Анна Австрийская, или Три мушкетера королевы. Том 1

Борн Георг

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

I. КОРОНАЦИЯ

13-го мая 1610 года парижский королевский дворец был залит огнями.

С высоких зубцов Бастилии беспрестанно раздавались выстрелы; на балконах Лувра развевались богато расшитые флаги; толпы народа с песнями разгуливали по улицам. Мария Медичи, супруга Генриха IV, короновалась регентшей на время отсутствия короля. Он собрал огромное войско, отлично вооружил его и намеревался сам стать во главе, чтобы осуществить свои грандиозные планы.

Король Генрих, укрепив свое государство, собирался поддержать Бранденбургское и Пфальц-Нейбургское курфюрства в борьбе за престол, а затем защитить Европу от Турции.

Четыре герольда, в голубых бархатных кафтанах и черных бархатных шляпах с развевающимися белыми перьями, возвещали жителям Парижа, что королева Мария Медичи назначается регентшей и будет короноваться. За герольдами следовали два литаврщика и несколько барабанщиков. Седла их лошадей были покрыты серебристой материей с вышитыми золотом коронами. Впереди ехал отряд мушкетеров, за ними множество высших государственных сановников.

Процессия останавливалась на каждой из десяти городских площадей. Один из герольдов громким голосом объявлял о совершившейся в Луврском тронном зале коронации королевы, затем раздавались звон колоколов и пушечные выстрелы.

Во время пышного обеда при Дворе народу на площадях, украшенных триумфальными арками и гирляндами, щедро раздавали деньги и вино.

В большом тронном зале Лувра, отделанном золотом и мрамором, и в смежных с ним залах яркий блеск множества свечей соперничал с сиянием бриллиантов на дорогих нарядах дам и кавалеров. Огромные суммы были истрачены на фантастически роскошные костюмы придворных красавиц — шелка и бархаты, привезенные с далекого востока, и воздушные кружева из Нидерландов.

С галереи огромного зала свешивались разноцветные флаги, а в глубине, под балдахином, расшитым золотом с коронами наверху, возвышался трон. Высокие зеркала отражали всю эту ослепительную обстановку и продлевали до бесконечности ряды канделябров и сам тронный зал. Превосходные музыканты играли на хорах, лакеи в парадных ливреях разносили на серебряных подносах мороженое, шампанское и фрукты.

На королеве Марии была маленькая золотая корона и белое атласное платье с длинным шлейфом, который держали два хорошеньких молоденьких пажа в голубых бархатных кафтанчиках. Спереди платье расходилось и было подхвачено бриллиантовыми аграфами, открывая малиновую юбку, затканную золотыми цветами.

Гордо поднявшись с трона, она разговаривала с итальянцем Кончини, который, женившись на ее любимой камер-фрау Элеоноре Галигай, все больше и больше старался войти к ней в доверие.

Лицо королевы светилось торжеством. Никто не сказал бы, что супруге Генриха IV шел тридцать седьмой год; это была женщина в полном расцвете здоровья и красоты. Ее большие черные глаза ясно говорили о необузданной страстной натуре. Полунадменное, полусаркастическое выражение полных губ свидетельствовало, что Мария Медичи была склонна к интригам и не в любви мужа и семье искала и нашла свое счастье. Честолюбие и ненасытная жажда власти руководили ею. Отчасти она уже достигла цели своих стремлений, которые поддерживал в ней Кончини с Элеонорой: ее назначили регентшей на время отсутствия мужа. Но если Генрих не вернется, она станет неограниченной властительницей. Кончини и Элеонора всеми силами старались обратить ее внимание на такую возможность, ведь ее старший сын, Людовик, был еще совсем мальчик. И если Генрих вдруг умрет, вся власть сосредоточится в ее руках. В эту минуту, посреди праздника коронации, Кончини ловко внушал эту мысль королеве. При этом он не выпускал из виду маркизу де Вернейль, разговаривавшую неподалеку от них с герцогиней Бриссак. Его слов никто не должен был слышать, кроме Марии Медичи.

Немного поодаль стоял маркиз де Шале с несколькими посланниками, а еще дальше — десятилетний принц Людовик с графом де Люиньем, который был его пажем и стремился стать близким другом будущего короля.

Герцог Бриссак беседовал с несколькими министрами и высшими сановниками, а герцог д'Эпернон и величественная Элеонора Галигай проследовали из жаркого зала в галерею, где было свежее.

Пышность нарядов и великолепие празднества больше соответствовали желанию королевы, нежели короля. Она любила блеск и роскошь при Дворе, в то время, как ее супруг больше заботился об увеличении доходов государства и облегчении быта своих подданных.

