недоверчиво посматривая на Валентино. Его темный, поношенный плащ выдавал его за слугу незнатного дона. Валентино совсем не заботился о своем внешнем виде. Ему казалось, что вся цель его службы у господина — по возможности действовать быстро и честно выполнять свои обязанности, и поэтому он нисколько не беспокоился о своем плаще, который придавал ему вид странного подмастерья, имевшего дурные намерения.

Швейцар долго оставался в комнатах наверху, но Валентино утешал себя тем, что не так быстро можно вызвать господина из общества, и в особенности в том случае, когда ведется разговор, без сомнения, более чем напряженный.

Увидев, что взгляды слуг обращены на него, и услышав их насмешки, он пробормотал: «Глупые неопытные куклы». По его мнению, это были не слуги, а скорее пресмыкающиеся, умевшие только подавать устрицы и раскупоривать бутылки с вином, то есть такие существа, на которых Валентино смотрел как на вещи, и хоть их нужно признавать, но в глазах мыслящего человека они не имеют никакого достоинства.

Наконец, возвратился швейцар; он спустился по лестнице, на которой был постелен ковер, и потребовал, чтобы Валентино следовал за ним.

— Слава Богу, часы только что пробили полночь, — бормотал слуга Олимпио, поднимаясь по лестнице следом за швейцаром дворца.

Поднявшись наверх, они достигли передней, в которую швейцар попросил его войти.

— Дайте мне письмо, любезный друг, я отнесу его, ответ вы можете подождать здесь, — сказал швейцар таким прямодушным тоном, что Валентино не отважился отказать. Он передал письмо швейцару, который положил его на серебряный поднос и понес в соседнюю комнату.

В это время Эндемо находился в обществе нескольких мужчин, которые объедались за его счет и наслаждались с ним до глубокой ночи. Письмо, полученное им, доставило ему огромное удовольствие, так что он громко рассмеялся и пробормотал похвалу в адрес Годмотер Родлоу. Эндемо тут же понял, что должно было сообщить письмо, а вопрос швейцара о доне Агуадо не оставил никаких сомнений. Это был слуга последнего, который разыскал Долорес и был послан к нему горбуньей, чтобы его нейтрализовали. Эта проказа так превосходно удалась, что Эндемо пришел в веселое расположение духа и ни за что не желал, чтобы доверенный Олимпио ускользнул из его рук. Если новоиспеченный герцог, следуя намекам Годмотер Родлоун, заточит его во дворце, тогда Олимпио ничего не узнает о той тайне, которую уже открыл Валентино. Через несколько дней, наступит тот вечер, в который дон Агуадо должен будет прибыть на мост Цельзия. Относительно его все уже было решено, и теперь только необходимо было, чтобы слуга Агуадо до того времени не встретился со своим господином. Это было нетрудно устроить, если обманутого слугу, чтобы он не смог навредить намеченному плану, продержать в заключении.

Эндемо имел среди своих приближенных англичанина-камердинера, который в подобных случаях был всегда решительным и исполнительным. Джон был уже немолодой, но зато очень опытный малый, отличавшийся основательной силой и удивительной хитростью. Он был похож на бульдога, так как у него был широкий, длинный нос, который его уродовал, но при этом придавал лицу дикое, решительное выражение. Этот Джон был во многом похож на своего господина, ничто не могло его остановить, он всегда выполнял все, что ему было поручено, не заботясь о последствиях, — ему и хотел поручить мнимый герцог караулить слугу Олимпио.

Эндемо извинился перед гостями, сделал знак Джону и вышел с ним из зала в переднюю, где ожидал ответа Валентино.

— Вы слуга дона Агуадо? — спросил Эндемо с важной снисходительностью Валентино, который поклонился. — Так идите за моим камердинером. Ваш господин останется еще некоторое время в зале. Джон, угости твоего товарища в комнате около кухни, пока благородный дон Агуадо не покинет дворец!

Камердинер Эндемо моментально понял желание своего господина.

— Прочитал ли мой господин письмо? — спросил Валентино.

— Без сомнения, любезный друг! Он приказал вам подождать его, — сказал Эндемо и шепнул стоявшему возле него Джону: — Смотри, чтобы этот парень не ускользнул. Замани его вниз, в комнату около кухни, и запри его там!

Мнимый герцог возвратился к своим гостям, а его камердинер попросил Валентино следовать за ним. Он простодушно шутил по поводу того, что и слуги могли бы выпить бутылку вина, так как господа наверху пьют уже десятую.

Валентино немного удивили последние слова камердинера, так как он не мог себе объяснить, почему его господин вошел так быстро в столь близкие отношения с герцогом Медина и поэтому решил вести себя довольно осмотрительно, так как у него мелькнуло подозрение. Нет, подумал Валентино, здесь что-то неладно — и решил быть все время настороже.

Он спустился с Джоном, произведшим на него не совсем приятное впечатление, по задней лестнице и последовал за ним через кухню в комнату, которая не очень ему понравилась. Хотя камердинер объяснил, что эта комната предназначена для прислуги и в ней они обедают, но Валентино нашел, что она скорее похожа была на тюрьму.

Однако он должен был выглядеть веселым, несмотря на то, что в нем все больше и больше возрастало подозрение и несмотря на то, что он опять был обманут, когда спросил, находится ли его господин дон Агуадо все еще в зале и не уедет ли без него. Ему ответили, что все мужчины еще наверху и не думают отправляться домой.

— Должно быть, наверху очень весело, — проговорил камердинер, ставя лампу на стол. Сядьте рядом со мной. Вот бутылка, которая должна нам понравиться. За этот сорт вина я готов отдать свою жизнь.

Валентино смотрел, улыбаясь, на слугу с лицом бульдога, который, откупорив бутылку, поспешно принес несколько стаканов, разлил вино и чокнулся с ним; этот англичанин произвел особенное впечатление на испанца! Валентино должен был сознаться в душе, что отродясь еще не встречал такого неприятного лица.

— Да здравствуют наши лорды, — воскликнул Джон, садясь поудобнее на жесткий деревянный стул; он снова наполнил стаканы и, держа двумя пальцами стакан, поднял его по примеру английских джентльменов. — Да здравствуют наши лорды, разве вы не согласны со мной? Выпейте, если вы так же думаете об этом!

— За этим дело не станет, — пробормотал Валентино, который охотно пил хорошее вино. — Однако скажите, маркиз также еще находится в зале?

— Маркиз, дон, герцог и еще несколько лордов — все еще наверху, — воскликнул Джон.

Мы увидим, что этот Джон принадлежит к тем опасным и жалким людишкам, которых большое количество среди прислуги в Лондоне.

Пугающая наружность — сходство с бульдогом — производила на Валентино отрезвляющее действие, как будто природа нашла возможность поставить на его лбу печать подлости.

Но для целей благородного сеньора Эндемо, мнимого герцога, был необходим такой решительный, нечестивый парень. Валентино инстинктивно почувствовал, что ему грозит опасность и решил всеми силами ей сопротивляться. Он скоро заметил, что слуга герцога желал его напоить. Но Валентино был довольно осторожен и умен, для того чтобы не понять это намерение.

Во-первых, как истый испанец он не мог выпить много крепкого вина и поэтому нашел способ незаметно выливать из стакана, когда убедился, что не в состоянии больше пить.

Джон лишь удивлялся натуре своего гостя; он неутомимо наполнял стаканы, а тот не пьянел. Однако все-таки и англичанин должен был остановиться, так как почувствовал на себе действие вина, хотя выпил наполовину меньше того, что предлагал Валентино.

«Вино произведет свое действие, — говорил сам себе Джон. — Во всяком случае, я выполнил приказ господина и привел слугу дона Олимпио в комнату, которую удобно превратить в тюрьму, так как она не имеет окна и дверь крепко запирается».

Кроме того, эта отдаленная комната находилась в подвальном помещении дворца, так что Валентино, если еще запереть дверь, не мог и думать о бегстве. Его враги могли быть уверены, что тайна, которая была известна ему, будет похоронена вместе с ним!

Однако подозрение Валентино все больше и больше возрастало, хотя он едва мог себе объяснить цель коварного поведения камердинера — и еще меньше понимал, каким образом посланная хозяйкой старуха могла узнать так точно все имена и подробности, если бы ей все это не рассказали.

Джон, казалось, заметил беспокойство Валентино и объявил, что согласен отправиться наверх, чтобы узнать, не собираются ли уже господа уезжать. Выходя из комнаты, он попросил, извиняясь, позволить ему взять лампу.

Таким образом, Валентино остался в совершенно темной комнате. Мрачные мысли начали созревать в его голове, но он все еще надеялся, что не попал в западню. Но когда слуга Эндемо вышел, Валентино услышал, что дверь тихонько закрыли на ключ. Он вскочил с места и начал стучаться, требуя, чтобы его выпустили из этой тюрьмы; но никто не услышал его, кругом царила глубокая тишина.

Напрасно Валентино старался разломать дверь, она была очень тяжелой и крепко запертой. Теперь ему стало ясно, что он попал в западню и сидит в тюрьме. Упреки и объяснения, которыми он себя терзал, не могли освободить его из этого заключения, и он напрасно надеялся спастись.

Эндемо громко рассмеялся, когда узнал, что Валентино заключен в подвальной комнате, и теперь был уверен, что тот не откроет своему господину тайну, где убежище прекрасной Долорес.

 

VII. ПАДЕНИЕ В ТЕМЗУ

Рана, которую герцог Оссуно получил на дуэли, имела дурные последствия, так как все жизненные соки и силы его уже были истощены. Доктора употребляли все усилия, и хотя им удалось залечить рану, однако гной постоянно выделялся и с ним могла начаться гнойная лихорадка, вследствие которой он мог умереть.

Молодой Беневенто на официальном допросе рассказал о ходе дуэли, но отказался назвать имена участвовавших в ней, поэтому маркиза де Монтолона даже не потревожили. Графиня Монтихо с дочерью настоятельно требовали, чтобы им ежедневно сообщали о состоянии здоровья герцога, и первая даже считала обязанностью посылать бедному раненому всевозможные лакомства, между тем как прекрасная графиня была занята мечтами и надеждами, которые, по словам старой гадалки, должны были осуществиться. Она рассказала об этом своей матери и лорду Кларендону, который все еще находился при ней.

Главное она скрыла, и хотя иногда сомневалась в исполнении предсказаний, но были такие минуты, в которые она, казалось, верила им. Как все произойдет, было ей еще не известно. Она решила, чтобы предварительно удостовериться в истине слов колдуньи или их важности, отправиться в следующую субботу, которая уже приближалась, на мост Цельзия и посмотреть — кого ей суждено там встретить.

Евгения постоянно думала об Олимпио Агуадо, и после того придворного праздника, на котором она разочаровалась в Нарваэсе, она питала к Олимпио чувство, достойное названия любви. Может быть, он один был в состоянии ее осчастливить и удовлетворить ее страсти. Ради него приехала она из Бельгии в Лондон, когда узнала, что он проживает там со своими друзьями. Он произвел на нее сильное впечатление и внушил уважение к себе. Очень может быть, что эта склонность в ней сильно возбуждалась мыслью, что она вытеснила из его сердца другой женский образ. Любить эта испорченная натура не могла. Но известно, что девушка считает большим торжеством, гордостью и даже тщеславием отбить кого-нибудь у соперницы, все равно к какому бы званию она ни принадлежала, и завлечь мужчину в свои сети.

Евгения не предполагала, что вечером назначенного дня затевается интрига, вследствие которой Олимпио угрожает опасность, так как его намеревались убить. Эндемо хотел как-нибудь отделаться от него, боясь, чтобы он не отнял у него Долорес. Исполнителем этого намерения он выбрал своего слугу Джона, относящегося к тем людям, которые берутся за всякое дело, если надеются получить за него хорошее вознаграждение.

Удачный план старухи Родлоун побудил мнимого герцога принять самые решительные меры и заставить его еще сильнее пожелать смерти Олимпио, так как, если бы захваченному слуге удалось бежать, тайное жилище Долорес сделалось бы известным, и этот смелый, решительный испанец не замедлил бы отнять у него ту, которую он так пылко и страстно любил.

Если же дон Агуадо будет убит и его найдут в Темзе, устранится всякое серьезное препятствие и боязнь; тогда Долорес будет принадлежать ему одному; и никто не спросит, куда девалась девушка. С Валентино же Эндемо надеялся с помощью золота каким-либо образом уладить дело; в крайнем же случае он мог покинуть вместе с Долорес Лондон и отыскать уединенное местечко в Америке, где бы они были в безопасности.

Клоду де Монтолону стало лучше, и доктора объявили, что он через несколько недель полностью будет здоров.

Филиппе уже завел в Лондоне, действительно с удивительным проворством, несколько любовных интриг, над которыми Олимпио смеялся от всей души. Он предсказал итальянцу, что тот рано или поздно пострадает за свой неукротимый нрав, хотя хорошо знал, что последнего нельзя исправить, так как его страсть к любовным отношениям была болезнью сердца.

Олимпио ничего не говорил своим друзьям о нежной записке, которую он получил, однако когда наступила суббота и он в сумерках приготовился идти на мост Целзия, они знали, куда он отправляется.

Покачивая головой, он часто вспоминал о Валентино, которого еще до сих пор не нашли, несмотря на то, что Олимпио даже обратился к помощи полиции и все предпринимал, чтобы напасть на его след. Казалось, осторожный, умный, честный слуга поддался искушению, которых в Лондоне множество на каждом шагу. О нем осведомлялись и в Сутенде, но все поиски были безрезультатными. Наконец, в полицейском бюро дону Олимпио дали весьма неутешительные сведения, а именно: подобные случаи бывают очень часто и, без сомнения, его слуга был жертвой какой-нибудь публичной женщины, сделался ее соучастником, а объяснить обстоятельства этого исчезновения можно будет только со временем. Благородный дон и не подозревал, что его верный слуга сидит из-за него в заточении.

В субботу вечером, когда Олимпио собирался отправиться на мост Целзия, явился полицейский. Олимпио надеялся, что этот чиновник принес ему наконец сведения о Валентино и поэтому сейчас же велел просить его к себе. Полицейский вежливо поклонился высокому испанцу.

— Извините меня, милорд, что я вам помешал! Сегодня рано утром в переулке Вапинга нашли труп мужчины, которого, вероятно, убили в одну из прошедших ночей в туннеле Темзы. Очень может быть, что этот незнакомец и есть ваш слуга, поэтому я хотел попросить вас отправиться вместе со мной на Вапингскую станцию, чтобы посмотреть покойника.

— Убит в туннеле Темзы, — повторил Олимпио, — это очень возможно. Валентино должен был проходить мимо него, идя с вокзала. У меня несколько свободных часов, и поэтому я готов сопровождать вас. Отправимся через туннель Темзы.

— Я согласен выполнить ваше желание, милорд, так как это ближайшая дорога к Вапингу, — согласился чиновник и вышел с Олимпио из дома на улицу Ватерлоо. Они направились на улицу Штамфорд, прошли через Блакфриарсроад и вскоре вышли на длинную узкую улицу Толей, которая находится недалеко от Темзы.

Чиновник рассказывал своему спутнику, желая скрасить путь, что в туннеле часто происходят кровавые сцены и что на протяжении последних лет было много убийств, а убийцы из вапингского квартала.

На противоположном берегу Темзы возвышался квадратный величественный Тауэр и купол церкви святого Павла, между тем сотни кораблей оживляли эту часть широкой реки, названной «Pool», хотя уже и начало смеркаться.

Олимпио и полицейский наконец дошли до улицы Бермондзей, которая вела к туннелю. По левую сторону улицы они увидели Ротерхитскую колокольню, на противоположной же стороне — бесчисленное множество корабельных мачт лондонского дока, который Вапингом отделялся от реки. Туннель Темзы соединяет ротерхитский квартал с этой частью города.

Прежде чем мы войдем с Олимпио и с полицейским в туннель, необходимо было бы сказать несколько слов об этой замечательной лондонской постройке, которая производит странное впечатление на того, кто, войдя в нее, вспоминает, что он отправляется под русло реки. Несколько архитекторов строили этот туннель, и многие из них поплатились жизнью.

При постоянном сношении обоих берегов Темзы необходимо было провести соединяющую их дорогу, которая не препятствовала бы движению кораблей на реке. Первая тщетная попытка соединить оба берега проведенной под Темзой дорогой была уже сделана в прошлом столетии, но не удалась. Смелый подрядчик, инженер Дад, был убит. При второй же попытке, в начале нынешнего столетия, случилось то же самое; между тем при возрастающем скоплении населения необходима была такая дорога.

Англичанин настойчив. То, что раньше не удалось одним, другие надеялись достигнуть с помощью лучших инструментов, снарядов и с помощью инженеров, так как за их труды было обещано богатое вознаграждение.

И даже в том грандиозном предприятии человек взял в пример природу. Некто Бруннель заметил на верфях корабля «Чатама» корабельного червяка, жизнедеятельность которого заинтересовала его. Этот червь, принадлежавший к роду раковин и весьма вредный для кораблей, пробивает себе при помощи своей буравчатой головы путь сквозь дерево в то время, когда корабль, в котором он поселился, находится в воде. Проходы, сделанные им, он защищает от проникновения воды известью, которую накапливает и таскает за собой.

По этому предложенному природой образцу Бруннель составил колоссальное искусственное Торедо, передняя часть которого была затопляемой, между тем заднюю, состоящую из кабины, занимали рудокопы и каменщики, вывозившие оставшуюся известь.

Работы начались в феврале 1825 года, и уже в октябре лестница ротерхитского дома, вышиной в сто футов и шириной в пятьдесят, была готова. Тогда же начались работы в туннеле. Внизу под руслом реки хотели провести улицу по прямой линии. Два раза (в 1827 и 1828 годах) пробивалась вода Темзы, будто бы не желала переносить этих подкопов. В то время уже был пробит туннель. Многие из работников утонули, сам Бруннель едва спасся от гибели. В то время работы прекратились до 1835 года.

Последователь Бруннеля, инженер Пай, должен был закончить эту колоссальную постройку. Ему действительно удалось преодолеть все трудности, и в марте 1863 года туннель мог быть уже закончен. В I860 году открыли, кроме Товерса, второй туннель, по которому проходили автобусы. В тот год, о котором мы рассказываем, была произведена колоссальная постройка, соединяющая Ротерхит с Вапингом.

Олимпио и полицейский приблизились к входу, к которому спешили вместе с ними несколько работников. Они заплатили маленькую пошлину и спустились по винтовой широкой лестнице, довольно хорошо освещенной.

Через несколько минут спутники дошли до самого туннеля, который имел вид ужасного подземного перехода со сводами. Он состоял из двух дорог, разделенных толстыми столбами, из которых каждый имел четырнадцать футов в ширину и восемнадцать футов в вышину. Туннель же, освещенный, подобно улицам, довольно тусклыми фонарями, простирался на тысячу двести футов.

Какой-то страх, который чувствует, наверное, любой, вошедший в первый раз в эту глубь, при мысли, что ему придется быть под водой, невольно овладел нашим испанцем, но вскоре был забыт.

В нишах между столбами стояли или лежали мужчины и женщины, вызывающие подозрение. Полицейский шепнул своему спутнику, что эти люди довольно часто здесь ночуют, если не имеют другого убежища.

— Довольно часто, даже зимой, мы находим под мостами этих бродяг всех возрастов; это большей частью обедневшие люди, или жертвы пьянства и других пороков, низко павшие работники и ремесленники, — объяснял полицейский.

— Черт побери, да разве в Лондоне нет таких домов, в которых эти бесприютные могли бы найти убежище? — спросил Олимпио.

— Бесчисленное множество, милорд. Во-первых, есть Sleepings-Rooms, Spelunken, в которых вся эта сволочь за один пенни может получить ночлег; потом приют на Филд-Ланэ, в Провиденс-Рове, на улице Фарринг-дон, где, кроме постели, дается еще ужин и завтрак; но все эти дома — оборванцы и нищие избегают. В Sleepings-Rooms не ходят потому, что жалко пенни, который они охотно отнесут в кабак, в приютах же предписывается порядок, спокойствие и трезвость — такие условия, которые им очень не нравятся. Поэтому бродяги предпочитают ночевать под арками мостов или в парке.

Между тем, разговаривая, они приблизились к винтовой лестнице противоположного берега и начали подниматься по ней. Наконец Олимпио и полицейский добрались до Вапингского квартала. Улицы были узкие, воздух нечистый; в нижних этажах домов, которые были большей частью маленькие и низкие, находились всевозможные лавки и кабаки, из которых раздавался дикий крик бездомных бродяг и их подруг. Нагота разврата представлялась здесь в ее страшной реальности.

По улицам шлялись большей частью пьяные матросы, работники дока, девки, бранящиеся женщины в изодранных платьях, таинственно шептавшиеся воры или переодетые полицейские.

Чиновник посоветовал Олимпио идти около домов, чтобы избежать нападения преступников или их пособников. Олимпио уверял, что если бы эта шайка приблизилась к нему, то он сумел бы справиться с ней; но полицейский заметил, что хотя он признает его геркулесовский вид и силу, но, несмотря на это, перевес в силе останется на стороне воров, так как они тотчас же применяют ножи и везде имеют своих соучастников, тем более, если им представляется случай совершить грабеж, не подвергаясь наказанию.

Это казалось нашему атлетически сложенному дону весьма невероятным, но полицейский, видимо, старался предостеречь его от всяких неприятных встреч.

Наконец они достигли большого дома окружной полиции и Олимпио провели в комнату, где находились покойники. На деревянных столах лежало несколько утопленников. Некоторые из них начали уже разлагаться, вследствие чего воздух в комнате, несмотря на постоянное проветривание, был так тяжел, что его невозможно было долго переносить.

Вид утопленников, которые часто по целым неделям пролежат в воде, прежде чем их найдут, действительно был очень страшным, и Олимпио, видевший в сражениях много обезображенных трупов, должен был сознаться, что эти темно-синие раздутые страшные трупы превосходили все, что можно было представить себе.

Вода и насильственная смерть до того обезобразили человеческий облик, что Олимпио содрогнулся. Может быть, необъяснимое темное предчувствие, что ему угрожает в наступающую ночь опасность, напоминало ему об этой опустошительнице.

Полицейский подвел его к трупу, напоминавшему в первую минуту Валентино. Покойник был необыкновенно большим. На его теле были заметны раны от ножа, вследствие которых он, должно быть, и умер. Борьба и боль, которую он испытал в последние часы своей жизни, страшно исковеркали его лицо.

— Будьте так добры, милорд, рассмотрите этот труп. Олимпио, который действительно уже поверил, что перед ним лежал убитый Валентино, и которого этот случай сильно опечалил, так как он любил своего верного слугу, приблизился к трупу, лицо которого открыл полицейский.

— Слава Богу, — пробормотал Олимпио, — это не тот, кого я разыскиваю. Хотя фигура и одежда некоторым образом напоминают его, но по чертам лица я точно могу сказать, что это не Валентино.

— В таком случае, прошу у вас извинения, милорд, а мы думали что это ваш слуга и что наконец сможем прекратить поиски. Теперь же этот бедный парень, который сделался жертвой низкого убийства, должен быть похоронен никем не признанный — это у нас часто случается. Простите, милорд, я, наверное, отнял у вас много времени, которое вообще-то дорого каждому, а у нас в Англии еще дороже ценится. Еще раз прошу извинить меня, милорд, — сказал полицейский, вежливо поклонившись.

Олимпио не имел никакого желания совершить обратный путь пешком, расстояние от Вапинга до Бридж-Роада было велико, и поэтому нанял кэб. Было уже довольно поздно; Олимпио щедро заплатил извозчику, поэтому карета быстро катилась по улицам Лондона.

Назначенный час встречи с незнакомкой уже наступил, когда он достиг Бридж-Роада. Олимпио вышел из кэба, и только успел подумать, до чего уединенные и мрачные окрестности моста Цельзия, как вдруг заметил приближающийся экипаж, который направлялся со стороны улицы Гросвенор. Олимпио поспешил к нему. Из открытого окна кареты видна была женская головка; это была графиня Евгения Монтихо, он моментально ее узнал. Значит, письмо было от нее. Она желала встретиться, даже, может быть, поговорить с ним.

Между тем карета проехала по мосту. Испанец стоял несколько минут в нерешительности, не зная, последовать ли ему за ней. Может, она остановилась в парке Баттерзеа, который простирался вдоль противоположного берега Темзы. Евгения, наверное, желала ему что-нибудь сообщить. Должен ли он поддаваться этому нашептыванию?

Долорес! При этом имени он вздрогнул, как будто бы ее добрый дух в этот час приветствовал его. Олимпио колебался, — наконец, он преодолел сомнения и поспешил за каретой, которая скрылась в тени деревьев. Его глазам представилось прекрасное лицо Евгении; ему показалось, что он непременно должен последовать за ней, найти ее, так как именно она назначила ему ночное свидание; графиня любила его; она хотела его видеть, говорить с ним; и он должен был узнать, что желала она ему доверить!

Он вновь забыл о Долорес — и сам бросился в искусно расставленную Эндемо сеть. Слуга Джон уже поджидал свою жертву под деревьями Баттерзеаского парка. Этот негодяй с длинным носом был похож на подстерегающего хищника, желавшего из засады броситься на свою добычу!

Мнимый герцог мог полностью довериться этому человеку, так как он был сильный, смелый и рисковый. Этот человек был достоин своего хозяина, изверга — Эндемо.

Олимпио показалось, что карета Евгении остановилась на той стороне в тени деревьев, но это был обман зрения, так как на той стороне улицы не были вымощены и поэтому шум проезжающих экипажей не был слышен.

На противоположной стороне моста было пусто и тихо. По левую сторону простиралась пустынная улица, прерывающаяся прудами, по правой же виднелся никем не посещаемый парк Баттерзеа, названный как озеро, которое находилось в его центре.

Олимпио решил удостовериться, не вышла ли Евгения в парке, — ему показалось, что он видел, как ее белая ручка сделала ему знак из кареты. Поспешно он дошел до конца моста, еще раз прислушался, но ни одного звука не было слышно.

Было бы безрассудством, если бы Олимпио закричал и дал бы знать о своем присутствии. Впрочем, этого не нужно было делать, так как через несколько секунд из-за дерева показалась фигура слуги Эндемо. «Без сомнения, это доверенный графини», — подумал Олимпио. Слуга подошел к нему.

— Извините меня, милорд, — проговорил он тихо и при этом кланяясь, — не имею ли я чести говорить с испанским дворянином доном Олимпио Агуадо?

— Конечно, любезный друг, но что вы желаете?

— Благородный милорд должен мне позволить выполнить данное мне поручение.

— Говорите, — я, кажется, знаю, кто вы такой!

— Тем лучше, милорд! Не будете ли вы так добры последовать за мной к реке на тропинку, где вас ожидает одна дама, а именно — моя госпожа, которая желает с вами поговорить о важном деле.

Олимпио больше не сомневался, что это Евгения прислала за ним слугу, который, однако, имел очень подозрительное выражение лица.

— Идите вперед, — сказал он, — я последую за вами.

Джон торжествовал, так как он почти уже достиг цели. Он обдумывал несколько минут, должен ли он следовавшего за ним Олимпио, могущественный вид которого наводил на него страх, провести к озеру Баттерзеа или лучше на берег Темзы, чтобы внезапно столкнуть его в воду. Точно так же пусто и уединенно было на берегу озера, как и у реки, окруженной деревьями и кустарниками. Как в том, так и в другом месте не было перил. Однако у озера берег был плоский, между тем как у Темзы он покатый и круто спускавшийся в реку, которая в настоящее время была очень глубокой. Поэтому Джон направился по дороге, которая вела к реке.

Олимпио последовал за ним. Он внимательно оглядывался по сторонам в полном ожидании каждую минуту увидеть хоть намек на присутствие донны Евгении. Образ прекрасной Долорес полностью исчез из его головы — одна Евгения занимала место в непостоянном сердце испанца.

Слуга дошел до дороги, которая пролегала у самой реки, остановился с притворным удивлением, ожидая Олимпио.

— Странно, — пробормотал он, когда дон Агуадо подошел к нему, — графиня хотела гулять здесь, однако я ее не вижу.

Олимпио также начал осматриваться кругом; он, однако, и не подозревал злодейского намерения этого малого. Как мог он догадываться при подобных обстоятельствах об этом искусно задуманном плане Эндемо и его коварного слуги.

Около самой дороги находились темные кусты, отделявшие дорогу от берега Темзы, Джон хотел заставить Олимпио сделать шаг вперед к кустам.

— Позвольте мне вам сделать предложение, милорд, — сказал он. — Будьте так добры, подождите здесь, я же отправляюсь туда, чтобы поискать графиню!

— Хорошо, любезный друг, — согласился Олимпио, который забыл, что река находилась так близко. Он даже подумал, что по ту сторону кустарника проходила дорога, и поэтому раздвинул кусты, желая посмотреть, откуда будет приближаться Евгения.

Джон, видимо, зорко следил за Олимпио. Вместо того чтобы, как условились, отправиться по ближайшей тропинке, внезапно и поспешно он обернулся, воспользовался минутой, когда Олимпио вошел в кустарник.

Все, что случилось потом, было делом нескольких секунд. Олимпио нагнулся вперед, чтобы посмотреть на предполагаемую дорогу. В ту минуту, когда он узнал, что в данном месте за кустарниками находилась река, вдруг почувствовал внезапный толчок, вследствие которого потерял равновесие: его тяжелая, могучая фигура полетела вперед. Олимпио успел ухватиться во время падения за ветки кустарника, но они были не в состоянии удержать тяжелое тело, куст моментально был выдернут из сырой почвы и упал в темную бездну, которая зияла внизу.

Ни слова, ни звука не успел произнести Олимпио — так внезапно почувствовал, как на него напал неизвестный, чтобы столкнуть в реку.

Глыбы земли, камни сопровождали Олимпио в глубь реки. За падением неизбежно должна была последовать его смерть, потому что волны, принявшие гиганта, были так же мрачны, как и окружающая местность. Раздался мощный всплеск воды, который произошел вследствие падения тяжелого тела Олимпио и летящих за ним глыб земли и камней, потом воцарилась полная тишина.

Джон несколько минут стоял прислушиваясь. Кругом царила мертвая тишина. Казалось, никто не видел этого коварного злодейства. Все мирно спало под покрывалом наступившей ночи. Поблизости не было ни одного живого существа. Никто не видел и не слышал, что здесь произошло; на деревянном мосту, который находился вдали между деревьями, было пусто.

— Выполнить это было намного легче, чем я предполагал, — бормотал доверенный Эндемо. — Теперь Агуадо уничтожен, и если найдут его труп, любой подумает, что он был убит каким-нибудь искателем приключений!

Он осторожно раздвинул кустарник и продвинулся вперед, насколько это было возможно, не подвергаясь опасности, чтобы посмотреть вниз и послушать, не удалось ли Олимпио каким-нибудь образом спастись.

Обрыв в Темзу был таким стремительным и берег в этом месте до того крутым, что невозможно было и подумать, чтобы по нему можно взобраться наверх. Джон посмотрел на темную, блестящую воду. Внизу было тихо — задуманное дело удалось превосходно.

Плут, с удовольствием улыбаясь, накинул на плечи свое пальто и направился к мосту, чтобы побыстрей возвратиться на улицу Оксфорд и сообщить своему повелителю, что ему нечего больше бояться дона Олимпио Агуадо! По дороге он хотел зайти в одну из гостиниц, где бы мог немного отдохнуть и подкрепиться стаканом хорошего вина, как будто бы он совершил такую работу, которая достойна была высокой награды.

Тяжелое тело Олимпио от внезапного и быстрого падения погрузилось глубоко в воду Темзы, которая в это время была полноводной. Волны овладели его телом; проклятие сорвалось с его губ; он понял, что стал жертвой обмана и даже целого заговора. Кто-то покушался на его жизнь. В одну секунду он пришел в себя, собрался с силами, чтобы бороться за свою жизнь с водной стихией. Ему представились обезображенные трупы, которые он увидел сегодня вечером, и это воспоминание увеличило напряжение его сил.

Он всплыл на поверхность воды. Ни одной лодки, ни одной человеческой души поблизости не было. Поспешно поплыл он к ближайшему берегу, с которого был низвергнут, надеясь найти там удобное место, чтобы хоть временно за что-нибудь зацепиться.

Олимпио действительно удалось добраться до него; но им овладел ужас, когда он увидел, что тщетно старается удержаться за гладкий, скользкий, круто возвышающийся берег и безрезультатно пытается вылезти из воды. Соскользнув с глинистого берега, он снова погрузился в воду.

Еще раз ему удалось достигнуть поверхности. Послышался громкий крик о помощи, раздавшийся на далекое расстояние. Наконец, опускаясь в очередной раз на дно, обессиленный Олимпио лишился чувств. Он противостоял стольким опасностям, ему благоприятствовало воинское счастье, — и теперь он должен был найти свою смерть в темных водах Темзы. Казалось, уже нельзя было надеяться на спасение великана, так как он уже в третий раз погружался под воду на дно реки, над которой простирался ночной мрак. По-видимому, на этот раз зловещий умысел Эндемо и его слуги удался.

Волны закрутились над тем местом, где исчезло тело Олимпио.

 

VIII. ВАЛЕНТИНО

Погреб герцогского замка, куда так ловко заманили Валентино, мог вполне заменить тюрьму. Мы уже знаем, что в этой подвальной комнате не было ни одного окна и вся мебель состояла из стола и нескольких стульев, дверь же запиралась самым тщательным образом.

Первую ночь Валентино был очень зол и нетерпелив; он яростно топал ногами и изо всех сил ломился в крепко запертую дверь, но, видя, что все усилия его напрасны и ни к чему не ведут, он, наконец, мало-помалу успокоился.

Усевшись на один из стульев и устремив глаза в темный угол, он погрузился в мрачные размышления. Хотя и смутно, но все-таки он сознавал, кому обязан всем этим несчастьем. Ничего не могло быть для него хуже и постыднее, чем ловко расставленная ловушка. Он начал соображать и наконец стал понемногу сопоставлять обстоятельства, которые и привели его сюда.

— Проклятие! — бормотал он. — Сиди теперь, сложа руки, в этой поганой западне! Старуха, без сомнения, пирует вместе с герцогом. Но каким образом она узнала, что именно тогда я покинул Сутенд… Ого, если эта ведьма не кто иная, как Годмотер Родлоун! Недаром намекала на нее и предостерегала меня рыбачка! Она могла увидеть меня из окна хижины и заранее придумала эту хитрость. Но нет, это невозможно! Как могла она потом очутиться у ворот станции. Вероятно, тут что-нибудь да не так! Но, однако, как не размышляй и не разбирайся в этом деле, а результат обмана один: меня засадили. Так называемый герцог, пронюхав, что я отыскал сеньориту Долорес, отдал приказ меня запрятать; я уже предчувствую его намерение погубить меня; и все же это не так-то легко сойдет с рук его длинноносому слуге Джону! Но ведь он может отравить меня и, во избежание этого, я должен отказаться от обеда. Клянусь всеми святыми, что ни разу не попадал я в такое критическое положение, — вскричал Валентино, быстро вскакивая и топая по цементному полу подвальной комнаты, — но и ни разу в жизни не был я таким простофилей, как сегодня. Гм… впрочем, все это вещи обыкновенные; я мог рассчитывать на подобный исход дела, так как во мне давно копошилось подозрение… проклятая горбунья! Есть старая, чрезвычайно умная поговорка, что необходимо остерегаться того, кого Бог чем бы то ни было физически отличает от других людей. Как бы только узнать мне, что эта старушенция есть именно Годмотер Родлоун? Но ты непременно убедишься в этом, если только здоровым и невредимым выберешься из погреба.

Что же подумает обо мне благородный дон? Его верный Валентино не возвращается. Ничего не может быть отвратительней моего положения, главным образом меня смущает мысль, что дон Олимпио, маркиз и дон Филиппо сочтут меня бесчестным человеком. И они имеют на это полное право — в их глазах я должен быть подлецом, изменником, хотя Пресвятая Богородица видит, что я безвинно и против своей воли попал в эту мерзкую историю. Ни кровати, ни постели, ни свечи — решительно ничего необходимого. Скоро они меня доведут до того, что я переломаю стулья и перебью вдребезги все бутылки. Но разве это поможет и хоть немного смягчит положение несчастного?!

Понемногу он успокоился и снова сел на стул, не зная даже, какое теперь время дня, так как лучи солнца не проникали в его мрачную подземную каморку. В скором времени ему принесли еду и лампу, для того, как сострил длинноносый Джон, чтобы он пищу не пронес мимо рта. У Валентино оказался такой дьявольский аппетит, что, пренебрегая опасностью отравиться, он быстро опорожнил все тарелки. Бывают такие минуты отчаяния и неизвестности, когда человеку не на что рассчитывать и негде искать выхода. Такие именно минуты переживал наш Валентино; он ничего не боялся, ни на что не надеялся и ел с опаской. Но, вероятно, у герцога были другие намерения, потому что слуга Олимпио остался жив и здоров, как и прежде.

Снова принялся он топать и бить кулаками об стену, но все старания его были напрасными и только возбуждали насмешки со стороны Джона.

Таким образом прошло несколько суток, и Валентино все еще оставался в заточении. Казалось, ничто не могло спасти его, и он решился терпеливо ждать помощи самой судьбы, работая немало своим изворотливым умом. Он стал намного спокойнее и все время . проводил в размышлениях, строя несбыточные планы своего побега. Как бы страшно дорого ни обошлась ему свобода, но она была положительно необходима. Во-первых, потому что он совсем лишился сна и спокойствия, а главным образом для того, чтобы передать своему господину известие о сеньорите Долорес. Он согласен был только назвать дону Олимпио местопребывание Долорес и потом хоть навеки остаться в заточении. Но как это устроить? Оставался один выход: добиться освобождения силой или хитростью.

Ежедневно принося узнику специально для него приготовленные блюда, Джон постоянно держал в руке заряженный револьвер, которым угрожал ему при малейшем движении. Этот последний не решался напасть на слугу герцога, мысль эта казалась безумием, так как в коридорах сновали лакеи, которые сбежались бы при первом же зове Джона. Валентино должен был дорожить своей жизнью, чтобы сообщить дону Олимпио тайну, открытие которой стоило ему страшных трудов и усилий.

Поэтому несчастный слуга начал разыгрывать роль человека, полностью подчинившегося своей участи и терпеливо ожидающего любой развязки. Джон поверил этому поддельному равнодушию и хладнокровию.

Настала суббота, день, в который Олимпио должен был сделаться жертвой низкого и вероломного поступка слуги Эндемо. Валентино не предполагал, что господин его подал в ловушку, несравненно худшую, чем его собственная. Да и как он мог знать, что Олимпио, в то время как слуга его находится в заточении, попадет в такое ужасное, критическое положение. Правда, им овладело беспокойство и какое-то тягостное предчувствие именно в ту минуту, когда господину его угрожала неизбежная смерть, но он приписал это собственному желанию освободиться.

Мысль о необходимости принять решение не давала ему покоя; он хотел воспользоваться первым удобным случаем и, внезапно напав на своего тюремщика — Джона, силой добиться свободы. Только осуществление этого смелого и отчаянного плана могло спасти его. Хватит колебаться, оставался выбор — смерть или свобода!

Дверь не поддавалась его ударам — в этом его уже убедили многочисленные попытки, — долота или другого инструмента, чтобы выломать ее, у него не было. Он решил, как только Джон войдет в комнату, вырвать револьвер, оглушить его, прежде чем тот успеет закричать, и тотчас же обратиться в бегство. Но даже и в этом случае Валентино подвергался опасности, так как все коридоры, галерея и лестницы кишели слугами, которые снова могли схватить его. Но как раз в субботу ночью произошло одно неожиданное и благоприятное для него происшествие.

Возвратившись в замок после совершенного им преступления, Джон дал во всех своих действиях отчет герцогу, который до того был счастлив и обрадован гибелью Олимпио, что тотчас же щедро наградил слугу и позволил ему напиться. Уже без того упившийся пивом, Джон не замедлил воспользоваться разрешением посетить герцогский винный погреб и задумал угостить всю прислугу замка. Притащив множество бутылок в комнату привратника и собрав всех лакеев, он, с одной стороны, думал залить вином угрызения мучившей его совести, с другой — отпраздновать таким образом совершенное им преступление.

Герцог, успокоенный и обрадованный устранением Олимпио, решил не мешать пьянству прислуги и дал им полную, свободу. В ту же ночь он хотел отправиться в Сутенд, но одно непредвиденное обстоятельство, которое мы сообщим немного позже, помешало ему.

Около полуночи Джон, раскрасневшееся лицо которого сделалось еще отвратительней, быстро встал и оставил собравшихся страшно охмелевших лакеев — он должен был отнести обед своему пленнику. Это ежедневное кормление доставляло ему удовольствие, потому что он мог безнаказанно изливать всю свою злобу на Валентино. В эту ночь он задумал рассказать Валентино о несчастье, которое произошло с Олимпио, и насладиться впечатлением, произведенным его рассказом, так как он хорошо знал о привязанности этого слуги к своему господину. Взяв лампу, блюдо и тарелки, с насмешливой улыбкой на губах он двинулся по направлению к подземелью.

Так как руки камердинера были заняты, а голова кружилась от вина, то он совершенно позабыл захватить револьвер. Весело улыбаясь, спустился он с лестницы, как будто совершенное им в этот вечер дело было вполне достойно похвалы и одобрения. Побагровевший длинный нос его страшно блестел, маленькие серые глаза потускнели, толстые вздернутые губы как-то необыкновенно и отвратительно пылали. С трудом держал он в руках посуду, потому что хмель имеет свойство расслаблять людей, даже самых сильных.

Когда Джон дошел до коридора, ведущего в кухню, то заметил, что повара и кухарки затворили двери и уже давным-давно спят.

— Ага, — пробормотал он, улыбаясь, — уже попрятались! Не в меру, верно, хватили! Хотя и горазды выпивать вина больше, чем все другие люди!

Джон, как видно, позаботился и о поварах, он прислал на кухню несколько бутылок крепкого вина, чтобы они тоже приняли участие во всеобщей радости, что те, недолго думая, тотчас же и исполнили.

Джон приблизился к двери, ведущей в комнату Валентино, который узнал уже походку своего тюремщика.

— Сиди себе в этой клетке, — бормотал негодяй, — твой господин теперь уже покоится в водах Темзы, ты счастливее его, сиди и наслаждайся сейчас моим рассказом. Хитрая, однако, он лисица, открыл все-таки местопребывание молодой леди! Но плохо придется ему за это излишнее усердие!

Поставив лампу и тарелки на пол, Джон достал ключ, чтобы отомкнуть дверь. Хотя он и качался из стороны в сторону, , но был не настолько пьян, чтобы не найти замочной скважины.

У Валентино. был тонкий, великолепный слух, он тотчас же догадался, что Джон не в своей тарелке. Тот отворил дверь, наклонился, чтобы поднять лампу и поставить ее на стол в комнате, при этом он скорчил такую физиономию, что Валентино сразу понял, что что-то случилось, и решился, пользуясь случаем, бежать непременно в эту же ночь.

— А, вы все еще сидите здесь, старый приятель? Нравится ли вам эта даровая квартира? Я намерен угостить вас превосходным обедом! Вам здесь тепло и спокойно, стало быть, остается благодарить милосердного Бога. Что сталось бы с вами, если бы герцог был менее добрым и лишил бы вас дарового стола и квартиры? Хе-хе! Вы и не догадываетесь, что приключилось с вашим доном… Но не пугайтесь и утешьтесь! Говорят, что вашего дона уже давно нет на свете, говорят, что он погиб, умер…

— Умер, — повторил Валентино, пристально посмотрев на слугу. — Опять вы принялись за прежние шуточки!

— Кто знает, может, я говорю серьезно! Хотя в настоящую минуту я, как нельзя более, склонен к шуткам, — проговорил Джон, ставя на стол лампу, и так искренне, от души расхохотался, как будто ни разу в жизни не совершал злодейств.

Валентино заметил, что Джон направился к выходу за тарелками, луч надежды блеснул в его голове и заставил его затрепетать всем телом. Другого более удобного случая может больше не представиться, так как у . Джона не было с собой даже револьвера! Медлить было нельзя — необходимо решиться! Джон удалился за дверь, которую за собой не закрыл. Валентино бесшумно поднялся со стула. Наступила страшная, решительная минута!

Когда он поднял стул, выбранный им вместо оружия, то не смог не произвести легкого, едва слышного шума. Джон, который только что хотел наклониться, быстро повернулся, чтобы узнать причину этого неожиданного шума. Увидев в руках пленного стул, с которым тот грозил накинуться на него, слуга Эндемо ни секунды не сомневался в его намерениях; он быстро схватился за пояс, рассчитывая выхватить пистолет. Крик ужаса уже был готов сорваться с его губ, как вдруг стул с шумом полетел прямо в его голову.

Джон намеревался сбить пленного с ног, но тот прицелился очень метко, рассек ему плечо и голову, так что он без чувств упал на пол.

— Хорош удар! — пробормотал Валентино. — Едва ли удастся тебе, негодяй, собрать твои раздробленные части тела! Прочь скорее из этого проклятого погреба! Теперь настала твоя очередь сидеть здесь взаперти; лампу же я возьму с собой, чтобы ты не мог тотчас же догадаться, где именно находишься!

Валентино прислушался — все было тихо. Казалось, во всех коридорах царила мертвая тишина. Ни одного звука и голоса не было слышно, сказались последствия попойки. Быстро схватив лампу и оставив бесчувственного, окровавленного Джона, он бросился со всех ног к двери. Ключ был воткнут в замок, без труда Валентино повернул его и, отбросив в сторону, побежал по коридору до самой входной двери. Ему могли попасться навстречу другие лакеи, но он думал ошеломить их своим неожиданным появлением, а пока они придут в себя от испуга, он сможет выбежать на улицу. Задуманный им план начинал удаваться, и все, как нельзя более, способствовало его осуществлению. Он благодарил судьбу за то, что ни одна душа не попалась ему навстречу и все двери в коридор были плотно заперты, — ни на минуту не приходила ему в голову мысль, что и последняя, ведущая на свободу дверь могла быть тоже заперта. Поставив лампу, он бросился в противоположный конец коридора, чтобы пробраться на галерею. Он уже радовался своему освобождению, счастлив был одной мыслью снова увидеть своего господина — с трепещущим сердцем, задыхаясь от волнения, схватился за ручку, чтобы отворить дверь, но все старания его были напрасными — она оказалась запертой на ключ! Валентино на мгновенье замер на месте, обезумев от отчаяния. Оставался только один выход на галерею — через прихожую герцога, ведущую в его зал и кабинет, где, без сомнения, еще пировало целое общество. Между тем Джон ежеминутно мог очнуться и закричать, в прихожей могли находиться лакеи, а Валентино даже не знал, какая именно дверь вела в покои герцога. Мысли его путались; неожиданное препятствие на пути к почти уже достигнутой им свободе страшно ошеломило его. Бежать через комнаты герцога было безумием и значило подвергнуться еще большей опасности и окончательно, погубить себя. Но даже и в эту минуту не оставляла его надежда, каким бы то ни было способом — с помощью хитрости или ловкости, — но все-таки ускользнуть из рук графа. Валентине больше не колебался: он быстро решился прибегнуть к этому последнему и единственному средству. Оставив двери, он бросился назад по коридору к роскошному входу в прихожую.

Проходя мимо комнаты, где за несколько минут до того он находился в заточении, Валентино остановился и прислушался, но все было тихо, стало быть, Джон еще не успел очнуться.

Было уже за полночь. С трепетом он приблизился к высоким, разукрашенным дверям, ведущим в прихожую. Он слышал, как учащенно билось его сердце, разные мысли приходили в голову, но он шел вперед. Пусть будет, что будет, — через минуту решится его судьба! Твердой рукой открыл он двери — в комнате не было ни души, матовый свет лампы помог ему рассмотреть, что из прихожей было два выхода, завешанных тяжелыми портьерами. Он не знал, которым из них воспользоваться.

Вдруг его поразил какой-то странный шепот, как будто разговор двух человек, находившихся на очень близком от него расстоянии. Медлить и колебаться не было времени! По мягкому ковру, заглушавшему его шаги, он направился к левой портьере, отодвинул ее и убедился, что она вела в роскошные приемные герцога. Пройти по этой дороге было бы безумием! Он решил воспользоваться вторым выходом, ведущим прямо на лестницу. Тихо удалился он от первой двери и повернул ко второй — шепот послышался сильнее, значит, разговаривавшие находились как раз за второй портьерой. Медленно, осторожно приподнял ее Валентино настолько, чтобы видеть комнату, расположенную позади прихожей; брошенный им взгляд убедил его, что на этот раз он попал на верную дорогу.

Перед ним была прихожая. Но на противоположном ее конце находился вход в зал, двери которого были распахнуты, и тяжелые портьеры закрыты не совсем плотно — как раз за ними сидели те люди, разговор которых слышал Валентино. Если бы он сделал хотя бы один шаг по направлению к выходу на лестницу, его бы тотчас же заметили и схватили.

Вокруг была мертвая тишина, не видно было ни одного лакея, везде пусто — ни души! Вдруг до его слуха долетело из зала несколько громко произнесенных слов — тотчас же он узнал оба голоса. Да, он не ошибся — это была старая горбунья, вручившая ему письмо. Хотя он один раз слышал ее голос, но запомнил его на всю жизнь.

Старуха разговаривала с герцогом, сидевшим к кресле. Валентино не было видно горбуньи, но зато он ясно мог разглядеть плечи герцога, который при малейшем произведенном шуме мог тотчас же его заметить. И тем не менее ему хотелось воспользоваться этим удобным случаем и взглянуть еще раз на горбунью. Портьера мешала ему ясно слышать разговор — необходимо было проникнуть в прихожую, и хотя это было безумно рискованно, но Валентино не колебался ни минуты. Он тихо опустился на пол и ползком принялся перебираться через порог в покрытую мягкими коврами прихожую, которая освещалась одной матовой лампой, между тем как в зале горело множество канделябров. Ползком передвигаясь по ковру, Валентино надеялся не обратить на себя внимания герцога или старой горбуньи. Он намеревался подслушать разговор и медленно добраться до выхода. Минуту спустя он благополучно добрался до двери и, устремив пристальный взгляд внутрь, казалось, замер на месте.

Валентино с жадностью ловил каждое сказанное слово и убедился из услышанного, что горбунья, хитрым образом вручившая письмо и заманившая его в западню, и разговаривавшая с герцогом Годмотер Родлоун — одно и то же лицо.

— Целые дни проводит она у окна и нетерпеливо смотрит во все стороны, — сказала горбунья. — Без сомнения, она узнала слугу Олимпио и воображает, что он снова к ней явится.

— Пусть себе ждет и смотрит! Как господин, так и слуга — оба попали в ловушку, — успокоил Эндемо.

— Хе-хе! Стало быть, и дон Олимпио тоже в ваших руках. Поручение ваше относительно молодой леди в точности мной выполнено!

— Он уже нам больше не помешает, и Долорес тщетно будет его ожидать! Через несколько дней я поднесу ей документ, свидетельствующий о смерти Олимпио, и тогда, клянусь, она будет смотреть на все совершенно другими глазами.

— Очень хорошо! — засмеялась старуха. — Значит, все препятствия устранены! Не забудьте захватить с собой побольше подарков — золотую цепочку, кольца, ожерелье и тому подобное; ей, как и всем другим, нравятся эти безделушки. Старайтесь развлечь ее, приведите гостей, и я ручаюсь, что прежнее настроение ее изменится.

— Последую и этому совету, Родлоун, хотя я мало надеюсь на успех. По-моему, неожиданное известие о смерти подействует сильнее и скорее смягчит ее. Она увидит, что неминуемо должна быть моей! Горе ей, если она снова надумает сопротивляться. Теперь уже ей не удастся ускользнуть из моих рук так легко, как в прошлый раз, когда помешал неожиданный приход графини.

— Хе-хе-хе! Наделала же она вам тогда хлопот! Но будьте уверены, сын мой, что теперь вы добьетесь своей цели. Чем дольше и упорнее сопротивление — тем сильнее наслаждение! Маленький бесенок очень хорошо это знает, стало быть, вы ничего не потеряете. Но во всяком случае она ваша! Годмотер Родлоун строго следит за ней и зорко наблюдает, чтобы ни одна чужая рука не посмела до нее Дотронуться.

— Ты уже мне это доказала! Но поспеши в Сутенд — ты оставила ее там без присмотра и защиты!

— Ни одна душа не подозревает, что меня нет дома, — возразила старуха. — Если же кто и зайдет, то, напрасно постучавшись, снова завернет ко мне завтра. Старой Родлоун все это хорошо известно, и она знает, что делает!

Валентино, все время неподвижно лежавший на ковре в прихожей, услышал, что горбунья стала собираться домой. С него было достаточно — он узнал, что господин его приговорен к смерти, хотя и не верил своим ушам. Верный слуга тихо добрался до освещенной яркой полосы, проникавшей из зала — в ту же минуту герцог поднялся с кресла. Валентино затаил дыхание. Что, если Эндемо посмотрит в его сторону? Между ними завяжется борьба, чреватая нежелательными последствиями для слуги Олимпио, потому что горбунья немедленно всполошит весь дворец.

Но герцог отправился к письменному столу, находящемуся в глубине комнаты, и это оказалось счастливой случайностью для Валентино. Он услышал звук золотой монеты и, пользуясь благоприятной минутой, быстро пополз к выходу. Старуха, догадываясь о намерении Эндемо, вся обратилась в зрение и спиной повернулась к портьере.

— Подожди ты у меня, ведьма! — бормотал Валентино, вполне уверенный в своем освобождении. Его страшно тревожила мысль, что дон Олимпио сделался жертвой этих презренных, он был в состоянии убить этих двух негодяев, злоба кипела в его груди.

В то время как герцог давал деньги горбунье, собиравшейся покинуть зал, Валентино был уже возле двери. Но что, если она вела не к выходу, а в другие комнаты?! Мысль эта, подобно молнии, блеснула в его голове, когда он быстро и решительно поднялся на ноги.

Старуха вошла в прихожую, Валентино спрятался за портьерой, которая скрывала дверь, и неожиданно для себя раскрыл ее настежь. Произведенный им шум был услышан в зале, но герцог и горбунья приписали его оплошности одного из слуг дворца.

Валентино очутился в ярко освещенном коридоре, ведущем на мраморную лестницу, нигде не было видно прислуги. Он быстро сбежал вниз, в галерею, где тоже было совершенно пусто, и минуту спустя находился уже под окнами привратника, все еще пировавшего с лакеями, которые, услышав поспешные шаги и увидев Валентино уже возле последнего выхода, догадались, что убежал пленный слуга испанца. Вскоре на лестнице показалась горбунья и медленно начала спускаться; продолжительного отсутствия слуги Джона, казалось, никто и не замечал.

Валентино радовался, торжествовал, благополучно выбравшись на улицу; без оглядки побежал он, чтобы узнать о судьбе своего господина. Нанять кабриолет ему было не на что, и он быстро заблудился в бесконечном лабиринте лондонских улиц. Тщетно просил он прохожих показать ему дорогу к мосту Ватерлоо — ему отвечали вскользь и далеко не ясно. Наконец после часовой беготни добрался он до Темзы, пошел по ее берегу до моста, разыскал улицу Ватерлоо и угловой дом, где жили три его господина. Увидав Валентино, хозяйка всплеснула от удивления руками.

— Наконец-то вы воскресли из мертвых! — вскричала она. — Где же это вы запропастились вместе с доном Олимпио?

— Разве его нет дома? — спросил Валентино, делая вид, что ничего не знает о судьбе своего господина.

— Он ушел сегодня вечером и до сих пор не возвращался!

— Только сегодня вечером? Ну, стало быть, можно вздохнуть немного!

— Что вы сказали, мистер Валентино?

— Клянусь всеми святыми, я думал, что он, подобно мне, пропадает уже целую неделю.

— Но где же это вы так долго гостили? — с упреком спросила хозяйка, давно уже искавшая расположения Валентино.

— Это моя тайна, миссис. Вы и представить себе не можете, как было мне хорошо и весело, так весело, что я даже позабыл о возвращении домой!

— Молчите! — проговорила хозяйка недовольным голосом. — Было бы вам хорошо, не явились бы сюда с такой постной физиономией. Признаюсь, вы такой пыльный и грязный, будто не раздевались несколько дней.

— Что ж, может, это и правда! — засмеялся Валентино, довольный тем, что узнал о недавнем уходе своего господина; он тешил себя надеждой, что разговор старухи с герцогом не соответствует действительности. Он был рад, что вырвался на свободу и что мог сообщить своему господину о его Долорес. Но где его найти — эта мысль невольно привела Валентино в смущение.

— Гм… Вы как будто побледнели и похудели за эти дни, мистер Валентино, — с легкой насмешкой произнесла хозяйка.

— Это бывает неизбежным следствием, миссис, каждый раз, когда посидишь в когтях врага.

— Ну да, эти легкомысленные птички и есть ваши главные неприятели; бьюсь об заклад, что это они затащили вас в свое гнездо. Стыдитесь, мистер Валентино! Дон Олимпио уже давно считает вас дурным человеком; что касается меня, то я тоже скоро изменю свое мнение о вас.

— Вы все шутите, миссис, но извините, мне некогда, — поспешно проговорил Валентино, желая прервать этот интимный разговор.

Хозяйка скорчила огорченную физиономию и с упреком посмотрела вслед слуге Олимпио, быстро скрывшемуся в доме.

Он застал там маркиза и Филиппо, которые немало удивились его позднему, неожиданному появлению.

— Валентино, — вскричал Клод де Монтолон, — откуда это вы являетесь к нам ночью?

— Извините, господин маркиз, от герцога Медина!

— Так это вы у него пробыли столько времени?

— Он никак не мог со мной расстаться; почувствовал ко мне необыкновенное влечение именно с той минуты, как я обнаружил местопребывание сеньориты Долорес, — громко смеясь, проговорил Валентино.

— Стало быть, вы разыскали дочь старого смотрителя замка?

— О старике ни слуху ни духу, но молодая сеньорита нашлась. Если бы только мой господин поскорее вернулся! Я подслушал важный разговор, касающийся моего благородного дона, и этот подслушанный во дворце герцога разговор беспокоит и мучает меня; я боюсь за жизнь дона Агуадо!

— Что такое, что ты говоришь? — вскричал встревоженный Филиппо, вскакивая.

— Говорили, что жизнь благородного дона находится в опасности.

— Олимпио в опасности? — прервал его Клод де Монтолон.

— Недаром я просил его не доверять этому таинственному приглашению, — сказал итальянец, глаза которого метали молнии.

— Ты знаешь, друг мой, что приглашение было написано любимой и дорогой ему рукой! Готов биться об заклад, что письмо это написано Евгенией.

— Но если это постыдный обман, ловко расставленная ловушка, — перебил дон Филиппо маркиза.

— Уже второй час, а он все не возвращается! Как вы думаете, что случилось с Олимпио? — спросил Клод, обращаясь к Валентино.

— Я думаю, что если благородный дон не умер, то, наверное, обречен на смерть; подслушанный мною разговор необычайно меня встревожил и заставил поспешно бежать из заточения.

Маркиз не ответил и молча принялся обдумывать что-то.

— Необходимо начать серьезные розыски, — проговорил он наконец. — К несчастью, мы, иностранцы, имеем очень мало прав в Англии.

— Я отправляюсь на Цельзийский мост, — решительно объявил Филиппо. — Следуйте за мной!

 

IX. ЯДОВИТЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Все старания Филиппо, Клода де Монтолона и Валентино напасть на след Олимпио были напрасными. Рано утром, вернувшись домой, они узнали, что дон Агуадо еще не возвращался. Злая судьба, казалось, начала преследовать трех друзей и Валентино, после благополучного возвращения которого домой, как нарочно, исчез, пропал без вести любимый его господин.

Хоть причина долгого отсутствия Олимпио была неизвестна, но сообщение его слуги придало происходящему мрачный характер и неблагоприятно повлияло на настроение друзей. Всем стало ясно, что бедный Олимпио попал в западню, но, как они ни старались определить цель этой ловушки, — все их попытки и догадки были бесплодными.

Вернувшись обратно, они собрались вместе и принялись советоваться, каким образом помочь горю. Решено было прежде всего отыскать графиню. Клод де Монтолон взял на себя это щекотливое поручение, которое на следующий же день, если не вернется Олимпио, намеревался привести в исполнение. Филиппо же должен был, между тем, обратиться за помощью к полиции, хотя с этой стороны надежда на успех была небольшой, что доказывали недавние поиски Валентино. Лондонская полиция в высшей степени неповоротлива, когда дело касается иностранцев, она не сделает для них ни одного лишнего шага без приказа английского начальства. Вообще все англичане скрытны и недоверчивы к иностранцам, и этими же качествами, или недостатками, заражена и их полиция. Она деятельна и расторопна только в интересах государства, на все остальное смотрит равнодушно и с полнейшим пренебрежением.

Открытия, сделанные Филиппо Буонавита и подтвержденные Валентино в присутствии полицейского чиновника, вызвали только безмолвное пожатие плеча со стороны этого полицейского: не было свидетелей и письменных доказательств, а начинать расследование без этого он не брался. Видя полное нежелание чиновника оказать эту ничтожную услугу, Филиппо хотел удалиться, но рассвирепевший Валентино, не помня себя, закричал ему по-испански:

— Клянусь всеми святыми, дон Филиппо, что этот Лондон в миллион раз гаже Мадрида! Чиновники его как будто подавились и не могут произнести ни одного лишнего слова.

— Тише, Валентино, — строго проговорил итальянец, боясь, что кто-нибудь из присутствующих знаком с испанским языком, — вы еще больше навредите нам и испортите все дело. Теперь, стало быть, остается только одно — положиться на собственные силы. Но все еще не теряю надежды разыскать Олимпио, как несколько дней назад не терял надежды увидеться с вами, — прибавил Филиппо, выходя от чиновника в сопровождении Валентино.

Лишь только хотел он выйти на улицу, к подъезду подкатил роскошный экипаж, из которого вышла стройная дама с густой вуалью на лице. Несмотря на то, что был вечер и почти стемнело, леди пристально посмотрела на вышедших ей навстречу — итальянца и Валентино.

В ее экипаже сидел переводчик, которому она отдала на испанском языке приказ удалиться вместе с коляской, пообещав, что пришлет за ней завтра утром. Переводчик, казалось, очень удивился, но тем не менее тотчас же выполнил данный ему приказ, в то время как леди направилась к входу в окружное управление. В подъезде она остановилась и, проводив глазами экипаж, повернулась в сторону удалявшегося Филиппо.

— Это он, — прошептала незнакомка, и долго скрываемое волнение вылилось наружу и заставило ее затрепетать. — Злая судьба бросила его на эту дорогу. Благодарю тебя, Бог мести! Благодарю за то, что ты помог мне найти его! Горе тебе, Филиппо, близок час расплаты — дни твои сочтены! Именем нашего ребенка я поклялась отомстить тебе — и свято сдержу свою клятву. Без молитв, без покаяния ты погибнешь — умрешь от моей руки! Жуана обязана отомстить за отца и мать, должна удовлетворить свою ненависть и затем уже — умереть! Пока не достигнет она своей кровавой цели — не будет ей на земле ни счастья, ни покоя. Я давно уже искала тебя и одно время потеряла надежду найти, но теперь — о, легкое счастье! — сама судьба посылает тебя в мои руки.

Стройная и закутанная в легкий плащ дама быстро последовала за итальянцем, который у моста Ватерлоо расстался с Валентино, так как спешил сообщить маркизу результат своего разговора с чиновником.

Было уже почти совсем темно, когда Филиппо дошел до низенького подъезда своего дома и нагнулся, чтобы войти в него. Вдруг легкие торопливые шаги остановили его, и в ту же секунду чья-то рука быстро дотронулась до его плеча. Филиппо поспешно обернулся и увидел даму, лицо которой, закрытую вуалью, как ему показалось, было совершенно незнакомым. С минуту молча стояли в растерянности эти два человека, некогда так горячо любившие друг друга.

Филиппо соображал, кто бы могла быть эта донна, пристально и страстно смотрящая на него; он даже не вспомнил о Жуане, да и кто бы мог предположить, что она станет разыскивать его по всему Лондону.

Жуана, казалось, онемела, неожиданно очутившись возле человека, некогда безраздельно ею любимого, ради которого пожертвовала она родиной, отцом и матерью и которого ненавидела теперь так глубоко и сильно, что пренебрегла всеми опасностями, связанными с его преследованием. Ей удалось наконец напасть на след итальянца, за которым она бросилась в Лондон, где поселилась в роскошном отеле, чтобы ей было удобней продолжать свои розыски. То, что другим казалось безумием, сделалось для Жуаны главной целью, для достижения которой она жертвовала всей своей жизнью. Обманутая женщина ничего не боялась, все испробовала, чтобы узнать о местопребывании Филиппо. Она была у всех окружных чиновников Лондона, справлялась у уличных полисменов — и все это оказалось бесполезным. В этот вечер она отправилась к последнему полицейскому чиновнику, и счастливое стечение обстоятельств столкнуло наконец ее с Филиппо, которому и в голову не приходило, что перед ним стоит Жуана, давно забытая им девушка из Алькалы.

— Что вам угодно, леди? — спросил он на ломаном английском языке, когда Жуана приблизилась к нему.

— Неужели не узнаешь меня, Филиппо? — проговорила она на родном его наречии, которое, видимо, произвело на него сильное впечатление. — Всмотрись в меня! Или, может, я до того подурнела и постарела, что ты не в состоянии узнать меня? Но нет, зеркало мне говорит, что все старания мои сохраниться к этому часу были далеко не бесплодны.

— Ты, Жуана! Здесь, в Лондоне! — вскрикнул от неожиданности Филиппо, страшно побледнев при этом открытии.

— Слова твои необыкновенно холодны, — произнесла молодая женщина, снова опуская вуаль, — северный климат сильно повлиял и изменил тебя. Но Жуана тебе напомнит южную негу и сладострастие, она приехала, чтобы еще раз быть твоей!

— И для этого ты ехала из Мадрида в Лондон?

— Тебе это кажется теперь удивительным! Ты, как видно, неприятно удивлен этой неожиданной встречей, я так рада, а ты между тем стоишь, как приговоренный к казни! А помнишь ли — прежде, мой Филиппо, когда я дорожила невинностью, когда моя добродетель сдерживала твою любовную страсть, как ясно и естественно все это казалось тебе! Да, после бесплодных поисков в Париже и во всей Франции я приехала в Лондон, чтобы отдаться тебе, еще раз быть твоей, а там уже — умереть без сожаления!

Жуана произнесла эти слова так убежденно и страстно, как будто вся ненависть ее разбилась о вновь проснувшуюся любовь, как будто ею овладела одна мысль, одно желание: еще раз увидеть своего Филиппо, услышать его пылкие речи, вволю насмотреться в прекрасные глаза и потом умереть с ним вместе, лишив себя и его жизни, чтобы хотя бы в последнюю минуту существования возлюбленный принадлежал ей одной безраздельно! Что должно было испытать это страстное, любящее создание, прежде чем пришло к этому ужасному решению! Как должна была страдать и мучиться Жуана, прежде чем она согласилась бросить ребенка, пожертвовать им ради преследования того, кто нагло надругался над ее невинностью, над ее юной любовью! Какие пытки должна была испытывать она теперь, когда наконец после долгих лет разлуки очутилась лицом к лицу с самым дорогим на свете человеком!

Она затрепетала при мысли о том бесконечном счастье, какое ждало бы ее, если бы Филиппо остался верен ей и продолжал искренне ее любить. Но холодное выражение его лица заставило бедняжку опомниться, вернуться к действительности.

— Странно, — пробормотал он, — все это так неожиданно! Родители твои тоже приехали с тобой?

— Мои родители, — повторила Жуана, и невыносимая боль и ирония зазвучали в ее голосе. — Мои родители… Да, да, ты их увидишь, и они простят тебя!

Филиппо молча и пристально посмотрел на Жуану, чтобы по выражению ее лица узнать, что с ней творилось. Только для одного его, Филиппо, пренебрегла она всеми опасностями, отважилась на это длительное путешествие, чтобы еще раз с ним увидеться; но все, что говорила она, как-то странно его тронуло.

— Я до сих пор не могу еще опомниться и объяснить себе всего этого, — проговорил он, наконец, после долгого молчания.

— Пойдем, проводи меня! Мы живем очень близко; дома ты узнаешь все подробнее. Но ты колеблешься? Я понимаю, ты не любишь меня больше, ты в этом уже не раз сознавался! Но проводи меня только сегодня; пожертвуй ради меня несколькими часами, слышишь ли, ради меня и наших воспоминаний! Помнишь, как клялся ты в вечной и пламенной любви? Прошло много лет после того. Как часто возобновлял ты эти клятвы?.. Но не сердись, я говорю это, сознавая, что ты меня не любишь, и все же неужели ты не можешь принести мне эту небольшую жертву во имя воспоминаний прошлого! Пойдем. Я прошу, умоляю тебя… Выполни хоть раз в жизни мою просьбу, дай мне хоть один приятный миг после такой долгой разлуки, я прошу тебя…

— Да, я пойду, так как мне необходимо переговорить с тобой, — сказал Филиппе, на которого эта неожиданная встреча и с мольбой смотрящая Жуана произвели глубокое впечатление. Давно уже он забыл о существовании бывшей возлюбленной, другие имена и женщины уже давно вытеснили ее образ из его памяти. И вдруг появилась она, да так неожиданно, осыпала его нежными, пламенными словами, предстала во всем блеске своей красоты, которая — Филиппе должен был сознаться в этом — стала еще полнее и роскошнее. Она возбудила в нем жалость и воскресила жажду наслаждений.

Люди легкомысленные и страстные бывают необыкновенно великодушны, хотя это качество как-то не согласуется с их в высшей степени эгоистичными натурами.

Филиппе принадлежал к числу людей пылких, у которых чувственность стоит на первом плане и заглушает все остальные душевные качества. Пусть натуры эти считаются пустыми и ничтожными; мы не разделяем этого мнения, хотя также и не соглашаемся с изречением Спинозы, говорящим что «ни один человек не может отвечать за свои поступки». Мы требуем только, чтобы к нравственным недостаткам относились так же снисходительно, как и к физическим, чтобы над слабостью, бесхарактерностью произносили такой же приговор, как над слепотой, глухотой и другими аномалиями.

Филиппе же чересчур отдавался чувственности; будь у него побольше твердой воли, он не замедлил бы ограничить или даже искоренить свою пылкость; но изменить характер, уничтожить природные качества так же немыслимо, как излечиться от физических недостатков. Если только существует зародыш чахотки или другой болезни, если есть природные душевные недостатки, то все внутренние и наружные средства их искоренить будут бесполезны.

Как следствием неизлечимой болезни бывает гибель, так и нравственные пороки неизбежно наказываются смертью; только в первом случае гибель является следствием, в последнем же случае — искуплением, наказанием за душевные слабости и грехи.

Страстность Филиппо, доходящая до безумия, должна была когда-нибудь погубить его! Его часы теперь были сочтены, недаром же Жуана так долго искала его, недаром она горела жаждой мщения. Судьба Жуаны, вобравшая в себя падение, любовь, превратившуюся в ненависть, принесенные ею страшные жертвы — все это он должен был искупить своей смертью. Несчастная это хорошо сознавала и осудила как себя, так и обольстителя своего на неизбежную смерть. Жуана чувствовала нестерпимую муку, сердце ее болезненно сжалось, когда Филиппо согласился следовать за ней. Он и не подозревал, что шел на смерть, шел искупить свои грехи. Брачная постель должна была стать их могилой, смертельный яд — заменить им шампанское!

Жуана манила и влекла некогда любимого ею человека на гибель. Мысль разделить его судьбу воодушевляла и утешала ее в высшей степени. Она уже сделала все необходимые для этого приготовления.

Сердце осмеянной и оскорбленной женщины наполнилось сатанинской радостью. Она уже была у цели. Ее поиски увенчались успехом после долгих и тяжелых странствий. Филиппо в ее руках и теперь уже не уйдет от нее. Задумчивый, он шел рядом с ней по мрачным улицам Лондона, она повела его к себе, чтобы опьянить его негой и сладострастием и вместе с ним умереть в этом чудном упоении. Неутомимо, без отдыха преследовала она эту цель и теперь уже была так близка к ней! Жуана улыбалась при одной мысли о своем могуществе и возможности растопить, разнежить сурового, ледяного Филиппо.

— Куда ты меня ведешь? — спросил он тихо.

— Ко мне, домой. Иди, я уверена, что ты не будешь раскаиваться, — таинственно ответила она.

— Все это кажется мне сном, — прошептал Филиппо.

— Мне тоже. Еще раз воскреснет золотое прошлое, снова буду я твоей, а затем ты свободен, свободен от данной мне клятвы!

— Отчаянная, страстная Жуана!

— Такая же, как и в первый день, когда ты погубил меня. О, чудная ночь под миндальными деревьями, никогда я ее не забуду! Знаешь ли, Филиппо? Мне тогда казалось, что я вечно буду счастлива, вечно буду твоей, но я была молодой, восторженной и неопытной! Я не сомневалась и полностью тебе доверилась! Мне хотелось быть твоей, принадлежать только одному тебе! Видишь ли, Жуана не клялась — и осталась верной, Филиппо клялся — и изменил ей! Тише! Ни одного упрека больше не сорвется с моих губ. Ты не должен раскаиваться в том, что сейчас последовал за мной. Я искала и нашла тебя, чтобы еще раз с наслаждением тебе принадлежать. Это будет последняя, чудно-божественная и вместе с тем дьявольская ночь!

Филиппо бросил взгляд на шедшую рядом с ним девушку, невольная дрожь пробежала по его телу. Отчего же это? Или, может, он предчувствовал ее злые намерения? Жуана была хороша; со своей странной таинственностью она казалась очаровательной; и Филиппо невольно следовал за ней. Они шли по темным улицам, где взад и вперед сновали купцы и работники; Жуана прижалась к своему спутнику, как будто желая полностью насладиться его близостью.

— Скажи мне, — прошептал Филиппо, — прежде чем мы войдем в дом родителей, где сейчас находится ребенок?

— О каком ребенке ты говоришь? — спросила Жуана, насторожившись.

— О нашем, — сказал он тихо, как будто новая, затертая волнениями жизни забота, снова воскресла в его уме.

— Он в хороших руках, а может, и умер, откуда мне это знать! Разве я, неутомимо разыскивающая тебя день и ночь, могла таскать за собой это нежное, маленькое существо? Он бы не вынес этих мучительных странствований. Я буду благодарить Пресвятую Деву, чтобы она взяла его к себе, только самой мне не хотелось бы присутствовать при его кончине! Представь сам, что станет с несчастным созданием, у которого нет никого на свете, нет даже родителей?

— Нет родителей! — закричал Филиппе — Но ведь мы живы, и я взял бы его к себе!

Жуана громко, неестественно расхохоталась.

— Ты! — вскричала она. — Ты бы его любил?

— Неужели ты в этом сомневаешься?

— Ты, может быть, и любил бы его так же, как меня, потом он стал бы тебе в тягость. Несчастное, невинное создание могло называть тебя отцом, в то время как прелестные сирены ухаживали бы за тобой, и это поставило бы тебя в неловкое положение. Тебя бы подняли на смех. Я не хочу этого; я не могу доверить тебе, а тем более им, своего ребенка и поэтому оставила его на родине в очень надежных руках!

— Скоро мы придем? — спросил Филиппо, которого Жуана мучила и оскорбляла своими словами. Ему стало тяжело, предчувствие беды томило его.

— Скоро, очень скоро, — произнесла она с ударением.

Они дошли до улицы Сити. Многочисленные кареты сновали взад и вперед, так что продолжать разговор было невозможно. Да и о чем им было говорить? Филиппо чувствовал какое-то необъяснимое, ранее не испытанное им волнение. Может, это было предчувствие ожидающей его участи? Жуана своими словами пробудила в нем прежнюю страсть, которая казалась ему теперь глубокой и сильной любовью. В это время в его голове возникло и окрепло предположение: он решил, что Жуана помешалась! Некоторые таинственные слова, произнесенные ею странным голосом и с особым ударением, заставили содрогнуться его и серьезно взглянуть на молодую женщину. Она любила, но ему казалось, что любовь эта обратилась в безумие. Или, может, говорила она это вследствие предстоящего, давно не испытанного ею наслаждения?

Жуана остановилась на улице Сити перед роскошным домом, занимаемым ею на протяжении нескольких месяцев вместе со своей горничной. Комнаты, казалось, были освещены, нежный свет проходил сквозь опущенные гардины. Вместе со спутницей дошел Филиппе до запертой двери дома; она позвонила, и до ее слуха донеслись чьи-то легкие, торопливые шаги.

Жуана крепко сжала руку Филиппо, как бы боясь, чтобы он ее не покинул. Служанка, та самая девушка, что искала защиты в хижине Кортино от управляющего, быстро отворила дверь и с удивлением взглянула на свою госпожу и ее спутника.

— Все ли, Лусита, приготовлено в моем будуаре? — спросила Жуана.

— Каждый вечер он убирается согласно вашему желанию, и в настоящую минуту там расставлено все по вашему приказанию, мадонна!

— Хорошо, можешь идти к себе, Лусита, и не мешай нам! — проговорила Жуана повелительным тоном и собственноручно тщательно заперла дверь дома.

Служанка тотчас же выполнила данное ей приказание.

— Я чувствовала, дорогой, что скоро тебя встречу и потому уже на протяжении нескольких дней каждую ночь мой будуар готов, чтобы принять дорогого гостя, — сказала, засмеявшись, Жуана, — раздевайся и следуй за мной! Ты у своей невесты, будь весел и непринужден, как дома!

Широкий коридор, уставленный мебелью, скорее мог назваться комнатой. Аромат, приятная теплота и нежный свет наполняли комнату, в глубине которой находилась широкая лестница. Быстро перебросила Жуана мантилью через перила боковой галереи; Филиппо машинально последовал ее примеру, бросая удивленный взгляд на молодую женщину, стоявшую перед ним в шелковом роскошном платье. Она была ослепительной и, казалось, приготовилась к какому-то необыкновенному торжеству. Вуаль, так долго скрывавшая ее шею и волосы, упала на пол, и теперь только Жуана явилась во всем блеске, во всем обаянии царственной своей красоты. Высокий рост, роскошные черные волосы, томные, страстные глаза — все это поразило Филиппо, который должен был сознаться, что никогда еще Жуана не была так ослепительно хороша, как в эту минуту. Дорогое шелковое платье так ловко сидело и так искусно обрисовывало роскошные формы молодой женщины, что не только мужчина, но даже женщина была бы поражена ее прелестью.

Черные волосы густыми локонами падали на плечи и полную шею Жуаны; грудь ее вздымалась; темные глаза, обрамленные длинными ресницами, со страстным демонским блеском остановились на Филиппо. Медленно подняла она белую руку, прикрытую прозрачным рукавом, и сделала знак Филиппо следовать за собой, в эту минуту она была похожа на Лорелею, влекущую на смерть свою жертву. Кто мог спастись, устоять от ее обаятельной красоты и прелести? Счастливая улыбка светилась на ее лице, казалось, что жажда мщения сделала ее еще очаровательнее и прелестнее.

И неужели Филиппо, этот страстный итальянец, мог противиться просьбе Жуаны — следовать за ней? Он не сводил с нее глаз, опьяненный чувственностью, она же, между тем приготовила другое средство. Поднимаясь по лестнице, она бросала нежные, чарующие взгляды, влекла, манила его; и, подобно Тангейзеру, невольно шедшему за Венерой на свою погибель, Филиппо следовал за обольстительницей, впиваясь глазами в роскошную, стройную ее фигуру. Жуана улыбалась от радости и счастья, видя, как Филиппо невольно следует за ней, как приковывает она его взор и как бодро, весело идет он на смерть. Час неги и наслаждения не мог ее смягчить, она была тверже, решительнее и намеревалась сдержать свою клятву. Дикая, демоническая радость овладела ею при мысли о возможности умереть в его объятиях, ведь этим удовлетворяла она свою любовь и ненависть.

Глаза Филиппо блестели и искрились; он видел, как маленькие, красивые ножки Жуаны быстро побежали по лестнице, потому что, делая левой рукой знак следовать за ней, правой она приподнимала тяжелое шелковое платье. Таким образом неслась она перед ним, в то время как он все больше и больше пьянел от чувственности при мысли об ожидающих его наслаждениях в будуаре. Казалось, он совершенно забыл обо всем на свете и только отдался желанию насладиться минутой сладострастия.

— Жуана, — лепетал он, — я стал сам себе врагом, не сдержав данной тебе клятвы; нигде, никогда не встречал я женщину лучше, очаровательней тебя!

Она громко, неестественно смеялась, но по-прежнему была тверда в своем намерении, ничто не могло поколебать ее решения и вычеркнуть из ее памяти долгих, бесконечных лет, проведенных в одиночестве.

Она ступила на ковер, постеленный на верху лестницы; Филиппо следовал за ней, протягивая руки; быстро раскрыв дверь, она проскользнула в пышные, роскошно меблированные комнаты, где не видно было ни одного живого существа; повсюду царила тишина, разливался нежный, таинственный полусвет и опьяняющий запах амбры. Все дышало здесь негой, довольством и роскошью. Но Филиппо не видел обстановки и следил только за каждым движением Жуаны. Она дошла до портьеры, закрывающей дверь в будуар, где все уже давно было приготовлено для этой ночи, подняла ее, пропустив вперед Филиппо в комнату, убранную в восточном вкусе и с роскошью. Она пропустила его вперед, чтобы видеть, какое впечатление произведет пышное убранство на чувственную натуру Филиппо, потом вошла сама; тяжелая портьера опустилась; и жертва Лорелеи оказалась в ее полной власти.

Будуар Жуаны мог действительно поразить воображение. Четыре лампы разливали таинственный розовый полусвет; роскошные ковры покрывали пол и стены; тропические растения декорировали углы, где помещались мраморные, украшенные зеленью статуи; мягкие, удобные диваны стояли возле стен, перед ними — мраморные столики; повсюду — благоухающие цветы и фрукты, на столах — хрустальные бокалы и кубки; громадное зеркало висело на стене, перед ним были расставлены кресло и с золотой резьбой стулья; тяжелая шелковая драпировка отделяла будуар от спальни прелестной женщины; группа амуров, державших раковины, наполненные вьющимися, ползучими растениями, приподнимала роскошные золотые часы, стрелки которых показывали полночь; по бокам циферблат украшала пара тяжелых подсвечников.

На середине этой чудной комнаты находился накрытый стол, на котором расставлены самые дорогие и изысканные яства и напитки; возле стола — два кресла, приготовленные для Жуаны и Филиппо; окна завешаны плотными гардинами; никто не должен мешать и наблюдать за ними. Вообще будуар этот напоминал убранством султанский гарем или апартаменты одалиски, получающей от него громадное содержание.

Жуана подошла к камину; ее белая, красивая рука остановила стрелку часов: «Счастливые не должны следить за временем!» — ответил ее нежный, смеющийся взгляд на вопросительное выражение лица Филиппо. И вдруг в это самое мгновение чудные и чарующие звуки зазвучали в комнате. Жуана пригласила гостя занять кресло напротив нее возле накрытого стола.

— Мы сами будем прислуживать себе, чтобы никто не мешал и не наблюдал за нами, — проговорила она. — Чокнемся и выпьем шампанского! Станем пировать ночью, как пируют обыкновенно после свадьбы перед отходом на брачное ложе. Ты удивляешься, Филиппо, тебя изумляют мои странные, непонятные речи? Забудем все, все прошлое, — будем жить настоящим.

И прелестная Геба, наполнив кубки шипучим вином, быстро чокнулась со своим возлюбленным.

— Уже близка наша цель, — шептали ее губы, — выпьем за нашу будущую вечность!

— Согласен! — ответил Филиппо. — Минуты нашего свидания должны быть вечны, как вечно наше будущее счастье!

— Ты трогаешь, очаровываешь меня этими словами, — проговорила Жуана, допивая бокал шампанского, — ты радуешься, наслаждаешься нашей встречей и свиданием! Да, Жуана сумеет осчастливить тебя, и союз наш будет бесконечен!

Она угощала его дорогими кушаньями; но, взволнованный ее красотой и обаянием этого часа, Филиппо ни до чего не дотрагивался, только пил вино и ел остающиеся от нее половинки плодов и сладостей Востока. Аромат цветов, нежные волшебные звуки музыки, близость молодой женщины, ее блестящие глаза и высоко поднимающаяся грудь — вйе это не замедлило произвести свое действие.

Жуана видела, как лихорадочно горели его глаза, как трепетал он от желания привлечь ее к своему сердцу, как побелели его губы от неудовлетворенной страсти, и она наслаждалась этим зрелищем. Давно ожидаемый час приближался, брачная ночь их настала! Они должны были отдаться друг другу, чтобы никогда уже потом не расставаться!

Снова она наполнила по его просьбе оба кубка, которые они разом осушили; в глазах ее потемнело; минута неги и страсти охватила ее; но даже в эту чудесную минуту Жуана не забыла своего намерения. Она медленно поднялась; Филиппо тоже поднялся из-за стола и приблизился к ней; Жуана не сопротивлялась, позволила привлечь себя к его груди; итальянец чувствовал сильное биение ее сердца и прикоснулся к ее губам — они были холодные, как лед; он обнял Жуану и все крепче и сильнее прижимал ее к себе.

— Ты сопротивляешься, — проговорил он тихо, — и не отвечаешь на мои поцелуи!

— Я буду отвечать на них без конца, — шептала она со сверкающими глазами. — Подожди секунду — я отведу тебя туда, в мою спальню, и замучаю своими поцелуями!

— Ты терзаешь меня этими словами, — прошептал Филиппе — Скажи, на что ты решилась, что замышляешь?

— Скоро ты узнаешь все, решительно все! Скоро я буду принадлежать тебе вечно, и наслаждение наше продлится без конца!

Жуана высвободилась из объятий Филиппо и приблизилась к зеркалу, перед которым на мраморном столике лежали миртовые цветы и ветки, она быстро начала убирать ими свои черные волосы. Воскликнув, что она еще очаровательнее в этом украшении, Филиппо подошел к ней и стал прикалывать цветы и ветки к ее волосам, роскошно спадавшим на затылок, грудь и плечи. Он не предчувствовал, что последний раз созерцает перед собой женщину и что завтра уже его померкшие глаза не увидят мира и земных наслаждений.

Жуана надела брачный венок, Филиппо при этом ей помогал, нисколько не подозревая об ее ужасном намерении. Окончена взаимная работа. Жуана сияла царственным величием. Расстегнув платье, она очутилась в объятиях стоявшего позади возлюбленного, которого она ненавидела!

На одно мгновение, казалось, любовь и страсть поработили ее, как будто она забыла свою месть и планы, покоясь на груди у Филиппо, которому она вполне отдалась и который расстегивал последние крючки ее платья.

Но вдруг ненависть и жажда мести воскресли в ней с новой силой и отрезвили ее от сладостного опьянения. Ей представились тела родителей, погибших из-за ее падения и измены Филиппо, ей вспомнились несколько лет назад произнесенные им слова, которые повсюду постоянно раздавались в ее ушах: «Я не могу осчастливить тебя, я должен ехать, должен удалиться!» Теперь ему это не удастся, теперь, прижимая ее к своему сердцу, он должен будет умереть, и обаяние этой минуты будет вечно, она хотела продлить его до бесконечности!

— Только тебя, Жуана, одну тебя люблю я, — лепетал Филиппо, опьяненный сладострастием и прикосновением к молодому телу.

Эти давно забытые им слова повторял он несколько лет тому назад; она сатанински, неестественно смеялась, так как очень хорошо помнила их. И воспоминание это, укрепившее ее в намерении, имело громадное на нее влияние в эту минуту. Жажда мести заглушила страсть и радость от встречи и близости Филиппо, выражение ее лица сделалось ужасным, в глазах блеснула трезвость и решительность.

Филиппо не понял значения ее взгляда, не понял причины ледяного выражения ее лица; полностью отдавшись чувственности, он не почувствовал опасности; но если бы даже и почувствовал, то не испугался бы ее, так как принадлежал к числу натур, которые безбоязненно идут на гибель, и за минуту неги и сладострастия охотно жертвуют своей жизнью; а ему предстояла смерть в объятиях своей возлюбленной, лучшего конца страстная его душа, вероятно, и не желала.

Жуана вырвалась из его объятий и поспешила в спальню, Филиппо последовал за ней. На маленьком мраморном столике, возле шелковых подушек, стояла склянка с острым, быстродействующим ядом, одной капли которого достаточно было для умерщвления того, кому яд этот попадал на язык. Жуана приберегла его для этой ночи и поставила возле постели; он мог мгновенно умертвить ее и Филиппо и мог минуту наслаждения продлить до бесконечности. Филиппо не должен был знать о существовании яда, она хотела отравить его своим поцелуем. В то время как губы их сольются и он произнесет слова раскаяния — он встретит смерть и наказание за свою измену.

Мысль, что поцелуй и объятия их будут бесконечными, доставляла ей неизъяснимое наслаждение. Филиппо был ослеплен негой и страстью; расстегнув платье прелестной женщины, он любовался ее божественными формами; обняв ее, последовал он за нею в спальню, чтобы вместе с собой привлечь ее на шелковые подушки, на брачную постель.

Быстро подошла Жуана к мраморному столику, открыла склянку и поднесла ее к губам, потом дико и страстно обняла итальянца. Казалось, в эту минуту она прощалась со всем миром, и только жажда мести всецело овладела ею.

Красивый, шлифованный пузырек выскользнул из ее пальцев и упал на ковер — Филиппо не обратил на это внимания; он не заметил взгляда прелестной женщины — взгляда, полного ненависти и жажды мести. Взяв Жуану на руки, он понес ее на шелковые подушки, она снова обняла его и была похожа в эту минуту на Медузу, влекущую на смерть того, на кого она смотрит, кого ласкает и обнимает.