Король Генрих не только на словах желал счастья французскому народу, он заботился о нем как истинный отец и знал, что подданные благодарны ему за это, искренне уважают и любят свого монарха.

Король вышел с принцем Конде из тронного зала в соседний голубой — тут было прохладнее. Этот высокий, продолговатый зал был превращен в чудесный сад. Экзотическая зелень густо увивала стены, высокие тропические растения с белыми и алыми цветами образовывали уютные беседки.

Тут приятно было отдохнуть после шума л блеска тронного зала. Мягкий свет, падавший сверху, придавал особую прелесть этому помещению и, точно бледное сияние месяца, трепетал на цветах и деревьях.

— Мне так неприятны эти шумные торжества, кузен Генрих, — сказал король шедшему рядом с ним принцу Конде. — Ни один праздник еще не был для меня так тягостен, как этот!

— Я заметил это, ваше величество, хотя вы старались казаться веселым! Отчего же такая перемена, смею спросить?

— Да, во мне действительно есть перемена, и если я вам скажу, что я испытываю все это время, то вы сочтете меня суеверным, принц, и вполне справедливо! Я как-то неспокоен, и сегодня принуждаю себя быть веселым, — печально произнес король. — Знаете, кузен, мне кажется, что я доживаю последние дни!

Принц Конде с глубоким удивлением отступил, взглянув на сияющую здоровьем и силой фигуру короля. Генриху Наваррскому было не более пятидесяти семи лет, он был свеж и крепок как физически, так и нравственно.

— Ваше величество, вы заняты столь грандиозными планами — и поддаетесь таким мрачным мыслям!

— Может быть, мои планы выше моих сил, — ответил король, — хоть я и отношусь к ним почти с юношеским пылом, но не могу преодолеть мысль о том, что погибну, идя к своей цели… Вы не знаете, что с герцогом Сюлли?

— Все еще нездоров, ваше величество!

— Я завтра навещу доброго герцога, он так преданно охраняет наши финансы, — сказал король. — Я уже объявил свите, что собираюсь выразить свое участие герцогу, и заодно узнаю, как праздновал город сегодняшний день… Вот посмотрите, принц, случай с нашим добрым Сюлли ясно доказывает, что и мы можем ожидать внезапного нападения!

— Говорят, он захворал от напитка, который ему подал паж во время последней охоты в Фонтенбло…, впрочем, есть надежда, что он выздоровеет.

— Напиток… вот видите, кузен! Значит, действительно надо быть осторожным… Вы заговорили об охоте в Фонтенбло, — серьезно прибавил король, — и со мной там произошло нечто странное…

— Смею спросить, что именно, ваше величество?

— Да, принц, вам я расскажу этот случай, никто еще о нем не знает. Как вам известно, мы запоздали, и я отстал от остальных, преследуя кабана в чаще леса. Уже начинало смеркаться, когда я выехал на перекресток… знаете этот большой перекресток недалеко от замка? Разыскивая вас и других, я поехал по дороге, как вдруг увидел шагах в пятидесяти от себя какого-то всадника на вороной лошади; он был весь в черном, с красным пером на шляпе. Я окликнул его, чтобы спросить, не видал ли он охотников, но всадник громко захохотал и, махнув рукой, умчался в чащу; я слышал при этом такой шум, будто за ним неслась целая свора собак. Мороз пробежал у меня по коже, кузен… Лошадь моя дрожала и пятилась, раздувая в испуге ноздри… Я пришпорил ее в том направлении, куда скрылся черный всадник, но она бросилась в сторону и ни за что не хотела двигаться с места.

— Ведь это были сумерки, ваше величество, вам, вероятно, повстречался какой-нибудь охотник-любитель, не знавший, что в этот день охотится Двор, — сказал принц Конде.

— У меня хорошее зрение, кузен Генрих, и, как вы знаете, — спокойный решительный характер! Уверяю вас, это было нехорошее явление, и мне определенно грозит какая-нибудь беда! Не знаю, с какой стороны ее ждать, но что не уйти от нее, так это верно! — сказал король задумчиво и очень серьезно.

Было видно, что случай, о котором он поведал, произвел на него тяжелое и неизгладимое впечатление.

— Ваше величество, я не изменю вам!

— Знаю, кузен, что на вас, на доброго Сюлли и на герцога д'Эпернона я всегда могу положиться… Вы, вероятно, уже слышали о странных толках, которые как раз соответствуют моему видению в лесу… За границей в последнее время распространяется слух, будто я умер… Это дошло даже до иностранных Дворов, там встревожились и присылают к нам запросы.

По мере продвижения в глубину зала, их голоса становились все тише. Некоторые гости также искали здесь прохладу после духоты тронного зала.

Между тем Элеонора Галигай и герцог д'Эпернон прошли в галерею, соединяющую два флигеля дворца. От подъезда к ней вела широкая мраморная лестница с золочеными перилами, вдоль которой стояли статуи и вазы с растениями. Галерея и лестница были устланы мягкими коврами.

Элеонора, жена Кончини, осторожно огляделась… В галерее не было никого, кроме дежурного мушкетера.

— Кто же это приходил просить вашего мужа об аудиенции у короля? — тихо спросил герцог.

— Он назвался Франсуа Равальяком. В его наружности есть что-то нехорошее, неприятное… Он только на днях приехал в Париж, и страшно нуждается.

— Так ему надо было помочь!

— Ему уже помогли: мой муж позволил этому Равальяку и еще нескольким буржуа прийти сегодня ненадолго сюда, в галерею, посмотреть на праздник. Этот человек, по-видимому, очень озлоблен и способен на дурное.

— Вы, конечно, удостоверились в его благонадежности? — спросил герцог.

— Мой муж дважды разговаривал с ним и сделал вывод, что на него можно положиться, — ответила Элеонора и, вдруг остановившись, указала своему кавалеру глазами на лестницу.

— А вот он со своими спутниками, — шепнула она. — Я его узнала по длинному черному плащу наподобие тех, что носят флорентийцы, и по бледному худому лицу…

Д'Эпернон посмотрел в ту сторону, куда указывала Элеонора. По лестнице поднимался высокий стройный мужчина лет тридцати двух с истощенным бледным лицом, казавшимся еще бледнее от обрамляющих его длинных черных волос и косматой бороды. Ему, видимо, хорошо были знакомы голод и нужда. Озлобленность и отвращение к жизни читались в его беспокойных мрачных глазах. Элеонора была права, говоря, что этот человек способен на все. Одну Руку он держал на груди под плащом. Остальные буржуа пришли, вероятно, только для того, чтобы посмотреть на королевский праздник,и проявляли к окружающему неподдельный интерес.

Равальяк между тем быстро окинул взглядом галерею. Герцог д'Эпернон, заметив, что мушкетер направляется к вошедшим, поспешил с Элеонорой остановить его. Некоторым иногда позволялось прийти в Лувр, чтобы посмотреть на короля, поэтому Кончини не совершил в данном случае ничего противозаконного.

Равальяк, по-видимому, уже не раз видел Элеонору и говорил с нею, хотя она из осторожности не сказала об этом герцогу. Он низко поклонился и подошел к ней.

— Мы пришли посмотреть на короля Генриха… не будете ли вы так добры помочь нам в этом? — сказал он угрюмым, почти требовательным тоном.

— Нам бы не хотелось покидать Париж, не увидев нашего доброго короля, — добавили его спутники.

— К сожалению, теперь это невозможно, — мягко ответил герцог. — Его величество покинул зал.

— Разве король не пройдет здесь? — спросил Равальяк, все еще не вынимая руки из-под плаща, как будто пряча что-то.

— Дожидаться здесь вам нельзя, — сказала, пожав плечами, Элеонора. — Герцог, вы бы сообщили этим добрым людям время, когда король отправится с вами завтра в цейхгауз навестить больного герцога Сюлли…

— Действительно, они смогут достаточно близко увидеть его величество, потому что король поедет по узкой улице Лаферронери, — приветливо отвечал герцог.

— По улице Лаферронери… знаю, — сказал Равальяк, — а в котором часу?

— Это я вам могу сказать точно, потому что сам еду с его величеством, — отвечал герцог так добродушно, как никогда с ним не случалось. Его величеству угодно по возвращении из цейхгауза проехать по городу, чтобы посмотреть, как его украсили по случаю праздника. Сегодня он не успел это сделать. Король отправится в четыре часа.

— Хорошо… теперь я не ошибусь, — сказал Равальяк, пристально глядя на герцога д'Эпернона, — и мне не придется терять время на поиски. Так возле вас будет сидеть король?.. Этого мне достаточно…

— Да, это верно, — подтвердили спутники Равальяка и стали благодарить герцога.

Д'Эпернон выждал, пока они с Элеонорой остались одни.

— Этот человек мне нравится, — тихо сказал он. У него, видимо, какие-то свои планы, которыми он сильно занят. Однако же пойдемте в зал, наше отсутствие могут заметить! Кажется, завтра произойдет чрезвычайно важное событие, есть что-то такое в воздухе.