— Ну, целуй же меня, — лепетала она сладостно, опускаясь на мягкую постель, — целуй меня, Филиппо, теперь отдаюсь я тебе навеки!

Пышные ее губы пылали любовью, манили возлюбленного прикоснуться к ним губами, отравиться этим прикосновением и слиться в бесконечном поцелуе.

Матовая лампа распространяла таинственный полусвет, делающий покоящуюся андалузку еще прелестнее и очаровательнее. Точно в полузабытьи наклонился над ней Филиппо, он ничего не видел, кроме роскошной фигуры, и горячими поцелуями покрыл маленькие ноги и все тело Жуаны — она не сопротивлялась и только смеялась, полностью отдаваясь чувственности. Но вот ядовитые капли, попавшие на язык, начали быстро действовать, тело ее, покоящееся перед Филиппо, содрогнулось, она протянула руки и быстро привлекла его на подушки.

— Тебе, только одной тебе, дорогая моя, буду я принадлежать, — шептал Филиппо трепещущим голосом…

Его слова замерли, заглушённые долгим, горячим поцелуем, который запечатлела Жуана, страстно обняв своего возлюбленного; он наслаждался прикосновением ее отравленных губ, она стонала от страстности и агонии!

— Вечно будешь ты моим, — лепетала она слабым голосом. Дико и нежно обняв его, привлекла она на свою грудь изменника, в котором слились ее любовь и ненависть.

Она безвольно отдалась ему. Вдруг пульс Филиппо начал лихорадочно биться, странная дрожь пробежала по всему телу, и все равно он не догадывался, что никогда уже не освободится из этих горячих объятий.

Его поразил вид Жуаны; глаза ее потускнели, пальцы сильно и судорожно сжали его руку; он хотел поцеловать ее, но вдруг почувствовал страшную, невыносимую боль во всем теле; мысли его начали путаться, в глазах потемнело; он крепко сжал в своих объятиях умирающую, имя которой произнес еще раз. И, уже находящаяся в руках смерти, Жуана медленно открыла глаза.

— Мы умираем вместе, — лепетали ее губы, — ядовитый поцелуй соединил нас.

Филиппо понял эти слова.

— Ничто не может быть лучше этой смерти, — произнес он уже беззвучным голосом, но Жуана слышала его.

Употребив последние усилия, притянула она к себе того, кого с такой твердостью отравила.

— Да простит нас Бог, — шептал Филиппо, — и да защитит он нашего ребенка.

Руки его безжизненно раскрылись, он упал на мягкий ковер возле кровати. Ледяная рука смерти остановила биение двух сердец, предсмертные судороги кончились. Они достигли своей цели! Смерть соединила их навеки, и уже ничто на свете не могло их разлучить, они перешли в другой мир. Счастье, которое отворачивалось от них на земле, осуществилось, союз их будет вечным. Лица любовников спокойны, какие-то радостные улыбки играют на застывших устах, словно отражая грезы о полном, бесконечном счастье…

 

X. ПРАЗДНИК В ДОМЕ ГРАФИНИ МОНТИХО

Лондон в то время был главным сборным пунктом не только политических беглецов и государственных преступников, но также всевозможных обманщиков и искателей приключений. Всем этим личностям Англия давала верное и свободное убежище, а столица ее, Лондон, представляла громадное поле для деятельности людей, любящих разнообразие.

Следствием всего этого стало то, что Англия скоро лишилась прежде оказываемого ей уважения и до того переполнилась всяким сбродом, что число преступлений в Лондоне начало неуклонно увеличиваться. Тогда, чтобы не быть окончательно оккупированной непрошенными гостями, правительство решило ограничить свое гостеприимство и оказывать его только одним политическим эмигрантам.

К числу последних принадлежал принц Людовик Наполеон Бонапарт, сын прелестной Гортензии Богарне, которую император Наполеон соединил со своим братом Людовиком Бонапартом, голландским королем. Говорят, будто император любил падчерицу гораздо больше, чем свою супругу Жозефину; но так как у нас нет доказательств, то мы и не будем распространяться об этом.

У Гортензии было двое детей, из которых один умер еще ребенком, между тем как другой, Людовик Наполеон, о котором мы будем говорить ниже, предался бурной и веселой жизни после смерти своей матери, скончавшейся в 1837 году. В голове его начала созревать мысль свергнуть с французского престола Людовика Филиппа и предъявить свои права на корону в качестве единственного наследника Наполеона I.

Должно сознаться, что мысль эта была необыкновенно смелой и отважной; тем более, что принц промотал все свое состояние и жил в крайней бедности. Уже в 1836 году, поддерживаемый приближенными своего дяди, задумал он поднять восстание в Страсбурге и сделал первую попытку лишить короны добродушного Людовика Филиппа и снова водворить свое бонапартовское знамя на французском престоле.

Известно, что эта попытка не имела успеха и Людовик Филипп, считая ее глупым вольнодумством и ребячеством, ограничился тем, что отослал молодого человека в Америку. Скоро, впрочем, он раскаялся в своем добродушии, когда, вернувшись из Америки, принц очутился в Булоне и сделал новую попытку свергнуть июльский трон Людовика Филиппа. Но и на этот раз он потерпел фиаско и поплатился за свое отважное намерение долголетним заключением в замке Гама, откуда удалось ему наконец сбежать. Людовик Филипп не принимал никаких решительных мер, чтобы избавиться от своего соперника; его уверенность в прочности французского престола была так велика, что — он отважился перевезти с острова Святой Елены останки Наполеона I и поместить их в соборе инвалидов.

Понятно, что поступок этот, совершенный от излишней доброжелательности и стремления польстить национальному самолюбию, был более чем нерасчетливым и необдуманным. Уверенность же в прочности престола доказывает только крайнюю неосведомленность в истории французского народа, у которого не может быть ничего прочного. Вскоре последовала расплата за такой необдуманный поступок.

Принц Людовик Наполеон удалился в Англию, где во время долгого своего пребывания собрал все необходимые ему сведения и, скрывая недостаточность своих средств, втерся в знатные дома, вступил в сношения с сильными и богатыми людьми Лондона. Все-таки он был принцем, хотя и без всякого состояния, а в Англии нашлось бы множество купцов — миллионеров и лордов, желающих иметь своим зятем принца.

Но Людовик Наполеон, казалось, вовсе не намерен был жениться на какой-нибудь английской леди; мысли его заняты были другим — он изучал теорию выжидания! Мы дальше увидим, что он рассчитывал совершенно верно, предполагая, что июльский трон рано или поздно непременно рухнет. Принц был необыкновенно умен, отличался большой сообразительностью и, еще будучи ребенком, удивлял окружающих своей хитростью и лукавством. Хотя мы и не намерены развлекать читателя анекдотами, но все же не можем удержаться от небольшого примера хитрости Наполеона III.

В городе Эльбинге еще и по настоящее время живет кузнец Вейер, которому и обязаны мы этим рассказом. Достойный этот кузнец, имевший прежде мастерскую поблизости от Арененберга, пришел однажды в странное, комическое столкновение с принцем Людовиком, бывшим тогда еще ребенком. Часто прогуливаясь мимо кузницы, принц заметил, что Вейер, беспрестанно занятый работой, закуривал трубку свою от раскаленного железа.

Раз утром, выждав минуту, когда кузнец положил трубку и снова взялся за молот, он прокрался в мастерскую и повернул железный прут, употребляемый Вейером вместо спичек. Он сделал это с той целью, чтобы кузнец обжег себе руку, схватив впопыхах за раскаленный его конец.

Шутка эта вполне удалась принцу! Вейер страшно обезобразил руку, между тем как ребенок, издали наблюдавший эту сцену, от души забавлялся его мучениями до тех пор, пока взбешенный кузнец не отыскал его и изо всей силы не поколотил кулаками.

Вместе с принцем росла его хитрость, планы и намерения. Он постоянно находился в тайных сношениях с приближенными своего дяди; у него были друзья даже при парижском дворе, которые сообщали ему все самые мельчайшие придворные новости.

Кроме Наполеона, в Лондоне находилось множество эмигрантов и искателей приключений с громкими известными именами, большинство из которых мы встретим в гостиной госпожи Монтихо; но прежде чем ввести туда читателя, необходимо сделать небольшие объяснения, связанные с дальнейшим ходом нашего рассказа.

Дуэль в Гайд-парке между герцогом Оссуно и маркизом де Монтолоном не имела для последнего особенно важных последствий, так как рана его затянулась очень быстро. Полиция, узнав о смертельной ране герцога, немедленно составила протокол; а так как имя противника было неизвестно, то рядом с фамилией графини Монтихо поставили маленький крестик.

Событие это было неизвестно дамам. Беневенто отправил тело умершего Оссуно в Испанию, а в доме графини все шло своим порядком, как будто ничего особенного не случилось. По-прежнему там собирались гости, давались балы, назначались картежные вечера; в Лондоне, как и в Мадриде, дом графини сделался притягательным для всевозможных гуляк, искателей приключений, ловких кавалеров и даже чиновников, разыгрывавших роль богачей и обкрадывающих для этой цели вверенные им кассы.

Общество графини оказывало магическое влияние на всех и привлекало каждого, кому хотя бы однажды удалось попасть в него. Было ли это следствием пикантного тона, царившего в гостиной, или следствием поразительной красоты Евгении — неизвестно; только праздники эти были настоящими магнитами для всех и каждого.

Тем не менее лорд Кларендон не принимал уже больше в них никакого участия. После многократных и бесполезных попыток водворить порядок в доме, где царствовали женщины, он убедился, что госпожа Монтихо неспособна к спокойной жизни, что ей нужны вечные удовольствия, быстро меняющиеся наслаждения. Графиню можно сравнить с Марией-Христиной испанской, на которую она была похожа не только своей хорошо сохранившейся наружностью, но также многими душевными качествами и недостатками. Мать прелестной Евгении не чувствовала ни малейшей склонности к тихой семейной жизни, напротив, соперничая с дочерью, она всегда хотела слушать нежные речи поклонников: сегодня герцога, завтра графа, потом принца, а на четвертый день, или скорее на четвертую ночь, клятвы щедрого гражданина, будь он даже низким чиновником. Вообще это была очень страстная натура, любившая прежде всего разнообразие в жизни. Ей не хотелось сегодня жить, как вчера и завтра, как сегодня. Она желала, чтобы один день не был похож на другой.

Все эти наблюдения оттолкнули лорда Кларендона от графини. Он изредка еще помогал ей, присылая преимущественно Евгении богатые наряды и драгоценности, но старательно избегал общества дочери и матери. Жертвы его можно было сравнить с каплями воды, падающими на горячий камень.

Жизнь и обстановка госпожи Монтихо стоила громадных денег и могла разорить миллионера. Но где десять миллионеров или, по крайней мере, кажущихся таковыми приносят бесчисленные жертвы, там дела могут идти еще довольно сносно. Только поощрение и принятие этих жертв бросает далеко неблагоприятный свет на принимающего.

К числу постоянных посетителей графини и ее дочери принадлежал один чиновник, служивший в банке, по имени Генрих. Он был кассиром — одно это слово объясняет нам источник громадных сумм, которыми снабжал он госпожу Монтихо; а она, принимая деньги и подарки, даже не осведомлялась, откуда он их брал; да и какое было ей до этого дело? Она только и видела, что он один из щедрых друзей ее дома, поэтому охотно и радушно его принимала.

У Генриха была старая мать, жившая с ним вместе и терпевшая нужду, лишь бы только сын ее не прикасался к деньгам вверенной ему кассы. Но с некоторого времени он начал одеваться очень роскошно и проводил ночи напролет вне дома; мать даже не догадывалась, что творил ее — Генрих. Это продолжалось, впрочем, недолго, и страшное объяснение в скором времени последовало. Несчастная вдова сделалась жертвой того круга, в котором вращался ее сын, круга госпожи Монтихо.

Генрих страстно, до безумия полюбил Евгению, и, не отдавая себе отчета в том, что она никогда не будет принадлежать ему, он был счастлив одной улыбкой, которой отвечала красавица на подносимые им подарки, покупаемые за счет разворованной кассы. Маленького жалования его едва хватало на содержание старухи-матери; что касается дорогих подарков да ужинов, каждый из которых превышал его полугодовое жалованье, на это, конечно, недостаточно было его собственных честно заработанных денег. Но у бедняги была только одна цель: добиться расположения Евгении, а там, с помощью какой-нибудь выгодной спекуляции, снова тайно пополнить опустошенную им кассу. Он кончил тем же, чем заканчивают все несчастные, сделавшие шаг к падению и хватающиеся за надежду, как утопающий за соломинку. Безумная любовь Генриха к Евгении заставила его все забыть, пожертвовать честью, матерью, покоем, будущим и привела к бездонной пропасти, в которой погибли многие, ему подобные.

В тихие часы, проводимые чиновником с матерью, его сердце часто сжималось от страха и ужаса, начинали мучить угрызения совести, но на следующую ночь при взгляде на поражающую красоту Евгении он избавлялся от всех забот и сомнений. Для него была успокоительной мысль, что он лишит себя жизни, если разрушатся его сладостные мечты и надежды.

Графиня очень часто нуждалась в деньгах и, не стесняясь, сообщала это одному Генриху, который, дорожа этим доверием и не подозревая хитрости, немедленно выручал ее. В награду за это госпожа Монтихо сулила ему блестящую будущность, манила новыми надеждами.

Евгении, конечно, были неизвестны подобные источники ее матери — по крайней мере, согласимся с этим из уважения к ее личности. Мы думаем, что если бы она знала, что мать ловко и нагло опустошает чужие карманы, то, наверно, сочла бы своей обязанностью разубедить Генриха, сказав ему, чтобы он ни за какие блага в мире не надеялся на ее руку. Евгения была настолько правдива и тщеславна, что сделала бы это при всем обществе.

Бедный Генрих! Бедная мать старуха, столько вытерпевшая, пока воспитала своего сына! Но что за дело тем, жертвами которых вы делаетесь, до ваших мучений, до вашей смерти! Не замечая вас, вертятся они в вихре наслаждений. Вас заменят другие ослепленные; погибнут и они, а вихрь наслаждений будет все яростнее и никогда не прекратится! Что за дело до безумных жертв тем, цель которых — наслаждение! Для них не существует людей, личностей. Исчезнете вы — найдутся другие — новые. Они только будут смеяться над глупцами, жертвующими ради них своей честью, будущим и счастьем всей жизни. Чтобы удовлетворить их, недостаточно разворованной кассы, недостаточно графства, недостаточно титула баронессы. Им нужна корона, королевская корона, которую предсказали прелестной Евгении. Как приятно мечтать о такой блестящей будущности! Да, королевская корона! А этот Генрих, этот Беневенто, этот лорд Сунфловер, этот Карл Мальбору, этот министр Вулков и прочие поклонники Евгении — разве они могли рассчитывать на что-нибудь подобное?

Она выслушивала их комплименты, принимала подарки, награждая их улыбкой, позволяя целовать свою руку и, только в крайнем случае, награждая игрой в шахматы с глазу на глаз в маленькой ротонде.

Хитрая мать, завлекая к себе богатых, знатных посетителей, одобряла упорство дочери, называя его причудами молодости, и намекала, что причуды эти со временем улягутся и Евгения будет принадлежать тому, кто сумеет заслужить ее расположение.

Однажды вечером, когда был назначен один из праздников в доме госпожи Монтихо, ей доложили о приходе маркиза де Монтолона, давно уже не посещавшего ее. Дамам было известно, что он принадлежал к числу трех друзей дона Карлоса, игравших видную роль при испанском дворе; кроме того, графиня вспомнила, что он был не только изящным кавалером, но и обладал также большими средствами; и поэтому она приказала немедленно принять его, думая, что снова великодушная судьба посылает ей нового обожателя для ее дочери. Так как маркиз желал видеть Евгению, то графиня немедленно удалилась, ссылаясь на хлопоты по подготовке предстоящего праздника.

Евгения отчасти была поражена этим приходом и подумала, что Монтолон явился к ней по поручению Олимпио, который один только мог заслужить ее внимание и отчасти любовь. Ради него одного пожертвовала бы она всеми этими господами и согласилась бы назвать своим мужем — так велика была ее симпатия к нему! Он представлялся ее воображению как воспоминание счастливого прошлого, как замена несчастной любви ее к Нарваэсу.

Маркиз вошел в комнату и вежливо поклонился прелестной графине, которая жестом руки попросила его присесть. Клод де Монтолон был бледен и очень расстроен, он поднял свои карие глаза и пристально посмотрел на Евгению.

— Очень рада видеть вас, маркиз, — проговорила графиня мягким, приятным голосом, — но чем я обязана вашему визиту, он живо напоминает мне мою далекую родину.

— Извините, мадонна, — неожиданно перебил ее маркиз, — но я думаю, что из нас троих, не я первый напомнил вам Испанию. Позвольте мне задать вам один вопрос: не встречали ли вы несколько дней назад дона Олимпио Агуадо?

Этот внезапный вопрос сильно взволновал Евгению; но увидев, что маркиз в напряжении ждет ответа на свой вопрос, она быстро переломила себя.

— Действительно, несколько дней назад мне показалось, что я встретила дона Олимпио на одном мосту; впрочем, может быть, это был и не он — в этом громадном городе так легко ошибиться, такая масса людей, — я думаю, что ошибка возможна, маркиз!

— Вы встретили его в субботу около десяти часов вечера?

— Совершенно верно, — сказала удивленная Евгения.

— На Цельзийском мосту?

— Не помню точно! Я проезжала в экипаже!

— И вышли из него в Баттерзеаском парке, мадонна?

— Нет, не останавливаясь ни на минуту, я поехала домой.

— Это очень нескромный вопрос, мадонна, но вы извините меня, узнав причину моего посещения, — проговорил маркиз по-испански. — И вы ни одним словом не обменялись с Олимпио на мосту или в парке?

— Слова ваши меня в высшей степени удивляют. Я видела дона Олимпио только мельком, ни о каком разговоре не могло быть и речи!

— Ну, значит, дон Олимпио Агуадо погиб, потому что, приглашенный на свидание запиской, написанной вашей рукой, он до сих пор еще не вернулся!

— Свидание, записка? — повторила Евгения, делая шаг назад. — Тут произошло, господин маркиз, какое-то недоразумение! И дон Олимпио до сих пор не вернулся? Вы меня удивляете и лишаете всякой сообразительности!

Теперь удивиться настала очередь маркиза. «Неужели, — подумал он, — она притворяется?» И, поборов себя, снова обратился к ней.

— Не скрывайте, графиня, будьте откровенной — разговор идет о жизни человека! — проговорил маркиз, приближаясь к Евгении. — Я человек чести и умею уважать и хранить любую тайну! Скажите, вы писали это письмо Олимпио?

Клод достал из кармана маленькую надушенную записку, полученную Олимпио незадолго до свидания, после которого он бесследно исчез. Эту записку он передал удивленной Евгении.

— Клянусь всеми святыми, господин маркиз, что я не писала ни одного слова дону Олимпио!

— Даже этих строк, начертанных женской рукой? Евгения схватила записку и посмотрела на почерк.

— К счастью, я могу вам доказать, что это вовсе не мой почерк! Пожалуйста, господин маркиз, подойдите к этому столику и раскроите альбом, куда я записываю любимые стихи, — вот мой почерк, потрудитесь сравнить его с вашей запиской!

— Тогда я совершенно ничего не понимаю, что же случилось, мне приходится решать довольно трудную задачу.

— А мне и тем более, — проговорила Евгения, желая скрыть слова ворожеи, по совету которой она отправилась на Цельзийский мост.

— Без сомнения, это чья-нибудь мистификация, — сказал Клод. — Непонятнее всего то, что дон Олимпио с того самого вечера исчез без всякого следа.

— Значит, с ним случилось несчастье! — проговорила Евгения с живым участием. — Боже мой, ведь это ужасно!

Маркиз видел, что графиня, несмотря на все свое желание, не в силах была скрыть душевного волнения.

— Я пришел к вам, мадонна, с целью получить какие-нибудь объяснения происходящему. Теперь же я почти убежден, что несчастный мой друг стал жертвой чьей-то ненависти. Но что больше всего меня удивляет, так это странная встреча Олимпио с вами, кого он, после получения записки, надеялся увидеть на мосту.

— В самом деле, маркиз! — вскричала Евгения, сияя от радости

— Я принес вам доказательство, без которого не осмелился бы явиться к вам.

— Но я уверена, что дон Олимпио вернется; он настолько храбрый и сильный, что отразит любое нападение, — проговорила Евгения. — Какая это, однако, странная, случайная встреча. Она думала, что письмо, полученное доном, передано было ему ворожеей, но только как могла знать колдунья, что они были знакомы с Олимпио?

— Предположения мои оправдывает то обстоятельство, что слуга Олимпио был тоже жертвой ненависти одной особы, преследующей его за то, что тот открыл убежище дочери смотрителя дворца.

— Разве Долорес тоже в Лондоне?

— Да, и, вероятно, недалеко от вас.

— Ну так советую вам, господин маркиз, — проговорила Евгения с плохо скрытой насмешкой. — Советую вам там и разыскивать дона Олимпио. Без сомнения, он находится у молодой сеньориты, которая однажды хвасталась мне его любовью.

— Не может быть, мадонна, так как до получения этой записки Олимпио не было известно, где именно скрывается Долорес.

— О, не беспокойтесь! Он без вашего ведома и совершенно другими путями напал на ее след и теперь вместе с ней наслаждается! Говорят, что любовь слепа, на деле же часто выходит иначе! Дон Олимпио, встретившись со мной на Цельзийском мосту, вероятно, отправлялся к молодой сеньорите! Но это нисколько не удивляет меня — в жизни случаются и не такие вещи!

Выслушав речь экзальтированной графини, Клод де Монтолон слегка усмехнулся, он почувствовал, что здесь замешана зависть и ревность — графиня до сих пор любила Олимпио.

— Зачем, не имея доказательств, вы допускаете скорее худшее, чем лучшее, мадонна? Я бы на вашем месте предполагал обратное.

— Извините, господин маркиз, но если придерживаться вашей теории относительно мужчин, то уж очень часто приходится разочаровываться, — смеясь, проговорила Евгения.

— Очень сожалею о тех, над кем вы производили эти опыты.

— И я тоже сожалею! Но докажите мне, что я не права и ошибаюсь!

— Это не совсем легко будет сделать, мадонна, так как у меня под рукой нет примера!

— Стало быть, вы предполагаете, что ваш задушевный друг скорее послужит доказательством моей теории, чем вашей?

— Олимпио честный человек. И если в его сердце постоянная борьба, то он нисколько не виноват в этом. Он любит Долорес и будет принадлежать ей, хотя в то же самое время он готов пожертвовать своей жизнью ради вас — если только вы пожелаете. Что делать, сознаюсь, но это правда!

— Время докажет это! Ну а вы, господин маркиз?

— Про себя скажу то же самое. Доверьте мне какое-нибудь дело, и вы убедитесь в моей преданности.

— Слова ваши меня удивляют и трогают, хотя в настоящее время я не могу дать вам возможности доказать мне их на деле.

— Будущее докажет это, мадонна! Но прежде всего мне необходимо разыскать Олимпио.

— Едва ли удастся это вам сегодня вечером! От имени моей матери, графини, приглашаю вас на сегодняшний праздник, — проговорила Евгения, на которую обещания маркиза произвели очень приятное впечатление; внутренний голос подсказал ей, что, может быть, помощь и дружба этих друзей будут ей впоследствии необходимы. — Прежде всего, — продолжала она, — ловлю вас на слове — пожертвовать ради меня кровью и имуществом, если я этого потребую! Это очень смелое требование, но обещание еще смелее!

— Я обещаю вам это, мадонна!

— И принимаете мое приглашение, господин маркиз?

— Да, пусть это будет первым доказательством моей преданности. От души сожалею, что Филиппо и Олимпио не могут разделить его со мной.

— Итак, отправимся в зал! Там уже собрались, вероятно, некоторые из приглашенных гостей, так как этот разговор, для меня чрезвычайно важный, задержал нас довольно долго! Вашу руку, господин маркиз!

Клод де Монтолон тотчас выполнил требование Евгении, которая, проходя мимо зеркала, должна была сознаться, что он очень стройный и красивый кавалер и что они вместе составляют превосходную пару.

Графиня была несколько удивлена, увидев свою дочь, царицу бала, под руку с маркизом, но, благодаря умению маскировать свои чувства, она ничем не показала своего удивления, любезно раскланялась с представленным ей Клодом де Монтолоном и поздравила его с приездом в Англию.

Роскошный зал госпожи Монтихо разделялся на три части: сначала входили в приемную, затем в столовую и, наконец, в гостиную, где стоял роскошный рояль, игрой на котором Евгения изредка забавляла слушателей. Кроме того, в комнате было множество игорных столов, за которыми обычно после ужина восседали мужчины. Была еще одна маленькая, круглая комната, отделенная тяжелой портьерой от столовой и известная под названием «шахматной комнаты». На мягком диване, стоявшем под висевшей на стене роскошной картиной, могли поместиться только двое. Стол с шахматной доской, мраморный камин и два стула — больше ничего в этой уютной комнате не было; да ничего больше и не нужно было! Ковер, красивая лампа с матовым абажуром, бросавшим таинственный полусвет на окружающие предметы — все это влекло сюда тех, кто желал отдохнуть от шума и провести несколько часов наедине. Шахматная игра служила только предлогом, чтобы скрывать интимные сцены, разыгрывавшиеся за этой портьерой.

Когда Евгения и маркиз вошли в зал, там уже находились Карл Мальбору, Генрих и министр Вулков; через несколько минут все комнаты наполнились важными и изящно одетыми гостями. Позже всех и, не обратив на себя внимания присутствующих, приехал лорд Сунфловер с принцем Наполеоном, которого он ввел и представил. Оглушенные шумом и занятые разговорами, гости, казалось, не особенно интересовались принцем, который, со своей стороны, преимущественно разговаривал с графиней и министром Вулковым. Многие важные сановники Англии приезжали сюда, чтобы отдохнуть и насладиться красотой, которой обладала графиня Евгения.

Удалившись в угол, Клод де Монтолон издали внимательно стал наблюдать за всем обществом. Не вмешиваясь в разговоры, он решил посвятить этот вечер наблюдениям, чтобы составить себе представление о круге, в котором вращалась Евгения. Ему это удалось как Нельзя лучше. После роскошного ужина он случайно подслушал разговор между дочерью и матерью; разговор этот был немногословен, но произвел на него тягостное впечатление.

— Любезная Евгения, — прошептала графиня, когда все гости занялись посторонними разговорами, — у меня к тебе есть небольшая просьба.

Остальные гости, занятые болтовней, не обратили внимания на это краткое обращение, один только Клод услышал его.

— Что желает дорогая моя мать? — тихо спросила Евгения, приближаясь к графине.

— Добрый сеньор Генрих, — проговорила хитрая госпожа Монтихо по-испански, чтобы никто не понял ее, так как немногие были знакомы с этим языком, — только что оказал мне новую услугу! Он необыкновенно любезный кавалер, несмотря на то, что мещанского происхождения.

— Я знаю, что ты предпочитаешь его всем другим! Но скажи, пожалуйста, что случилось с этим Генрихом? — спросила Евгения.

— Он жалуется на твою холодность!

— Это очень странно, дорогая моя! Не могу же я оказывать ему больше внимания, чем другим гостям. Мне кажется, что я со всеми одинакова!

— Совершенно верно, любезная Евгения, ты умна и искусна! Но мне бы очень хотелось, чтобы сегодня вечером ты сыграла с Генрихом партию в шахматы. Он убедительно меня просил об этом. Не знаю, что он именно желает сообщить тебе, но, во всяком случае, вероятно, что-нибудь очень важное, и мне бы не хотелось отказывать ему в этой ничтожной просьбе.

— Ты же знаешь, что я свято выполняю все твои пожелания, — успокоила Евгения мать, — и согласна сыграть с Генрихом партию в шахматы.

Графиня быстро пожала руку дочери и, поговорив недолго с Вулковым, сделала многозначительный знак рукой Генриху, который с напряженным вниманием издалека следил за разговором дочери с матерью. Поболтав немного с лордом Сунфловер, Евгения в сопровождении всего общества двинулась в столовую, В то время как она разыгрывала на рояле какое-то сочинение Карла Мольбору, слуги расставляли столы. Графиня руководила всеми с достойной удивления предусмотрительностью.

Звуки музыки смолкли; Генрих повел Евгению в столовую, откуда, не замеченные гостями, они пробрались в шахматную комнату.

Клод де Монтолон наблюдал за всем; он увидел, что большинство знатных гостей, не довольствуясь вистом и преферансом, яростно принялись за азартные игры. Громадные суммы денег вынимались из бумажников и тут же проигрывались; некоторые искатели приключений, конечно, игроки по профессии, держали банк; и маркиз издали заметил, что они играли фальшиво. Сначала он не поверил своим глазам, но при более пристальном наблюдении ему стало страшно, и мороз побежал по коже: было очевидно, что не только красота Евгении, как магнит, притягивала сюда посетителей, но что хитрые сети, расставленные графиней, ловили богачей Лондона. Под этими балами и вечерами скрывался вертеп азартной и фальшивой игры.

Со всех сторон стекались к столам многочисленные гости; лакеи разносили вина, золото переходило из рук в руки, целые состояния здесь проигрывались.

— Ужасно, — бормотал Клод, намереваясь незаметно ускользнуть из зала, — какое странное и разнородное общество собирается в этом зале! Необходимо спасти Евгению от этой публики! Я дал слово, и во что бы то ни стало вырву ее из этого круга! Олимпио и Филиппо не откажутся, конечно, помочь мне в этом.

Никем не замеченный, он оставил дом графини и отправился на свою квартиру, которая находилась на улице Ватерлоо. Он ничего не узнал об Олимпио и не ведал о страшной судьбе Филиппо, погибшего так бесславно на груди своей коварной любовницы, отомстившей ему за поруганную честь.

 

XI. ПАРТИЯ В ШАХМАТЫ

Теперь посмотрим, что происходило в маленькой шахматной комнате после ухода маркиза.

Молодому Генриху было двадцать пять лет; с сильно бьющимся сердцем и непреодолимым отчаянием, каким не обладал, вероятно, ни один из блестящих поклонников Евгении, переступил он порог уютной, очаровательной ротонды.

Положение Генриха было самым критическим, он почти полностью растратил кассу и ежеминутно дрожал при мысли, что не сегодня, так завтра преступление это будет раскрыто. Его воодушевляли построенные им сумасбродные планы и только одна надежда, надежда на руку и сердце прелестной Евгении. Ради нее он готов был все вытерпеть, всем пожертвовать — матерью, родиной, честью! Если бы она согласилась разделить с ним свою судьбу, то он надеялся вместе с ней бежать на ту сторону океана и уже там полностью наслаждаться жизнью.

Несчастный, ослепленный глупец думал, что составит счастье женщины, жертвуя честью, родиной и матерью, он и не подозревал, как далеко от него Евгения, которая мечтала о короле и никаким образом не была бы удовлетворена своей жизнью, сделавшись женой какого-то кассира.

Он нарочно выбрал этот вечер, на котором должна была решиться его судьба. Через неделю будет ревизия опустошенной кассы, и преступление его будет раскрыто!

В кармане Генриха находился заряженный револьвер; отчаяние его было беспредельно; если Евгения не согласится принадлежать ему, то он намеревался покончить с собой, чего никто не ожидал на этом веселом праздничном вечере. Согласие Евгении отвести ее в шахматную комнату показалось ему благоприятным знаком; худое бледное его лицо слегка вспыхнуло. Он немного дрожал, чувствуя прикосновение руки графини; она ничего не замечала. Генрих для нее мало значил, так что, идя рядом с ним, она думала о других мужчинах и разных предметах, а уж никак не о нем и шахматной партии, на которую согласилась по просьбе матери. Генрих приподнял портьеру, Евгения вошла первая в маленькую, полуосвещенную комнату, в которой он еще ни разу не был. Лампа распространяла магический свет, благоухающие цветы стояли возле камина, над диваном висела большая картина, нарисованная искусной рукой и изображавшая битву Геркулеса со львами. На овальном столике находилась шахматная доска с красивыми, мастерски вырезанными фигурами. Генрих опустил портьеру и очутился наедине с Евгенией. Наконец настала давно ожидаемая минута! Сердце его, казалось, перестало биться от волнения и ожидания, от любви и страха; он не знал, что говорить, будто его губы судорожно сжались и больше не повиновались ему.

Конечно, каждым, переступавшим порог этой очаровательной комнаты, овладевало страшное волнение, которое, может быть, возникало совсем из-за иных причин. Десятки мужчин, вероятно, преклоняли колена перед этим диваном, и графиня недаром выбрала эту ротонду и предназначила ее для игры в шахматы, при которой необходимо сосредоточиваться, быть спокойным или, по крайней мере, казаться таковым. Кто хочет одержать победу, не должен находиться в возбужденном состоянии, потому что ускоренное обращение крови ослепляет людей и делает их неосторожными; кто больше занят глазами прелестной партнерши, чем шахматными фигурами, тот едва ли в состоянии выиграть партию. То же самое происходило с несчастным Генрихом.

— Наконец-то настала блаженная минута, — проговорил он, когда Евгения опустилась на один из стульев, — сейчас я могу наслаждаться с вами… О графиня, вы не знаете, с каким страстным нетерпением ожидал я этого часа! Но нет, вы должны знать, вы должны были заметить…

— Нельзя ли без предисловий, мистер Генрих, — насмешливо проговорила Евгения. — Я верю наперед всему, что вы намерены мне сказать. Садитесь, пожалуйста, и расставляйте фигуры. Я не особенная мастерица в шахматной игре и опасаюсь, что партия наша продлится недолго.

— Я бы желал, чтобы она длилась вечно, — возразил Генрих, почти глухим голосом, расставляя шахматные фигуры.

— Вечно, да ведь это ужасно, мистер Генрих! Нисколько не стесняясь, вы высказываете мне такие комплименты, которые…

— Вы уже так часто слышали.

— О нет, напротив, — засмеялась Евгения, — которые нельзя назвать комплиментами. Пожалуйста, начинайте. Но Боже мой, вы необычайно бледны, мистер Генрих, вы дрожите! Что с вами?

— Ничего, графиня, я здоров, совершенно здоров, а руки у меня часто дрожат.

— О, это, должно быть, пренеприятное положение для писца. Ведь вы, вероятно, необыкновенно много пишете, мистер Генрих?

Намеревалась ли графиня охладить молодого поклонника этими словами, чтобы избавиться от объяснения, которого она так опасалась, или же хотела уколоть Генриха его низким происхождением? Допустим скорее это последнее. Но она не достигла своей цели, потому что тот, к кому относился вопрос, не обратил на него слишком серьезного внимания, как сделали бы это другие, находящиеся в менее отчаянном и критическом положении.

Генрих совершенно не расслышал этих слов; он расставлял. шахматные фигуры, думая в то же время о своем; он смотрел на шахматную доску и соображал, как бы ему удачнее начать объяснение.

Он все еще надеялся, что, тронутая его любовью, Евгения протянет ему свою нежную маленькую ручку, которая в настоящее время играла веером. Она смотрела вперед, думая об Олимпио, о словах Монтолона и о том, сдержит ли он свое обещание. Если бы эти три друга действительно стали ее спасителями! Она думала о предсказаниях ворожеи, и все сильнее и сильнее ею овладевала мысль о неизбежной помощи трех смелых и отважных испанцев. Что значат в сравнении с ними эти герцоги, лорды, бароны и другие вельможи, посещающие их дом! Они — не что иное, как пустые, ничтожные куклы в сравнении с ее испанскими друзьями.

Когда Генрих дрожащими руками расставил шахматные фигуры, то тотчас начавшаяся игра показалась ему как бы насмешкой над этими с таким трудом доставшимися ему минутами и игрой на жизнь или на смерть! Но ему не хотелось умирать, не достигнув своей цели.

Он поднял глаза на Евгению, которая в эту минуту была чудно хороша. Он почувствовал, что не в состоянии жить без нее, что, даже если бы не была разорена его касса, он все-таки лишил бы себя жизни от одной мысли о другом, кому будет принадлежать возлюбленная. Несчастный юноша, ослепленный грезами, находился в лихорадочном возбуждении. Он думал, что не в состоянии пережить потерю графини Евгении.

Действительно, она была необыкновенно хороша! Голубое атласное платье с тяжелыми складками как нельзя более шло к ее лицу и пепельным роскошным волосам. Точно из мрамора выточенная шея; полные, превосходно округленные плечи; красивый южный профиль испанки с белизной и нежностью англичанки; прямой, с небольшой горбинкой нос; красиво очерченный рот с пунцовыми полными губами; темно-голубые глаза, обрамленные длинными ресницами; высокий, гордый лоб и осыпанные золотыми блестками волосы — все это вместе было так очаровательно, так неподражаемо хорошо, что всякий, глядя на Евгению, должен был сознаться, что в ней соединены все достоинства женской красоты и миловидности.

Наконец, она заметила, что Генрих закончил все приготовления.

— Начинайте, предоставляю вам первый ход, — проговорила она, делая знак своей белой ручкой.

Это была очень дешевая награда, — насмешка над бесчисленными принесенными ей жертвами. Вольно же ему шутить и разоряться, какое до этого дело графине! Генрих сделал первый ход, она ответила. Он играл, не задумываясь, она это видела и смеялась.

— На что же мы играем, мистер Генрих? — спросила она наконец.

— На мою душу, графиня.

— О, пожалуйста, не принимайте меня за демона! Признаюсь вам, что я не знала бы, что мне сделать с. вашей душой.

— Души могут любить друг друга, графиня.

— Вы шутите, мистер Генрих! Но шутка ваша совсем не уместна.

— Евгения, я не шучу, — вскричал Генрих, вскакивая из-за стола и бросаясь на колени перед графиней. — Да, именно мою душу продал я ради вас, слышите ли, ради одной вас, Евгения.

— О, поосторожнее, мистер Генрих, вы разбросали все шахматные фигуры.

— Прочь их, я не могу больше сдерживаться, не в силах скрывать то, что чувствую! Выслушайте меня и произнесите потом ваш приговор.

Евгения быстро поднялась, увидев Генриха на коленях перед собой.

— Это совсем не относится к партии в шахматы, которую я согласилась играть с вами, — произнесла она холодно и сурово.

— Давно уже я проиграл свою жизнь, Евгения; сегодня ночью все должно решиться; медлить невозможно; отсрочивать некогда! Будьте моей, Евгения, я не в состоянии жить без вас.

— Что с вами, мистер Генрих, вы пьяны!

— Да, я пьян твоей красотой, опьянен желанием обладать тобой! Будь моей! Ради Бога, будь моей, Евгения, и ты спасешь меня этим от смерти, — проговорил несчастный юноша, стоявший с мольбой перед бездушной красавицей.

— Вы меня пугаете, мистер Генрих, я позову слуг, если вы не встанете.

— Зови всех, ты не устрашишь и не поднимешь меня этим с колен. Или неужели ты думаешь, что любовь моя так слаба, что испугается этой угрозы? Из-за любви я делал и не такие вещи, она заставила меня стать подлецом и преступником. Выслушай меня! Сжалься надо мной, Евгения! Бежим со мной в другую часть света! На той стороне океана мы найдем убежище, где будем наслаждаться жизнью! Люби меня! Бежим вместе!

Евгения громко и весело расхохоталась.

— Как, дорогой мой мистер Генрих, вы желаете, чтобы я разыгрывала с вами робинзонаду? Или скорее хотите изобразить Павла и Виргинию? Ха-ха-ха! Да вы превосходно разыгрываете комедию! Но, во всяком случае, мистер Генрих, было бы глупым ребячеством поселиться с вами на уединенном острове. Ха-ха-ха! Время подобных сказок уже давно прошло! Надеюсь, мистер Генрих, что вы шутите!

— Твой смех меня убивает, Евгения, не доводи меня до крайности! Бежим в Америку и вместе будем там блаженствовать! Я должен бежать, или же меня заключат в тюрьму! Помни, что я потерял все, что у меня было, моя честь поругана, и мои средства истощились. Поедем вместе! Я понесу тебя на руках! Я люблю тебя так пламенно и безумно, что мне остается только два выхода: или бежать с тобой, или умереть у твоих ног.

— Замолчите, мистер Генрих, или я позвоню!

— Сжалься надо мной, Евгения! Тебя, только одну тебя люблю я! Не смейся так дьявольски насмешливо и презрительно — я за себя не отвечаю, я способен решиться на все.

Мольбы несчастного юноши страшно взволновали Евгению, хотя он не первый лежал на этом ковре и молил о расположении. Но его лихорадочно блестевшие глаза, дрожащие руки, его безумная речь — все это заставило ее опасаться худшего. Он обнимал ее колени, молил ее. И что могла дать графиня кассиру Генриху? Она протянула руку к колокольчику, стоявшему на столе, и медленно проговорила:

— Итак, вы принуждаете меня к этому?

— Евгения, подожди, подожди минуту! Ты не хочешь быть моей, не хочешь бежать со мной?

Графиня положительно не знала, что ей думать о Генрихе, так как и не подозревала всей глубины его отчаяния. Она подумала, что в нем говорит оскорбленное самолюбие, и хотела привести его в чувство и обратить все это событие в шутку. Таким образом она надеялась избежать огласки, и история ее с Генрихом не стала бы предметом всеобщих разговоров.

— Бегите сначала вы первый! — засмеялась она. — Прелестный Тристан! Изольда последует за вами! Вместе мы будем удить рыбу на обед и омывать пот с лица в волнах океана!

Генрих посмотрел на Евгению — он видел, что она смеется и издевается над ним! Долго, пристально всматривался он в черты ее лица — потом быстро схватился за боковой карман платья — револьвер блеснул в его руке.

Графиня не успела вскрикнуть, не успела схватиться за звонок — улыбка застыла на ее губах, ибо она увидела оружие в руках Генриха, и прежде, чем успела схватить его или что-нибудь сделать для предотвращения катастрофы, несчастный приставил пистолет к своей груди, к своему быстро бьющемуся сердцу.

— Прощай Евгения! Прощай, милая мать моя!

Затем раздался выстрел — и окровавленный Генрих упал к ногам испуганной, растерявшейся графини.

 

XII. МИСС ГОВАРД

Вернемся теперь к тому вечеру, когда Олимпио сделался жертвой хитрого слуги Эндемо.

Возвратившись во дворец своего господина, Джон сообщил ему, что дона уже не существует. И, действительно, это было более чем реально, потому что темные волны Темзы поглотили и погребли Олимпио. Только чудо и необыкновенный случай могли спасти его после того, как он беспомощно погрузился в речную бездну. Но Олимпио не суждено было погибнуть от постыдных происков Эндемо, ему предстояла другая будущность, и смертный час его еще не пробил. Судьба, видимо, еще хранила Олимпио для чего-то важного. Смерть еще не посмела принять его в свои объятия.

Неожиданно сброшенный в воду, Олимпио начал страшную борьбу за спасение, но все старания его были бесплодными: скользкие высокие берега Темзы истощали его последние силы. Он снова погрузился в воду и почувствовал, как она стала попадать ему в рот и как он стал захлебываться. В его глазах потемнело, он лишился чувств, и его руки, так отчаянно боровшиеся с волнами, беспомощно упали. Он умирал, не увидев Долорес, не зная, кому обязан этой гибелью, хотя и сознавал, правда смутно, что стал жертвой любви, что Эндемо подкупил своего слугу, чтобы тот погубил его и отомстил таким образом за симпатию к Долорес.

Он бы умер с радостью, если бы мог этим принести пользу Долорес; теперь же несчастная, беспомощная девушка окончательно запутается в сетях того презренного, который насильно привез ее сюда, ускорил смерть старого Кортино и который имел только одну мысль, одно желание — завладеть прекрасной Долорес.

Она с болью и нетерпением ждала своего освободителя и не понимала, почему Олимпио откладывает ее спасение после того, как она передала ему знак через слугу; не отрывая глаз, девушка смотрела в окно, ежеминутно надеясь увидеть его.

Долорес любила Олимпио всеми силами своей молодой души. Когда умер отец и без вести пропал ребенок Жуаны, все самые святые мысли и побуждения ее сосредоточились на одном Олимпио. Только с его помощью надеялась она выбраться из рук Эндемо и разыскать ребенка, которого украл ее мучитель, надеясь сломить этим ее сопротивление.

Если бы Долорес знала, что тот, на помощь которого она надеется, борется в это время с волнами, что дорогой ее Олимпио стал жертвой постыдного заговора, то сердце ее разбилось бы от боли и отчаяния, а без того уже измученная ее душа лишилась бы последней надежды, могущей подкрепить ее. Бедная девушка находилась теперь в безвыходном положении.

Ее имя шептали губы Олимпио, когда он погружался в глубину; она, как живая, явилась в его воображении, простирая руки, прося пощады, надеясь только на его помощь. Этот образ сопровождал его в темную бездну. Но судьба, как видно, решила сжалиться над Олимпио.