Элеонора с ледяной улыбкой посмотрела на герцога.

— Как странно, но я разделяю ваше предчувствие! — сказала она. — Думаю, что оно оправдается, и это принесет нам удачу!

— Король ходит с принцем Конде по голубому залу… он очень задумчив и серьезен, — прошептал д'Эпернон. — Не дошли ли до него какие-нибудь дурные вести?

— Не беспокойтесь, герцог, король поедет завтра в цейхгауз! — твердо и резко ответила Элеонора, что невольно покоробило герцога. — Даю вам слово, что он сделает этот последний выезд.

 

II. УБИЙСТВО КОРОЛЯ

— Прочтите мне еще раз слова великого Нострадамуса, Элеонора, — сказала на другой день королева своей приближенной, сидевшей возле нее с большой старинной книгой в руках. — Мне не ясно таинственное предсказание.

— А между тем смысл его совершенно прост, ваше величество.

— Вы лучше, чем кто-либо, знаете и понимаете мистические пророчества, потому что и сами обладаете необыкновенными способностями. Я хорошо знаю, Элеонора, что вы читаете по звездам и можете разгадывать никому недоступные тайны. Прочтите еще раз предсказание и объясните мне.

Элеонора перевернула пожелтевшую страницу и торжественным голосом прочла:

«Когда он выпустит из сильной руки золотую корону, чтобы женщина управляла за него окруженной опасностью страной, тогда не пройдет и нескольких часов, как он из короткого пути, в который отправится, окажется на пути к вечности!»

Мария Медичи внимательно прислушивалась к каждому слову, все больше и больше меняясь в лице. А между тем это предсказание так сильно тревожило ее тайные надежды и желания и так подходило к ее положению, что с каждой его строчкой перед нею вставала целостная и яркая картина.

— Вы мне, кажется, говорили, Элеонора, что король собирается сегодня выехать? — спросила она, немного помолчав.

— Его величество поедет недалеко, — отвечала с ударением Элеонора.

— И эта недалекая дорога обратится в вечную, — повторила королева. — Говорите, Элеонора, вы больше узнали, чем прочли.

— Хотя бы и узнала, ваше величество, но все-таки умолчу.

— Не стесняйтесь, отбросьте всякие формальности.

— Нет, я не должна говорить, чтобы пророчество сбылось! Скажу только, что завтра — вся Франция будет у ваших ног.

— Элеонора, так король не вернется?! — вскричала Мария Медичи, нервно схватив за руку свою приближенную. Она, видимо, не в состоянии была больше сдерживаться.

Улыбка скользнула по холодному лицу итальянки. Она видела, что может говорить все, что Мария Медичи сгорает от нетерпения стать во главе государства. О том, что она не любит короля, Элеонора знала давно.

— Через несколько часов, ваше величество, вы будете королевой! Король сам идет навстречу своей судьбе, выезжая сегодня из дворца.

Мария Медичи испугалась. Уверенный тон Элеоноры сильно подействовал на нее.

— Его еще можно удержать! — вскричала она, как будто добрый ангел на минуту взял верх в ее душе.

— Этого не будет, ваше величество! — твердо отвечала Элеонора, принимая в эту критическую минуту повелительный тон, и прибавила с каким-то вдохновением. — Судьба короля должна свершиться.

— Какой ужас! — прошептала Мария, в страхе отступая от Элеоноры.

Итальянке этого и нужно было. Ее боятся, значит ей будут подчиняться!

— Корона принадлежит вам, ваше величество. Мы должны подчиниться воле судьбы! Маркиза де Вернейль сейчас явится с сообщением о том, что король направляется к экипажу, вы успеете поклониться ему на прощание.

— Элеонора, я вижу, что вы знаете больше, скажите, что вы прочли по звездам?

— Франция будет приветствовать регентшу! — ответила итальянка, искоса посмотрев на Марию Медичи. — Не бледнейте, ваше величество. Гордо и мужественно идите навстречу грядущему; наступает время вашей власти!

— Вы ужасны, Элеонора…

— Я только покорный слуга вашего величества.

— Но этого не будет, я удержу короля! — борясь в душе, вскричала Мария Медичи и хотела броситься к двери.

— Поздно, — сказала Элеонора, показывая на портьеру, из-за которой в эту минуту появилась мадам де Вернейль.

— Его величество садится в экипаж с герцогом д'Эперноном, — доложила маркиза.

— Вот из этого окна вам все будет видно, ваше величество, — сказала Элеонора.

Мария Медичи подошла. Еще не поздно было предостеречь короля, но честолюбие и жажда власти взяли верх в душе королевы. Она приветливо кивнула головой Генриху.