Случилось, что после обеда в субботу мистер Элиас Говард, занимавший должность управляющего доками, поехал в шлюпке на доки с целью своим неожиданным приездом застать врасплох подчинявшихся ему чиновников. Мистер Говард был не особенно старым, крепким и здоровым мужчиной. К тому же он был необыкновенно добрым со своими подчиненными, когда те оказывались верными и добросовестными по отношению к своим обязанностям, но строгим и неумолимым, когда кто-то уклонялся от их выполнения. Но, несмотря на эту строгость, он охотно снабжал деньгами тех, кто по его милости был лишен работы. В таких случаях его супруга становилась настоящим ангелом-хранителем бедных и употребляла все свое влияние на мистера Говарда. Она происходила из хорошей богатой фамилии, была высокого роста и обладала превосходными душевными качествами.

Единственное дитя этой достопочтенной пары — девушка восемнадцати лет, мисс Софи Говард, которую мы скоро узнаем довольно близко. Своими душевными качествами она не была похожа на свою мать. Ее отличали необыкновенная скрытность и склонность к мечтательности, обращенной в весьма плохую сторону. Родителям был неизвестен недостаток мисс Софи, но он скоро развился до крайних пределов и повлек за собой тягостные для всей семьи последствия.

До этого времени Софи была доброй девочкой, немного избалованной, что неизбежно, когда в семье один ребенок, немного упрямой и скрытной, но полной любви и почтения к своим родителям.

Мистер Говард, охотно проводивший свободные часы в обществе своей семьи, предложил жене и дочери поехать вместе с ним в лодке, а так как погода после обеда была превосходной, те немедленно с радостью согласились. Подобная прогулка вниз по Темзе была очень приятной и развлекательной, доставляя всем троим разнообразие и удовольствие.

Софи была необыкновенно тихой и сосредоточенной; отец, занятый осмотром встречных кораблей и всех своих владений, не обратил на это внимание; что касается матери, то она хорошо знала тайную причину перемены душевного состояния своей дочери.

За несколько дней до этого друг Говарда, сэр Вильям Аллан, привел в его семью нового гостя, произведшего сильное впечатление на Софи тем, что отнесся к ней с самым живейшим интересом. Этот охотно принимаемый Говардом гость был не кто иной, как принц Людовик Наполеон, племянник императора, умершего на острове Святой Елены.

Принц Людовик отличался не только красивой наружностью, но также чрезвычайным умом и умением обращаться с окружающими в обществе, так что он сумел заслужить не только расположение Софи, но даже дружбу самого мистера Говарда.

Расположение Софи к Людовику росло и вскоре обратилось в безумную любовь, но со времени знакомства с принцем Наполеоном, с момента их более близких отношений ею овладело желание принадлежать ему одному, пожертвовать ради него всем, что было ей прежде так дорого и свято. Девушка горячо полюбила его первой и чистой девичьей любовью. Все ее существо рвалось к нему. И бесконечная радость овладевала ею, когда рядом находился принц.

Не будем распространяться о том, любил ли принц когда-нибудь Софи. Его последующие поступки прояснят нам это. Во всяком случае, ему было приятно знать о возрастающей к нему склонности молодой, прелестной девушки, встречать в доме ее родителей гостеприимство, которое в то время было ему необходимо и за которое он впоследствии заплатил такой неблагодарностью, что она вечным позорным пятном осталась на всей его жизни. Он принадлежал к числу людей, уважающих других до тех пор, пока те ему были нужны, потом бросал их, как лишнюю, негодную вещь, не позаботившись о том, останется ли она целой, треснет ли или разобьется вдребезги.

Миссис Говард вскоре заметила, что ее единственный ребенок, любимица София, оказывала принцу больше внимания, чем остальным гостям, посещавшим их дом; но по своей сердечной доброте она скрыла это открытие от своего мужа, опасаясь, что тот стеснит любовь Софии каким-нибудь строгим, решительным запретом. Твердый, непреклонный мистер Говард решил бы, конечно, образумить свою дочь от ребяческих грез, безжалостно бы разрушил ее девические мечты, заглушил бы эту любовь в зародыше, если бы увидел, что эти чувства не могут ничего хорошего дать его дочери, кроме несчастья и страданий. А это последнее было неизбежно, так как он сам несколько раз предсказывал принцу Наполеону, что тот будет обладать французским престолом; а доверить своего единственного ребенка человеку, претендующему на корону, было, по его мнению, вершиной безумия. Он говорил, что еще одно восстание — и Людовик Филипп не устоит, престол орлеанского дома рухнет. И неужели София, единственная его дочь, протянет руку этому наследнику престола? Действительно, девушка стояла на краю пропасти, даже не подозревая этого.

Говард чувствовал гибель своей дочери, и он так ясно и решительно высказал свое мнение по этому поводу, что супруга лишилась всякой надежды когда-нибудь изменить его взгляд. К тому же принц еще не произнес ни одного серьезного слова, касающегося ее Софии. Он был внимательным, любезным, но что касается до истинной любви, то на нее не было даже ни малейшего намека. Итак, в тихое семейное счастье Говардов вмешался посторонний, который, смотря по обстоятельствам, мог окончательно его разрушить.

Положение принца в это время было крайне критическим. Материальные средства его до того истощились, что все друзья и старые знакомые быстро отвернулись от него, давая этим понять, что не намерены его больше снабжать деньгами. В этих стесненных обстоятельствах он обратился к богатому мистеру Говарду, а тот, в свою очередь, будучи честным человеком, не сказав ни слова жене и дочери, одолжил принцу громадную сумму денег, которая спасла и выручила его.

Софи получила превосходное образование и больше всего любила музыку; она пела и виртуозно играла на рояле, развлекая по вечерам небольшой кружок знакомых говардского дома. С принцем она общалась очень охотно, болтала с ним о Германии, Франции и Америке, слушала его рассказы о театре и литературе и с каждым днем привязывалась все больше и больше к умному, любознательному молодому человеку.

В таком положении были дела, когда мистер Говард с женой и дочерью отправились на док. Мисс Говард была очень задумчива; сидя рядом с родителями, Софи мечтала о принце, чувствуя, что ее любовь перешла в страсть, которая отодвигает собой родителей на второй план и что она готова сделать для Людовика все, все, что только он потребует.

Ревизия дока, удавшаяся как нельзя лучше, быстро закончилась, и мистер Говард находился в отличнейшем расположении духа. Его опасения относительно неисправности оказались безосновательными, и ничто не могло развеселить его так, как это событие.

— Все в порядке! — вскричал мистер Говард, садясь снова в лодку. — Я всегда необычайно счастлив, когда дела идут как по маслу. Ну, двинемся теперь в обратный путь!

Наступил вечер. На прибрежных улицах зажглись фонари; монотонный говор корабельных работников смолк; по реке сновали лодки; изредка слышалась матросская песня, да раздавались с кораблей оклики часовых. Миссис Говард и Софи не обращали внимания на окрестности, каждая из них была занята своими мыслями, только когда Говард снова сел в лодку и гребцы дружно принялись за свою работу, они стали намного внимательнее, потому что Элиас, стоя на носу лодки и обозревая окрестности, делал вслух некоторые замечания. Говард интересовался жизнью на воде, знал многое и любил рассказывать об этом.

Лодка быстро скользила по волнам; нужно было проплыть приличное расстояние до улицы Кинг, где находился дом Говардов. На Темзе стало тихо и пусто, темнота опустилась на воду, они миновали множество мостов, проезжая под их пилястрами.

В этой оживленной части города, в особенности на мостах, был страшный шум и толкотня. С середины реки видны были только контуры берегов и подобно звездам мерцали вдали фонари. Когда лодка Говардов доплыла до поворота Темзы, который образует эта река возле моста Ватерлоо, большая часть пути была уже пройдена.

Проехав Вестминстерский и Ламбетский мосты, они заметили вдали темную массу деревянного Цельзийского моста. Когда лодка поплыла по направлению к этому мосту, все сидящие в ней поразились, услышав дикий, отчаянный крик, молящий о помощи; это был хриплый, захлебывающийся голос умирающего или утопающего.

— Слышите, на той стороне моста гибнет человек! — закричал мистер Говард. — Быстрей, ребята! Поспешим на помощь к несчастному!

Миссис Говард тоже услышала этот крик, и на ее лице выразилось сострадание; Софи была тронута не меньше других. Гребцы последовали указанию Говарда, и лодка стрелой полетела под мост, на другой стороне которого царила непроницаемая темнота, так как левый берег Темзы не был освещен фонарями.

— Ничего не видно, — проговорил мистер Говард, — а между тем голос о помощи послышался именно отсюда!

Ни лодки, ни одной человеческой души не было видно поблизости, и ко всему этому страшный, непроницаемый мрак покрывал волны! Лодка приблизилась к тому месту, где за несколько минуту перед этим Олимпио погрузился в воду. Если бы мистер Говард приплыл минутой раньше, то, без сомнения, спас бы испанца, теперь на спасение надежда была слабой, так как Олимпио погрузился в воду вторично.

— Там, о Боже мой! — вскричала неожиданно мисс Софи, показывая рукой вдаль, где что-то чернело. — Там что-то плывет по волнам, скорее, спасем несчастного!

Взглянув в том направлении, куда показала дочь, Говард рассмотрел белую руку, распростертую на воде, он развернул лодку и устремился на помощь тонущему.

Миссис Говард была в страшном волнении, она боялась, что ее муж, спасая несчастного, подвергнет себя страшной опасности, потому что Элиас, стоя на носу лодки, полностью перегнулся за борт, хватая утопающего за руку.

— Элиас, ради Бога! — закричала она, закрывая лицо руками.

— Отец мой! Несчастный гибнет! — вскричала София.

Говард перегнулся за борт лодки; подвергая свою жизнь опасности, он принялся загребать руками воду, которая вторично поглотила Олимпио. Он, вероятно, схватил его за платье, потому что лодка, из-за дополнительной тяжести безжизненного тела, пойманного Говардом, быстро стала в неудобное положение.

Это была самая критическая минута для миссис Говард, у нее захватило дух от ужаса, между тем Софи бросилась к отцу, решив чем-нибудь ему помочь.

— Стой! — скомандовал Говард, и лодка быстро остановилась на месте. — Я его держу! Скорее, два человека на помощь, чтобы втащить беднягу в лодку!

Софи вернулась успокоить свою мать, в то время как два гребца поспешили на помощь к Говарду, который хотя и держал Олимпио, но не в состоянии был один его вытащить. С помощью сильных, дюжих гребцов утопленника с трудом затащили в лодку. Он положительно походил на мертвеца! Неподвижный, раздутый, в мокром платье и с растрепанными волосами, лежал несчастный на дне лодки.

— Может, нам удастся его спасти, — проговорил мистер Говард, и гребцы с ним согласились. — Это он просил о помощи, и мне кажется, что его легко будет привести в чувство!

— Но каким образом попал этот несчастный в Темзу? — спросила Софи, только что сообщившая матери, что все обошлось благополучно. — Одежда указывает, что он знатного происхождения!

Мистер Говард возвратился к утопленнику и внимательно принялся осматривать его.

— Он высокий и плечистый, — проговорил Говард, — стало быть, неудивительно, что он не смог удержаться на воде; такие крупные тела никогда не всплывают. Вперед, ребята! Я возьму спасенного к себе домой! Там, может, и удастся нам привести его в чувство! Мне уже кажется, что он двигается; во всяком случае, мы выполним нашу обязанность!

Исполнять свои обязанности было целью всей жизни Говарда. Будь на месте знатного Олимпио простой нищий, он с такой же готовностью спас бы и его, да еще, кроме этого, если бы тот пришел в чувство, снабдил бы его необходимой суммой денег. Отец Софи был человеком, для которого звание и чин были не главное, он каждому оказывал помощь, на какую только был в состоянии.

Миссис Говард тоже приблизилась к Олимпио, посмотрела на него и сострадательно промолвила:

— Несчастный человек! Возьмем его к себе домой, он возбуждает мое полнейшее участие. Хорошо еще, что мы подоспели к нему на помощь вовремя! Какой у него странный вид. Я опасаюсь, что наши старания возвратить его к жизни окажутся бесплодными.

— Не беспокойся, — возразил Говард, услышав слова своей супруги, — нам, как никому больше, удастся возвратить его к жизни. Положись в этом на меня, я настолько сведущ и опытен в этом! Довезти бы только его до дому, а там с помощью всевозможных средств нетрудно будет привести его в сознание.

Лодка тронулась, чтобы доставить на улицу Кинг семейство Говардов и неожиданного гостя — утопленника. Олимпио между тем не проявлял ни малейших признаков жизни; казалось, что он никогда уже больше не очнется.

Но вот и пристань. Два матроса поспешно перенесли утопленника в дом мистера Говарда. Там его положили на постель и с помощью приглашенных врачей прибегли ко всем средствам, употребляемым в подобных случаях.

Мистер Говард действительно был человеком, способным на всевозможные жертвы, лишь бы только возвратить несчастного к жизни. Его старания увенчались полным успехом. Олимпио открыл глаза и спросил, где он находится, но снова впал в забытье, которое казалось всего опаснее. На быстрое спасение и выздоровление незнакомца Говарды не могли надеяться. В его платье, которое с него сняли, чтобы его закутать в шерстяные одеяла, не нашли никаких документов, свидетельствующих о его личности. Казалось, что незнакомец впал в тяжелую и продолжительную болезнь, потому что на следующий день у него началась горячка. Больной бредил на иностранном языке, в котором мистер Говард узнал испанский. В этом бреду первую роль играли имена Евгении и Долорес; он произносил их по очереди, воображал себя то в монастыре, то в борьбе с христиносами, то в темных, холодных волнах реки. Имена Филиппо и Клода тоже часто повторялись в бреду, но они были неизвестными, и никто не в состоянии был объяснить, кому именно они принадлежали.

Олимпио в доме мистера Говарда пользовался отличным уходом и заботой. Положение его все еще было опасным; хотя он и избавился от гибели в холодной воде Темзы, но заболел горячкой, и долгое время жизнь его висела на волоске.

Представив только, что семейство Говардов не знало спасенного им человека, можно оценить бескорыстные услуги, оказываемые Олимпио, которого тщетно разыскивали маркиз и Валентино. Они не могли напасть на его след. Навести справки в таком громадном городе, как Лондон, было совершенно невозможно, когда же нашли труп Филиппо, то решили, что и Олимпио, вероятно, сделался такой же жертвой чьей-нибудь мести.

Положение Клода де Монтолона было весьма критическим; прежде чем он найдет Олимпио, он ничего не должен предпринимать для спасения Долорес, потому что он мог сильно ей навредить. Валентино же был неутешен и беспрестанно уверял, что Олимпио Агуадо сделался жертвой происков Эндемо.

Смерть Филиппо произвела сильное впечатление на маркиза; когда он похоронил своего друга вместе с Жуаной, им овладело невольное, тоскливое чувство одиночества, потому что с ним не было Олимпио. Сколько сражений и опасностей переносили они вместе, но никогда не были так жестоко разъединены, как в настоящее время. Клод дал себе слово, что, как только он разыщет Олимпио, немедленно покинет этот проклятый Лондон. Тогда легче будет спасти Долорес и забрать с собой. Куда именно они поедут, решит Олимпио и графиня Евгения, которую он намеревался вырвать из отвратительного круга ее матери. Маркиз проклинал Лондон и несчастного Эндемо, которого он так же, как и Валентине, подозревал в злых происках.

Филиппо умер; осталась еще одна надежда увидеть живым Олимпио; но и эта надежда не имела решительно никакой почвы под собой, так как о нем не было абсолютно никаких известий. Мистер Говард считал за особую честь для своего дома возможность ухаживать за спасенным им чужестранцем. Употреблены были всевозможные средства, чтобы победить нервную горячку, овладевшую доном Олимпио. Но такого рода болезнь необыкновенно опасна и продолжительна.

Скоро в гостеприимном доме мистера Говарда все вошло в обычную колею. К величайшей радости мисс Софи, снова появился принц Наполеон и по-прежнему принимал участие в семейных разговорах, обедах и еще старательнее завлекал девушку. Резкий и практичный отец скоро заметил склонность своей дочери и решился переговорить по этому вопросу с супругой, которой вверил воспитание Софи.

В то время как Софи удалилась в свою спальню, между мистером и миссис Говард произошел следующий разговор.

— Элиас, ты, конечно, не захочешь разрушать надежды и счастье нашего ребенка! Софи любит принца Людовика и решительно заявила мне, что не в состоянии жить без него.

— Ребячество, — проговорил Говард серьезно, — и я не обращаю на это внимание! Не передавая мне, ты могла сказать дочери, что я не ожидал от нее таких мыслей и не ожидал, что она, не подумав и не взвесив все, причинит нам столько горя. Не может жить без принца! Глупые взгляды на любовь! Никогда не соглашусь я на этот брак Софи и не сделаю для него ни малейшего шага.

— Ты черствый и бесчувственный, Элиас, наш ребенок молод и неопытен. Что бы случилось с Софи, если бы она услышала твои жестокие слова? Она так пылко, так горячо любит принца.

— И она обязана заглушить эту любовь, потому что он никогда не протянет ей своей руки.

— Он беден, у нас есть значительное состояние! Я готова пожертвовать им ради счастья нашего ребенка; если мы предложим принцу большую сумму в приданное, то он, не колеблясь, сделает Софи принцессой! Слышишь, Элиас, наша дочь может быть принцессой.

— Никогда еще ты не была так близорука, как на этот раз, — с удивлением проговорил мистер Говард. Неужели ты не понимаешь, что брак с принцем влечет за собой неминуемую гибель Софи? Если принц действительно согласится назвать ее своей женой, в чем я, впрочем, сомневаюсь, то пропасть, разделяющая их, которую не в состоянии заполнить никакие деньги, рано или поздно, но непременно раскроется, я никогда не соглашусь погубить нашего ребенка; ты, вероятно, тоже не захочешь этого! Ты моя добрая, верная жена — протяни мне руку и давай поможем Софи победить эту девичью страсть. Неужели ты думаешь, что я стал бы противиться истинному счастью нашей дочери? Ты всегда была такой осмотрительной и обычно предвидела все последствия своих поступков, а теперь не хочешь понять, что брак этот пагубен для Софи. Я вполне согласен, что тебя прельщает и титул принцессы, я бы сам охотно породнился с важным лицом, но на этот брак никогда не соглашусь, ни за что на свете — это мое последнее решение.

— Элиас, помилуй! — вскричала миссис Говард. — Ты погубишь Софи и сделаешь ее несчастной.

— Пусть будет несчастной она теперь, эти несколько месяцев, чем потом, когда мы, пожертвовав всем состоянием, обречем ее на нищету и голод в будущем. Не старайся меня смягчить, я тверд и непоколебим в своем решении, так как я знаю, что делаю! Софи молодая, неопытная, она не предвидит своего горя. Прошу тебя, передай мое решение Софи!

— Но оно убьет нашу дочь! Я знаю ее. Она страстно и до безумия любит принца.

— И она одолеет эту безумную страсть из любви к нам, — твердо проговорил Элиас.

— Я вижу, что тебя смягчить невозможно, — ответила миссис Говард, обычно вначале противящаяся решениям своего супруга, но в конце концов вечно соглашающаяся с ним. — Ты всегда заботился о нашем счастье и на этот раз, вероятно, будешь тоже совершенно прав! Считаю своей обязанностью передать твою волю дочери и не намекну ей ни словом о том, что просила тебя за нее.

— Вот это будет умно, — вскричал мистер Говард, обнимая свою супругу. — Я счастлив, что имею такую спутницу жизни. Дай Бог, чтобы Софи была похожа на тебя и последовала по избранной тобой дороге и чтобы она любовью осчастливила своего будущего мужа, как осчастливила ты меня, дорогая моя жена.

Миссис Говард, превосходная мать и супруга, ответила на поцелуй и объятия своего мужа.

Говард не сообщил жене и дочери, что Наполеон был ему должен большую сумму денег и что он смотрит на него как на человека, неподходящего для его Софи. Неужели сделать ее жертвой пустого, громкого имени? Он не желал видеть в дочери принцессу, а только счастливую женщину, и миссис Говард в этот же вечер согласилась с ним.

Но Софи подслушала разговор своих родителей. Страшная злоба овладела ею, когда она узнала окончательное решение своего отца.

— И если все вы будете против меня, — шептала она, сверкая глазами, — то и тогда мое намерение будет непоколебимо! Мне остается выбрать между вами и принцем, и я с радостным сердцем протягиваю ему руку, даже в том случае, если это причинит вам горе! Я не в силах, не могу иначе, а там — будь что будет. Пусть даже весь мир воспротивится, я не изменю своего решения.

Мистер Говард с супругой и не подозревали, какой хаос диких мыслей был в голове их дочери. Да и как могли они знать, что их до сих пор послушное и любящее дитя взлелеяло в эти дни и ночи такое страшное, неестественное намерение, от которого содрогнется наша душа, когда мы узнаем о нем из последующих событий.

Софи намеревалась пожертвовать всем ради принца Наполеона и только потом, когда прошла ее безумная страсть, она раскаялась в этом намерении, но к несчастью, было уже поздно. Она жестоко пострадала за свою горячую, необузданную страсть, дорого заплатила за несколько минут блаженства и счастья, построенного на таком шатком фундаменте, как горе ее родителей.

Безумная, она хотела выиграть, купить любовь честолюбивого принца, надеялась им обладать, вырвавшись из-под опеки родителей. Но железная рука справедливости, которая часто наказывает даже тех, кто с миром и навеки отходит на небо, настигла и ее.

 

XIII. СВИДАНИЕ

Наконец Олимпио после долгой борьбы между смертью и жизнью начал поправляться. Вначале он никак не мог понять, что с ним произошло и где он находится. Когда же мистер Говард осторожно объяснил ему, где он его нашел, Олимпио все яснее стал припоминать, что произошло с ним в тот ужасный вечер.

Он понимал, что нашел действительно хорошее попечение и прием в доме семейства Говарда, и не знал, как отблагодарить их, но все-таки скучал без своих друзей, которые считали его убитым и пропавшим бесследно.

Мистер Говард всеми силами старался развлечь своего гостя, узнав, что он знатного рода и испанец по национальности. Часто целыми часами, насколько позволяла его служба, просиживал он у постели выздоравливающего Олимпио.

По желанию больного оповестили маркиза, что Олимпио, которого тот считал скорей всего погибшим, жив и просит навестить его. Маркиз в сопровождении Валентино тотчас же посетил своего друга. Встреча их была более чем трогательная. Друзья плакали от радости. Клод должен был избегать разговора о том, что произошло за этот промежуток времени; однако Олимпио постепенно узнал о смерти Филиппе и о месте пребывания Долорес.

— Валентино молодец! — воскликнул он, пожимая руку довольного слуги. — Черт побери, значит, каждый из нас больше или меньше пострадал.

— Во всем виноват мнимый герцог, — заключил Валентино, — и его слуга, который толкнул вас в Темзу!

— Мы ему за это отомстим! Я чувствую в своих мускулах и жилах прежнюю силу. Однако как мог этот плут узнать, что графиня Евгения назначила мне свидание у моста Цельзия!

— С этим письмом было связано очень странное обстоятельство, — рассказал маркиз, — весь ход происходящего мне неизвестен — я подозреваю, что и здесь замешан герцог! Насколько я знаю, донна Евгения не писала эту маленькую надушенную записку.

— Каким же образом ты это узнал, Клод?

— Я был у графини, и она мне дала слово, что не писала этой записки! Я почти уверен, что и она получила подобное письмо и подумала, что это от тебя,

— Кругом видишь и слышишь измену! — . гневно воскликнул Олимпио. — Достойный мистер Говард спас меня от смерти, чтобы я мог отомстить этому коварному слуге нашего врага-герцога.

— Прежде всего мы должны вырвать Долорес из вражеских рук, — сказал Клод де Монтолон, — а потом…

— Ты мне напоминаешь о священной обязанности моей жизни, — прервал его Олимпио, — я с нетерпением жду встречи с бедной девушкой и мечтаю освободить ее из заключения. Теперь нас осталось только двое верных защитников, готовых рисковать жизнью за Долорес.

Валентино шаркал ногами, как будто хотел что-то сказать.

— Ого, я понимаю тебя без слов, — воскликнул Олимпио, ударяя по плечу своего честного слугу. — Не беспокойся, и на тебя будут рассчитывать! Я согласен принять твое участие, так как ты этого достоин.

— Тем более, что мы должны иметь силу и помощь для защиты двух человек, — проговорил Клод серьезным тоном. — Когда мы освободим сеньориту Долорес, что, наконец, надеюсь, нам удастся, мы должны выполнить другое обещание, которое я дал от твоего и своего имени.

— Скажи, старый, любезный друг, к кому относится это обещание?

— Кто бы это ни был, ты будешь согласен со мной, — сказал маркиз.

— Ты знаешь Олимпио! Для меня твое обещание так же свято, как и клятва, которую дал я.

— Ну так знай же: я обещал нашу помощь графине Евгении Монтихо.

— Как, Клод, ты дал это обещание донне Евгении? — воскликнул с удивлением Олимпио.

— Без сомнения, мой друг, я имел случай удостовериться, что она нуждается в благородных людях, поступающих честно, она окружена преступными людьми, и мы должны вырвать ее из этого омута. Я считаю нашей обязанностью быть на ее стороне. Она испанка. Мне кажется, что и она опутана и поймана злыми стихиями.

— Твое обещание должно быть сдержано, — сказал Олимпио серьезно. — Я считаю главной задачей нашей жизни помощь притесненным. Я вижу на твоем лице напоминание, которое хорошо понимаю, дорогой друг! Не бойся! Во время болезни, вследствие которой я был близок к смерти, я поклялся сдержать клятву, данную однажды Долорес, и не успокоюсь до тех пор, пока не выполню ее! Я люблю Долорес, она имеет священное право на мое сердце и на мою руку! Но будь уверен, я буду настолько тверд, чтобы остаться ей верным, хотя вместе с тобой помогу графине, если только она потребует этого.

Маркиз радостно протянул дону Олимпио руку, как будто желал сказать:

— Я говорю эти слова от своего искреннего сердца! Да поможем небо, чтобы их сдержать!

Потом он сказал:

— Приятно защищать девушку с верно любящим сердцем, Олимпио! Это выше и благороднее всего на земле! Счастлив тот, кто нашел такое сердце! Я мог бы завидовать тебе в отношении Долорес, если бы не любил тебя как своего брата и не желал бы всей душой искреннего счастья в твоей дальнейшей жизни.

Бедная, несчастная Долорес — ангел, который прославит твою жизнь. Мне в этом блаженстве отказано! Настанет день, когда я объясню тебе эти слова и ты будешь согласен, что верное любящее сердце девушки есть высшая ценность.

— Ты расстроен, Клод?

— Дружба заменяет в моей душе любовь, она возвышает и поддерживает меня, это она побуждает пожелать тебе судьбу лучше моей! Я опять с тобой, Олимпио! Подумай же, какую радость доставил мне этот час!

— Прижмись к моей груди, Клод! Никто в мире не разлучит теперь нас! С тобой, благородное сердце, я желаю жить и умереть, — воскликнул Олимпио, и оба друга раскрыли объятия.

В эту минуту оба мужа представляли трогательную и прекрасную картину. Валентино, стоявший рядом, заметил на их глазах слезы. Обнявшись, они поклялись в верности и искренности, и воспоминание, что среди них нет третьего друга, который уже был унесен коварством в могилу, в настоящую минуту произвело сильное впечатление.

Валентино чувствовал, что у него сердце билось, как никогда в жизни, и он решил отдать свою жизнь за этих мужей и никогда больше не разлучаться с ними, чего бы это ему ни стоило. В это время в комнату вошел мистер Говард, которого оба друга поблагодарили за его заботливый уход и попечение.

— Не за что благодарить меня, милорды, — сказал он, — я только выполнил свой долг, и лучшей благодарностью и наградой для меня служит то обстоятельство, что мои незначительные услуги имеют успех. Я уже едва смел надеяться на положительный результат. Пойдемте со мной в зал, чтобы выпить по стакану вина, там вы увидите нескольких мужчин, которых я желал бы вам представить!

Олимпио и маркиз приняли это дружеское предложение, и мистер Говард ввел их с такой любезностью в маленький круг собравшихся, что они быстро почувствовали себя в нем как дома. В числе гостей и на этот раз находился принц Наполеон, так как мистер Говард решил не избегать и не препятствовать встречам с ним Софи и лучше оставить все по-прежнему, чтобы таким образом его дочь по собственному убеждению отказалась бы от него, узнав принца поближе. Говард думал, что только полным разочарованием его дочь исцелится от безумной любви, а в противном случае она найдет возможность видеть своего возлюбленного, если отец запретит ему посещать их дом.

Среди собравшихся дам не было, так как София объявила, что ей нездоровится. Мистер Говард, который был превосходным хозяином, объявил, что он желает сегодня отпраздновать выздоровление своего гостя, и поэтому было вдоволь хорошего вина.

Маркиз уже познакомился с принцем Наполеоном, и так как тот сидел возле него, то между ними вскоре возник довольно живой разговор, который, как всем показалось, произвел сильное впечатление на принца. Он изъявил большое желание познакомиться с маркизом поближе, так как тот очень ему понравился. Умный Наполеон полагал, что таких людей нужно ценить. Затем он долгое время разговаривал с Олимпио, прошлое которого его, по-видимому, очень заинтересовало.

Но Клод в разговоре с принцем был очень осторожным, так как благодаря своей проницательности понял его намного лучше, чем полагал принц при всей его дипломатичности.

Олимпио был гораздо более доверчив и не так хорошо знал людей, как маркиз. Возбужденный вином, он откровенно болтал с принцем Наполеоном, у которого родилась мысль, что эти два, много испытавшие человека могут ему однажды пригодиться. Поэтому он запомнил их имена.

Олимпио и маркиз ушли раньше всех. Еще раз они обменялись искренними пожеланиями дружбы; мистер Говард был почти до слез растроган, и Олимпио должен был ему признаться, что ему очень тяжело покидать его дом, в котором он получил столько доказательств Доброты и любви! Потом Олимпио поспешил к миссис Говард, чтобы и ее поблагодарить, щедро одарить прислугу, и наконец с маркизом покинул гостеприимный дом, чтобы возвратиться в свою квартиру на улице Ватерлоо. Семья Говардов осталось навсегда у него в сердце.

На следующий же день, так как Олимпио страшно беспокоился, а чувствовал себя уже совершенно здоровым, друзья решили отправиться в Сутенд, для того чтобы освободить Долорес. Валентино вызвался быть проводником. Под вечер они хотели ворваться, добром или силой, в уединенный дом на морском берегу и освободить заключенную там девушку. Валентине же, кроме того, хотел еще воспользоваться случаем и дать маленькую трепку старой ведьме как вознаграждение за те дни, которые он провел, благодаря ее гнусному посредничеству, в нижнем этаже дома на улице Оксфорд, № 10. Валентино также очень радовался, что наконец удастся вырвать прекрасную сеньориту из когтей Годмотер Родлоун.

Олимпио находился в нетерпении и согласен был хоть сейчас же приступить к освобождению, но Клод попросил его подождать до вечера, так как в сумерках можно удачнее выполнить это дело. Он был очень доволен, что день был теплый и ясный, если бы было свежо и сыро, то он опасался бы за здоровье Олимпио.

Операцию решили провести следующим образом. Оба друга в сопровождении Валентино хотели к вечеру отправиться по железной дороге в Сутенд, там нанять карету, чтобы подъехать к морскому берегу и потом в ней же увезти девушку. Чтобы незамеченными приблизиться к дому, Валентино предложил выбрать дорогу, которая проходит у самого морского берега, тем более, что она была ему знакома и от нее он быстрее всего мог найти уединенный дом. При этом он добавил, что старая ведьма, без сомнения, будет караулить у шоссе, а не у морского берега. Оба же господина желали ехать по той дороге, которую выберет нанятый в Сутенде извозчик.

Валентино попросил, чтобы ему разрешили одному отправиться по дороге, которая находилась у морского берега, и встретиться с ними у самого дома. Они приняли это предложение, потому что, таким образом, обе дороги к дому будут в одно время ими заняты и, следовательно, от них никто не скроется, если бы даже кто-нибудь попытался.

Что сеньорита Долорес все еще находится в своей темнице, Валентино знал наверняка, так как несколько дней тому назад, побывав в Сутенде, он в этом убедился.

Дело, казалось, должно было удаться, потому что ни Эндемо, ни Годмотер Родлоун не могли узнать о их намерении! Они считали Олимпио мертвым, и, во всяком случае, думали, что находятся в безопасности. Так предполагали оба товарища, но они ужасно ошиблись. Старая Родлоун своими совиными глазами увидела и узнала Валентино, когда он несколько дней тому назад показался на морском берегу. Она оповестила об этом мнимого герцога, который, кроме этого, еще узнал, что Олимпио спасен.

Ему не удалось убедить Долорес в смерти Олимпио и этим, а также драгоценными подарками овладеть ею. Дочь Кортино не принимала его подарки и не верила сообщению о смерти своего возлюбленного. Если бы даже Эндемо действительно доставил ей свидетельство смерти, что он и обещал, все равно она никогда бы не выполнила страстных желаний Эндемо и охотнее согласилась бы лучше умереть от его тяжелой руки, чем покориться ему.

Внутренний голос Долорес говорил ей, что она еще увидит

Олимпио, эта надежда поддерживала ее, и она легко переносила все лишения и искушения. Бедная девушка иногда проводила целые дни и ночи у окна своей темницы и смотрела вдаль; она надеялась, что когда-нибудь Олимпио там появится, чтобы освободить ее. Затем падала на колени и молилась Пресвятой Деве, чтобы Эндемо оставил ее в этом уединенном доме на морском берегу, о местонахождении которого уже, как она думала, узнал Олимпио. Долорес только удивлялась медлительности своего возлюбленного.

День за днем, неделя за неделей напрасно ждала она его появления, проходили вечера, которые не приносили никакого известия об Олимпио, она начала было терять всякую надежду и не знала, как объяснить себе, что могло его задержать. Ей приходили в голову различные мысли и предположения: то видела она Олимпио в объятиях другой, то представлялась ей мучительная картина, как он мертвый лежал на носилках, то подозревала измену и тайное убийство, так как должно было случиться что-нибудь особенное, чтобы его задержать.

Долорес не допускала мысли, что Олимпио, которого она так горячо и верно любила, мог покинуть и забыть ее. Хотя графиня уже два раза вставала между ними, но она все-таки верила ему, помнив о клятве, которую тот дал у гроба своей матери, о поцелуях, и эти воспоминания заставляли надеяться и ободряли ее. Он был духом-хранителем ее жизни; к нему относились ее желания и молитвы; он являлся ей во сне; его образ окружал ее, когда испытания и мучения уже не в меру одолевали ее. Девушка оставалась ему верна. Она переносила испытания, которые убили бы других. Клод де Монтолон был прав, когда назвал Долорес сокровищем и считал ее верное и любящее сердце самым любящим и благороднейшим на земле. Испытания и трудные мгновения, которые Долорес твердо и мужественно переносила, служили лучшим доказательством того, что она принадлежит к тем прекрасным существам, которые приносят заветное счастье тому, кого они любят всей душой.

Наступил день, в который наконец должна была осуществиться ее надежда, день, в который Олимпио в сопровождении своего друга спешил в Сутенд, чтобы ее освободить. Она как будто предчувствовала предстоящее ей свидание с возлюбленным, потому что ощущала себя легко, и ее сердце было наполнено радостью счастья. Подойдя к окну своей темницы, Долорес, словно в предощущении встречи, смотрела на шумевшую вдали стихию. Море в темной синеве, освещенной ясным солнцем, отразилось так легко и хорошо в ее мрачной душе. И перемена, которую она чувствовала в себе, запечатлелась на ее лице: тонкие черты ее лица выражали невинность и чистоту. Ее прелестный образ показался у окна, которое она открыла, и ее пламенный взор блуждал по морю, как будто вечно катящиеся мимо волны сулили долгожданное спасение. Вдруг она услышала шаги на лестнице: Годмотер Родлоун принесла ей обед.

— Она уже опять смотрит в окно и простирает свои руки. Не думаешь ли ты все еще, что твой рыцарь появится, дурочка? Ну, теперь ты добилась того, что мой источник золота иссяк и тебя потащат в другое место. Приготовься! Сегодня вечером ты выйдешь из моего дома.

— Разве Олимпио явился к вам? Он уведет меня от вас?

— Олимпио, ты только и думаешь о своем Олимпио, безумная. Герцог увезет тебя отсюда. Ты еще узнаешь, как тебе тут было хорошо и как глупо было с твоей стороны не угождать богатому дону! Ты ведь находишься в его руках! Теперь он перевезет тебя в еще более укромное место, где ты будешь спрятана надежнее.

— Что вы говорите — Эндемо желает меня увезти?

— Конечно, и кто виноват в этом, как не ты же сама, дурочка! Ты еще будешь раскаиваться в том, что так поступала. На этот раз герцог перевезет тебя в такое место, где он будет уверен, что ты находишься в большей безопасности, чем здесь у моря. Я бы тебя избила за твою глупость! Или ты думаешь своим упрямством постоянно воспламенять богатого человека? Позаботься, чтобы он не отвернулся от тебя! Если слишком натянуть тетиву — она лопнет и может так сильно впиться в твое лицо, что изуродует тебя. Ты и без того уже не красавица, и я не знаю, что в тебе нашел герцог! Он может иметь девушек гораздо лучше, чем ты.

— Пресвятая Дева, он хочет увезти меня еще дальше, говорите вы? — спросила боязливо Долорес.

— Да, и ты будешь раскаиваться. Ого, старая Годмотер хорошо знает, почему ты не хочешь ехать; ты надеешься, что дон Олимпио найдет тебя здесь! Ошибаешься, дурочка! Теперь ломай себе руки! Я проклинаю тебя и твоих проклятых друзей. Длинный худой парень уже был здесь на берегу моря несколько дней тому назад. О, старая Родлоун имеет хорошее зрение.

Радость, которая озаряла еще недавно прелестное личико девушки, мгновенно исчезла. Долорес закрыла лицо руками и горько зарыдала: теперь исчезла ее последняя надежда, потому что, если Эндемо действительно увезет ее сегодня в другое место, то ее след для Олимпио будет опять потерян.

Старая Родлоун все время кричала и ругалась, потому что она лишилась своего самого большого дохода.

Между тем оба друга с Валентино отправились на вокзал, находящийся возле Сити, чтобы отправиться в Сутенд. Может быть, они приехали бы вовремя, чтобы помешать Эндемо выполнить его план и защитить Долорес от дальнейших его посягательств. Валентино был очень неспокоен и даже просил их поторопиться. В свою очередь Олимпио был воодушевлен мыслью наконец найти и увидеть Долорес.

Когда они добрались до Сутенда, солнце только заходило за горизонт, и начинало уже смеркаться. Маркиз и Олимпио, получив от Валентино подробное объяснение о местонахождении дома Родлоун, наняли карету, между тем как слуга торопился к пристани, чтобы идти по старой дороге по берегу моря.

У Валентино были длинные ноги, и поэтому ему было нетрудно делать необыкновенно большие шаги. Он надеялся таким образом дойти до места раньше обоих друзей или, по крайней мере, в одно время с ними.

— Я не понимаю, — бормотал он про себя, — почему я чего-то боюсь, между тем как, собственно говоря, мне должно было бы быть весело! Дон Олимпио желает освободить прекрасную сеньориту и, в сущности, он мне обязан тем, что я нашел ее. Меня это должно радовать! Только бы нам удалось добраться до дома; если там нас встретят сторожа, то мы справимся с ними! Святые оказали бы мне большую услугу, если бы привели в дом проклятого герцога и его слугу с носом бульдога. Они должны хоть однажды узнать наши кулаки! Однако что это значит? — воскликнул Валентино, вдруг остановившись и посмотрев на место, где находилась пристань, у которой еще несколько дней тому назад стояли четыре корабля, оснащенные на старый манер. — Я ошибаюсь, или в самом деле там находится только три корабля! Нет, нет, действительно один из пароходов отплыл; неужели тот, который принадлежал герцогу? Это было бы неприятно, так как негодяй в этом случае преследует коварную цель.

Как всегда бывает после захода солнца, распространился бледный полусвет. Валентино поспешил на то место берега и увидел, что его догадка подтвердилась, — корабль «La Flecha» покинул пристань.

Слуга Олимпио не хотел даже осведомляться у матросов других кораблей и побежал, как будто за ним гнались, в сторону берега. Когда он обогнул выступ, то увидел вдали около берега клубящийся дым, и вскоре показался пароход, который, казалось, стоял на якоре поблизости от того уединенного дома, где находилась в заключении Долорес. Валентино произнес проклятие.

— Там что-то случилось! Я готов поклясться, что проклятые мошенники собираются увезти сеньориту на пароходе. Скорей, Валентино, может быть, тебе удастся сорвать их план, план этого мучителя прелестной сеньориты. Во имя всех святых, — воскликнул он, спеша вперед и каждую минуту посматривая на пароход, который все яснее и яснее вырисовывался перед ним, — вот они спустили лодку, она приближается к берегу, пароход же не смог пристать к берегу, так как вода была слишком мелкой. Проклятые Богом негодяи опередили нас, у них шесть матросов в лодке, она так и летит по волнам.

Валентино еще быстрее пошел вперед, уже показались рыболовные шалаши, несколько тысяч шагов отделяли его от того места, к которому причалила лодка с парохода, он увидел на берегу несколько человек, которые бегали от дома к берегу. Задыхаясь, побежал он по берегу; он хотел кричать, грозить и во что бы то ни стало помешать похищению сеньориты Долорес.

На лодке, казалось, его заметили, потому что люди, которые работали на берегу, задвигались быстрее; может быть, они увидели приближающуюся карету. Так как Валентине, несмотря на сумерки, мог ясно различить, что происходило в лодке, то он разглядел, что несколько матросов и слуг вынесли что-то из дома; герцог приказал перенести Долорес в лодку, чтобы потом перевезти ее на пароход, стоявший довольно далеко от берега, и тотчас же отплыть в море.

— Все потеряно, Пресвятая Дева, мы опоздали. Мошенники узнали о нашем намерении, и мы как раз вовремя успеем на место, чтобы только увидеть, как они отплывают, а не спасти Долорес, — воскликнул Валентине и побежал вперед.

Он уже добежал до деревьев, находившихся поблизости от жилища Родлоун, в дверях стояла горбунья и злорадно смеялась, в то время как Долорес понесли в лодку, где находились герцог и Джон. Бедная девушка, только что от отчаяния ломавшая себе руки, казалось, лишилась чувств; Эндемо принял ее на руки. Матросы, донеся свою добычу, все сели в лодку. В эту минуту Валентине подбежал к месту происшествия.

— Назад, выходите с сеньоритой, которую вы, мошенники, хотите похитить, — закричал он, бросился в воду и схватился за борт лодки, для того чтобы удержать ее…

— Там, сзади, едут еще другие, отчаливайте, сбросьте этого дерзкого парня в воду, — закричал Эндемо матросам, которые дружно взялись за весла и отчалили от берега. Одно из весел было направлено на Валентино и, хотя он уклонился от сильного удара, задело его руку, но и этого было достаточно, чтобы заставить Валентино бессильно опустить руки и оставить борт лодки, которая быстро удалилась от берега.

В это время Эндемо заметил на отдаленной дороге карету, в которой находились Олимпио и маркиз. Друзья вышли из кареты, неся с собой в руках ружья, так как ожидали сопротивления. Они увидели Валентино и поспешили к тому месту, где он стоял и откуда только что отчалила лодка.

Пробужденная из оцепенения, Долорес заметила и узнала Олимпио, он также увидел девушку, стоявшую в лодке и простиравшую к нему руки. Влюбленные встретились на мгновение, чтобы в ту же минуту опять расстаться.

Долорес хотела в отчаянии броситься в воду и попробовать достигнуть берега, но Эндемо оттолкнул ее назад. Олимпио был в отчаянии, увидев, как этот презренный снова похищал у него возлюбленную.

Ослепленный яростью и бешенством, он схватил ружье, желая убить мнимого герцога, похитившего Долорес. Но маркиз отклонил дуло, и пуля просвистела над лодкой. Эндемо, этот жалкий человек, привлек к себе Долорес так, чтобы предназначенная ему пуля попала бы непременно в нее. Это и предвидел маркиз, поэтому помешал Олимпио выстрелить.

Между тем лодка все дальше и дальше уплывала в темноту, быстро продвигаясь к пароходу; ее очертания сглаживались, и Долорес уже почти нельзя было рассмотреть.

— Мы должны его преследовать, Клод, чтобы отнять у этого презренного его жертву, — воскликнул Олимпио.

— Это бесполезно, — серьезно возразил маркиз. — Прежде чем мы пустимся в погоню, нужно приготовиться к отплытию, а тогда исчезнет всякий след их парохода!

— Значит, Долорес потеряна для меня навсегда!

— Этого не должно быть, Олимпио, мы ее найдем! Что нам удалось здесь в Лондоне, будет для нас возможным и в другом месте! Посмотри туда, на нашего Валентино, как он следит за курсом парохода. Я думаю, что он уже наблюдает, какое направление тот принимает. Не теряй мужества, мой друг, Долорес должна быть спасена!

Оба друга и их слуга возвратились в Лондон только ночью. Грусть терзала сердце Олимпио, он выходил из себя, только утешения и трезвые рассуждения несколько успокаивали его.

Валентино, прежде чем последовать за своим господином, попытался добыть сведения у той, которую он считал в этой истории очень полезной, а именно у горбуньи. Он предложил ей несколько золотых монет, если она ему сообщит, куда увезли Долорес, надеясь, что старая сводня, которая теперь не имела никакой выгоды от мнимого герцога, охотно согласится заработать эту сумму. Но старая Годмотер Родлоун не изменила Эндемо; понятно, она исполнила это не из благодарности. Она бы изменила точно так же за деньги любому, и даже мнимому герцогу, если бы ей только было известно, куда он направился. Этого она не знала.

Эндемо, хорошо изучивший горбунью, скрыл от нее свое местопребывание.

 

XIV. ЖУАН, УЛИЧНЫЙ МАЛЬЧИШКА В ЛОНДОНЕ

У ворот дома Марии Галль, хорошо уже нам знакомой, — несколько месяцев спустя после того, что нами было рассказано, стоял благочестивый Браун, куратор превосходного института, основанного Марией Галль.

Господин доктор Браун был мужчина лет сорока шести, бледный, худой, с очень длинным совиным носом, с серыми выразительными глазами, узенькими бледными губами. Носил он черный парик, концы которого выглядывали из-под широкой низкой шляпы квакера, которую он имел привычку носить почти на затылке.

Доктор каждое воскресенье два раза ходил в церковь: он был начальником всевозможных благочестивых обществ; в отношении себя был необыкновенно скромен, а для вдов и сирот служил предметом великой боязни, так как при всей своей благочестивости он был строгим ревнителем нравственности и упрямым человеком.

Куратор, носивший черный сюртук с длинными полами, нажал своими худыми пальцами на звонок. Он, как казалось, находился в большом волнении и пробормотал про себя несколько слов, совершенно не подходящих к его благочестивому виду.

Когда раздался звонок, старая Боб выглянула в отверстие двери и немедленно поспешила ее открыть; узнав куратора, она пожелала ему с большой преданностью доброго вечера.

— Благодарю вас, милая госпожа Боб, — ответил Браун своим неприятным голосом, ласково протягивая старухе костлявую руку. — Дома миссис Галль?

— Я сейчас о вас доложу, господин доктор, — сказала старая Боб, запирая за ним дверь. — Миссис будет очень рада вас видеть! Вы давно не посещали наш дом!

— Этого не случилось бы и сегодня, особенно в такой час, моя милая госпожа, если бы меня не заставил прийти сюда важный повод.

— Голос господина доктора дрожит, разве случилось что-нибудь неприятное? — спросила старая Боб.

— Как видно, свет полон мести и злобы, моя милая госпожа, в особенности отличаются этим молодые люди. Боже избавь, что из этого будет!

Браун поднял глаза и сложил руки, как будто бы он всем сердцем и душой желал исправления рода человеческого. Старуха киванием головы изъявила свое одобрение; доктор был для нее особенно важной и уважаемой личностью. Он был не только ученым, но и набожным, что и имело на нее большое влияние!

— К сожалению, испорченный зародыш проник и в этот дом; он, подобно дурной траве, семя которой приносится ветром, старается при малейшей возможности распространиться, милая госпожа Боб. Счастлив тот, кто в состоянии не заразиться этим злом! Я был бы очень рад видеть вас в воскресенье в церкви; там будет скоро делиться маленькое наследство одной старой благочестивой дамы на маленькую ежегодную пенсию достойным женщинам, и я позаботился, чтобы и вас не забыли при этом.

— Очень вам благодарна, господин доктор, и да вознаградит вас Бог! — воскликнула тронутая до слез старуха и схватила худую руку Брауна, чтобы ее поцеловать.

— Приятно заботиться о других, не думая о себе, милая госпожа Боб, — сказал благочестивый муж, хотя на деле доказывал совершенно противоположное, так как большую часть имений и пособий, предназначенных для бедных, обычно он старался припрятать в свой карман. — Заботиться о других. — это главная задача моей жизни, — продолжал с напускным чувством этот лицемер.

— Да вознаградит вас Бог, — повторила старуха, вытирая глаза своим старым передником, — если бы я только могла выразить вам свою благодарность.

— Мне пришло в голову, что вы можете быть, без сомнения, полезной, хотя, правда, не мне, но в нашем добром деле, милая госпожа Боб. Как зовут того мальчика, который уже давно, я думаю, два или три года, находится в институте миссис Галль, этот бесполезный мальчишка с испанским именем?

— Господин доктор говорит о Жуане; ему в настоящее время, считают, не больше шести лет, но он очень умный и способный для своих лет, и со мной постоянно очень ласков.

— Этот мальчишка хитрый и лукавый, он склонен ко всякому злу и через несколько лет, милая госпожа, его можно будет причислить к заблудшим овцам! Он такой маленький, но уже так испорчен!

— Господину доктору это лучше знать, чем мне.

— Я вас уверяю, госпожа Боб, это ужасно; о, эти мальчики! Вы хотели быть полезной нашему делу, и я согласен, поэтому помогите мне спасти эту маленькую душу, которая уже скоро попадет в когти дьявола. Попробуем голодом исправить и обуздать этого' мальчишку! Давайте ему ежедневно четвертую часть его порции! Это единственное и лучшее средство.

— На что только с радостью не согласишься, чтобы спасти испорченную душу ребенка, господин доктор, я точно выполню ваше предписание.

— Это хорошо, милая госпожа Боб, однако проводите меня к миссис Галль.

В ту минуту, как глупая старуха со свечой в руках пошла по лестнице, чтобы провести благочестивого господина куратора в приемную, раздался звонок и послышался шум многочисленных шагов и голосов.

— Подождите немного, вам ведь некуда спешить, — крикнула старая Боб. — Это, наверное, возвращается толпа больших воспитанников нашего заведения.

Казалось, маленькая шайка на улице не слышала слов старухи, потому что звонок опять раздался так громко и требовательно, что доктор Браун боязливо заткнул уши и его лицо выразило сильное неудовлетворение. Он был очень слабонервным. Многие объясняли это тем, что он никогда не ел досыта, другие же думали, что это было последствием чрезмерных чувственных наслаждений, во всяком случае, он не мог переносить сильный шум.

Старая Боб поставила лампу на ступеньку лестницы и побежала к входной двери, при этом на ее лице, из благодарного сочувствия к господину доктору, выразилось подобное же неудовольствие.

— Чтоб вы были прокляты, — закричала она, отворяя дверь. — Кто опять из вас так ужасно позвонил?

— Это Жуан, это Жуан! — закричали несколько детей ясными голосами, и в это время на пороге показалось не больше восьми детей от шести до восьмилетнего возраста.

Платья их доказывали, что это были нищие дети и, без сомнения, у каждого из них был свой способ пропитания, которым они вымаливали милостыню на улице. У некоторых девочек висели корзинки на груди, и в них находились букетики цветов, которые они, очевидно, продавали, чтобы заработать себе на пропитание.

Одни мальчики носили в карманах щетки и принадлежали к обществу маленьких чистильщиков сапог, которые на улице наступают на каждого, чтобы за несколько бесполезных взмахов щеткой получить монету. У других же на шее были привязаны маленькие ящики с конфетами и игрушками.

— Опять Жуан! Погоди, злой мальчишка, ты еще меня узнаешь.

Теперь можно было увидеть, которого из мальчиков звали Жуаном, потому что в то время, как другие поспешили к воротам, чтобы как можно скорее получить весьма скудный ужин, миловидный шестилетний мальчик остановился у двери.

— Матушка Боб, — воскликнул он просящим голосом и протянул ей свою маленькую ручку, — не сердись, что так громко позвонили, это был не я!

— Как же ты посмел врать, негодный мальчишка! Твои товарищи показали на тебя! — произнесла старая Боб. — Это был не ты, кто же тогда?

— Голод, матушка Боб, — ответил, улыбаясь и плача, маленький Жуан.

Это был очень миленький мальчуган, с большими, умными темными глазами; цвет лица у него был бледный и даже немного желтоватый; если бы его одеть в красивое платье, как богатых детей, тогда бы красивый мальчик мог понравиться каждому. Но ведь он был бедный сирота, которого несколько лет тому назад принес к Марии Галль неизвестный человек; в свидетельстве он был записан как Жуан Кортино.

— Это был голод, который так стучался, — повторил он.

— Ты еще узнаешь, подожди! Ты еще так мал и юн, что тебя можно будет еще исправить, бесполезный уличный мальчишка. Скоро в Лондоне на тебя каждый человек будет смотреть с отвращением!

— Ты еще никогда не была так на меня сердита, матушка Боб, — воскликнул Жуан плаксивым голосом и при этом принялся тереть себе глаза, — я ведь, право, ничего дурного не сделал.

— Ты будешь наказан, уличный мальчишка! Мне надоели вечные жалобы на тебя. Ведь это срам: вот и сегодня знатный благородный человек должен был прийти и пожаловаться на тебя! Убирайся на улицу. Тебя ждет наказание.

Жуан, услышав эти слова, вдруг опустил свои руки; он до последней минуты совершенно не замечал доктора Брауна, но, последовав за матушкой Боб, его темные большие глаза увидели благочестивого господина.

— Так, — сказал мальчик, — он уже здесь. Теперь я знаю, почему ты так на меня сердита и зла, матушка Боб; однако не верь ему! Другой раз он не тронет крошку Мили.

С этими словами маленький Жуан вошел во двор; старуха поднялась по лестнице, и доктор пошел за ней.

— Какой скверный ребенок, — думал Браун, идя за старухой, — как молод, но уже испорчен до мозга костей.

Господин куратор, собственно, больше рассердился на последние слова Жуана, потому что они были сказаны с торжеством, которое и взбесило благочестивого господина.

— Другой раз он не тронет маленькую Мили, — прокричал Жуан еще раз, и доктор зашипел от ярости, поднимаясь по лестнице.

Когда же старая Боб доложила миссис Галль о посещении куратора, то та была не особенно довольна появлением благочестивого господина. Фультон сидел возле нее на диване.

— Что желает этот старый проныра, — пробормотала она, — разве он уже недостаточно получил?

— Он ведь не посмеет придраться к нам, — сказал грубый соучастник Марии. — Ну его, пусть проходит и скажет, что он хочет. Долго церемониться мы с ним не будем; денег тоже я ему больше не дам, ведь он в наших руках с тех пор, как маленькая Жанна умерла у него! Презренный во всех отношениях человек, он возбуждает во мне отвращение!

— Но он нам нужен, Эдуард. Его аттестат избавляет нас от всяких забот, так как имя Брауна в некоторых кругах имеет большое влияние, — сказала Мария Галль и вышла в приемную, куда старая Боб только что провела господина доктора, поддерживающего одной рукой свой парик, другой же снимавшего шляпу.

Теперь только благочестивый муж появился в полном своем блеске. Он был немного горбат; его проницательные глаза окинули окружающих быстрым взглядом, а лицо выражало большую решительность и твердость воли.

— Да поможет вам Господь в ваших добрых делах, миссис Галль, — сказал благочестивый куратор, хотя он давно считал ее детоубийцей, так как довольно часто замечал, что некоторые переданные ей новорожденные существа бесследно исчезали.

— Здравствуйте, любезный доктор, — сказала Мария Галль, — сделайте одолжение, садитесь! Вы, кажется, немного взволнованы?

— Очень может быть, дорогая миссис Галль. Я становлюсь все старее и старее, а мир — все хуже. Трудно жить такому человеку, который, как я, принимает в людях столь искреннее участие, мне никогда не освободиться от забот и трудностей, за которые большей частью получаю в награду неблагодарность, — сказал господин Браун своим неприятным, грубым голосом, садясь на край бархатного стула, стоявшего возле него. — Ведь это неслыханно! Мы должны ожидать кончины мира. В детях уже развиваются пороки и развращенность! Каждый день я вижу такие возмутительные сцены, о которых даже не берусь рассказывать.

— Что случилось, говорите откровенно!

— Я должен вам сообщить гнусный случай, милая миссис Галль: один из ваших питомцев меня оскорбил.

— Неужели, господин куратор! Один из моих питомцев мог это сделать? О, это невозможно, чтобы дети шести или восьми лет могли…

— Это злые существа, это маленькие негодяи, умеющие делать всякое зло, кому они только захотят, дорогая миссис. Послушайте только! Действительно, оно кажется невероятным. С час тому назад я шел по дороге к церкви святого Георгия…

— Здесь, по большой улице Довер?

— Без сомнения! Я шел по церковной улице, совершенно не замечая прохожих и не обращая на них никакого внимания, как вдруг заметил на углу нескольких детей, которые вели между собой громкий разговор, хвастаясь своей хитростью! Маленькая девочка, лет десяти, говорила больше всех, она рассказывала, что умеет за деньги обманывать и обольщать людей! У меня волосы стали дыбом.

— Это очень возможно при нынешней жизни в таком большом городе, как Лондон.

— К сожалению, дорогая миссис, к сожалению, но это большое несчастье! Я остановился и стал прислушиваться. Девочка, довольно хорошенький ребенок, торговавшая на улице морскими раковинами, рассказывала, как навязывала их силой и обманом проходящим. Я был глубоко поражен, увидев такую маленькую и уже до того развращенную девочку, и поэтому подошел к ней, чтобы взять ее с собой, надеясь исправить ее моими увещаниями.

— Вы неутомимы в ваших добрых делах, господин Браун, — сказала, смеясь, Мария Галль, — господин доктор желал воспользоваться случаем, чтобы еще лишний раз удовлетворить свои дикие страсти под маской благочинности, как уже случалось не раз. Не правда ли?

— Неблагодарность — это награда света, милая миссис; но все-таки, несмотря на мое горькое разочарование, я стараюсь в этом случае исправлять детей, в особенности девочек! Подойдя к детям, я хотел увести маленькую развратницу, как вдруг ко мне подскочил мальчишка лет шести или семи, обругал и поцарапал меня, угрожая, если я не отпущу девочку, закидать меня грязью!

— Это ужасно, — сказала Мария Галль.

— Да, вы правы, миссис. Это было действительно ужасно! Я хотел наказать дерзкого мальчишку, но он убежал, мне удалось только узнать его имя и где он живет!

— Надеюсь, что не у меня в доме?

— К сожалению, да.

— Как? — испуганно проговорила миссис Галль. — А как его зовут?

— Это Жуан, и меня в некоторой степени утешает то, что он не англичанин!

— Неужели Жуан Кортино? Извините меня, я на несколько минут отлучусь, господин Браун.

Мария Галль позвонила.

— Приведи ко мне сейчас же этого негодяя Жуана, — сказала она появившейся в дверях старой Боб, — я хочу на ваших глазах наказать его, чтобы внушить ему раз и навсегда, как он должен себя вести, совершая свои уличные проделки! Вы, благочестивый, превосходный человек, стали жертвой этого мальчугана.

— О моя дорогая миссис! До чего развращена вся настоящая молодежь! Действительно ужасное время! Куда не посмотришь, везде видишь только страсть к нарядам, обман, лицемерие и корыстолюбие. Есть одно только место, где забываешь эти недостатки и болезни людей, и это место — церковь! Вы все так же прилежно посещаете ее?

В эту минуту старая Боб привела в комнату маленького Жуана. Он, казалось, был совершенно спокоен. Смело смотрел своими большими глазами то на Марию Галль, то на доктора в черном парике и длинном сюртуке.

— Знаешь ты этого господина, Жуан? — спросила воспитательница, показывая на Брауна.

— Да, миссис.

— Прежде всего, как ты должен меня называть? — допрашивала миссис Галль мальчика.

— Тетя Галль. Да, я знаю этого господина!

— Откуда ты его знаешь?

— Он хотел сегодня вечером дурно обойтись с маленькой Мили на углу церковной улицы. О, Мили так добра! Она всегда защищает меня, когда старшие воспитанники меня обижают, поэтому и я защитил Мили, заметив, что этот господин схватил ее!

— Ах ты неисправимый мальчишка!

— Я схватил! Схватил ребенка, еще девочку! — закричал доктор Браун, покраснев от злости. — Я кротко привлек к себе ребенка!

— Мили закричала, она позвала на помощь, и я прибежал, — сказал мальчик, который, находясь постоянно в обществе девочек и мальчиков старше себя по умственному развитию, казался развитым гораздо старше своих лет. — Мистер в длинном сюртуке схватил Мили и хотел увести ее с собой!

— Ты поцарапал этого благородного, благочестивого господина.

— Я разорвал бы его длинный сюртук, если бы он не выпустил Мили!

— Ты угрожал господину доктору закидать его грязью и настроил против него других уличных мальчиков — это правда?

— Я сделал это потому, что Мили горько плакала.

— Негодный мальчишка, — закричала Мария Галль, которая во что бы то ни стало должна была сохранить благосклонность куратора, — ты будешь наказан за дерзость, чтобы почетный господин не считал наш дом дурным и испорченным заведением благодаря тебе.

— Вы правы, дорогая миссис Галль, еще есть время подавить злые побуждения, — сказал доктор Браун, сложа на груди руки и тайно радуясь, что воспитательница взяла хлыстики, стоявшие в углу комнаты. — Я буду вам полезен — помогу держать этого нечестивого мальчишку.

Экзекуция началась. Достопочтенный, благочестивый доктор схватил маленького мальчика и держал его, а Мария Галль так часто и сильно ударяла его хлыстом, что Жуан вскоре не смог выносить боли, хотя вначале терпел без всяких жалоб. На его худом тельце кое-где выступила кровь.

Он дошел до дикого остервенения. Мальчику казалось, что он был прав, и потому наказание еще больше возмутило его. В самом деле, он спас маленькую Мили от низких намерений Брауна, хотя он не имел о том никакого понятия, но все-таки внутренний голос говорил ему, что этот человек с длинным носом, худыми пальцами и сверлящими глазами был смертельным врагом бедной девочки. Мария Галль все еще ударяла хлыстом по спине Жуана.

— Продолжайте, продолжайте, он от этого не умрет! — кричал Браун, с трудом удерживая защищавшегося мальчика.

Жуан до того рассвирепел от боли, что, не разбирая, хватался за своих мучителей. К несчастью благочестивого доктора, Жуан так сильно дернул его за нос, что Браун с криком бросил свою жертву и схватился обеими руками за обезображенную часть и без того уже некрасивого лица. Он увидел, что пальцы его в крови. Маленький мальчик отомстил ему.

— Ехидный злодей, — проговорил доктор сквозь зубы, стараясь вытереть кровь своим носовым платком, между тем Мария Галль отпустила мальчика, чтобы предложить куратору помощь, так как его нос действительно представлял устрашающий вид.

— Меня ужасно расстроил этот случай, — закричала воспитательница и приказала старухе Боб принести кувшин с водой для доктора, а мальчика велела запереть в темную комнату с решеткой.

Благочестивый доктор стал беспокоится о своей наружности, так как невозможно было остановить кровь, й он изъявил желание поехать к врачу. Старуха Боб бессмысленно суетилась, бегая по комнате. Красивый ковер элегантной приемной был как раз на самом видном месте испачкан кровавыми пятнами. Мария Галль была в бешенстве и поклялась убить мальчика — одним словом, весь дом находился в ужасном волнении.

Самое худшее из всего, на что прежде не обратили должного внимания, — это последствия неприятного случая. Куратор, прикладывая мокрый платок к своему большому носу, вышел из дома взбешенный, и хотя Фультон утверждал, что старый лицемер не может предпринять ничего серьезного, но была все-таки опасность, что он мог из мести причинить большой вред институту.

Понятно, что весь гнев Марии Галль и старухи Боб вылился на маленького Жуана, который боязливо сидел на корточках в углу комнаты с решеткой, куда его заперли. Эта комната находилась в отдаленной части дома наверху, над залами грудных младенцев, она была прежде пристанищем бесчисленного количества крыс и мышей.

Бедные дети это хорошо знали, поэтому можно себе представить страх и мучение, которое испытывал маленький мальчик в этой мрачной, страшной комнате.

Он плакал, кричал, потом опять прислушивался, так как ему казалось, что крысы уже приползли сюда, что они шумели и пищали; он даже видел в своем возбужденном воображении вокруг себя сверкающие красные глаза страшных чудовищ!

Бедный малютка боязливо озирался вокруг, рыдания теснили его грудь. Все его маленькое существо дрожало. Его израненная спина причиняла ему страшную боль; он чувствовал, что все части его тела были разрублены и что решетка все больнее надавливала на него, хотя он и переменил свое положение. Старуха Боб не только не приносила ему поесть, но даже и воды! Его ужасно мучила жажда.

Бедный мальчик был в ужасном состоянии! Он сильно желал смерти, которую уже часто наблюдал, когда умирали внизу маленькие дети. Без сомнения, им овладел сильный страх, который у подобного маленького существа легко мог повлечь за собой трагический исход. Хотя, правда, во время своего проживания у Марии Галль, он укрепился телом. Всевозможные лишения и постоянное пребывание как летом, так и зимой на улицах, слишком рано развили Жуана и сделали его суровым. Ему вдруг пришла в голову мысль, которая, если принять во внимание его года, покажется удивительной. Он решил во что бы то ни стало убежать из этой комнаты и из этого проклятого дома! Он не задавал себе вопроса, куда он должен будет отправиться и где найдет себе убежище, бежать — решил он. Жуан знал, что есть убежища, куда принимают беспризорных детей. Часто на улице он слышал рассказы этих маленьких бродяг.

Собравшись на мосту или на площади, сидя на камне, рассказывали они друг другу о себе. Некоторые из них посылались, подобно Жуану, каким-нибудь господином с нищенским товаром — им жилось так же худо, как и ему. Других же родители выгоняли каждое утро на улицу, и к таким детям принадлежала добрая Мили, из-за которой он теперь томился в комнате за решеткой; кроме того, многие из них освободились из рук вечно наказывающих корыстолюбивых благодетелей, стараясь самостоятельно заработать на улицах несколько пени. Сначала они чистили прохожим сапоги, а когда становились старше, то выполняли всевозможные услуги. Большая часть прибивалась к преступникам или же становилась работниками в гавани.

Этот последний род уличных товарищей, которые так рано начали пользоваться самостоятельностью и постоянно хвастались ею другим, производил на Жуана весьма ужасное впечатление, и он просил некоторых из них подробно рассказать обо всем. Невероятно, до чего быстро развивается уличная жизнь маленьких детей в больших городах, в особенности если они предоставлены себе.

Эти рассказы маленьких бродяг были привлекательны для Жуана, ведь он был бедный сирота. Никто не любил и не воспитывал его! Тетушка Галль обращалась с ним сурово и строго; мистер Фультон прибил его однажды до полусмерти за то, что он сказал другим мальчикам, что Фультон тайно принес ребенка и убил его. Одна только старуха Боб относилась к нему до сих пор довольно хорошо, она всегда аккуратно доставляла его скудный обед. Бедный Жуан не знал ласки матери, он с самых ранних лет терпел всевозможные лишения и побои. Невозможно себе вообразить, что переносило это маленькое существо. Его ранние годы были полны горя и лишений. Бывали минуты, когда Жуан думал, что прежде ему жилось лучше, и, уже почти забытое, имя Долорес иногда срывалось с его губ. Иногда он звал ее во сне; но в уличной жизни, среди окружающих его одичалых детей, и в доме Марии Галль почти никогда он не вспоминал о ней.

Итак, Жуан решил бежать. Он твердо верил, что найдет добрый совет у своих собратьев и у хорошей, доброй Мили. Его товарищи хорошо знали все лазейки Лондона, они превосходно ночевали, как Жуан слышал от них же, за полпенса в комнатах, которые предназначались для ночлега. В этой же комнате он был не в состоянии больше оставаться. Назойливые крысы не давали ему покоя, они то и дело бегали по его ногам, иногда даже кусая бедного мальчика, удивляясь, что их владения посетил чужой, и только его крик по временам разгонял их на несколько минут.

Боб не показывалась; она ему объявила, что вместе с господином доктором проучит его и теперь он должен будет голодать; при этом так бешено грозила ему и делала такие большие и жуткие глаза, что бедным мальчуганом овладела страшная боязнь. Боб выполнила свое обещание. Жуан плакал от голода и жажды.

В самом деле, институт Марии Галль был таким позорным клеймом Лондона, что мы удивляемся, как мог он беспрепятственно существовать на протяжении двадцати лет, убивая бесчисленное множество детей, а из тех, кто, вопреки всем выжил, пополнялись ряды преступников. Это нам показывает положении Англии в то время. В доме этого чудовища на протяжении стольких лет, как полагают, погибло до тысячи грудных младенцев, другая же тысяча заселила тюрьмы и колонии. Этот результат, который можно назвать блестящим, принес бесчестной воспитательнице довольно значительный капитал.

Когда утренний луч света проник в слуховое окно и немного осветил одинокую темницу маленького узника, так что последний мог различить уже предметы, находившиеся в этой угрюмой келье, то Жуан быстро подбежал к двери и рванул ее — она была запертой; бедный мальчик был в отчаянии. Но вдруг он заметил, что внизу одна из планок отстала, мгновенно ему в голову пришла мысль совсем оторвать эту планку.

Наконец он нашел узенький проход, который был тесен и для этого маленького, худенького мальчика. Кое-как, однако, он пробрался, так как ему непременно хотелось убежать из этой ужасной комнаты, из этого дома, чтобы увидеться с Мили. Он охотнее бы переночевал на улице, чем здесь, с крысами, там было бы ему не так страшно.

Протиснувшись наполовину в маленький проход, он вдруг почувствовал, что не может двинуться ни назад, ни вперед; дыхание у него остановилось, он хотел закричать, но приложил еще последнее отчаянное усилие — и оказался на чердаке, с которого вела лестница вниз.

Надо было, однако, торопиться: он знал, что в это время из дома выходили обычно старшие дети, получив от старой Боб вещи на продажу, и дверь была открытой, так как старуха не имела времени за каждым мальчиком открывать и запирать ее. Жуан хотел воспользоваться ситуацией.

Из этого расчета видно, как необыкновенно умен был Жуан для своих лет. Ловко и быстро, как кошка, он спускался со ступеньки на ступеньку, чтобы прошмыгнуть через залы грудных младенцев и добраться до лестницы, которая вела во двор.

С замирающим сердцем начал он спускаться с лестницы, которая временами тихо поскрипывала. В залах было темно, что, конечно, ему немало благоприятствовало, потому что как раз в это время вышла старуха Боб, и если бы было светло, то она непременно увидела бы маленького Жуана, поспешно спрятавшегося под ступеньку, но теперь она слышала лишь какой-то неясный шорох.

— Проклятые крысы, — крикнула она и топнула ногой, чтобы разогнать их, это заставило Жуана рассмеяться, несмотря на то, что он был так голоден и чувствовал себя несчастным.

Потом старуха Боб стала подниматься по лестнице, желая посмотреть, что делает наказанный мальчик, а может быть даже, для того, чтобы побранить его; пищу и питье она ему не несла. Старухе было тяжело подниматься по лестнице, и поэтому она от всей души проклинала Жуана.

Этот мальчик, как и все балованные дети, несмотря на то, что находился в таком дурном настроении, захотел над старухой подшутить, не подумав, что этим он может очень легко себя выдать. И вот когда старуха проходила по лестнице мимо него, он ущипнул ее своими маленькими пальчиками за ногу так сильно, что она громко закричала, думая, что ее укусила крыса.

Жуан от удовольствия рассмеялся. Он не подумал, что на крик старухи могла прибежать воспитательница, в особенности если она находилась где-нибудь поблизости. Его больше всего забавляло, что старуха подняла так высоко ногу, за которую он ущипнул довольно сильно, и едва решалась продолжать свой путь.

— Это тебе за голод и за жажду, которыми ты меня измучила, — Прошептал он и быстро спустился но лестнице.

Последние мальчики только что вышли из дома во двор, и у двери Дома не было никого, путь был свободен! С быстротой молнии Жуан очутился у калитки и побежал по мостовой. В эту минуту старуха Боб напрасно искала его в комнате за решеткой. Сложив руки, она стояла, Удивленная, и не могла понять, каким образом удалось Жуану ускользнуть из своей темницы, она не сомневалась, что Жуану удалось пролезть через замочную скважину с помощью дьявола.

Бедный, несчастный сирота толкнул дверь, которая была прикрыта, и покинул дом Марии Галль, чтобы никогда больше не возвращаться в него. Он, побежал по улице и, наконец, усталый, слабый, дошел до площади Святого Павла, там он нашел, как и надеялся, маленькую Мили, и она поделилась с ним своим завтраком. Маленький уличный мальчик напился из ближайшего колодца, и ему стало так весело, как будто его ожидало прекрасное будущее.

Счастливое время — детство. Никакое горе сильно его не поразит, никакое трудное время не разобьет это маленькое сердце, все равно беспечность возьмет свое. Бедный Жуан! Не имея ни крова, ни отца с матерью, один, покинутый в бесконечном Лондоне, он мог еще улыбаться.

Добрая Мили дала ему хлеба. Мальчуган набросился на этот кусок и моментально утолил свой голод. Все неприятности были забыты: одинокая темница, холод, голод и бегающие крысы — его маленький дух снова ожил. Ему было весело и смешно. Прошлое показалось просто сном. Жуан не подумал, что будет с ним через несколько часов. Он не заботился о том, где ему придется ночевать, ведь впереди еще был день! Кто же думает о ночи, когда светит солнце! О, этот счастливый возраст, о завидные года, в которые душа ребенка не заботится о будущем, а только живет настоящим! Как легко удовлетворить детские желания, развеселить малыша; какой длинный для него день!

У Жуана было много о чем рассказывать. Он шел рядом с Мили и показывал ей, желая придать больше веса своим словам, синяки, ссадины и кровоподтеки на своем теле. Мили, увидев всё это, заплакала, но не решилась прикоснуться к нему, Жуан же смеялся, так как теперь для него все уже было позади.

— Но скажи мне, чем ты будешь заниматься? — спросила наконец старшая и более опытная девочка.

— Что я начну делать? Теперь, Мили, я свободный! И никогда не вернусь в тот дом!

Девочка посмотрела на него с удивлением.

— Боже мой, но на какие деньги ты будешь покупать картофель и хлеб и чем ты будешь платить за ночлег?

Мальчик, посоветовавшись с Мили, решил стать чистильщиком сапог; хотя он еще был очень маленьким, но для этого промысла не требовалось больших сил. Задержка была только в щетках и ваксе, но и здесь добрая Мили помогла своему спасителю. Она пообещала достать все необходимое. Действительно, она принесла две старые, но еще довольно сносные и пригодные щетки — радость Жуана перешла все границы, он горячо поблагодарил девочку и пошел работать. На самых многолюдных углах улиц он бросался на колени перед господами и начинал, не спросив, желают ли они или нет, чистить их сапоги. Все смеялись над маленьким уличным мальчиком и охотно бросали ему в руку несколько монет, удивляясь ловкости, с какой тот выполнял свое дело.

Жуан ужасно обрадовался, когда в первый раз получил заработанные деньги, и считал себя весьма богатым. Он благодарил Бога, что ему удалось так счастливо выбраться из дома Марии Галль! По вечерам он ходил с другими мальчиками спать в комнаты для ночлега, где за маленькую монету они находили приют. Эти дома, которых очень много в Лондоне и в Париже, находятся большей частью в пригородах города и посещаются очень многими, не имеющими жилья.

Тускло освещающая лампа висела на потолке и горела на протяжении всей ночи; пол в комнатах, а они были отдельными для мужчин и женщин, был застелен соломой, и на ней расстилали одеяла, которыми укутывались ночные посетители. Люди спали рядом друг с другом, ряды отделялись дощатыми перегородками, так что ноги одного не могли прикасаться к голове лежащего в следующем ряду. Платье ночные гости должны были держать при себе; утром, когда раздавался звонок, каждый мог подняться, помыться и причесаться.

Полиция следит за этими ночлежными домами, поэтому там редко встречаются преступники. Большей частью эти Дома посещаются детьми, оставшимися без родителей, работниками, не имеющими жилья, людьми хорошего звания, обнищавшими вследствие собственных пороков, извозчиками и матросами. В залах господствовала глубокая тишина, если же возникал какой-нибудь спор из-за места или из-за чего-нибудь другого, то достаточно было предостерегающего звонка, чтобы опять восстановить спокойствие. Значение этого звонка было известно каждому: если он раздавался и порядок не восстанавливался, немедленно появлялся полицейский, которого большая часть посетителей очень боялась.

Хозяин этих комнат, получающий деньги, обычно был мужчиной высокого роста, отличающимся силой, так что его слова имели большое значение. И в некоторых случаях достаточно было их, чтобы восстановить порядок.

В одной из таких комнат спал Жуан. Нравилось ли ему там и какие последствия для него имела его настоящая жизнь, мы узнаем впоследствии, а сейчас мы должны вернуться в образцовое заведение Марии Галль, так как потом мы не будем иметь случая возвратиться к ней.

Только в 1870 году, когда старуха Боб умерла и на ее место поступила Матильда Бирст, удалось раскрыть детоубийства, которые совершала воспитательница и ее соучастник. Главным поводом к. этому была молодая девушка, жившая в гражданском браке с геометром по имени Лео и пытавшаяся два раза выдать чужого ребенка за своего.

Вторая попытка почти удалась, потому что только через несколько недель после смерти прежнего ребенка Лео узнал об обмане и донес об этом деле в полицию.

Любовница успела вовремя убежать, но Мария Галль была арестована, так как она доставила этой девушке новорожденного ребенка! Благодаря этому случаю открыли злодеяния воспитательницы и арестовали ее, обвиняя в умышленных детоубийствах. Преступницу, которая на протяжении многих лет совершала гнусные дела, наконец схватили. К несчастью, ее соучастнику Фультону удалось скрыться, но и его, однако, постигло возмездие, в Нью-Йорке, где он попытался совершить воровство, был задержан и умер в заключении.

Из следствия по делу Марии Галль по показаниям служанки Бирст открыли, что большинство новорожденных детей, отданных ей на воспитание, исчезли. Матильда Бирст показала следующее:

«В феврале месяце 1869 года, я поступила на службу к подсудимой. Я была единственной служанкой в доме и спала с несколькими из старших детей наверху, где находились спальни. Спустя неделю после моего поступления, одна дама принесла грудного младенца. В ту же ночь я услышала, как бедный маленький ребенок очень громко кричал; в это время в доме поднялась ужасная беготня. Я встала и хотела посмотреть, что случилось. Вскоре я увидела, как Мария Галль со свечой, а Фультон с ребенком на руках вышли во двор. Они не предполагали, что я их увидела. Закрыв за собой дверь, Фультон бросил ребенка в яму; возвратившись после своего ужасного убийства, он вытер испачканные в крови руки платком и потом вместе с Марией Галль лег спать. На другое утро у ворот я заметила кровь, точно такие же следы крови виднелись по дороге к яме, которая была наполнена известью. Я тщательно вытерла эти пятна.

Спустя неделю пришла еще одна дама и принесла новорожденного ребенка; он был живой, в этом я была уверена. Когда же я вошла на другой день в комнату грудных младенцев, этого ребенка там уже не было. Почти через неделю я покинула это место, потому что мне стало страшно жить в этом грязном вертепе, где запросто чинилась насильственная смерть, и, кроме этого, я не хотела больше стирать грязные окровавленные пеленки».

Было достаточно одних показаний служанки, чтобы подвергнуть весь дом, а также и яму тщательному исследованию. В извести нашли почти полностью разложившиеся остатки человеческих костей.

Это дело произвело ужасное волнение в обществе. Но о тех, кто приносил этой гиене своих детей, нельзя было ничего узнать, так как Мария Галль вовремя уничтожила свои записи и не хотела называть их имена. Так как главный виновник убежал, то ужасную воспитательницу присудили к десятилетнему тюремному заключению.

Однако и благочестивый доктор Браун, который явился теперь как свидетель, не остался полностью безнаказанным. Его лишили всех должностей и присудили к значительному денежному штрафу, что для корыстолюбивого господина было очень чувствительно.

Существуют ли теперь подобные воспитательницы, которые занимаются таким же выгодным ремеслом, как Мария Галль, мы не знаем.

Надеемся и желаем, чтобы они все не избежали справедливого наказания, как Мария Галль, которая едва ли в состоянии будет перенести свое долгое заключение, так как вследствие ли испытаний или угрызений совести, ужасно похудела. Преступница мало насладилась плодами своего проклятого ремесла, потому что деньги, которые она скопила за счет детей, были конфискованы. Может быть, перед смертью она назовет имена тех людей, которые ею пользовались, чтобы и эти люди не избежали мирского наказания.

 

XV. THE DARK MAN, WHO LIES

note 14

Один англичанин, зовущийся лордом Шефтсбури, который в последнее время часто бывал в обществе Наполеона и впоследствии также поддерживал с ним знакомство, называл его «темным человеком, который лжет».

Без сомнения, жизнь и промысел принца были темны; лгал же он потому, что это ему было очень выгодно. Он предвидел скорую перемену своих жизненных обстоятельств и поэтому не гнушался людьми и всячески склонял их на свою сторону. Он умел вести себя в любом обществе и в любой ситуации и лгал по большому счету точно так же, как мы в малом, когда, например, мы любезны с теми, кого не можем терпеть, и из уважения говорим «я очень рад», когда хотелось бы сказать «за что я должен иметь это несчастье видеть вас».

Так давно ожидаемое время, наконец, для принца наступило: в Париже вспыхнула революция, падение трона Людовика Филиппа совершилось кровопролитным образом. Толпы рабочих, блузников, студентов и дерзких уличных мальчишек шлялись по улицам и площадям величественной французской столицы и кричали: «Долой министерство, не нужно нам этого правительства». Париж был весь объят восстанием, народ не любил своего правителя, и трон его был свергнут.

Число восставших с каждым часом увеличивалось. Линейное войско действовало осторожно; но национальная гвардия, как уверяет профессор Вебер, была на стороне народа. На многих улицах были построены баррикады, и борьба началась. На протяжении двух дней свирепствовала эта страшная, всепожирающая революция; борющиеся партии сражались с растущим ожесточением; на площадях проливалась кровь; улицы были покрыты трупами…

Тогда Людовик Филипп потребовал прежнего министра Моле в Тюильри. Эта борьба была для него неприятной, и он старался прекратить ее каким бы то ни было способом и каких бы это жертв ни стоило. Он распустил министерство Гизо и пообещал народу выбрать новое.

Добродушный король не мог больше ничего сделать. Народ был слишком ожесточен при правлении министерства Гизо. Быстрее молнии разнеслась в народе эта весть, вызывая повсюду радость. С песнями и радостными возгласами проходила толпа людей по улицам; баррикады исчезли; улицы очистились от трупов; кровь с мостовых смыта, и дома освещены. Все на улицах обнимались, радуясь победе.

Но приверженцы темного человека, который был в Лондоне, хорошо знали непостоянство и горячую кровь французов, в особенности парижан.

Когда же вследствие уступчивости короля план принца Наполеона начал разрушаться, то произошел ужасный случай. В десять часов вечера толпа народа с факелами и знаменами, с песнями и шумом проходила по бульвару; она остановилась перед иностранным министерством и потребовала, чтобы осветили здание.

В эту минуту послышался выстрел. Впоследствии рассказывали, что его сделал один из приверженцев темного человека, желая снова раздуть огонь восстания. Если это верно, то мы должны сознаться, что это была ловко придуманная штука, которая действительно имела ужасающие последствия.

Расставленное в здании войско решило, что на него напали, и поэтому вдруг неожиданно раздался залп в толпу, и пятьдесят два человека, пораженные пулями, упали на месте убитыми и ранеными.

Ужасная ярость овладела народом. Положив трупы на носилки, их унесли при свете факелов по улицам столицы. В это время город представлял ужасный вид; везде раздавались крики: «К оружию! Нас хотят убить!» В полночь на колокольне Notre-Dame ударили в колокола, а на следующее утро весь Париж был вновь в баррикадах.

Напрасно пытался несчастный король сделать последний шаг, призвать в министерство людей, имеющих влияние, как, например, Тьера или Барош, теперь было уже поздно! Трон короля оказался обречен на гибель. Ничто больше не могло сдержать сильной ярости народа, он рассвирепел и находился в диком остервенении. Казалось, что победа уже в его руках. Национальная гвардия, под руководством Ламорисьера, отказалась стрелять в людей.

Только тогда увидел Людовик Филипп опасность своего положения. Тогда только понял он свои ошибки, но было уже поздно. Он отказался от престола в пользу своего внука, графа Парижского, назначив регентшею герцогиню Орлеанскую, и в полдень, видя, что это отречение не имело успеха и бунтующая толпа, все больше и больше угрожая, приближалась к Тюильри и Лувру, он бежал через задние ворота Лувра переодетый, со своей инфантой.

Королевская чета поспешно направилась к морю и должна была на протяжении нескольких дней блуждать около берегов, прежде чем безопасно добралась до Англии, куда после всевозможных испытаний прибыли и другие члены королевского дома, обменявшись, таким образом, местом жительства с принцем Наполеоном.

Герцогиня Орлеанская со своими двумя детьми в сопровождении Клаура искала защиты в палате депутатов. Но появление вооруженной толпы и угрожающие крики «республика!» заставили ее обратиться в бегство.

Назначение временного правительства, которое Франция выбрала во время настоящей войны с Германией, было переходом к республиканскому государственному правлению. Старик Dupont de ГЕиге, Lamartin, Ledru-Rollin, Arago, Garmier-Pages, Cremieux (почти все те же имена, которые и опять теперь всплыли) и Luis-Blanc были известными членами этого нового правительства.

Между тем народ захватил Тюильри; мебель и украшения были сожжены; трон был перенесен на площадь Бастилии и разбит вдребезги внизу у колонны Юлия; в то же время нищая, в лохмотьях, толпа проникла в парадные комнаты дворца и стала украшать себя в расшитые золотом лоскутья из занавесок и гардин.

Достаточно было нескольких часов, чтобы низвергнуть могущественную монархию и обратить самого богатого короля в беглеца, ищущего помощи. Это должно было послужить роковым примером для его преемника и убедить того в непостоянстве французского народа, но он надеялся быть исключением. А между тем и он должен был в свой час пасть, еще позорнее предшественника.

Обо всем, что происходило в Париже, было своевременно донесено принцу Наполеону его друзьями. Однако он все еще оставался в Лондоне, как будто не решаясь покинуть свое верное и надежное убежище. Уже прибыли сюда изгнанный король и его семейство, но принц медлил — еще не настало его время. Он не хотел на этот раз появляться в Париже без верного успеха. Нужно было здраво взвесить обстоятельства настоящего времени. Он должен был иметь на своей стороне многочисленную партию, которая бы выбрала его; довольно уже было неудачных попыток — и на этот раз принц не желал потерпеть полное фиаско — он выжидал. Это было необходимо, убеждал он сам себя.

Расчет принца оказался верным. У него было в Париже много влиятельных друзей, которые подстрекали возмущенных восставших к тому, чтобы они захватили управление страной в свои руки. Вследствие этого через полгода произошло новое восстание, повлекшее за собой сильное кровопролитие. Этой минуты и ждал принц Людовик Наполеон Бонапарт!

Ужас июльских дней, зверские, бесчеловечные поступки восставших приверженцев так называемой красной республики — все это, может быть, исходило от принца и послужило впоследствии сигналом к убийствам.

Разъяренная толпа свирепствовала на улицах. Она убила мужественного генерала Брэя и парижского архиепископа Афрэ, призывавших ее к миру и согласию. Убийства и зверства, происходившие раньше, тускнели перед размахом ужасной июльской революции.

Народное собрание, устраненное варварским натиском народа, дало неограниченную власть генералу Кавеньяку, чтобы восстановить мир и спокойствие и наказать виновных. Этот генерал, который, казалось, слыл сильным соперником принца Наполеона, победил восставших после четырехдневного упорного сражения на улицах Парижа. Около пятнадцати тысяч человек были убиты. Некоторые улицы оказались полностью заваленными грудами человеческих тел. Семь генералов были тяжело ранены. Закончилось действительно ужасное сражение, которое когда-нибудь происходило в стенах этого города.

Бедный принц, как называли Наполеона в тесных кружках Англии, наверно, с большой радостью читал эти парижские известия. Минута настала. Теперь он думал явиться во Францию как освободитель и надеялся на вполне радушный прием своих соотечественников. Его расчет оказался верным! Тела убитых стали для него ступенями трона.

Это правило тянется кровавой нитью через всю последующую жизнь Людовика Наполеона. Он не ценил человеческую жизнь: для него ничего не значила смерть нескольких сотен людей, , если благодаря этому он достигал задуманной цели, которая, по его мнению, была также выгодна и для общественного блага.

Темный человек — мы считаем это прозвище вполне подходящим принцу Наполеону — готовился к отъезду. Но ему недоставало денег, которые были необходимы, чтобы достойно вступить на землю Франции и заплатить жалованье своим нуждающимся приверженцам. Других же, которые не ждали от него денег, он решил немедленно обеспечить выгодными местами, так как принц Наполеон рассчитывал почти наверняка, что через несколько месяцев он будет стоять во главе французской республики.

Принцу нужна была очень большая сумма денег, напрасно он думал и ломал себе голову, где бы достать ее. Друзья не могли ему вручить нужных денег, хотя, может быть, и обладали средствами, но боялись пустить свои капиталы в такое слишком смелое и опасное предприятие. Наконец мысль принца остановилась на одном человеке, который, если бы пожелал, мог легко выполнить его просьбу и вручить требуемую сумму денег. И этим человеком была София Говард, единственная дочь миллионера.

Наблюдательный принц давно увидел, что Софи любила его, этой любовью и решил он воспользоваться, чтобы достичь своих заветных целей. Не повидавшись с девушкой, принц не мог покинуть Лондона. Но где он мог увидеться с ней без свидетелей? В доме ее родителей он не мог и не хотел признаваться Софи, так как мысль об обручении с ней была далека от его планов. Другое дело — воспользоваться ее пламенной любовью, на которую авантюрист не собирался отвечать.

Есть люди, умеющие пользоваться любым святым чувством, и нужда в этом случае служит лучшим советником. Наверно, и в этом случае пером принца руководила нужда, когда он написал письмо богатой мисс Говард, влюбленной в него до безумия. Он пригласил ее на последнее свидание, чтобы проститься наедине; принц был уверен, что его письмо произведет желаемое действие на прекрасную Софи, он знал сердца девушек, и в особенности то, что значит для влюбленной слово «разлука».

Действительно, письмо очень сильно взволновало мисс Говард, так как все ее мысли и желания были сосредоточены на принце. Его она любила и ради него была готова пожертвовать всей своей жизнью. На это и рассчитывал принц, отправляя письмо.

Перечитывая его, принц долгое время раздумывал, где бы ему назначить это последнее свидание, которое было важно для его целей. Пригласить к себе — неучтиво, и по разным причинам принц этого избегал. Вдруг он вспомнил об уединенном домике на берегу моря в Сутенде, где многие из его знакомых назначали свидания и где он сам однажды пировал.

Дом старухи Родлоун находился вдали от Лондона и был очень удобным для подобных свиданий. Софи не знала его, тем лучше было для принца отпраздновать там свой прощальный вечер.

Своим письмом принц приглашал прелестную мисс Говард на последнее свидание, если только она еще желает с ним встретиться, на следующий день в уединенный домик Годмотер Родлоун. Он послал письмо через своего слугу, которому велел передать его лично в руки и действовать, как можно осмотрительнее и осторожнее.

Этот слуга, хитрый француз, уже не раз выполнял подобные поручения; он хитро улыбнулся и пообещал в точности выполнить возложенную на него трудную задачу. Взяв маленькое, нежное письмо к Софи, он вечером отправился к месту назначения. Между тем принц поехал в Сутенд предупредить старуху Родлоун о предстоящем у нее свидании.

Дело, с которым принц приехал к горбунье, было улажено, так как старуха Родлоун была рада опять заработать что-нибудь. Она пообещала приготовить для посетителей комнату с красными занавесками и между прочим спросила, не нужно ли будет приготовить что-нибудь на ужин. Принц ответил отрицательно. Но чтобы смягчить старуху, он вручил ей несколько золотых. Хитрая горбунья, казалось, при этом сгорбилась еще больше.

Она называла Наполеона то принцем, то светлостью, то милордом, предчувствуя, что имеет дело с непростым человеком. Она обещала в точности выполнить обещанное и ручалась принцу, что никто не помешает их свиданию.

Итак, принц с успехом закончил свою миссию, но его бедному слуге было гораздо труднее выполнить возложенное на него поручение. Он не смел ни войти в дом мистера Говарда, ни спросить мисс Софию и передать ей письмо, так как оно легко могло попасть в руки родителей. А между тем он хотел сейчас же принести ответ своему господину.

Хитрый француз решил познакомиться с горничной мисс Говард, так как он умел вести разговор и даже иногда, чтобы достигнуть своей цели, прибегал к любовным интрижкам. Но для этого требовалось слишком много времени. Был уже вечер, а он должен был с наступлением ночи принести ответ принцу. Кроме того, он даже по наружности не знал горничную мисс Говард, и поэтому легко могла произойти нежелательная ошибка. Не зная, на что решиться, он ходил взад и вперед перед домом мистера Говарда, как вдруг у окна показалась женская фигура. Хитрый француз моментально сообразил, что это была молодая мисс, так как сестер, он знал, у Софи не было, и вот он решился сделать отчаянную попытку, которая превосходно ему удалась. Он поднял письмо вверх по направлению к окну, у которого стояла мисс Говард. Она сейчас же догадалась, от кого оно, и послала горничную вниз, чтобы взять его у ожидавшего на улице слуги и тайно ей принести.

София распечатала нежную записку, прочитала ее и, написав на листочке «Я приду», послала горничную с ответом.

 

XVI. СМЕРТЬ ДАЕТ ДОРОГУ

— Вы действительно пришли, дорогая мисс; я не знаю, как вас благодарить за ваше благосклонное внимание ко мне, — сказал принц Наполеон, встретив Софи, когда та входила в дом Родлоун; и, поцеловав ей руку, он проводил ее в комнату, предназначенную для свидания.

— Неужели вы сомневались, принц? — ответила она, отбросив вуаль и засмеявшись невеселым смехом. — Если бы вы просили меня прийти на место еще более отдаленное, чем это, я бы тоже не отказала вам!

— Софи, вы знаете, зачем я просил вас прийти.

— Я знаю все! О, прошу вас, не говорите об этом, принц! Страшная минута и без того скоро настанет. Вы хотите уехать! Уехать навсегда! А я должна остаться здесь!

— Не навсегда, Софи!

— Ни слова об этом, принц! Я чувствую, мое сердце говорит мне, что мы расстанемся навсегда, — воскликнула Софи, и ее прекрасное личико ясно выразило, как мучительна была для нее эта неожиданная разлука. Она была так прелестна в эту минуту, что даже принц засмотрелся на ее прекрасные формы и стройный стан. Мисс Говард была молоденькая, роскошно сложена, и любой, внимательно посмотрев на нее, наверное бы, решил, что она, хотя и не красавица, но обладает царственным величием и прелестными чертами лица. Обыкновенно она казалась несколько холодной, как бы мраморной, как вообще каждая англичанка, но в эту минуту холодность исчезла с лица мисс Говард, и каждая черточка в ней дышала страстью, которая выражалась также в ее глазах и во всех движениях. И зачем ей было скрывать свои чувства при этом свидании, на которое ее привела сильная любовь к принцу? Софи, даже если бы хотела, не смогла бы погасить своих вырвавшихся наружу чувств, они были сильнее, чем ее самообладание и внушенные воспитанием правила. В одну минуту все было забыто: осмотрительность, добрые советы любящей матери и уважаемого отца. Любовь к Луи Наполеону устранила на ее пути все препятствия; и как бурный поток пробивает весной плотины, увлекая за собой дома и растения, так и она поддалась всесокрушающей страсти с ее ужасными последствиями, которых, конечно, она не могла предвидеть.

Мистер Говард и его супруга не подозревали о страшном поступке своей дочери, она прибегла ко лжи, чтобы ей разрешили быть свободной в этот вечер, имевший для нее тяжелые последствия.

В первый раз осталась Софи одна с принцем в чужом доме, она сделала первый шаг к разверзшейся перед ней пропасти. Принц посмотрел на нее и увидел выражение страсти на лице девушки.

— Не сердитесь на меня, Софи, все равно — мы должны расстаться; но мне не хотелось уезжать из Лондона, не сказав вам, как тяжело мне с вами расставаться, — проговорил он, все еще держа в своих руках руку мисс Говард.

— Если бы это была правда, принц!

— Вы в этом сомневаетесь, Софи! Неужели вы думаете, что я, не любя вас, решился бы просить вас прийти сюда. Я знаю, что вы любите меня, Софи, я давно прочел это в ваших глазах! Но мы не можем принадлежать друг другу.

— Почему же нет? Я готова на все!

— Будем хладнокровны, моя дорогая! Ваш отец, которого я уважаю, никогда не согласился бы отдать мне вашу руку, и я никогда бы не согласился просить ее у него.

— Потому что вы меня не любите, принц!

— Нет, другая причина заставляет меня отказаться от вас, Софи. Я беден, вы знаете это. Это признание нетяжело мне сделать, потому что бедность не порок.

— К чему эти сомнения, принц! Я богата и, любя вас, я предлагаю вам, дорогой мой, свои миллионы.

— Я не могу их принять, Софи, они будут тяготить меня! У меня беспокойный дух — судьба зовет меня во Францию! Вы знаете, что там теперь делается. Я не имею права рисковать вами, дорогая мисс, я могу проиграть эту опасную игру.

— Я все сделаю для вас, Луи! Требуйте! Я люблю вас безумно!

— Ваши слова меня утешают, Софи, в этот горестный и тяжелый час разлуки…

— Мы увидимся. Я поеду с вами в Париж. Без вас моя жизнь будет пустой и одинокой!

— Софи! Подумайте о ваших родителях.

— О моих родителях! Вы правы, — проговорила девушка, и глаза ее подернулись слезами, — они стоят между нами.

— Я уже был не прав относительно их, пригласив вас сюда, Софи, но я не смог поступить иначе. Я не мог уехать, не простившись с вами.

— Вы были не правы? Вы мне оказали большое внимание! Луи, будете ли вы довольны, если я через некоторое время приеду к вам в Париж? — спросила Софи.

— Я благословлю тот день, в который вас увижу, не огорчая ваших родителей.

— Хорошо! Мое состояние с этого дня принадлежит вам. Вы можете им располагать.

— Эта жертва доказывает мне вашу любовь, Софи, но она слишком велика, чтобы я мог принять ее, — ответил принц. В глубине своей души он радовался, что его цель достигнута, но наружно он старался казаться совершенно спокойным.

— Не говорите о таких ничтожных вещах, Луи! Если бы вы знали, что у меня сейчас на душе, вы бы признали мою любовь и, может быть, удивились бы ей. Вы на меня смотрите с удивлением. В эту минуту судьба моя решилась. Она принадлежит вам; возьмите ее или оттолкните от себя! Я не могу действовать иначе; моя судьба связана с вашей; я хочу или погибнуть вместе с вами, или возвыситься. Когда вы собрались уезжать?

— Я еще не решил, Софи, мне нужно закончить еще некоторые дела.

— Хорошо, принц! Через несколько дней вы получите от моего банкира, барона Литтона, триста тысяч франков. Я дам ему знать, и он не замедлит выплатить вам эту сумму из моего наследства.

— Софи, вы благородная, чудесная девушка. Но если ваш отец узнает об этой жертве?

— Вы ничего не бойтесь, я сама поговорю со своим отцом. Я ему скажу, что люблю вас и что я решилась, невзирая ни на что, ехать с вами. Вы известите меня о дне вашего отъезда?

— Софи, вы хотите…

— Оставить родителей и поехать с вами! Но я спрашиваю вас, скажите мне правду, ради всего святого для вас, ради спокойствия вашей совести, любите вы меня?

— Зачем вам спрашивать об этом, Софи?.. Я не только вас люблю, я преклоняюсь перед вами! — ответил темный человек, не краснея, его совесть была тиха, она уже не возмущалась больше его скверными поступками.

— Теперь для меня начинается счастливая жизнь. Я с радостью пойду за вами! О принц, если бы вы знали, как обрадовали и обнадежили меня ваши слова!

Луи Наполеон поцеловал руку девушки, она со счастливой улыбкой положила свою голову на его плечо и позволила ему обнять себя.

— Софи, вы мой ангел-спаситель! — сказал он. — Я чувствую, что вы меня действительно любите, это сознание делает меня счастливым и способствует исполнению моих планов.

Он поцеловал мисс Говард в прекрасные губы; трепет блаженства пробежал по телу ослепленной любовью девушки; она с жаром ответила на поцелуй принца и, забывшись, уже лежала в объятиях, любуясь лицом своего возлюбленного. Эта минута только сильнее возбудила ее любовь; поцелуй, первый поцелуй мужчины, заманчиво рисовал ей будущее.

— Жить с тобой или умереть! — прошептала она. — В твои руки я отдаю свою судьбу. Я иду за тобой, возьми меня с собой. Не говори ни о чем, кроме любви, а то я подумаю, что твое сердце не принадлежит мне. Позволишь ли мне ехать с тобой?

Софи задумала совершить отчаянный поступок. Ока решилась ехать с принцем, оставить отечество и родной дом; она хотела пожертвовать ради этого человека своим добрым именем и богатством; она предалась ему с безграничной любовью. И даже принц был тронут такой преданностью влюбленной девушки, которая в любом случае, как он уже решил, никогда не станет его женой.

— Перед отъездом я вас извещу, Софи!

— Какое счастье! Мое сердце горит нетерпением, — сказала девушка, освобождаясь из объятий принца с блистающими от радости глазами. — Теперь мы вернемся в Лондон, я должна переговорить с отцом.

Луи Наполеон помог ей надеть пальто и вуаль и проводил до ожидавшей внизу кареты. Он велел своему экипажу ехать пустым в Сутенд, а сам сел с мисс Софи, чтобы возвратиться вместе домой. Она говорила о будущем, строила планы, воздушные замки и карточные домики, которые разлетаются от первого порыва ветра, но она радовалась этим планам и надеждам.

Бедная Софи, ты предаешься сегодня чудным надеждам! Ты отуманена любовью и не думаешь о том, что делаешь для достижения цели, которая, — увы, так обманчива и неверна. Ты хочешь всем пожертвовать ради этого человека, даже самым дорогим: любовью твоих родителей, и хочешь последовать за ним в холодный, чуждый для тебя свет, последовать всюду как в ужас ада, так и в блаженство неба.

Ты мечтаешь о счастье, об идеале и думаешь, что можешь достигнуть его. Бедная! Ты еще не знаешь измены, ты еще веришь людям, которые вообще недостойны доверия. Ты ищешь идеал и не знаешь, что его достигнуть невозможно, и истинное счастье не дается людям, впавшим в ошибку. Любовь ослепляет тебя, а темный человек принимает твою жертву! Не он — ты одна искупишь ее! Не он — ты одна берешь на себя страшную ответственность за принятое решение. Он переступит через тебя. Что значит человеческая жизнь, если нужно достигнуть той цели, которую он себе поставил? Ты погибнешь, ты будешь рыдать, а он, смеясь, уйдет, как будто никогда тебя не знал.

Он признался тебе в своей любви, он поклялся тебе! Но вспомни слова лорда Шефтсбури, который был его лучшим другом и разглядел его! Твои глаза обманывают тебя! Ты идешь к пропасти, но не с ним, а одна! В последнюю минуту он отойдет от тебя и столкнет тебя в пропасть одну. У него иные, высшие цели, чем счастье человеческого сердца.

Оглянись, бедная Софи Говард! Оглянись, пока еще не поздно! Спаси себя и своих родителей, подумай о них: они заботились о тебе, воспитали тебя, любя свою Софи всем сердцем… а ты…

Нет, она верила в него; она не слушала предостерегающего голоса разума. Принц довез ее до дома родителей, поцеловал еще раз в губы, приложился к руке и… она погибла!

В то время как Луи Наполеон возвращался домой очень довольный собой, так как обещанных денег было не только достаточно, чтобы устроить дела в Лондоне, но и можно было взять значительную сумму во Францию, Софи узнала от горничной, отворившей ей дверь, что болезнь ее матери очень обострилась. Мистер Говард пригласил к своей жене нескольких докторов, у нее началось воспаление, которое грозило окончиться очень плохо.

Миссис Говард еще узнавала свою дочь. Она поцеловала, благословила ее и тихим голосом сообщила, что смерть уже где-то недалеко. Легкая болезнь обострилась и усилилась так быстро, что все лекарства докторов были бесполезными. Воспаление в горле быстро увеличивалось, скоро больная не могла ни глотать, ни дышать: всевозможные средства были испробованы, но уже на следующую ночь доктора объявили, что их наука не в силах спасти больную… она должна скоро умереть.

Мистер Говард сохранял спокойствие даже у смертного одра любимой жены, и только по выражению его лица можно было судить, как тяжело было ему пережить этот удар судьбы. Софи также плакала, стоя на коленях перед умирающей матерью. Та всегда была ее любящей заступницей.

На другой день она стояла на коленях уже перед ее холодным телом. Миссис Говард не перенесла болезни. Нельзя было поверить, что несколько лет тому назад это еще едва успевшее остыть тело было цветущей здоровьем и полной сил женщиной.

Софи была сильно потрясена этой утратой. Она много плакала, не подозревая, что и отец ее скоро последует за умершей и небо как будто бы выполнит ее преступное желание, внушенное любовью.

Покойницу провожала длинная и величественная процессия. Олимпио Агуадо, маркиз и принц тоже принимали в ней участие. Мистер Говард был тверд, но часть его счастья, его жизнь были у него отняты! Он переносил несчастье с достоинством, каким он всегда отличался от толпы, но в его сердце было пусто и холодно с тех пор, как он навсегда расстался с женой, которую так искренно и верно любил. Удар поразил его быстро и неожиданно! Бедному вдовцу, казалось, чего-то недоставало — дом его стал вдруг пустым, как будто жизнь здесь совершенно угасла. Целые дни он проводил в своем кабинете и смотрел на портрет жены, висевший на стене.

Вся его любовь сосредоточилась теперь на Софи, она стала единственной целью его жизни. Этот честный человек не подозревал, что между ним и его дочерью стала чуждая сила, которая могла разлучить их навеки. И уже в скором времени он должен был перенести новый удар, который сразил даже и этот твердый и непоколебимый характер довольно сильного мужчины.

Прошло несколько недель после смерти миссис Говард. Принц получил от банкира деньги, и вскоре Софи вручили от него извещение, что он едет через несколько дней в Париж. Ее спокойствие пропало, горе усилилось от этого сообщения. Решение ее было твердым: бедняжка хотела сопровождать принца.

Натуры, подобные мисс Говард, не отступают ни перед какими опасностями и ни перед какими обстоятельствами. После смерти матери ей стало гораздо легче оставить родительский дом. Поэтому Софи в один из последующих вечеров пошла в комнаты отца, чтобы сообщить ему о своем решении и попросить денег. Она знала о рассудительности, спокойствии и твердости духа своего отца; но до сих пор, пока он не увидел себя обманутым в своих надеждах и ожиданиях, дочь еще не испытала его твердости и гнева.

Он был отцом, готовым пожертвовать всем ради своей дочери, если этого требовало ее счастье, но также непреклонным, если видел в этом, как теперь, несчастье своего единственного ребенка. Не подозревая, что привело к нему Софи, он радушно поднялся к ней навстречу, протянул руки и заговорил о последнем желании умершей матери.

Софи ответила на все вопросы отца и подождала, пока он спросит, что ее привело к нему. Страшный час пробил. Софи не думала, что борьба будет так тяжела. Отдавшись обманчивым надеждам, она представила себе все дело иначе, чем мистер Говард, человек, прошедший тяжелый жизненный путь.

— Папа, — сказала Софи, — я пришла сказать тебе, что хочу оставить Англию и попросить тебя выплатить мне часть приходящегося на мою долю наследства.

Мистер Говард посмотрел на свою дочь полуизумленными, полугрустными глазами.

— Что с тобой, Софи? — спросил он наконец. — Барон Литтон сообщил мне несколько дней тому назад, что ты, не сказав мне ни слова, взяла триста тысяч франков; это пятая часть моего состояния.

— Извините, отец, мне нужны были эти деньги, и так как я ваша единственная дочь, то подумала, что имею право взять их.

— Я тебе об этом ничего не говорил, Софи; но ты сама вызвала меня на разговор, объявив так неожиданно о своем намерении оставить Англию. Что это значит? Я не спрашивал, зачем тебе нужна была такая сумма денег, но теперь я должен спросить: что с тобой, Софи, зачем ты хочешь оставить родительский дом и идти в незнакомый тебе мир? Скажи мне, что тебя влечет и почему ты оставляешь своего старика отца одиноким?

Софи медлила с ответом.

— Мне кажется, я знаю, для кого ты взяла деньги, — снова начал говорить мистер Говард ласковым голосом и поглаживая руку дочери, — я не сержусь на тебя, Софи. Ты последовала благородному желанию сердца. Ты сделала больше, чем была обязана. Но пусть оно и ограничится теми деньгами. Что ты хочешь найти на континенте? Куда ты хочешь ехать?

— В Париж, папа.

— В Париж! Я чувствовал это раньше. Софи, послушай родительское предостережение и мой совет — совет отца, который желает тебе только хорошего. Выбрось из головы эти необдуманные и безрассудные планы. Преодолей себя! Постарайся забыть этого человека, он не для тебя, и с ним ты никогда не будешь счастливой. Если ты переборешь себя, ты сама в скором времени поймешь, что для настоящего счастья нужны другие условия. Принц не любит тебя, не может сделать тебя своей женой; он стремится к престолу; а какую роль ты будешь тогда играть в его руках? Чтобы быть его супругой, ты слишком еще мала.

— Принц любит меня, он поклялся мне в этом своим спасением.

— Поклялся! Если бы все клятвы мужчин выполнялись, милое дитя, свет не был бы переполнен незаконнорожденными детьми. Я это говорю с благой целью, чтобы тебя предостеречь от ошибки в дальнейшем! Поверь мне, твой старый отец лучше знает свет и жизнь, чем ты, мечтая о воздушных замках юности. Посмотри мне в глаза, Софи! Забудь принца, милое дитя мое! Я уверяю, что ты через несколько лет поблагодаришь меня за это и найдешь тогда истинное счастье своей жизни.

— Твои попытки уберечь меня от выполнения моего намерения напрасны, папа, — ответила Софи с холодностью, — я все обдумала и пришла к убеждению, что могу жить только рядом с принцем, и, пожалуйста, не мешай мне! Иначе я буду вынуждена огорчить тебя тайным бегством.

— Софи, ты зашла уже слишком далеко!..

— Я не могу иначе, я должна ехать за принцем! Мы навеки принадлежим друг другу.

— О Боже! — воскликнул отец, посмотрев с изумлением на Софи. — Ты разве не подумала об участи, которая тебя ожидает?

— Пусть будет, что будет, отец; я должна ехать с ним; а о будущем я еще не думала.

— Софи, сжалься! Подумай о моем честном имени! Ведь ты опозоришь меня, мисс Говард будут называть любовницей принца. Зачем скрывать это, назовем вещи своими именами, ты дрожишь? Да, любовницей, бесчестной женщиной, повторяю я тебе еще раз.

— Отец, это слишком! Ты считаешь себя вправе говорить подобные вещи, потому что ты мой отец! — воскликнула Софи, выпрямляясь и от волнения дрожа всем телом.

— Ты думаешь, я боюсь твоего гнева? Я выполняю свою обязанность как отец! Горе тебе, если ты не послушаешь моих слов. Подумай о своей матери, Софи! Не позорь моего имени!

— Не бойся, отец, и не удерживай меня, твои уговоры напрасны!

— Несчастное дитя! — воскликнул мистер Говард. — Выбирай между ним и мной! Выбирай, Софи, между твоим отцом и тем человеком!

— Моя участь уже решена, отец, я выбрала и решила всюду следовать за принцем, я его люблю.

— Так иди с моим проклятьем! — воскликнул старый Говард и оттолкнул свое единственное дитя. — Я проклинаю тебя! Скрой твое честное имя! Пусть мне никто не говорит, что мисс Говард, моя дочь, любовница! Я убью того человека, который осмелится произнести при мне эти слова.

— Твое проклятье! — повторила Софи, закрывая лицо руками. — Твое проклятье! Сжалься, возьми назад эти слова!

— А ты жалеешь меня? Ты возьмешь назад слово, которое выманил у тебя тот человек? Софи, не оставляй своего старого отца! Останься честной! Останься моим ребенком! Подумай, какое горе только что поразило меня! Я умоляю тебя именем твоей матери: спаси меня и себя от позора и гибели.

Софи была упряма и тверда в своем намерении. Решение ее уже созрело, она не колебалась ни одной минуты, ни малейшего признака борьбы, ни тени сомнения не шевельнулось в ее душе. Она была непреклонна, но так же непреклонен был и ее отец, который заранее предвидел падение и несчастье своей горячо любимой дочери.

— Ты отказываешь мне в благословении и наследстве моей матери. Хорошо же, я уйду без них, я никому не скажу, что у меня есть отец!

— Софи, неразумное дитя! Безумие говорит в тебе. Оглянись, ради Бога! Прошу тебя!

— Прощай, мы больше никогда не увидимся!

— Софи, подумай, еще есть время, разве тебе не жаль меня, рассуди, какую тяжелую рану наносишь ты моему и без того уже разбитому сердцу. Разве ты не моя дочь?

— Я была ею. Ты сам разорвал связывающие нас узы.

— Так иди же с моим проклятием по твоему позорному пути, безумная! Горе тебе! Ты идешь к пропасти, не подозревая своей гибели. Горе мне, отцу такой женщины! Хоть бы небо призвало меня к себе и избавило от позора, которым это дитя покроет честное имя Говардов.

Убитый горем, отец в изнеможении опустился в кресло, он сильно дрожал; таким взволнованным, таким слабым он никогда еще не был. Он потерял свою любимую жену! И теперь терял также свое единственное дитя! Софи, тронутая видом безутешного отца, подошла к нему и хотела обнять его колени. Но было уже поздно! Говард ее оттолкнул.

— Я уже не отец тебе, — произнес он невнятным голосом. — Ступай к человеку, которому ты продала свою жизнь! Мы с тобой расстались навсегда!

Софи вышла. Могла ли самая сильная любовь принца заставить ее забыть этот час и сравниться с ее жертвой. Могла ли она отвратить проклятье любящего, заботливого своего отца?

Темный человек не присутствовал здесь в этот час; чем же он виноват, что мисс Говард была так глупа, поверив в его искреннюю и вечную любовь? Так убеждал он себя, чтобы успокоить поднимавшиеся в нем порой упреки совести, которая позже замолчала и больше не упрекала его ни в чем.

А Софи, проклятая дочь старого Говарда, оставила горем убитого отца, покинула родительский дом и родину. Падший ангел, ослепленная любовью к принцу, она привязалась к его судьбе. Предостерегающие слова отца были забыты, она уже не боялась его предсказаний и доверяла чужеземцу намного больше, чем когда-то своему отцу. Она счастливо улыбнулась, встретившись с ним на железной дороге, чтобы отправиться вместе в Лувр, и не подозревала, что делалось в это время в родительском доме. Бедный ее отец не вынес этого последнего удара, он заболел и вскоре последовал за своей женой. Второго удара не выдержала сильная натура Говарда.

Софи узнала об этом, уже когда приехала в Париж и наняла квартиру в роскошном доме на улице Ришелье; принц Луи, занявший Рейнский отель, старался успокоить ее; и ему действительно удалось утешить сердце легковерной девушки.

Любовь к принцу пересилила горе; она была так отуманена льстивыми и лживыми словами принца, что была в состоянии легко отнестись к потере отца. Только намного позже, через несколько лет, несчастная почувствовала, как велика для нее была эта потеря. В данное время она еще не смогла оценить ее, потому что человек, которого она любила, утешал ее лестью и мнимой любовью.

В скором времени Софи стала владелицей большого состояния и отдала его принцу, который воспользовался им в своих интересах. Она радовалась в гордом ослеплении, когда он десятого декабря 1848 года был выбран президентом республики. Бедняжка даже не подозревала, что чем он выше поднимается, тем она ниже падает. Она думала, что ее счастье возвышается вместе с его счастьем, и не замечала, как незаметно падает в пропасть, на которую ей указывал отец.

 

XVII. ФАЛЬШИВАЯ РУКА

Все розыски Долорес, предпринятые Олимпио и маркизом, были напрасными, неустанные старания Валентине напасть на след тоже пропали даром. Только одно обстоятельство, которое Валентино узнал от матросов в Сутенде, могло немного разъяснить положение дел. Это обстоятельство было такого рода:

На пароходе «La Flecha» был рулевой из Лондона по имени Коннель. Кроме рулевого и владельца корабля, никто не знал, куда этот пароход направлял свой путь. Из декларации в таможне ничего нельзя было узнать, там было сказано, что он отплыл в Испанию; но ни Валентино, ни его господин не верили этому. Валентино узнал от матросов другого корабля, что у рулевого Коннеля есть в Лондоне брат, который страшно пил. Чтобы спасти брата от порока, Коннель хотел взять его с собой на пароход, дал большое жалованье и сообщил ему место назначения. Тот сначала согласился на предложение, взял задаток, но в условленное время на пароход не явился, так что тот отплыл без него. Теперь только нужно было выяснить, где жил этот пьяница, а это было нелегко.

Наконец Валентино удалось отыскать Коннеля, который проводил целые дни в известном кабаке, а ночи в ночлежных комнатах предместья Лондона. Когда Валентино принес это известие, маркиз был дома, и решил тотчас же начать поиски. Чтобы быстрее достичь своей цели, он взял с собой большую сумму денег. Валентино получил приказ идти к кабаку, а сам маркиз отправился к ночлежному приюту. Становилось уже темно, и они во что бы то ни стало хотели немедленно найти Коннеля в том или в другом месте.

Клод завернулся в плащ, чтобы спрятаться от холода и не выделяться своей внешностью; он хотел появиться в ночлежке не джентльменом, а в костюме, напоминающем костюмы посетителей ночлежных комнат. Чтобы не показаться знатным и богатым, маркиз не стал нанимать кэб и решил сеть в омнибус, который ехал в ту часть города.

В своей старой шляпе и пальто Клод был похож на те темные личности, которые прежде знавали лучшую жизнь, теперь же не пренебрегают переночевать в ночлежных комнатах, платя по полпенса за вход.

Валентино не мог удержаться от смеха, увидев наряд маркиза, и уверял его, что никто не в состоянии будет узнать Клода де Монтолона. Сам маркиз должен был сознаться, что он на улице отошел бы с недоверием от подобного субъекта.

Предстоящее маленькое приключение очень его радовало, ему хотелось узнать некоторые темные стороны лондонской жизни, и этот случай должен был ему отлично помочь в этом отношении.

У моста Ватерлоо он расстался с Валентино и стал поджидать омнибуса. Эти большие кареты служат постоянным средством сообщения между отдельными частями города. Вечером они слабо освещаются одной лампой в углублении кареты; бедный народ чаще всего пользуется ими; и пассажиры тесно сидят друг возле друга на длинных скамейках, поставленных вдоль всего омнибуса.

В этих омнибусах часто происходили кражи, так как мазурики, пользуясь теснотой, очень ловко очищали карманы своих соседей. Эти ловкие артисты, похожие внешностью то на рабочих, то на купцов, не пренебрегали ничем: они брали платки, сигары, а охотнее всего деньги. Они совершали свои операции так ловко, что обворованный человек замечал свою потерю, только когда выходил из омнибуса, когда вор уже давно скрылся. Теперь эти кражи происходят точно так же, как и тогда.

Искусные проделки этих господ не были известны маркизу, хотя его часто и предостерегали от ловких карманных мазуриков, особенно мальчишек. Но, садясь в омнибус, он не подумал об этих предосторожностях. В нем было всего три пассажира: двое мужчин, которые сидели в некотором отдалении друг от друга и, казалось, были незнакомы между собой, и маленький мальчик — напротив них на другой стороне. Это был Жуан, уличный мальчишка Лондона, который только что проводил маленькую Мили и, так как дела его сегодня шли особенно хорошо, он сел в омнибус, чтобы раньше приехать в ночлежный дом и занять там получше место. Кто приходил раньше — мог выбирать себе место, где ему больше нравилось, запоздавшие же гости должны были довольствоваться оставшимися местами.

Жуан сел в угол кареты и долго незаметно наблюдал оттуда за двумя сидящими напротив него мужчинами, которые не обращали никакого внимания на маленького мальчика. Они, вероятно, считали его совершенно неопасным, судя по его возрасту.

Жуан, внимание которого ничем не было занято, стал прислушиваться к их разговору. Он не мог всего понять, но ему стало ясно одно, что они преследуют какую-то тайную цель и сердятся, что в карете совсем нет людей. В это время вошел маркиз и сел на свободное место. Тогда оба разговаривающие господина быстро разошлись, как будто были между собой незнакомы и стали рассматривать со всех сторон маркиза. Он сел недалеко от двери, напротив мальчика, которого он вначале не заметил, а теперь стал внимательно его разглядывать.

Жуан был бледен, и вид у него был болезненный. Его темная курточка стала уже старой и маленькой, и он, чтобы не мерзнуть на холодном сыром воздухе, переплел свои ручонки на груди и высоко поднял плечи, стараясь закрыть воротником шею и подбородок.

Вид мальчика тронул маркиза. Он говорил себе, что это бедное дитя, одно в большом бессердечном городе, наверное, обречено на погибель. Он уже хотел заговорить с ребенком, когда заметил, что тот внимательно смотрит то на него, то на его соседа слева.

Клод только теперь заметил, что этот человек сел к нему очень близко; зачем это было нужно, когда карета была пустой; и ему пришла в голову мысль, не задумывает ли тот пассажир что-нибудь против него. В это время придвинулся и господин, сидящий справа, вежливо объясняя, что дано приказание сидеть так, чтобы вновь вошедшим были освобождены места.

Это показалось очень естественным и послужило поводом к такому интересному разговору, что Клод перестал думать худое и о пассажире, который сидел с левой стороны, тем более, что тот положил на колени обе свои руки в черных лайковых перчатках. На нем был широкий плащ, как у маркиза, и он смотрел в окно, не вмешиваясь в разговор сидящих возле него.

Жуан незаметно наблюдал за обоими, в то время как омнибус катился по улицам. До квартала, где находилась ночлежка было еще далеко, маркиз назвал кондуктору улицу, около которой он хотел выйти.

В эту минуту Клоду показалось, что его кто-то дернул. Он мгновенно посмотрел на своего соседа, но руки того лежали неподвижно на коленях. Вдруг его сосед встал, чтобы выйти из омнибуса.

В мгновение маленький мальчик, который все время сидел, не шевелясь, быстро вскочил и, наскочив на удивленного господина, схватил его за ноги, не выпуская из кареты.

— Эй вы, посмотрите ваши карманы! Этот человек вас обокрал! Эти слова относились к маркизу, который был очень удивлен смелым поступком маленького болезненного мальчика. Но прежде чем он смог осмотреть свои карманы, его сосед с правой стороны тоже вскочил и сильным ударом ноги хотел освободить своего товарища.

Но Жуан крепко держался за ноги, хотя и кричал от боли. Задержанный им господин наносил ему удары и, наверное, бы убежал, если бы маркиз действительно не убедился в исчезновении кошелька.

— Вас обокрали, мистер, этот человек положил на свои колени фальшивую руку, а сам правой рукой очистил ваши карманы, я видел это, — закричал Жуан плачущим голосом, так как удары причиняли ему сильную боль.

— Негодный мальчишка! — закричал правый сосед маркиза. — Бьюсь об заклад, что это он вас обокрал, мистер, в то время как вы входили в омнибус.

— Я не знаю, что вы от меня хотите, как вы смеете задерживать меня! — воскликнул левый сосед, принимая угрожающий вид!

— Позвольте, господа, мальчик прав, мой кошелек действительно пропал в омнибусе, — возразил Клод, — и поэтому я должен попросить вас не оставлять кареты, раньше чем все это дело не выяснится!

— Хорошо! Но вы обращаетесь не к тому, к кому следует с вашими подозрениями, мистер, и это может вам очень дорого обойтись. Я ручаюсь, что вас обокрал мальчик!

— Это, должно быть, действительно верно, — вмешался кондуктор. — Уличные мальчишки всегда сами виноваты и стараются выйти из положения такими вот штучками. Позвольте, мистер, здесь что-то лежит на полу. — Кондуктор поднял кошелек маркиза. — Мальчишка бросил его, когда увидел, что дело плохо.

— Не бейте мальчика, мистер! — закричал маркиз повелительным голосом левому соседу, который так яростно стал бить Жуана, что бедный ребенок с криком упал. — Если бы бедный мальчик был мошенник, он не держал бы вас, а постарался бы убежать первым.

— Так вы действительно думаете, милорд, что этот господин, которого я знаю, так как мы почти что каждый день ездим вместе, обокрал вас! — закричал другой, показывая громадный кулак, чтобы придать своим словам больше веса.

— Мое дело с этим господином вас не касается.

— Я свидетель!

— Пойдемте со мной в полицию! — воскликнул левый сосед в сильном гневе. — Велите остановить карету! Это происшествие нужно расследовать!

— Я готов, — спокойно ответил Клод, взяв на руки мальчика, у которого из раны на голове сильно текла кровь. — Бедный ребенок!

— До смерти нужно было избить этого проклятого мальчишку.

— Не трогайте его, — закричал маркиз, выпрямившись, — моему терпению придет конец.

В то время как омнибус остановился, оба негодяя обменялись условными знаками и вышли из кареты вместе с маркизом, который нес на руках обессиленного мальчика. Они достигли предместья и шли по довольно безлюдной улице. Клод де Монтолон затерялся бы в этой местности, между тем как маленький Жуан понемногу стал приходить в себя, хоть кровь еще текла из раны, нанесенной ему злобным соучастником карманного вора.

Трое господ едва прошли двадцать шагов, как маркиз вдруг заметил, что обвиняемый Жуаном в воровстве что-то тихонько бросил на землю. Он быстро нагнулся, прежде чем оба мошенника могли ему помешать и поднял черную перчатку, набитую ватой, которая внешним видом полностью походила на руку, одетую в черную перчатку. Это была одна из тех рук, которые левый сосед положил на свои колени, чтобы показать, что он не замышляет ничего дурного; фальшивая рука, как назвал ее маленький Жуан, которую кладут для того, чтобы скрыть движение настоящей в кармане соседа. Этой находки было достаточно для обвинения.

Оба мошенника увидев, что маркиз нашел фальшивую руку, показали ему узкую улицу, на которой, по их предположению, должна была находиться полиция.

Жуан наклонился к несущему его маркизу и положил свои ручонки на его плечи.

— Не ходите с ними, там нет полиции, они хотят завести вас в западню, мистер, — прошептал он.

— Я не боюсь этих мошенников, милый мальчик, — смеясь, ответил маркиз тихим голосом.

— Пожалейте себя. Вы не знаете силы этих людей. Еще десять шагов, и вы будете в узком проходе улицы, где одного свистка этих мошенников достаточно, чтобы на вас набросилась дюжина их соучастников.

— Благодарю, дитя. Ты такой маленький и уже знаешь повадки этих злодеев, — сказал удивленный маркиз и прибавил громко:

— На этой улице нет полиции, мистер, я не пойду туда и попрошу вас лучше подождать минутку здесь на углу.

— Как, вы хотите уйти? Этого нельзя делать, — закричали в один голос мошенники, — вы должны пойти с нами! Это может оскорбить Каждого честного человека!

— Не подходите ко мне, говорю я вам, — закричал Клод с угрожающим жестом, — я убью первого, кто ко мне подойдет, мое терпение истощилось, мошенники!

— Как — мошенники! Долой этого негодного иностранца, — закричали оба вора, и пронзительный свист раздался в то же время на улице.

— Пожалейте себя, вы погибли, — прошептал мальчик, которого маркиз поставил на мостовую, чтобы освободить руки для защиты. Он схватил револьвер и направил его на обоих мошенников, которые попрятались в ожидании выстрела.

Насколько они были смелыми и наглыми, думая одержать победу, настолько теперь сделались трусливыми, увидев в руках маркиза оружие.

— Еще слово, еще свисток, и я сам расправлюсь с вами! Не думайте меня запугать, вы ошибаетесь! Вот ваша фальшивая рука, негодяи! Я вернул свой кошелек и поэтому не хочу входить с вами в полицейское разбирательство. Но не думайте, что вы можете грабить каждого иностранца и заманивать в ваши ловушки!

— Он уходит от нас! Долой этого иностранца! Смерть проклятому мальчишке! — кричали мошенники.

Жуан уцепился за маркиза; в конце улицы показалось множество сомнительных субъектов; но оба вора не осмеливались подступить к маркизу ближе. Маленький мальчик тащил его с этой улицы.

В это время показалась знакомая мошенникам фигура полисмена, они и их товарищи с быстротой молнии скрылись из виду, и улица моментально опустела.

— О Боже! Мы теперь спасены, — сказал мальчик и благодарно прижался к маркизу, как будто тот спас ему жизнь.

— Они точно провалились сквозь землю, — сказал маркиз, посмотрев на улицу и пряча в карман револьвер. — Эти разбойничьи притоны не хуже, чем в Пиренеях. Пойдем, малыш, ты очень слабый и к тому же ранен. Где дом твоих родителей?

— Боже мой! Да у меня нет родителей, мистер.

— Как, ты сирота? Куда же ты ехал на ночь глядя?

— В ночлежную комнату на улицу Ольд-Кент.

— Я тоже ехал туда! Ты ночуешь в таком доме?

— Уже несколько месяцев. У меня никого нет на свете, мистер, я — сирота.

— Как же тебя зовут, милый малютка? — спросил маркиз, подняв опять на руки обессиленного мальчика.

— Меня зовут Жуан, мистер.

— Жуан! Это имя не подходит к Лондону.

— Поэтому все и смеются над моим именем и не могут его выговорить.

— И у тебя нет ни родителей, ни братьев, ни сестер?

— Я знаю только одну добрую Мили. Она всегда защищала меня и достала для меня щетки, которыми я зарабатываю каждый день несколько пенсов.

— И ты все-таки остался настолько честным, что решился скорее дать убить себя, чем оставить меня жертвой воровства?

— Конечно, мистер, и даже если бы они до смерти меня прибили! Я видел, как злодей вас обкрадывал.

— Не хочешь ли ты лучше пойти со мной, чем спать в ночлежной комнате?

— Я не знаю, мистер!..

— Но как ты посмотришь на то, если мы сейчас вместе пойдем в ночлежные комнаты, а оттуда поедем на мою квартиру?

— Как хотите, мистер, я во всем вам доверяю, как хотите!

— Ты славный мальчик! Твоя храбрость и честность тронули меня! У тебя еще сильно болит голова от ударов?

— О нет, мистер, если бы вы только позволили обнять себя.

— Обними, Жуан! А теперь покажи мне дорогу на улицу Ольд-Кент. Мне нужно найти в ночлежных комнатах матроса Коннеля.

— О, я его знаю, мистер! Он там бывает каждый вечер. Он почти всегда пьяный.

— Так ты мне его покажешь?

— Конечно, мистер! Я часто по вечерам разговаривал с ним. Он очень добродушный, когда не бывает пьяным! Он мне рассказывал, что его брат хотел взять его некоторое время тому назад на испанский пароход, но он не поехал.

— Его-то я и ищу!

— Мы должны пройти через новую Кентскую улицу и потом направо мимо церкви Прибежища. Видите ли там большой одноэтажный широкий дом?

— С ярко освещенным подъездом?

— Да, мистер… я не знаю еще вашего имени, — сказал Жуан с детской непосредственностью.

— Называй меня дядей Клодом. Значит, нам нужно зайти в тот дом?

— Не вызвать ли вам сюда Коннеля, мистер?

— Ты сам едва можешь идти, Жуан.

— О, если бы я смог вам только услужить! Я бы очень хотел вам помочь!

— Мы войдем вместе, и ты покажешь мне матроса Коннеля.

— Хорошо, мистер; но вы, в таком случае, должны заплатить входные деньги. Вот мои полпенса.

Маленький мальчик вынул из кармана своей курточки монетку и подал ее маркизу.

— Ты странный ребенок, — сказал, улыбаясь, Клод. — Зачем мне твои полпенса?

— Без денег никого не пропускают, мистер, даже если нужно только отыскать кого-нибудь.

— И ты думаешь, что я возьму последние деньги у тебя, чтобы заплатить за вход?

— Извините, дядя Клод, у меня в кармане есть еще несколько полупенсов, — сказал с торжеством маленький Жуан, вытаскивая из кармана несколько медных монет.

— Оставь их для себя, Жуан, — ответил маркиз с улыбкой, которая всегда у него появлялась на устах, если он слышал или видел что-нибудь очень приятное. Мальчик ему очень понравился и нравился все больше и больше. Он заплатил за него и за себя входные деньги и вошел внутрь, сопровождаемый Жуаном. В ночлежной комнате атмосфера была затхлой. При свете дымящейся лампы он увидел множество посетителей, лежавших под одеялами; многие уже храпели так сладко, как будто бы они спали на пуховых перинах; а другие только снимали с себя без излишних церемоний верхнее платье.

Маркизу эти постели, разделенные одна от другой перегородками, показались стойлами; и он сознался, что никогда не желал бы спать на соломе, на которой раньше спали разные люди. Чувство брезгливости овладело им.

Жуан был хорошо знаком с посетителями этой ночлежки. Они приветливо кивали ему головами, некоторые здоровались по-дружески за руку, они с ним шутили и удивлялись, что он привел нового знакомого.

— Мы не останемся здесь, — воскликнул Жуан торжествующим тоном, который вызвал улыбку у маркиза. — Мы заплатили входные деньги только для того, чтобы увидеть Коннеля. Где Коннель? Он уже здесь?

— Вон он храпит, — ответил мальчик, немного старше Жуана.

— Хорошо! О, он опять напился, — закричал Жуан маркизу и стал около матроса, который ничего не слышал, продолжая спать непробудным сном.

— Нам нужно с ним поговорить, — сказал маркиз, — постарайся от него узнать, Жуан, куда отправился пароход, на который брат хотел его взять с собой.

— А больше вам ничего не нужно, дядя Клод? Это и я мог бы вам сказать, и мы бы сэкономили входные деньги. Пароход отплыл в Гавр — Коннель говорил мне это.

— В Гавр. Это так же хорошо, как и в Париж. Ты это точно знаешь, Жуан?

— Если хотите, дядя Клод, я еще раз спрошу у Коннеля.

— Спроси, Жуан! Я хочу узнать самые точные сведения. Мальчик подошел к храпевшему матросу.

— Эй, добрый Коннель! Проснись! Коннель! Проснись! Матрос повернулся на другой бок, испустив при этом какой-то непонятный звук.

— Что такое? А, это ты, Жуан? Что тебе нужно?

— Скажи, пожалуйста, добрый Коннель, куда хотел взять тебя с собой твой брат, рулевой.

— Черт его побери, — засмеялся Коннель, — в Гавр! Деньги я взял, но я не люблю покидать Лондон, мне здесь очень нравится, и я не мог расстаться с Лондоном!

— Значит, в Гавр, добрый Коннель, ты это точно знаешь?

— Убирайся к черту, как мне этого не знать! Я даже скажу тебе, как называется пароход, — ответил матрос, приподнимаясь.

— А действительно, добрый Коннель, как называется пароход, который поплыл в Гавр?

— — «La Flecha», мальчик. Я получил десять фунтов стерлингов в задаток, они уже все потрачены. — И матрос для доказательства вывернул оба кармана своей куртки. — Посмотри, больше нет ни одного шиллинга! Но Коннель сумеет выйти из затруднительного положения. Они поехали в Гавр, а оттуда, кажется, в Париж!

Жуан посмотрел на стоявшего около него маркиза, как бы желая спросить: «Все ли мы узнали, что нужно?»

— Дайте место! Ложитесь или сойдите с дороги, — закричал на маркиза и мальчика новый посетитель, которому они загородили проход. — Здесь место не для болтовни, а для ночлега.

Клод кивнул мальчику, он узнал все, что ему было нужно. Жуан подошел к нему, чтобы спросить, хорошо ли он выполнил дело, которое ему поручили, и маркиз, выйдя с ним из комнаты, похвалил его.

Высокий человек, собиравший входные деньги, очень удивился, увидев, что находятся еще люди, которые так рано оставляют комнату, где спят, и с недоверием посмотрел на мальчика и мужчину в длинном плаще. Но маркиз не заботился об этом и был очень рад, выйдя на улицу из темного и душного помещения.

— Ты славный, милый мальчик, — сказал он Жуану, ослабевшему от боли и потери крови, — ты всегда проводишь здесь ночи?

— А дни на улице, — прибавил Жуан.

— Больше этого не будет, бедное дитя! Сколько тебе лет, и кто был твой отец?

— Я не знаю, дядя Клод, — ответил он чуть слышно. Маркиз все больше и больше начинал любить сироту, которого случай послал на его жизненном пути.

Он взял Жуана на руки, донес его до первых дрожек и нанял их, чтобы побыстрее доехать с мальчиком до улицы Ватерлоо.

 

XVIII. БРИЛЛИАНТОВЫЙ КРЕСТ

Смерть герцога Оссуно и самоубийство кассира Генриха в доме графини Монтихо заставили лондонскую полицию обратить внимание на дом этой женщины. После этих двух странных случаев, последовавших так быстро один за другим, власти, естественно, начали недоверчиво смотреть на иностранку. В очень вежливом тоне ей посоветовали оставить столицу Англии, и она немедленно отдала приказ упаковывать вещи.

Евгения ничего не знала о случившемся, и, по-видимому, новость об отъезде не особенно ее опечалила. Жизнь на севере не казалась ей привлекательной, и она быстро согласилась со своей матерью — открыть в Париже свою резиденцию. Евгения давно уже мечтала об этом. Блистающий Париж, с его приятной светской жизнью, по нравам и обычаям гораздо больше подходил для ее проживания, чем холодный Лондон.

Мысли, волновавшие теперь графиню, нисколько не беспокоили Евгению. Она никогда не спрашивала, откуда брались средства для подобного образа жизни и для великолепных нарядов, едва догадываясь, что для этого нужны деньги и даже довольно большие; а нежная матушка ни разу не дала почувствовать своей дочери, что после смерти Генриха она находилась в затруднительном материальном положении.

Теперь нужно было открывать новые источники, чтобы вести жизнь в Париже на широкую ногу. К счастью, графиня принадлежала к числу тех натур, которые не особенно любят ломать себе голову из-за завтрашнего дня. Она рассчитывала на то, что и в будущем, вероятно, найдется немало благородных людей, желающих самым деликатным образом принести жертву испанской графине за приятные часы, проведенные у нее.

Недавно еще один какой-то русский сановный богач подарил любезнейшей графине великолепный букет, в котором она нашла несколько тысяч билетов лондонского банка; она приятно улыбнулась при виде такого внимания, за которое могла не благодарить, так как благодетель уже уехал; и с. материнской нежностью постаралась скрыть от дочери это доказательство признательной дружбы.

И Карл Мальбору, не объявляя своего имени, прислал матери и дочери по драгоценному ожерелью; одно было усыпано бриллиантами и смарагдами, а другое же, предназначавшееся для Евгении, все состояло из жемчуга, в середине которого блестел крест, осыпанный тридцатью двумя бриллиантами.

Стоимость этих двух ожерелий была очень велика, но что стоило Для богатого графа эти тысячи талеров, если с их помощью он мог Доставить удовольствие дамам, с которыми проводил самые приятные вечера.

Лорд Кларендон тоже не забывал некогда любимую им госпожу Монтихо. Этот англичанин был настолько умен, насколько и благороден; и если бы легкомысленные знакомства, завязываемые графиней, не заставили его отшатнуться от нее, то он был бы и теперь ее верным и постоянным защитником. Этот любящий и высокообразованный человек не мог видеть подобного образа жизни графини. Как он ни уговаривал ее, как ни просил, но все было безрезультатно, его советы принимались графиней с такой иронической улыбкой, что даже и этот человек потерял всякое желание вмешиваться в ее жизнь.

Он еще до сих пор аккуратно присылала ей довольно значительные суммы денег, но их едва хватало на три или четыре дня. Для такой жизни, какую вела графиня Монтихо, необходимы были миллионы; пожертвования одного поклонника не могли быть достаточными, чтобы удовлетворить жизненную потребность этого дома.

Евгения, казалось, была здесь повелительницей, все и вся преклонялись перед ней, доставляя гордой девушке этим удовольствие. Она располагала всеми, как только хотела, стоило им появиться в салоне ее матери. Каждый старался не только сказать ей какой-нибудь комплимент или любезность, но и показать свое горячее поклонение; некоторые действительно поклонялись красавице, так как ее красота в самом деле была поразительной и привлекательной; другие же делали это просто из привычки и из интереса к любовным похождениям; но ни те, ни другие не достигали своей цели. Умная и кокетливая Евгения щедро одаривала обожателей своей очаровательной улыбкой, но в душе посмеивалась над их глупыми надеждами. Она была той опасной Дианой, которой предсказали, что один из принцев разобьет ее гордость. До сих пор этот принц еще не появился.

В ту ночь, когда Евгения в мадридском замке услышала разговор Нарваэса с маркизой де Бельвиль и когда затем она была покинута герцогом Альба, она поклялась возвыситься над всеми, показаться в таком блеске, чтобы все кругом завидовали ей, и эта клятва поддерживала ее повсюду и казалась ей высшей целью ее жизни; ее мать еще больше помогла укрепить и развить эти смелые надежды.

Чем прекраснее и воодушевленнее были ее темно-голубые глаза, в которых, казалось, сверкало целое море любви и чувства, чем привлекательнее был ее взгляд и звонкий голос, тем она была опаснее, потому что все, что выражали ее глаза и произносили ее губы, было рассчитано на то, чтобы победить и подчинить окружающих силе своей женской красоты.

Евгения была избалованной; она повсюду видела искреннее обожание и перестала сомневаться в силе своей красоты. Она верила в себя. Ей никогда не приходило в голову, что кто-нибудь может оставаться равнодушным при виде ее. Это равнодушие, если светская красавица его и замечала, выводило ее из себя, и поэтому она, вероятно, и чувствовала живейший интерес к дону Олимпио Агуадо. Мучительное сознание, что он любит и предпочитает ей другую и что дочь простого смотрителя замка хвалится его любовью, не давало ей покоя. На протяжении нескольких лет она ничего не слышала о Долорес; по слухам, она находилась здесь, в Лондоне, но этим слухам

Евгения не придавала никакого значения. Почему же дон Олимпио так избегал салон графини Монтихо?

Она знала, что Олимпио сильно интересуется ею; это доказала встреча на Цельзийском мосту. Но гордой графине хотелось видеть славного дона у своих ног. Она не могла и в мыслях допустить, чтобы Олимпио любил другую. Со дня на день желание владеть им у нее возрастало. Она очень хотела с ним увидеться и убедиться, действительно ли между ней и Олимпио встала Долорес. Неужели эта бедная девушка осмелится соперничать с графиней Монтихо! Евгения подозревала, и это-то подозрение доставляло ей невыразимое страдание. Она окончательно решилась во что бы то ни стало увидеть Олимпио.

Ей казалось, что она любила Олимпио и что теперь, когда он предпочел другую, эта любовь, стала еще сильней, она смешалась с завистью и со стремлением к победе. Она раздумывала, где бы ей с ним встретиться. Но судьба сама вдруг помогла ей. Она увидела его еще раз до отъезда из Лондона.

В это время в ковентгарденском театре выступала всемирная знаменитость, прекрасная Дженни Линд, она привлекала почти каждый вечер всю лондонскую аристократию своим прекрасным пением.

Графиня Монтихо с дочерью постоянно появлялись в ложе, возбуждая всеобщее удивление; стройный и величественный стан Евгении, ее привлекательное и поразительно красивое лицо и богатый наряд обращали на себя внимание гордых лондонских аристократов.

На третий вечер после своего решения Евгения увидела Олимпио в одной из соседних лож. В этот же вечер она захотела во что бы то ни стало выполнить свое страстное желание. Более благоприятного случая невозможно было даже представить, и прекрасная графиня торжествовала. Гордый дон поклонился, увидев испанок; но напрасно надеялась Евгения, что он войдет в ее ложу. Он, казалось, был сильно увлечен пением Линд и во время всего представления ни разу не встал со своего места.

Евгения сильно волновалась, но не могла перенести такого равнодушия к себе. Ее самолюбие было унижено. Однако гордая графиня не унывала. У нее было средство заставить следовать за собой гордого Олимпио. Маркиз обещал выполнить ее просьбу. И этого обещания было вполне достаточно, чтобы и Олимпио отправился в Париж.

За несколько минут до окончания спектакля обе дамы поднялись со своих мест. Евгения наблюдала за ложей дона Олимпио; она немного помедлила, чтобы потянуть время; и как только заметила его, выходящего из ложи, немедленно направилась к выходу.

В коридоре было еще пусто; Евгения послала лакея за экипажем, а сама начала медленно спускаться по лестнице, позади своей матери. Олимпио надел пальто и тоже стал спускаться по лестнице. В это время Евгения быстро и сильно прижала кольцо ожерелья и преднамеренно уронила бриллиантовый крест, который упал на мягкий ковер на лестнице.

Чудесные камни блестели так ярко, что Олимпио, спускаясь, заметил прекрасный крест и поднял его. Никто, кроме графини, не мог потерять такое драгоценное украшение, потому что только она одна спускалась сейчас по лестнице.

Олимпио заметил, что одного из камней недоставало, он наклонился еще раз и начал искать. Его старания были напрасными; в это время народ повалил к выходу, и камень был потерян. Олимпио подумал, что Евгения уже заметила свою потерю и беспокоится; его обязанностью было немедленно передать ей находку.

Он бросился вниз, но народу было так много, что он не смог догнать графиню. У театрального подъезда, где разъезжались кареты, в нескольких шагах от себя он увидел Евгению; но толпа снова затолкала его, и графиня уехала на его глазах.

— Черт побери, — пробормотал он, стоя некоторое время в нерешительности, — мне ничего не остается, как только ехать сейчас же к графине Монтихо. Я должен передать ей этот крест; когда она будет снимать свои драгоценности в будуаре, то непременно заметит потерю, о которой сейчас, может, и не ведает.

Олимпио, не подозревая о намерениях прекрасной графини, приказал сидевшему на козлах Валентино, ехать в отель госпожи Монтихо. Он вошел в карету, держа в руке крест. Валентино был немного удивлен приказанию, но он не любил рассуждать и спорить со своим господином. Карета быстро покатилась по улицам и вскоре остановилась у красивого дома, от которого только что отъехала карета дам, живших на верхнем этаже.

Олимпио приказал немедленно доложить о себе графине. План Евгении блистательно удался. Она рассчитала верно, Олимпио нашел крест и сам привез его, этого только и добивалась Евгения. Она мастерски выразила удивление, но велела принять знатного дона Агуадо в своей приемной, сама же подошла к зеркалу соседней комнаты и искусной рукой придала растрепавшимся локонам кокетливый вид. Она должна была сознаться, что имеет право быть довольной собой, так как ее внешность была соблазнительно прекрасна. Дорогое атласное платье с глубоким вырезом было украшено тюлевой сквозной отделкой, обнаруживавшей ее роскошные формы, бело-мраморную шею и полные, чудные плечи, на которые спадали густые локоны. Все было выставлено с такой полной и рассчитанной соблазнительностью и окружено таким блеском, что поневоле нужно было сознаться, что такое соединение природы с искусством, красоты с кокетством редко можно встретить.

И Олимпио стоял, пораженный ее красотой, не отрывая глаз от ее чудного лица. Никогда еще Евгения Монтихо не казалась ему такой красивой, как в этот ночной час. Роскошь приемной придавала еще больше прелести ее облику.

— О мой дорогой друг, я думала, что ослышалась, когда мне доложили о вас, — сказала она с обворожительной улыбкой, которая всегда сияла на ее губах, когда она была уверена в победе, — неужели это вы? Как давно мы не виделись, дон Олимпио.

— Полчаса тому назад я имел честь поклониться вам в театре, донна, — заметил Олимпио и подошел ближе, чтобы прижать ее белую руку к своим губам.

— Ах, да. Но я не говорю о встречах издалека, дон Олимпио, — сказала она с тонкой иронией. — У вас, вероятно, были очень важные дела; впрочем, это сердечные тайны, в которые я не имею права вмешиваться! Я вознаграждена и спокойна, что ничем вас не огорчила, потому что вижу вас у себя. Вы не можете себе представить, как мне приятны такие нецеремонные — я бы даже сказала — дружеские, встречи, напоминающие мне мою далекую прекрасную родину! Да, да, дон Олимпио, вы тоже принадлежите к этим избранным личностям, и если бы вы знали, какое удовольствие мне доставляет ваше посещение без предупреждения, вы бы, вероятно… Разве не так? Вы странно улыбаетесь.

— Я должен возразить на ваши любезные слова, которые меня конфузят и в которых проглядывается упрек, донна.

— Как я это должна понимать? Вы, значит, и сегодня пришли не по желанию души, а…

— Остановитесь, графиня! Мне тяжело слушать вас, так как я чувствую себя виноватым.

— Ай-ай, мой благородный дон, я, значит, и в вас ошиблась — это мне очень больно. Знаете, ли, дон Олимпио, что было время, когда я на вас очень сильно надеялась и охотно называла вас своим кавалером. Теперь это время прошло и, кажется, все больше отдаляется, но воспоминание об этом для меня очень дорого!

— Вы правду говорите, графиня? Теперь позвольте мне все же рассказать вам причину, которая привела меня сюда!

— Садитесь, дон Олимпио, вы, значит, так далеки от графини Монтихо, что приходите только тогда, когда это вам нужно, — сказала Евгения с грустным выражением. — Я всегда думала, что соотечественники на чужой стороне ближе стоят друг к другу; но все дорогие мечты и надежды, которые я себе рисовала, все больше и больше исчезают; от прошедшего очарования и от чудесных слов, которыми украшаешь свою жизнь, остается вернуться к холодной, грубой действительности. Это грустно, дон Олимпио, пока сама не охладеешь и не привыкнешь к этой горькой правде.

— Евгения, что это блестит в ваших глазах? Слезы? Неужели я не ошибаюсь? Я» думал, что у вас ледяная кровь. Я вас обидел? О, тогда простите меня!

— Вы считали меня холодной, Олимпио? Я думаю, что у вас не было на это основания! Вспомните о том карнавале…

— На котором вы защищали и спасли меня и маркиза; мы всегда будем вам обязаны за это, и вы всегда имеете право обратиться за защитой к нашей шпаге.

— Вы не знаете, Олимпио, что это спасение было причиной самых отвратительных интриг в Мадриде, что ту, которая открыла вам ворота, назвали изменницей. Но я же не могла поступить иначе, Олимпио, хотя и подвергалась опасности и немилости.

— Требуйте моей жизни, графиня.

— Как часто мне приходится слышать эти чудесные слова, мой благородный дон, — иронически засмеялась Евгения, — и как легко возбуждать и уничтожать такие надежды.

— Олимпио Агуадо никогда не обещал того, донна, чего он не выполнит, каждое его слово — правда.

— Докажите мне это, мой благородный дон, — ответьте только на один вопрос: что заставляло вас держаться так далеко от Евгении? Я прошу: только откровенно. Скажите, дорогой дон, неужели правда, что на нашей дороге стала Долорес, дочь смотрителя замка, пение которой мы слышали у герцога Медина? Она произвела на вас такое сильное впечатление? Она обворожила Олимпио и разлучила его с Евгенией? Я читаю ответ на вашем лице, мой дорогой дон, все было так, как я думала! Ну тогда, Олимпио, ступайте; нам лучше расстаться; я не хочу быть соперницей той, у которой на руках ребенок.

— Евгения, — закричал Олимпио, отойдя от нее в большом волнении, — я разве для этого пришел сюда? Браните меня, упрекайте меня самыми ужасными словами, но пощадите это создание, которое сильно страдает из-за меня и, кажется, навеки для меня потеряно.

— Довольно, мой благородный дон, вы любите эту Долорес. Я не желаю разрушать чужого счастья и строить на несчастье другого свое, я не желаю быть ее соперницей, — сказала Евгения ледяным тоном, от которого Олимпио вздрогнул. — Когда вы мне признавались на карнавале в любви, когда вы стояли на коленях передо мной, осыпая меня розами, тогда я мечтала о счастье и блаженстве. Я всегда думала, ослепленная любовью, что могу считать вас своим верным другом; теперь мне стало все ясно — вы все забыли в объятиях Долорес.

— Я ее только один раз видел мельком, графиня, она во власти одного подлеца.

— О, она сумела возбудить вашу жалость, родную сестру любви. Простите, что я не спросила раньше о причине вашего внезапного появления. Но что это такое? Я потеряла свой бриллиантовый крест.

— Позвольте мне возвратить его вам, Евгения, я нашел его в театре, на лестнице.

— Так это и привело вас сюда, Олимпио? О, я желала бы, чтобы кто-нибудь другой нашел крест, мне бы тогда не пришлось пережить сейчас такой тяжелой минуты, — прошептала Евгения, закрывая лицо руками. Она с трудом играла свою роль и казалась сильно взволнованной; может быть, эта тяжелая роль была выше ее сил. Она надеялась торжествовать над Олимпио, и сама попалась в свои собственные сети, потому что так естественно не может играть ни одна самая искусная актриса. Евгения чувствовала, что она слабеет, что этот прекрасный дон, которого она теперь видела так близко, приобрел над ней больше власти, чем она это предполагала.

Олимпио подошел к ней, взял за дрожащую руку, посмотрел на ее печальное лицо, блуждающие глаза и трепещущие губы; графиня была так прекрасна, так восхитительна, что он почувствовал себя как бы притягиваемым к ней магнитом. Слезы потекли из ее глаз, и лед, окружавший ее сердце, быстро растаял. Можно было победить надменную красавицу в эту минуту; в ее сердце была струна, которая дрожала под пальцами Олимпио и заставляла ее забыть страсть к господству, холодность и все планы на будущее. Казалось, что и эта интриганка была способна на более глубокое чувство.

— Евгения, — прошептал Олимпио и привлек ее к себе, — я не могу видеть ваших страданий! Позвольте мне осушить эти слезы.

— Прочь! Прочь! — ответила она. — Все погибло, все! — И крупные слезы закапали на ее белоснежную грудь.

Олимпио, отуманенный, бессильный при виде ее слез, обнял прекрасную девушку и стал поцелуями осушать слезы на ее щеках. Тогда она встала, как бы очнувшись от счастливого сна; ока еще чувствовала его горячие губы на своих щеках.

— Что вы делаете, Олимпио, — проговорила она, открывая свои большие, прекрасные глаза и бессильной рукой освобождаясь из его объятий.

— Я хотел прикрепить бриллиантовый крест на прежнее место, — ответил он тихо. — Сделайте мне это одолжение, разрешите, Евгения.

— Нет, пусть он останется у вас для воспоминаний о сегодняшней нашей встрече, Олимпио, смотрите на него как на амулет, на талисман! Покажите мне его, когда захотите напомнить об этом часе и моей любви, и я всегда, где бы ни была, отзовусь на это воспоминание! Я прошу вас, возьмите его! Я долго носила и любила его, и поэтому мне хочется, чтобы он был в ваших руках.

— Талисман?.. Благодарю, Евгения, — ответил тихим голосом Олимпио, посмотрев на блестящий крест.

— Посмотрите, — прошептала Евгения, показывая на крест, — один камень потерян, неужели это предзнаменование?

— Я бы хотел взять с этим крестом все, что вас огорчает, Евгения! Я буду беречь его, как самое дорогое сокровище! В тяжелые минуты жизни я буду носить этот крест, чтобы он помог мне в опасности, и еще тогда, когда мне нужно будет вас оградить от несчастий. Пусть он служит нашим хранителем, пусть безгласно говорит и напоминает вам: Евгения, подумай о твоем обещании, подумай о часе, когда ты сделала этот крест талисманом! И этот зов будет предостережением, когда мы будем стоять у пропасти; он будет проникать в самую глубину нашего сердца. Я уеду, Евгения, но я беру его с собой как драгоценный залог! Вы уезжаете в Париж, говорил мне Клод де Монтолон; мы тоже хотим переехать туда в скором времени! Прощайте!

— Олимпио, с вами уходит от меня мой добрый гений; я чувствую, что этот час никогда не возвратится, — сказала Евгения, словно желая удержать его около себя, как будто бы он возбудил в ней в эту минуту новую жизнь, новые надежды и стремления.

— Мы снова увидимся, Евгения, я буду поблизости от вас, хотя вы больше не будете думать обо мне. Вы будете видеть свет талисмана, который мне дали! Прощайте!

Олимпио повернулся к выходу. Евгения стояла, как будто в чудесном сне, и смотрела ему вслед. Он поклонился еще раз и исчез за портьерой.

Она беспомощно протянула руки, будто потянулась за исчезающим сновидением; ее губы бессвязно произнесли его имя; но он уже ничего не слышал. Она стояла одна в комнате, и прекрасное сновидение исчезло из ее глаз, которые искали его. В эту минуту она, казалось, действительно любила его и готова была пожертвовать всеми своими властолюбивыми планами, лишь бы Олимпио полюбил ее, как Долорес. Судьба разлучала их.

Еще долго графиня неподвижно стояла на том самом месте, где Олимпио поцелуями осушал ее слезы, и она, как бы предчувствуя страшную будущность, дала ему крест, который без слов будет напоминать ей об этой минуте. Она провела рукой по лбу и глазам, как будто просыпаясь ото сна, и пошла в спальню, чтобы провести бессонную ночь. Кто может разрешить тайны человеческого сердца?

 

XIX. ПРИНЦ-ПРЕЗИДЕНТ

Много лет прошло после описанных событий. Пусть теперь благосклонный читатель последует за нами в современный Вавилон на берегу Сены — на шумные улицы Парижа. С нами он скоро почувствует себя там, как дома. Париж — душа и сердце Франции; он разливает жизнь в отдаленнейшие части страны и даже далеко за ее пределы.

Пройдя великолепную аллею, ведущую от Триумфальной арки к площади Согласия, доходишь до Елисейских полей, к ним прилегает маленький парк «з старых лип и вязов, устроенный Марией Медичи среди шумных улиц и любимых публикой за его удачное местонахождение.

К этому лесу с севера примыкает парк Елисейского дворца, который принадлежал президенту республики, принцу Людовику Наполеону. Фасад дворца с подъездом выходит на улицу Сент-Оноре и отличается своей величественной архитектурой.

Как и все другие дворцы, Елисейский пережил много превращений и часто менял своих жильцов. Прежде в нем некоторое время жила принцесса Помпадур, у которой собиралось знатное общество и преданные ей министры.

Впоследствии в нем поселился Наполеон во время ста дней, то есть незадолго до своего падения. Веллингтон и император Александр останавливались в нем, а позже жила герцогиня Берийская, теперь же его выбрал принц-президент для своего местожительства.

Надежды Людовика Наполеона сбылись блистательным образом. Единственным его соперником на выборах в президенты был генерал Кавеньяк; но этот храбрый и честный воин передал ему власть без всякого сопротивления, когда большинство голосов оказалось на стороне принца.

Наполеон достиг своего: он был во главе нации, его мечта начала понемногу осуществляться, и он шел прямо к намеченной цели, сбрасывая с дороги тех, кто ему, казалось, мешал. Но тщеславные люди не могут удовлетвориться своим настоящим положением, они стремятся подняться все выше и выше, так было и с принцем: он уже мечтал о высших ступенях власти — об императорской короне — и не мог забыть дяди, умершего на острове Святой Елены. Он желал, как и тот, неограниченного господства над народом, который избрал его своим президентом.

«Хитрый принц» в последние годы все больше и больше развивал свои планы для исполнения этого смелого шага. Но время еще не пришло, приготовления к этому не были закончены.

В один из дождливых весенних вечеров 1851 года большое количество экипажей подъехало к подъезду тюильрийского дворца. Из первого вышел человек с холодным безжизненным лицом — это был герцог Морни, сводный брат Людовика Наполеона, незаконный сын красивой Гортензии и генерала Фланута. Морни издавна пользовался весьма сомнительной репутацией в Париже; но с тех пор как его брат сделался президентом, а он его доверенным лицом, никто вслух не высказывал своего мнения. Лакеи и камердинеры почтительно кланялись ему, когда он проходил по широкой лестнице, покрытой роскошными коврами, направляясь в покои президента.

Из второй кареты вышел человек, несколько моложе предыдущего; на нем был вышитый золотом мундир префекта полиции; на его лице отражалась гордая уверенность в своем могуществе. Черные усы, которые вошли в моду, потому что их носил президент, были тщательно закручены, нос у него был некрасивый и длинный, в глазах выражалось какое-то беспокойство и раздражение. Человек этот был — Карлье, начальник парижской полиции, почти ежедневный посетитель дворца — Людовик Наполеон нуждался в помощи Карлье.

Из третьей кареты вышел генерал Персиньи, прежний вахтмейстер Фиалин, который так же, как и Наполеон, не останавливался ни перед какими средствами, чтобы достичь намеченной цели. В таких людях принц нуждался. Фиалин тоже прошел в комнаты президента.

Людовик Наполеон был в своем кабинете. Он расхаживал по комнате, диктовал письмо своему тайному секретарю, сидевшему за большим круглым столом посреди комнаты.

Принц очень изменился к лучшему с того времени, как мы его видели в обществе мисс Софи Говард. В то время он выглядел угнетенным, бедным и грустным, теперь же стал красивым и вполне окрепшим человеком. Во взгляде отражалась уверенность. На нем был одет статский сюртук, и на тонком жабо красовалась бриллиантовая булавка, подарок мисс Говард, которая до сих пор еще безумно любила его. Темные черные волосы принца, усы и эспаньолка блестели, бережно приглаженные, полное лицо, хотя и было немного худощавым, но показывало, что принц всячески берег свою жизнь и заботился о сохранении своего здоровья. Его глаза по-прежнему выражали какие-то замыслы и планы, но в них уже не светился огонек неудовольствия. «Милый господин Фульд, — диктовал принц секретарю Мокарду, изящному и скрытному человеку, лет пятидесяти, — будьте так добры и вручите господину Фиеро, шефу генерального штаба национальной партии, немедленно, по получении письма, сумму в десять тысяч франков, в которой он очень нуждается для одного частного дела».

Людовик Наполеон знал, что этой незначительной услугой он привяжет к себе человека, могущего быть ему впоследствии очень полезным. Ему необходимо было добиться всякими средствами, чтобы армия была на его стороне и чтобы в высших чинах военные должности занимались людьми, чем-нибудь ему обязанные. Точно также все места префектуры были переданы личностям, на которых он мог полностью положиться; все это он устраивал так спокойно и тихо, обдуманно и осторожно, что никто не заметил этих искусных приготовлений.

Мокард подал ему письмо для подписи; Наполеон подписал свое имя и предоставил дальнейшие распоряжения секретарю, которому он полностью доверял. Мокард был честнейшим человеком из всех приверженцев принца; этот секретарь служил верой и правдой тому, кто ему хорошо платил; он был в состоянии честно служить до конца своей жизни. Но он все-таки умел пользоваться доверием своего повелителя, из голодающего писаря вскоре сделался человеком, владеющим достаточным состоянием. Но разве можно его за это строго осуждать? Если подумать, что он был постоянным свидетелем щедро раздаваемых подарков, неужели человек забудет когда-нибудь самого себя?

Президент вышел из кабинета, оставив там секретаря, и отправился в приемную, роскошно убранную в стиле рококо. Украшенная золотом, с большими зеркалами в простенках, с роскошными стульями, столами, ярко освещенная золотыми канделябрами, она напоминала собой времена Людовиков XIV и XV.

Кроме Морни, Карлье и Персиньи, здесь было еще несколько близких человек и генералов. При появлении принца все встали, поклонились ему, некоторые пожали ему руку и потом собрались у стола, чтобы пить чай, который подали им на золотом подносе.

Людовик Наполеон болтал с Персиньи, которого он вывел в люди и который мог своими способностями оказать ему большие услуги. Потом он подошел к Морни и вместе с ним удалился в противоположный конец зала к мраморному камину. Он облокотился на камин и завел с братом интимную беседу.

Когда оба сына королевы Гортензии бывали одни, они беседовали по-немецки, обращались друг к другу на ты; в общем же зале они употребляли больше официальное обращение, хотя остальные гости и находились от них далеко и, казалось, были погружены в шумный разговор, но Людовик Наполеон не отступал от этикета.

Герцог Морни оказался теперь в очень стеснительных денежных обстоятельствах, и Наполеон хорошо знал, чем закончится их разговор. Он незаметно посмеивался. Морни был прежде всего человек удовольствий и любил до сумасшествия модные развлечения и в особенности азартные игры. Охота, банкеты и любовницы обходились ему страшно дорого. Все еще помнят, как несколько лет тому назад Людовик Наполеон заплатил не только долги, но даже расходы на великолепные похороны этого бескорыстного человека, как его тогда называли. Этим Морни во многом был похож на своего отца, которого даже считают виновным в рождении Людовика; генерал Флакаут, любовник королевы Гортензии, был в молодости таким же легкомысленным и расточительным человеком и никогда не имел денег. Теперь он был старым генералом у принца-президента — так играет иногда судьба со своими прежними любимцами.

— Я вчера провел славный вечер, — тихо рассказывал Морни, — лучше этого я бы вам не мог ничего пожелать, монсеньор.

— Не только славный, но и дорогостоящий вечер, — смеясь, заметил Наполеон.

— Разумеется, монсеньор, — приятная жизнь всегда требует значительных расходов. За всякое удовольствие в жизни, принц, мы должны платить. Маленький принц Камерата, испанец с горячей кровью, представил меня одной даме, при виде которой я узнал, что значит красота.

— Я думал, что вы достигли желаемого у графини Лехоно.

— Вы меня, кажется, не совсем правильно понимаете, монсеньор: общество, в которое меня ввел принц Камерата, в высшей степени интересное и привлекательное.

— Вы возбуждаете мое любопытство! Нельзя ли узнать, где находится этот салон, так восхваляемый вами? — спросил Людовик Наполеон.

— На улице Сент-Антуан, № 10, у графини Монтихо. Но я должен еще просить вас, монсеньор…

— Графиня Монтихо, — повторил принц-президент. — Я уже слышал где-то это имя!

— Позвольте вам помочь в воспоминаниях! Недавно происходила дуэль из-за графини Монтихо между полковником Сурвилье и капитаном Фласаулем! Первого преследуют и грозят строгим наказанием; вы можете положить предел этому преследованию, о чем я и хотел просить вас, монсеньор!

— Я понимаю, Милый герцог, вас просили об этом, и вы дали обещание.

— Как вы умеете угадывать мысли, монсеньор! Действительно, все было так, вы правы.

— Следовательно, изменить обещанию нельзя, и я дам нужные распоряжения. Но я бы не хотел, чтобы вы часто давали такие обещания, милый герцог!

— Принц Камерата — любимец дам, — продолжал Морни, не обращая внимания на последние слова брата. — Они тоже испанки, поэтому он и пользуется у них предпочтением. Мне бы ужасно хотелось, чтобы вы увидели графиню и ее не менее красивую мать.

— Для этого нужно прежде найти случай!

— Без сомнения! Я об этом позабочусь! — поспешно прибавил Морни, — позвольте вам сказать, что вы больше, чем равнодушны к мисс Говард, так мне кажется! Все знают об этих отношениях и…

— Ну что же? — нетерпеливо спросил Наполеон.

— И говорят об этом самым дурным образом! Вы знаете, монсеньор, что я всегда говорю откровенно. Это, может быть, мое единственное достоинство. Лучше прекратите все отношения с этой англичанкой. Она, может быть, и прелестна, может быть, и любит вас и предана вам, но вы не видели той донны, тогда бы вы сказали: «Как мог я из-за такой любовницы быть предметом разговоров в Париже?» Вы сердитесь на меня за то, что я вам говорю это! Я обязан был вам это сказать.

— Разве Говард называют моей любовницей?

— Уже известно, что тот, кого касаются такого рода сплетни, узнает их последний! Особенно если он не имеет друзей, которые бы передавали слухи! Разумеется, мисс Говард называют вашей любовницей, и кому от этого плохо, как не вам, монсеньор! Вам одному! И кто может вам сказать всю правду так откровенно, как я!

— Я должен поблагодарить вас за это, герцог!

— Не могу не хвалить графиню Монтихо, вы должны ее увидеть; позвольте мне… Да вот, кстати, вспомнил, что через несколько недель состоится большая охота в Компьене. Принц Камерата будет в числе приглашенных. Там вы увидите прекрасную графиню!

— Как, разве графиня амазонка?

— Она испанка, и на боях быков привыкла видеть кровь! Без сомнения, она захочет присутствовать на охоте, и в лесу нетрудно будет найти подходящий случай для знакомства.

— Людовику Наполеону давно надоели отношения с Софией Говард; но у него до сих пор не хватало мужества порвать их, так как он многим был ей обязан. Сообщение Морни о том, что ее открыто называют его любовницей, сильно обеспокоило его; ему хотелось побыстрей избавиться от таких обвинений, чтобы хоть с этой стороны быть безупречным и не возбуждать толков — другие, более полезные для него разговоры, должны были занимать публику, да и какую пользу могла еще ему принести София Говард?

— Я принимаю ваше предложение, милый герцог! Вы дадите мне случай увидеть на охоте вашу героиню, — сказал Людовик Наполеон, не говоря больше о мисс Говард. Но про себя он уже решил в эту минуту окончательно порвать все отношения с ней.

— Отлично! Я очень рад, что могу быть полезен вам, монсеньор, и знаю, что вы будете благодарны мне за это! Вот банкир Риколи, еврей, также бывает у госпожи Монтихо, мне ужасно неприятно быть его должником.

— Гм, — засмеялся Наполеон, — сколько позволило ему его легкомыслие дать вам под расписку?

— Безделицу, монсеньор, даже смешно говорить об этом! Но я бы не хотел, чтобы он из-за такой безделицы придумал бы целую историю.

— Безделица эта кажется мне больше, нежели вы ее представляете, так как вы находите нужным делать так много лишних оговорок. Назовите мне долг, чтобы я мог поручить Фульду погасить его.

— Вы в хорошем расположении духа, монсеньор, и я сумею отблагодарить вас. Я дал Риколи вексель в сто двадцать тысяч франков.

— Надеюсь, что вы больше не дадите такого векселя, милый герцог, — заметил принц-президент тоном, в котором больше не слышалось шутки, — вам завтра нечего будет стесняться Риколи!

Пока Морни благодарил брата, последний нашел нужным прекратить разговор, который обошелся ему так дорого, обратился к другим гостям. Разговор зашел за полночь. Герцог был в хорошем расположении духа; Наполеон с незаметной усмешкой думал о банкире и Морни, который умел так искусно приплести свою просьбу к разговору. Когда все прощались, Морни нашел случай шепнуть принцу:

— Итак, на охоте в Компьене, — и с этими словами вышел вместе с Персиньи, остальные гости тоже раскланялись и вышли.

Когда Карлье подошел последним, чтобы проститься, Наполеон незаметно задержал его, дабы кое-что сообщить из того, что не касалось других посетителей.

— Еще одно слово, милый Карлье, — сказал Наполеон, понижая голос, когда они остались наедине. — На улице Ришелье, № 21 живет одна англичанка, София Говард, вы это, вероятно, знаете. Мне необходимо избавиться от этой особы, но удалите ее под самым благовидным предлогом. Эта мисс Говард не дает мне покоя и ставит безумные требования, надеясь, что я буду вынужден в силу обстоятельств выполнить их.

— Я имею честь знать эту даму, — заметил Карлье, почтительно кланяясь. Он знал об отношениях принца с англичанкой. — Вы, может быть, желаете, чтобы ее выслали? — тихо спросил префект полиции.

— Это будет слишком грубо и заметно, милый Карлье, мы попытаемся найти другое средство для устранения этой дамы. Вы можете в данном случае оказать мне большую услугу своим умом и осторожностью.

— Положитесь на мою преданность, принц, — сказал префект полиции. — Я надеюсь за короткое время сообщить вам о последствиях вашего распоряжения.

Наполеон пожал руку человеку, получившему приказание освободить его от Софии Говард, от той самой Софии Говард, которая, не задумавшись, пожертвовала ради принца своим будущим, репутацией, честью, отцом, родиной и большей частью состояния. И вот как принц отплатил ей за святое чувство и преданность.

 

XX. ПЕР ДОР

За парижской городской стеной по дороге в Салблонвиль, у Булонского леса, стоял уединенный низенький домик. По своему внешнему виду он был похож на трактир низкого разряда. Над кривой дверью висела вывеска с изображением белого медведя, которую трудно было различить, а сверху надпись «L'ours blanc». По обеим сторонам двери виднелись низенькие окна с грязными ставнями; перед домом гуляли куры, разыскивая себе пищу и при этом вороша навозную кучу, находившуюся невдалеке. За этим домом виднелись еще более ветхие строения, которые служили сараями и местом ночлега для бедных путешественников; дальше шли амбары.

Хотя этот дом и походил на постоялый двор, но возле него очень редко были видны кареты. Этот внешний вид благопристойности был так тщательно сохраняем его владельцем, что давал повод предполагать, что он имел на это основательные причины. Трактир «Белого медведя» имел действительно иное значение, чем это могло показаться на первый взгляд. Здесь не появлялись посетители, а только устраивались собрания тайных полицейских агентов.

Ни в одном государстве тайная полиция не была такой сильной и многочисленной, как при президенте французской республики; этот факт бросает мрачный свет на положение Франции, которая, считалась, была свободной!

Владелец дома, которым часто пользовалась тайная полиция, был когда-то разбойником и до сих пор вращался между людьми самого низкого пошиба; он был хитрым, лицемерным человеком лет сорока пяти, с круглым бритым лицом. Между разбойниками он был известен под именем «Реге d'Or»; это имя он приобрел после одного удачного грабежа, в результате которого он, как рассказывали, в золоте купался. И после того он всегда находил выгодные средства для обогащения, однако только после того как ему пришлось просидеть около десяти лет в тюрьме Мазас, он получил должность шпиона. Тут он, правда, не располагал большими средствами, зато вместо этого имел спокойное и верное пристанище.

Но Пер д'Ор выгодно пользовались, когда нужно было узнать некоторые темные делишки, так как он продолжал знакомство со своими прежними дружками и мог передать все, что ему удавалось узнать от них. Но так как он желал играть роль трактирщика, то старался, чтобы в доме на ночлег останавливались нищие, бедные путешественники и савояры. Между ними, по большей части сомнительными личностями, он считался добродушным человеком, так как нестрого требовал плату за ночлег и потому его амбары были всегда полны народа.

Пер д'Ор был в своем кругу очень любим и умел так искусно придавать своему лицу благодушное выражение, что самые хитрые мошенники не думали о нем ничего дурного; но только иногда удивлялись, как это полиция узнавала о планах прежде, чем они начинали приводить их в исполнение. Но никому не приходило в голову, что добродушный хозяин трактира «Белого Медвеля» мог их выдать.

В один из темных вечеров несколько дней спустя после приема в Елисейском дворце, свидетелями которого мы были, проходили два странно одетых человека по дороге, идущей на север от Булонского леса; они шли от улицы Сент-Оноре, где находится Пале-Рояль, который мы впоследствии узнаем ближе.

Это были две нищенки, как это показывали лохмотья, в которые они были одеты. Одна из них, казалось, была немного моложе другой, на ней был одет старый длинный коричневый платок, спускающийся до самой земли, так что ее обувь нельзя было увидеть. На старшей было пальто, которое давало повод предполагать, что оно было получено в подарок от знатной дамы или что нищая вела раньше иной образ жизни.

В столице можно часто встретить людей, которые после величайшей роскоши попадают в ужаснейшую нищету. К таким, по собственной вине павшим, принадлежала и эта нищая; у нее на голове был шелковый платок, платье, хотя и вылинявшее, но хорошей материи и со шлейфом. Нищая… в платье со шлейфом. Этого факта уже достаточно, чтобы читатель мог представить тот путь, по которому пошла эта несчастная женщина.

Шлейф, который прежде, может быть, казался слишком коротким, теперь ей мешал, она подобрала его с такой легкостью и грацией, что, увидев это, можно было подумать, будто она когда-то сияла в золоте и драгоценностях.

Уже совсем стемнело, когда обе женщины проходили без всякого страха по дороге, где на большом расстоянии виднелись там и сям фонари, которые своим тусклым светом еле освещали им путь; кругом асе было погружено в ночную темноту. Нищенки вели между собой оживленную беседу; они встретились у ворот Пале-Рояля и успели завести дружбу. Молодая рассказывала историю своей жизни, которая достаточно интересна, чтобы ее послушать, пока они дойдут до дома Пер д'Ор. Вторая, Марион Нейде, мало сообщила о себе.

— Вы, говорят, — маркиза? — спросила нищая в длинном платке. — Я же дочь парижского палача. Теперь мы все равны, мне даже кажется, что мы страдаем за все человечество. И хорошо, что нас никто не знает и никто о нас не спрашивает.

— Дочь палача? Как, неужели он умер таким бедным?

— Он жив и вовсе не беден, он прогнал меня! Это коротенькая история, и вы ее узнаете, пока мы дойдем до трактира «Белого медведя». Это было шесть лет тому назад, тогда у меня были хорошие, здоровые глаза, которые теперь уже скоро перестанут совсем видеть! Родись я слепой, мне, может быть, не пришлось бы переживать такое горе, но теперь прошедшего не вернешь, а дело в том, что я познакомилась тайком от отца с одним солдатом. Он уже был немолодой, но сумел меня обворожить, и я его страстно полюбила. Фиалин, так его звали, сумел своими деньгами и нежными словами очаровать меня настолько, что я начала с ним встречаться. К этому нередко представлялись удобные случаи. Кроме того, отец часто отправлялся в тюрьму Ла-Рокетт, тогда я принимала Фиалина у себя в доме. Он водил меня на танцевальные вечера и обещал наконец жениться на мне.

— Добрый Фиалин! — заметила другая нищая с насмешливой улыбкой.

— Я ему верила; отец же мой, застав меня однажды с солдатом, запретил мне видеться с ним; он узнал, что Фиалин негодяй и хочет воспользоваться моей невинностью! Но когда отец произносил эти ужасные слова, было уже поздно и я была больше привязана к Фиалину, нежели к отцу. Я молчала и плакала, что со мной раньше редко бывало; Фиалин стал приставать ко мне, желая узнать причину моих слез. Наконец я решилась ему сообщить, что сказал мой отец про него. Фиалин вспылил, хотел отомстить отцу за такие слова; но мне удалось его уговорить. Если бы у меня была мать, она бы уже давно заметила мое состояние и предупредила бы ту страшную ночь, которую мне вскоре пришлось пережить. Как-то отец должен был провести ночь накануне казни в тюрьме Ла-Рокетт. Я предупредила об этом Фиалина, и он пришел сразу после ухода отца. Кроме меня, никого в доме больше не было. Я впустила его, он, как мне показалось, был пьян и страшно ругал моего отца. Я старалась его успокоить, а после полуночи, вместо того чтобы уйти, он остался и стал ласкать меня. Я ему верила, любила его, а с тех пор, как почувствовала, что ребенок шевельнулся у меня под сердцем, полюбила еще более страстно.

— Фиалин был порядочная шельма, — сказала старшая.

— Слушай дальше! Когда я лежала в объятиях своего любовника, мне вдруг показалось, что кто-то идет по нашему двору. Я быстро вскочила, чтобы выпустить Фиалина, но, подходя к двери, я услышала, как щелкнул замок, еще минута — и отец стоял перед нами! В передней было темно. «Стой, кто здесь? — грубо закричал он. — Кто шляется здесь по ночам?» Я задрожала. Мой отец был в бешенстве, это чувствовалось по его голосу. Он хорошо узнал нас впотьмах и, спрашивая, соображал, на что ему решиться. Фиалин ответил ему. Я не помню, что он говорил, он был пьян, и слова его только больше распалили отца, который назвал его подлым мошенником, который хочет соблазнить его дочь! «Хочет соблазнить? — воскликнул Фиалин. — Старый дурак! Вы ошибаетесь, он уже соблазнил ее», — и при этом так засмеялся, что я невольно содрогнулась и отступила в угол. Злая насмешка моего любовника вывела отца из терпения, он бросился на Фиалина, я подумала, что он хочет его убить. Я закричала, но дыхание во мне замерло. Я увидела, как что-то блеснуло в воздухе! Это была ужасная минута. Фиалин был обречен, я знала силу отца, да к тому же противник его был пьян. Я кричала, просила, пробовала броситься между ними — все было напрасно! Отец сломал саблю солдата и хотел, кажется, убить его одной половиной! Тогда я с отчаянием бросилась к отцу и неожиданно вырвала из его рук саблю, спасая этим своего любовника.

— Беги, беги скорей, — кричала я, — умоляю тебя.

— И храбрый Фиалин убежал, — заметила другая нищая, угадывая конец.

— Он убежал, а отец выгнал и меня вслед за ним, этой же ночью! Он проклял меня, сказав, что у него нет больше дочери! Он запретил мне когда-нибудь возвращаться в его дом, двери которого сегодня он навсегда закрывает для меня. Я просила его, испробовала все средства — все было напрасно! Он кричал мне, что я могу идти к тому, кого я защищала от него и кто обесчестил меня. Я видела, что просьбы мои напрасны. О, как ужасны были дни и ночи, которые я провела после этого! Мой любовник бросил меня! Этот низкий человек назвался знатным именем и сделался авантюристом. Мне после всего этого говорили, что он покинул Париж. Я осталась совершенно одна — без жилища и крова, была выброшена на улицу и обречена на нищету. Никто не принял участия в моей горькой судьбе. Да и правда, какое людям дело до несчастий других.

— Каким знатным именем назвал себя твой Фиалин? — спросила нищая, когда они уже близко подходили к трактиру.

— Он назвал себя Персиньи. О, теперь он знатный генерал, я видела его недавно в экипаже на улице Риволи вместе с президентом. Он не узнал меня, и я бы его не узнала, если бы мне не сказали этого. Однако дайте мне закончить рассказ. Я родила мертвого ребенка в больнице для бедных, куда попала под чужим именем, чтобы не компрометировать отца. После тяжелой и продолжительной болезни меня выпустили оттуда. Надзирательница дала мне работу, чтобы я могла заплатить за лечение. Я шила день и ночь и еле зарабатывала себе на хлеб. От утомительной работы зрение мое ухудшилось.

Доктора мне объявили, что я могу ослепнуть, и запретили шить, чтобы хоть сколько-нибудь сохранить зрение. Тогда я совсем впала в ужасную бедность, которая и заставила меня просить милостыню. Иначе пришлось бы пойти дорогой разврата и погибнуть окончательно в омуте этой проклятой жизни. Я не хотела становиться женщиной, торгующей своим телом.

— И вы не пошли к отцу?

— Несколько лет тому назад, когда я принуждена была стать нищей, я как-то случайно подошла к дому своего отца. Как болели тогда мои бедные глаза от слез, которые я проливала у этого дома — это был дом палача, но и мой родительский дом, хотя его владелец не называл уже больше меня своей дочерью! Отец как раз стоял у окна. Он увидел и узнал меня. Я с мольбой протянула к нему руки, но он отвернулся и не вышел ко мне, чтобы опять ввести в свой дом свою заблудшую дочь, он только махнул мне рукой.

— Это было дурно с его стороны и очень нехорошо для вас! Видимо, кровавая работа сделала его таким жестоким.

— Не говорите этого; он был прав, хотя и поступил со мной ужасно, — оправдывала Марион своего отца, — с того времени я стала нищей, просящей милостыню у прохожих. Фиалина же я ненавижу так сильно, что никогда не пойду к нему и не расскажу о несчастье, виновником которого был он. — В это время обе спутницы подошли к трактиру. — У меня нет денег, чтобы заплатить Пер д'Ору, и я ничего не ела с утра, — сказала эта нищая.

— Идемте, Марион, у меня есть немного денег, и он даст нам поесть, — сказала старшая нищая и первая вошла в дверь трактира.

По странному обстоятельству, сегодня вечером здесь были особенные гости. Старый сгорбленный человек, похожий на цыгана, ввел в конюшню за Домом трех уставших лошадей, обвешанных сбруей и погремушками. На старике был плащ из желтоватой материи и большой тюрбан на голове.

Когда обе нищие вошли в низенькую, дымную комнату постоялого двора, там уже находились две посетительницы, которые, судя по первому взгляду, должно быть, пришли вместе со стариком. Они сидели на деревянной скамейке в углу комнаты, у стены. Лица их были покрыты по, обычаю цыганок. На старшей был одет тюрбан, младшая же казалась очень молодой, хотя ее одежда бродяги, покрытое лицо и мрачный свет от лампы не давали возможности рассмотреть ее. Цыганки изредка перебрасывались между собой несколькими словами на иностранном языке и сидели, опустив головы.

За буфетом стоял вечно улыбающийся, добродушный Пер д'Ор. Он повернул свое круглое бритое лицо к входящим, которые были его давними посетительницами. Хозяин трактира дружески поклонился им, как старый знакомый, и протянул руку, чтобы получить несколько су за ночлег.

Младшая, Марион, остановилась в стороне, старшая же, которую дочь палача называла маркизой, подошла к буфету, так что фонарь ярко освещал ее. Ей, казалось, было около сорока лет, но лицо ее, хотя и покрытое морщинами и несущее печать беспорядочной жизни, все-таки сохранило на себе следы замечательной красоты. Эта нищая, должно быть, была когда-то очень привлекательной. Черты лица были поразительно правильными, что, конечно, еще сильнее доказывало ее знатное происхождение. В ее больших глазах с темными ресницами мелькал порой какой-то отблеск грусти, волосы, видневшиеся из-под шелкового старого платка, были совершенно седые. Должно быть, что-то роковое случилось в судьбе этой женщины и толкнуло ее на этот тернистый путь жизни. Какое преступление совершила она, из-за которого пала так низко, что должна просить ночлега у Пер д'Ора? Она была добрая, как многие легкомысленные женщины. Заплатив за Марион и за себя хозяину, она попросила хлеба, мяса и стакан вина и предложила все это попутчице, которая была очень болезненной и должна была в скором времени ослепнуть.

— Возьмите это и кушайте, — сказала она, съев немного мяса. Марион поблагодарила покровительницу за ее доброту и стала есть. В это время в общую комнату вошел странный старик. Черты лица его невозможно было увидеть, так как лоб и голова были закрыты тюрбаном. Он казался на вид очень старым.

Заперев за собой дверь, он движением руки поклонился хозяину и нищим и направился в отдаленный угол комнаты, где уныло сидели на скамейке женщины, приехавшие вместе с ним. Сказав им несколько слов, он потом подошел к Пер д'Ору, у которого попросил хлеба и вина на помеси французского с испанским языком.

Хозяин трактира посмотрел на иностранца, он, видимо, понимал по-испански и спросил странного старика, откуда тот приехал.

— С юга, — ответил тот глухим голосом, показывая в сторону рукой.

— Отвели вы своих лошадей, сеньор? И где думаете провести ночь?

— Там, где лошади, — коротко ответил старик и, повернувшись, пошел к скамье, где сидели ожидавшие его женщины. Старик, очевидно, не желал вступать в разговоры, которые были ему не особенно приятны.

Это трио представляло из себя очень странную картину. Они, казалось, пришли с востока, точно беглецы или номады, кочующие из страны в страну. Странная одежда путников и их необычайная таинственность приковывали к себе внимание старшей нищей.

— Они из Испании, — тихо сказала она Марион. — Я помню немного их язык, который хорошо знала в детстве. Это, должно быть, цыгане, не будем далеко от них отходить.

Дочь палача плакала, утвердительно кивая головой. Она не могла рассмотреть присутствующих и поэтому сидела безучастно. Горе и постоянная нужда сделали ее неразговорчивой; казалось, ничто уже больше не радует ее и не может заинтересовать или привлечь ее внимание.

Когда старик и обе женщины выпили вино и съели хлеб, они встали и пошли друг за другом через комнату к двери. Как бы по предписанию этикета или какого-нибудь патриархального постановления, сгорбленный старик прошел вперед, за ним последовала та из женщин, которая была старше, вероятно, его жена, и, наконец, девушка замыкала это странное шествие.

Было что-то таинственное в этих троих, так что Пер д'Ор был сильно заинтригован. У попутчицы Марион тоже появилось желание познакомиться с ними поближе; ей казалось, что в жизни этих цыган есть нечто общее с ее жизнью; их будто оттолкнуло от себя общество — они тоже были почти нищие. Она сделала знак сидевшей возле нее Марион, и они вышли из комнаты за тремя путешественниками.

Если бы кто увидел эту странную процессию, проходившую через двор к амбарам и сараям, тот подумал бы, что это маскарад; нищая в длинном платье, замыкавшая шествие, имела не менее странную наружность, чем путешественники и другая нищая в платке. Шедший впереди старец отворил дверь, в которую он ввел недавно лошадей, и вошел в большой сарай, часть которого была устлана соломой для ночлега путников, не желающим оставлять своих лошадей и вещи.

Старик подошел к лошадям, посмотрел, едят ли они корм, и потрепал их по шее, что, по-видимому, было им приятно, так как они стали махать хвостами и поворачивать к нему головы. Спутницы его прошли в другую сторону сарая, также предназначенную для ночлега.

Когда обе нищие вошли, те даже не обернулись и устраивались, как будто они были одни, несмотря на то, что нищие легли недалеко от них. Они, казалось, привыкли к ночлегу в обществе. Рядом висел фонарь, слабо освещавший сарай.

Когда Пер д'Ор увидел из окна задней комнаты, что посетители вошли в сарай и заперли дверь, он быстро вернулся в переднюю комнату, затушил свечи и лампу и запер дверь. Было уже поздно. Гости, которых он ожидал и которые приходили очень поздно в трактир «Белого Медведя», знали другой вход, через заднюю дверь дома, через которую и прошел теперь Пер д'Ор. Он слегка притворил входную дверь, чтобы его отсутствие не помешало ожидаемым гостям войти в дом.

В дверях он остановился и стал прислушиваться. Кругом все было тихо, с дороги не доносилось ни единого звука, все кругом погрузилось в глубокий сон. В сараях и амбарах тоже была мертвая тишина, только изредка постукивали копытами лошади странных посетителей.

Хитрый хозяин, внимательно оглядевшись еще раз по сторонам, как бы желая убедиться, не увидел ли его кто-нибудь, тихо прошел через двор и подошел к деревянному зданию, в котором спали пять постояльцев. Он хотел еще раз взглянуть на них и подслушать, как он всегда это делал с теми посетителями, которые возбуждали его любопытство и подозрение. Он уже привык подслушивать и, нужно сознаться, совершал это с удивительным искусством. Уже не однажды с помощью различных хитростей ему приходилось узнавать планы, которые сообщали иногда друг другу его ночные посетители, не подозревая, что он находится так близко от них. Его знакомые мошенники часто совещались в этом амбаре и не всегда его пускали, тогда он потихоньку подкрадывался и подслушивал их, передавая все услышанное агентам тайной полиции.

Ему давно приказали следить за всеми приезжими, казавшимися подозрительными, но так, чтобы никто из них этого не заметил. И ловкий хозяин с честью выполнял возложенные на него обязанности.

В стене сарая было маленькое отверстие; никто из приезжих не мог его заметить, так как оно находилось на дюйм от пола и Пер д'Ор с обеих сторон прикрыл его соломой. Он тихонько наклонился, осторожно отодвинул солому и лег на землю так, что лицо его находилось у отверстия. Такие удобства у него были устроены и в других сараях.

К своей радости, он услышал, что женщины завели между собой разговор, и так как он во время своего заключения долго сидел вместе с одним испанцем, то многое понимал из их разговора. Но солома, лежавшая внутри сарая у отверстия, заглушала звуки голосов. Разговор оказался гораздо важнее, чем предполагал старый хитрец. Ему необходимо было больше слышать и больше видеть, но, к сожалению, он не мог различить, кто из лежавших спрашивал и кто отвечал. Те, которых он хотел увидеть, лежали, по его расчету, на расстоянии не больше пятнадцати футов от стены.

Мерцающий тусклый свет фонаря, которому он нарочно не давал гореть ярче, еле освещал отдаленное место, где находилось отверстие. Он поэтому мог тихо и осторожно просунуть свою руку в дыру и отодвинуть солому, что ему обычно довольно легко удавалось.

Искусной и опытной рукой вора ему действительно удалось тихо прижать солому, так что это никто не заметил. Пер д'Ор самодовольно улыбнулся, когда увидел всех лежавших и мог слышать каждое произносимое ими слово.

Старик уже, казалось, спал. Он положил себе под голову кожу; тюрбан, одетый на голову, отчасти прикрывал его лицо; но теперь его можно было немного рассмотреть. В его облике отпечатались следы старости и беспокойной кочевой жизни, но все-таки в чертах его лица было что-то почтенное, честное и величественное, как будто он родился для того, чтобы управлять. Белая борода придавала ему благородство, худые руки крепко держали образ, висевший на его шее, он точно заснул, молясь, может быть, за своих врагов.

Девушка лежала с открытыми глазами, и Пер д'Ор увидел, что она — замечательной красоты, насколько он мог ее рассмотреть, так как лоб, шея и голова были плотно закутаны покрывалом. Но открытая часть лица доказывала молодость и красоту иностранки, хотя ее кожа сильно загорела от южного солнца. Короткая, пестрая юбка, спускавшаяся складками, едва касалась ее маленьких ступней, обутых в испанские ботинки из красной кожи. На шее также висел золотой образ.

Старуха, ставшая очень разговорчивой, полулежала и сильно размахивала руками, разговаривая с нищей, называющей себя маркизой. Вероятно, эта старуха, сгорбившаяся от старости и забот и всегда молчаливая, как и другие, разговорилась теперь, потому что нищая обратилась к ней на испанском языке.

Маркиза легла поближе к старухе и старалась вызвать ту на разговор, она часто переспрашивала отдельные слова, казавшиеся ей непонятными, тем самым помогая понять Пер д'Ору, о чем они говорят.

Другая нищая спала, почти совсем прикрытая соломой; сон вынудил ее забыть на несколько часов печальную долю и ужасную действительность. Она была несчастным, угнетенным судьбой созданием, а отвратительный искатель приключений, толкнувший ее в эту пропасть, наслаждался своим величием — мы видели его в приемной Елисейского дворца под именем Персиньи.

В разговоре со старухой маркиза забыла об усталости; но та говорила все односложнее и непонятнее и, наконец, легла и вскоре перестала отвечать на вопросы маркизы.

В это время Пер д'Ор услышал стук в дверь своего дома. Он рассмотрел, несмотря на темноту, кто стоял у двери. Тихо и осторожно положил он опять на старое место солому внутри и снаружи, тихонько поднялся и прошел через двор к своему дому. У черного входа его поджидали двое мужчин, которые не могли войти, потому что кругом было очень темно и они не видели дверь.

— Это вы, Пер д'Ор? — спросили они шепотом.

— К вашим услугам, господа, — шепнул член тайной полиции, который через некоторое время будет играть весьма важную роль и имя которого будет хорошо известно в Париже в 1852 году. — Позвольте прежде всего запереть дверь и зажечь свечи.

— Вы, кажется, кого-то караулили, — заметил один из них.

— Нужно было кое-что подслушать, господин Грицелли, — засмеялся Пер д'Ор, войдя в заднюю комнату, чтобы посветить поздним посетителям.

— Никого из посторонних в доме нет? — спросил второй из посетителей.

— Никого, кроме нас троих, мой дорогой Монье, — ответил хозяин.

С Монье хозяин был бесцеремоннее, чем с Грицелли. Оба вошли в освещенную комнату, где их с поклоном встретил Пер д'Ор; он с готовностью поставил стулья к большому длинному столу, стоявшему посреди комнаты, окна которой были плотно завешаны, чтобы со двора нельзя было подсмотреть или подслушать.

Грицелли и Монье были одеты, как молодые богатые люди из лучшего общества. Их одежда и шляпы были безукоризненны, перчатки новые и лучшего качества, тросточки, заключавшие внутри острые кинжалы, были высшего качества.

— Мы пришли к вам сегодня с вопросом, который вас удивит, — сказал Монье, пока Грицелли садился, напевая какую-то известную народную песню.

— Скорее говорите, мой милый Монье, особенно если это что-нибудь хорошее! Я вам тоже приготовил нечто очень интересное, господа!

— Ну, короче говоря, Пер д'Ор, скажите, как ваше настоящее имя? — перебил его Монье.

— Гм! Разве вы его забыли? Шарль Готте.

— Верно, — сказал Монье, кивнув головой и записывая его имя в свою книжку, — мы пришли спросить у вас, согласитесь ли вы на место тайного комиссара? Вы человек, на которого можно полностью положиться; я порекомендовал вас; и префект, господин Карлье, желает дать вам это место.

— Как, господа, вы говорите правду? Это было бы очень хорошее и доходное место!

Грицелли засмеялся.

— Да, господа, я должен поблагодарить вас.

— Вы сможете впоследствии доказать свою благодарность, если будете аккуратно и старательно выполнять данные вам предписания. Это главное условие.

— Но, позвольте, что будет с трактиром «Белого медведя», который иногда оказывает большие услуги, даже в эту ночь?..

— Вам нечего об этом беспокоится, Пер д'Ор, здесь будет хороший наместник, который прошел такую же школу, как и вы, — объяснил Монье. — Итак, вы соглашаетесь служить на том месте! Дальнейшие распоряжения вы получите в скором времени. Через четыре недели вы будете введены в новую должность, а сейчас перейдем к следующему делу, что вы хотели нам сообщить. Передавайте все точно. — Монье сел напротив своего сослуживца к столу.

— Это странная история, господа, начал Пер д'Ор важным и таинственным тоном. Сегодня ко мне прибыли необычные путешественники, которые возбудили во мне подозрение. Я принял их за цыган, судя по их одежде и лошадям, поэтому решился разузнать все подробнее.

— Значит, это иностранцы, как они назвали себя?

— Я должен был сдерживаться от смеха, когда старик ответил мне на вопрос на испанском языке следующее: — «Инфант Барселоны!» Я посмотрел на него с удивлением, и он повторил мне: «Инфант Барселоны!» Вот черт, подумал я, или это изгнанник или же сумасшедший.

— Инфант, принц из хорошей фамилии в трактире «Белого медведя», — засмеялся Монье, — это, во всяком случае, очень странно! Что было дальше, Пер д'Ор, рассказывайте — не томите.

— Он устроился спать там, в сарае, на соломе.

— Быть такого не может! Над вами подшутили, — закричал Грицелли, вскакивая. — Но мы должны узнать, кто этот старик.

— Позвольте, господин Грицелли, — сказал Пер д'Ор тихо с важным видом, — вы должны узнать все! Я несколько знаком с испанским языком, с давних пор…

— Я знаю, вы в Мазасе научились, — прибавил Монье.

— Поэтому я и отправился к сараю, в котором они расположились на ночь, и стал прислушиваться. Они из Испании, их изгнали оттуда! Когда я увидел лежавшего с покрытым лбом старика, я вспомнил одну историю, что мне рассказывал испанец Венто, с которым я жил вместе несколько лет.

В Испании живет брат короля Фердинанда и дона Карлоса! Его долго держали в заточении в одном монастыре, потому что у него был какой-то ужасный знак на лбу. Испанцы называют его Черной Звездой. Венто мне тогда сказал, что этот инфант кочует, не имея покоя, с женой и дочерью. И я ставлю тысячу против одного, что это он; прибыл он во Францию, чтобы найти здесь приют; я клянусь всеми святыми, что это так.

Монье и Грицелли перекинулись вопросительными взглядами. Агенты тайной полиции обычно на какое-нибудь дело посылались префектом Карлье, по системе иезуитов, по два человека, чтобы один мог контролировать другого. Поэтому они могли делать свои заключения вместе или решаться на что-нибудь только по обоюдному согласию. Грицелли все время стоял перед Пер д'Ором и внимательно следил за каждым его словом.

— Странная история, — заметил он. — Вы должны, во всяком случае, задержать иностранцев еще на двенадцать часов здесь, чтобы мы могли рано утром передать все господину Карлье и получить его распоряжения относительно дальнейших действии.

— Уже давно за полночь, — сказал Монье, вынимая золотые часы, — нам нужно два часа, чтобы дойти до префекта, а не то потом будет поздно его беспокоить. Поэтому вы должны задержать иностранцев до завтрашнего полудня.

— Я сделаю все, что смогу, господа.

— Вот вам на всякий случай приказ об аресте, имя не указано, — сказал Монье, доставая один из множества бланков, находившихся в его кармане, и протягивая его Пер д'Ору, — если будет необходимо, то поставьте здесь: «Инфант Барселоны», затем фамилию; штемпель, узаконивающий приказ, находится внизу.

— Но используйте это только в случае крайней необходимости, Пер д'Ор, — предупредил Грицелли еще раз и повторил: — До завтрашнего дня иностранцы должны остаться здесь.

— Все будет как надо, вы знаете, что я достаточно осторожен.

— И хитры… Господин Карлье демонстрирует вам свою благодарность, предлагая такое хорошее место, — сказал Монье, после чего агенты стали прощаться с Пер д'Ором, пожав перед уходом ему руку.

Благодарный хозяин трактира внимательно осмотрел двор и потом выпустил Грицелли и Монье, поблагодарив их еще раз.

Была темная ночь. Оба агента вышли на дорогу. Они должны были идти пешком в город, так как не ездили ни в экипажах, ни верхом, чтобы не обращать на себя внимания, хотя имели экипажи в своем распоряжении.

Дорога была пустынной, так что они могли разговаривать, не стесняясь и не прячась, о странных путешественниках и тайных сведениях полученных ими.

Когда они пришли в Париж, часы на башне пробили два часа. До восьми часов им нельзя было появляться к префекту, поэтому они решили употребить оставшиеся часы на посещение различных подозрительных кафе и залов, которые на ночь не закрывались. Там всегда можно было делать полезные для себя наблюдения, и не раз тайные агенты получали в этой части города весьма важные сведения.

Под утро они отправились к большому зданию префектуры и попросили доложить о себе. Префекту было не особенно приятно, что его так рано побеспокоили, но так как он имел к Грицелли и Монье важные поручения, то и велел позвать их в свой рабочий кабинет. Карлье в халате вышел к своим ранним посетителям, которые встретили его почтительным поклоном.

— Доброе утро, господа. Что привело вас сюда так рано? — сказал Карлье, поклонившись агентам, которые уже оказали ему много услуг и которых он ценил.

Грицелли как старший имел право говорить первым.

— Мы были ночью у Пер д'Ора, господин префект.

— Он, разумеется, с радостью согласился принять наше предложение насчет места?

— Старый плут до того обрадовался, что даже не в состоянии был выразить всю свою благодарность.

— Нам удобно пользоваться такими людьми!

— Пер д'Ор нам передал удивительные новости об одном иностранце, остановившемся у него сегодня на ночлег.

— Рассказывайте, — сказал Карлье, усаживаясь в кресло и закуривая сигару.

— Вечером к нему пришел старик с женой и дочерью и остался ночевать. Он принял их сначала за цыган, но, когда спросил у старика его имя, тот назвался инфантом Барселоны!

— Гм, меня уже извещали об этом семействе с испанской границы, — равнодушно сказал Карлье. — Однако продолжайте.

— Пер д'Ор уверяет, что он слышал, будто этот старый и странный принц — брат короля Фердинанда испанского, отца королевы Изабеллы, что его называют Черной Звездой. Мы дали несколько полномочий трактирщику, чтобы он задержал инфанта и его семейство до полудня, в случае если вы прикажете арестовать его.

— Они безопасны и нет необходимости их задерживать, — сказал Карлье. — Я знаю, что они должны быть здесь примерно в это время! Пер д'Ор ничего больше не сообщал?

— Нет, вы больше ничего не прикажете, господин префект?

— Напротив, сегодня как раз у меня для вас имеется очень серьезное поручение! Это дело щекотливое, но я надеюсь, что вы справитесь с ним так же искусно, как и всегда! Я уверен в вашей преданности и готовности служить мне, поэтому обращаюсь к вам.

Оба агента вежливо поклонились.

— Вы, милый Грицелли, должны зорко наблюдать за Елисейским дворцом, за всем, что там происходит, и в особенности должны извещать меня, где президент проводит вечера; это поручение — государственная тайна! Вы понимаете? Никто не должен вас заметить! Вы будете действовать с величайшей осторожностью. Передавайте ваши наблюдения тогда, когда вы узнаете что-нибудь ценное, не делайте никаких упущений! Вы возьмите с собой агента Муеса, только не говорите ему, в чем состоит ваше задание.

— Я понял, господин префект, — сказал Грицелли и простился с Карлье.

— Ну, теперь вы, милый Монье, — продолжал Карлье, подходя к письменному столу и перелистывая какие-то бумаги, — к вам у меня еще более деликатное дело! Я не знаю, женаты ли вы?

— Нет, господин префект, мое жалованье не позволяет мне вступить в столь дорогие отношения, — заметил, улыбаясь, полицейский агент.

— Но, однако, вы не новичок в обращении с женщинами?

— Трудно судить об этом, господин префект! Во всяком случае, у меня есть небольшой опыт.

— Вот это только мне и нужно. Надеюсь, что вы уже не раз покоряли женские сердца и всецело ими овладевали. Не сможете ли и теперь покорить сердце одной англичанки, оставаясь сами безразличным к ней? Что вы об этом думаете? Вы очень красивый мужчина! Попытайте-ка свое счастье, эта дама живет на улице Риволи, № 21.

— Это богатый дом, насколько мне известно!

— Совершенно верно. Но не пугайтесь внешнего блеска. На втором этаже этого дома живет одна англичанка — мисс Софи Говард. Если вам нужно, чтобы вас представили ей, то обратитесь с этим к Мокарду.

— Тайному секретарю принца-президента?

— Он позаботится, чтобы молодая англичанка встретила вас с любезностью; Мокард уже предупрежден.

— Какую цель я должен преследовать?

— Вы должны постараться, чтобы она вас полюбила, а затем добиться от нее письма, из которого можно было бы понять, что она, эта англичанка, состоит с вами в довольно близких отношениях. Постарайтесь.

— Я употреблю все свои усилия.

— Этого недостаточно, мой милый! Вы непременно должны достигнуть цели. Мне поручено заплатить вам пять тысяч франков вознаграждения за письмо, из которого можно заключить, что вы любовник мисс Говард.

— Я вам передам такое письмо, написанное рукой этой дамы.

— Будьте как можно доверчивее и нежнее, милый Монье, в этом и заключается мое поручение, — сказал Карлье. — Я повторяю, это поручение может выполнить только такой человек, который умеет играть женскими сердцами! Я позволяю вам представиться мисс Говард в качестве дворянина. Появитесь перед ней под именем де Монье, это произведет еще большее впечатление. Я, может быть, оставлю за вами дворянское достоинство. Надеюсь, вы понимаете насколько важно это поручение! Пять тысяч франков и дворянское достоинство.

— Вы можете вполне надеяться, господин префект, что я в точности выполню возложенное на меня поручение, я постараюсь оправдать ваше доверие ко мне, и через некоторое время эта дама будет в ваших руках.

— Мисс Говард, кроме того, очень любезная особа, мой милый Монье, поэтому вам не нужно будет затрачивать больших усилий, чтобы признаться ей в любви, — проговорил, улыбаясь, Карлье. — Господин Мотен будет вам помогать и проводит на улицу Ришелье; вы можете воспользоваться известиями от него, не объясняя, само собой разумеется, настоящей цели вашего тайного поручения. Вы меня понимаете, мой милый Монье?

Агент почтительно поклонился любезному префекту, который как-то по-особенному пожал ему руку и удалился.

 

XXI. ДОМ УМАЛИШЕННЫХ ДОКТОРА ЛАУЗОНА

Недалеко от Венсена, в Шарантоне, расположен известнейший в Париже дом умалишенных. Он построен на холме, занимает обширное пространство и служит образцом подобного рода зданий. Но и в самом Париже существуют заведения для умалишенных, находящихся в руках алчных владельцев-спекулянтов и часто скрывающих в себе страшные тайны.

В конце шоссе du Main, вблизи Орлеанской дороги, находился в 1851 году дом умалишенных доктора Луазона, одного очень благочестивого и по манерам очень приятного человека.

Массивное, обширное здание, содержащее в себе более трехсот камер, было обнесено высокой стеной, которая совершенно отделяла его, как монастырь, от внешнего мира. Это, по выражению доктора Луазона, было необходимо, чтобы вверенные ему пациенты не имели ни малейшею соприкосновения с уличной жизнью и никогда не помышляли бы о бегстве.

В стене были небольшие, низкие ворота, которые всегда накрепко запирались и открывались только для лиц, которые предъявляли карточку от доктора Луазона; для посторонних и любопытных заведение было недоступно.

Спустя несколько дней после рассказанного в предыдущей главе, к стене подъехал изящный экипаж и остановился у низких ворот; из кареты вышел худощавый господин, лет пятидесяти, одетый в черное, с худым бледным лицом. Это был хозяин заведения, возвращавшийся с деловых визитов. На его лице сияла вечная улыбка, превращавшаяся в гнусное выражение в то время, когда доктор сердился, что происходило очень часто, так как он страдал желудочными болями и одышкой. Но улыбался он всегда, даже если готов был лопнуть от ярости, — улыбался посещая кельи пациентов, улыбался, когда нежные родственники предлагали ему новую жертву, улыбался, получая высокую плату за больных и высчитывая из жалованья своим чиновникам и работникам. Кроме улыбки, он, казалось, знал еще только одно — молитву.

Если доктора звали на осмотр больных, то получали ответ:

— Господин Луазон молится.

Если ему объявляли о каком-нибудь посещении не вовремя, или если грозила какая-нибудь неприятность — доктор молился!.. Точно будто своими молитвами он хотел изгнать злого духа, владычествовавшего над его больными.

Луазон подошел к воротам и позвонил; колокольчик громко прозвенел в обширном здании, отделявшемся от стены садом. Моментально после этого послышались торопливые шаги, и привратник, старый поверенный доктора, открыл небольшое окошко, проделанное в середине двери. Увидев, что приехал сам доктор Луазон, привратник быстро вложил ключ в большой крепкий замок и отворил дверь, сняв при этом шляпу.

Доктор, улыбаясь, как всегда, поклонился старому тюремщику и пошел по каменным плитам, ведущим к главному входу дома. По обеим сторонам тротуара за высокими деревянными решетками находились сады, в которых по определенным часам должны были прогуливаться сумасшедшие.

Господин Луазон быстро окинул взором своих больных, как бы желая убедиться, все ли в прежнем состоянии. Казалось, все было в порядке. Некоторые из сумасшедших бегали без остановки взад и вперед по дорожкам, заложив руки за спину, другие целыми часами стояли у решеток, скаля зубы и разговаривая сами с собой, наконец, третьи сидели, подобрав под себя ноги на скамейках, боязливо оглядываясь кругом.

С бедными больными, которые находились в этой лечебнице, обращались далеко не гуманно. В самом деле, любой, кто бы ни вошел в этот дом, потерял бы последнюю надежду на выздоровление. Если бы даже он находился только на первой стадии умопомешательства, он потерял бы весь остаток своего разума в этой ужасной обстановке.

Рассказывали, что влияние этих сумасшедших в ежедневных сношениях с ними было так опасно, что не только многие из больничных служителей, не обладавшие особенно крепкими нервами, теряли рассудок, но такое случалось часто и с врачами умалишенных. И мы легко можем найти объяснение этому, если примем во внимание, что душа человека, подобно зеркалу, легко воспринимает образы, а при постоянном повторении способна сродниться с ними.

Доктор Луазон представлял похвальное исключение: он был более чем благоразумен. Прежде чем принять какое-нибудь решение, он долго обдумывал и обсчитывал его не как врач. Он получал большие доходы и в то же время ограждал себя от опасного влияния, производимого сумасшедшими; так что ему нечего было бояться.

Прежде чем мы посмотрим на разных больных в заведении доктора Луазона, в числе которых увидим одного знакомого, мы должны в нескольких словах описать обширный дом, вмещавший в себя лечебное заведение.

Это обширное строение было похоже как снаружи, так и внутри на казарму со множеством маленьких окошек, с низкими коридорами и многочисленными комнатами. Все окна были заделаны железными решетками, так что при взгляде на здание невольно вспоминалась одинокая тюрьма.

Переступивший порог этого заведения должен был потерять навсегда надежду покинуть его, пока милые родственники платили гуманному доктору хорошие деньги за его содержание. Для несчастных был доступен только вход, но не выход, благодаря заботам благочестивого доктора Луазона, написавшего у главного входа крупными буквами: «Господь да благословит твое вступление!»

Покои господина Луазона помещались в нижнем этаже левого флигеля; правая сторона здания предоставлялась служителям и чиновникам, за исключением одного большого зала, который можно было назвать адом по причине ужасных мучений, претерпеваемых в нем несчастными, неиствовствующими в припадках безумия. Смирительные рубашки, железные, прикованные к полу стулья и холодные души, ожидавшие их здесь, — были убийственными. Но организмы умалишенных в большинстве случаев были так закалены и способны к сопротивлению, что не так часто бывали жертвами этого ужасного лечения, в результате чего усмирялись. И это последнее обстоятельство вместе с деньгами, получаемыми за подобное лечение, составляло главное занятие доктора.

Больные гуляли в глухой части запущенного сада. Это были мужчины и женщины, одержимые манией преследования и повсюду видевшие врагов; они не знали покоя, сидели на корточках или боязливо забегали за кусты, пряча свои истощенные лица с большими ввалившимися глазами.

Может, среди них находились и такие, кто до поступления в лечебницу многоуважаемого доктора были совершенно здоровыми, но под влиянием своего горя и помешанных собратьев сами сошли с ума. Некоторые постоянно говорили доктору Луазону о своих наследствах и высчитывали огромные суммы на пальцах, недоверчиво посматривая на каждого, кто к ним приближался. Очевидно, алчные родственники поместили их сюда, чтобы беспрепятственно воспользоваться их капиталами.

В описываемое время в заведении находилась одна дама, которая ходила по дорожке вперед и назад размеренными шагами с зеленой веткой в руках, заменявшей ей веер, постоянно приказывающая своей невидимой свите; она считала себя герцогиней, говорила только о серебряной посуде, о камер-фрейлинах и о своем великолепном салоне.

К ней близко по роду помешательства подходил только прежний придворный портной Луи Филиппа, считавший себя китайским императором, отпустивший длинную косу и имевший сношения только с сановниками своего небесного царства. Он каждую минуту отрубал головы и распарывал животы своим мандаринам и так важно прохаживался в своем шлафроке, как будто бы был не в заведении доктора Луазона, а в своем собственном китайском дворце. Такого рода помешанные — а им была свойственна мания величия — меньше всего считались опасными; также легко было иметь дело с сумасшедшими, помешанными на религии, которые постоянно лежали в постелях и почти ничего не пили и не ели.

Напротив, гораздо труднее было ладить с теми, которые потеряли рассудок из-за неумеренного учения и стремления к необъяснимому — их нужно было охранять. Дело в том, что они не оставляли неиспробованым ни одного средства, чтобы в светлые, лунные ночи не попытаться ускользнуть из этого заточения. Несколько лет назад один из таких помешанных на учености напал с ножом, спрятанным им в постели, на уснувшего сторожа и убил его; он помешался на изучении астрономии и был почти неукротим в лунные ночи.

Иные больные имели притязания на великие изобретения, свирепствовали и грозили смертью тем, кто их охранял с целью выведать их открытия. Один из них постоянно преследовал старинную идею алхимии; он посвятил ей почти восемнадцать лет своей жизни и потратил значительное состояние; а когда наконец его мысли и желания не осуществились на деле, он помешался и попал в дом умалишенных. Продолжая преследовать свою цель, он варил, составлял смеси и все, еще выбеливал их на солнце, но в руках его было нечто другое — песок или тайком взятая из сада земля! Он часто неистовствовал и кричал, что его держат в плену с целью выпытать его тайны, и тогда смирительная рубашка успокаивала его на несколько недель.

Теперь попросим читателя последовать вместе с нами за доктором Луазоном в его жилище, представлявшее довольно большой интерес из-за своей таинственности. Сняв шляпу и пальто и переодевшись в очень поношенный, старый сюртук, Луазон один без провожатых пошел на верхний этаж, взяв с собой связку ключей, чтобы отпирать двери, закрывавшие каждый коридор и каждую лестницу. Бегство из этой темницы представлялось ему невозможным. Все предохранительные меры были здесь приняты.

Походка доктора была тихая, так что его шаги не были слышны ни на ступеньках, ни в коридорах: он крался, как кошка. Большинство комнат пустовало, так как почти все больные гуляли в саду, и следившие за ними сторожа тоже находились там же. Луазон подошел к окну в коридоре и посмотрел в сад, заметив, что той больной, которую он искал, не было между гуляющими. Она предпочла остаться в своей комнате. Он решил посетить ее там и стал подниматься выше.

Достигнув второй лестницы, доктор Луазон запер за собой дверь коридора. Это был длинный, узкий проход, скудно освещавшийся одним маленьким решетчатым, высоко проделанным окном. По обеим сторонам коридора, близко одна от другой, лепились двери, в данный момент только притворенные, так как обитатели находились в саду.

Луазон остановился в начале коридора — тихое пение доносилось до него из какой-то камеры: это была грустная песня, трогательная для любого, кроме доктора; она звучала, как замирающая песня лебедя, — нежная, тихая, заунывная… Но вдруг эти нежные звуки переходили в резкий хохот — это был ужасный и страшный контраст! Такой смех означал сумасшествие.

— Это Габриэль Пивуан, — прошептал господин Луазон и бесшумно прокрался по коридору к одной из запертых дверей. В ней, как и во всех других дверях, была проделана форточка, которую можно было открывать снаружи, не производя ни малейшего шума.

Благочестивый доктор охотно подсматривал и подкарауливал таких хорошеньких сумасшедших, как Габриэль Пивуан и ее соседку, которую доктор хотел посетить. Но, однако, он не удержался от искушения посмотреть на только что певшую больную.

Несчастная девушка помешалась от любви, она целыми днями разговаривала со своим Леоном, которого безумно любила. Бедную девушку постигло несчастье. В тревожный 1848 год однажды принесли мертвое тело обрученного с нею жениха. Габриэль Пивуан не выдержала такого горя — и помешалась, бедные родственники перевезли ее наконец в заведение доктора Луазона, где она и доживала свои несчастные годы.

Габриэль по большей части видела Леона около себя, болтала с ним, прощалась, когда наступала ночь, пела грустные песни и потом опять вдруг смеялась. Видя входящего Леона, она радовалась, говорила с ним и целовала его: то-то была радость, то-то было веселье! Оставалось думать, что милый ее действительно был с ней. А вскоре после того бедняжка принималась горько плакать, пока сон не одолевал ее.

Доктор Луазон посмотрел через отверстие двери — Габриэль сидела на постели и выщипывала колосья из соломенного тюфяка, втыкая их в свои густые распущенные волосы, свободно падавшие на плечи. Она, по ее словам, наряжалась к свадьбе, и иссохшие, желтые колосья были для нее миртами. Глаза ее глубоко впали, и если ничто другое не обличало в ней безумия, то признаком его было ее поведение: она, целомудренная, милая, благовоспитанная девушка, не носила никакой одежды, беспечно сидела на кровати голая, так что всякий, увидев несчастную, должен был почувствовать к ней глубокое сострадание и жалость.

Луазон же, напротив, раньше подолгу засматривался на это зрелище; но теперь он уже не так часто посещал прекрасную Габриэль, когда никого не было поблизости, потому что она потеряла для него истинную прелесть.

Теперь внимание доктора обратила на себя соседка Габриэль, которая была вверена ему одним очень богатым незнакомым господином на лечение в его заведении от некоторых ложных идей.

Незнакомец моментально отсчитал значительную сумму денег, поставив условием посещать девушку, когда ему вздумается. Луазон согласился на это, потому что получил большую плату за это условие. Этот доктор родился в бедной семье в отдаленной провинции, прилежанием и выставляемым напоказ благочестием достиг того, что получил в свои руки это большое доходное заведение, и хотя он абсолютно ничего не понимал во врачебном искусстве, но зато приобрел многие сведения, давшие ему возможность считаться умным человеком. Например, Луазон говорил по-английски, по-итальянски и по-испански так же бегло, как на родном языке, что зачастую было ему очень полезно, так как в его заведении находились иностранцы.

Девушка, к которой потихоньку пробирался доктор Луазон, заглянув предварительно в камеру бедной Габриэль, была испанкой; она знала по-французски только несколько слов. И для Лаузона было бы неудобно, если бы он не понимал по-испански.

Эта молодая испанка уже довольно долгое время находилась на лечении в заведении Луазона; целыми днями просиживала она в своей темнице и только изредка покидала ее, чтобы подышать чистым воздухом. Она, казалось, боялась сумасшедших, окружавших ее, и старалась, насколько возможно, меньше находиться в неприятном для нее обществе. И в эту минуту, когда доктор тихонько подходил к ее комнате, она сидела на стуле у зарешеченного окна и о чем-то мечтала, ее бледное лицо и-задумчивые красивые глаза красноречиво говорили, что на сердце у нее лежало глубокое тайное горе. Но эта бледность придавала ей еще больше прелести. Девушка, казалось, была жительницей рая, временно спустившейся на землю, — до того были прекрасны и очаровательны черты ее лица, ничто в ней не свидетельствовало о безумии. Она была здорова и только благодаря проискам и козням злодея томилась в этом заключении. Часто ночью, когда ее никто не слышал, срывалось с ее прекрасных губ имя — дорогое ей имя того человека, которого она любила и из-за которого терпела невыразимые страдания. До сих пор еще надежда не покидала ее, она надеялась, что скоро появится избавитель и тогда наконец прекратятся ее долгие мучения. Долорес (читатель, наверное, узнал в этой бедной девушке-испанке знакомую нам страдалицу) все еще ждала Олимпио и терпеливо переносила свою судьбу.

Сколько она ни просила доктора Луазона выпустить ее, уверяя, что она вполне нормальная, сколько ни клялась, что этот господин, привезший ее сюда, ее заклятый враг, — ничто не помогло — Луазон оставался непреклонным. И бедная Долорес, одаренная всеми прелестями юности, сидела в тесной, бедно убранной комнате, в которой, кроме кровати, были только стол, два старых стула, шкаф и большое распятие, данное по ее желанию доктором Луазоном.

Доктор открыл дверь одним из принесенных ключей и вошел в комнату. Девушка поспешно встала и обернулась. Луазон вежливо поклонился ей и запер за собой дверь; он указал девушке на стул, прося сесть, и сам уселся на другой поблизости от нее.

— Сядьте, сеньорита, — повторил он все еще стоявшей Долорес своим тихим и мягким голосом, — дайте вашу руку.

Она села, Луазон придвинулся к ней почти вплотную и взял ее руку, чтобы пощупать пульс.

— Мне необходимо поговорить с вами о серьезных вещах, сеньорита, — сказал он, прикасаясь между тем руками к ее стану, будто для того, чтобы, как полагается заботливому врачу, узнать, не худеет ли она. — О важных вещах. Ваш бескорыстный покровитель, приносящий ради вас достойные удивления жертвы, несколько дней назад получил от ва