Элеонора торжествовала.

Маркиза де Вернейль отворила окно.

— Посмотрите, ваше величество, как весело улыбается и благодарит вас король, — сказала, понизив голос, Элеонора, — это облегчает разлуку.

Королева легко поддалась убеждениям своей приближенной. Теперь, наконец, власть, слава, почести — все будет принадлежать ей! И она, гордо подняв голову, смотрела вслед удалявшейся карете.

Герцог д'Эпернон велел лейб-кучеру ехать в цейхгауз и сел подле короля. Он знал, что Генриха на дороге ждала смерть, и был так покоен и весел, как будто просто ехал кататься.

Король в этот день тоже казался веселее и приветливо отвечал на поклоны людей на улицах Парижа. Могло ли ему прийти в голову, что в Лувре его окружают враги, которые даже королеву завлекли в свои сети?

— Герцог Сюлли будет рад видеть меня, — сказал он д'Эпернону, — это честный, преданный человек без всякой примеси фальши.

— От этой радости герцог скорее выздоровеет, ваше величество.

— Я хочу проститься с ним, потому что скоро думаю уехать из Парижа и начать войну. Надеюсь, герцог, вы будете преданным министром и советником королевы в мое отсутствие! Я знаю, что могу на вас положиться.

— Цель моей жизни состоит в том, чтобы по мере сил служить вашему величеству, — отвечал д'Эпернон, а сам между тем осторожно искал глазами Равальяка. Он боялся, как бы убийца не принял его за короля, поскольку лишь вскользь говорил с Элеонорой и Кончини об искусно задуманном ими плане преступления.

Д'Эпернон увидел Равальяка, когда карета въехала в узенькую улицу Лаферронери. Убийца стоял у одного из угловых домов, спрятав руки под накинутым на плечи плащом.

Народу было мало, улицу занимали, главным образом, возы, и королевский кучер, с трудом сдерживая горячих лошадей, должен был ехать позади них до поворота на следующую, более широкую улицу.

Момент был самый удобный. Карета приостановилась. Равальяк быстро сбросил плащ, в два прыжка преодолел расстояние, и прежде чем король успел понять в чем дело, как кошка вскочил на колесо. В воздухе блеснул кинжал.

Д'Эпернон с ужасом отшатнулся. Король вскочил и схватил убийцу за руку, но было уже поздно. Равальяк успел ударить его в грудь. Видя, что удар пришелся не в самое сердце, он ударил еще раз, сильнее. Генрих IV упал на подушки экипажа, обливаясь кровью. Герцог д'Эпернон растерянно вскочил.

— Короля убивают! Помогите, король умирает! — отчаянно закричал он.

Подбежало несколько человек. Равальяк попытался спастись бегством, но за ним бросились по пятам.

— Держите убийцу! Хватайте его! — кричали со всех сторон.

Возле экипажа уже толпился народ, раздавались плач и крики.

Король Генрих лежал неподвижно. В эту минуту сквозь толпу протиснулись два мушкетера. Герцог д'Эпернон хотел отдать им приказания, но они не обратили на него внимание и, по-видимому, хотели удостовериться сами.

Один из них был настоящий атлет.

— Каноник, — сказал он своему товарищу, — расчисти дорогу к тому дому.

Для этого не пришлось употреблять силу: один взгляд его черных глаз, один жест — и толпа быстро расступилась.

Второй мушкетер резко контрастировал со своим товарищем-геркулесом. По его худощавой невысокой фигуре, желтовато-бледному цвету лица и особенной осанке в нем сразу был виден человек знатного происхождения, а прозвище «Каноник» наводило на мысль о том, что он променял рясу на шпагу.

Но в общей суматохе было не до наблюдений. Все удовлетворились тем, что два мушкетера — а мушкетеров вообще любили — оказывали помощь королю.

— Помочь тебе, Милон? — спросил Каноник своего товарища, пытавшегося приподнять короля.

— К несчастью, любая помощь уже бесполезна, — отвечал вполголоса Милон. — Где этот маркиз?

— Он побежал за убийцей, он поймает его, — сказал Каноник.

— Позовите доктора, помогите нашему доброму королю! — кричали женщины в отчаянии.

Мушкетер-геркулес осторожно поднял безжизненное тело Генриха IV и понес в ближайший дом. Оно было тяжелым, как гиря, но со стороны казалось, что мушкетер несет его словно перышко. Каноник и герцог д'Эпернон шли за ним. Люди вокруг падали на колени и плакали.

Милон положил убитого на приготовленную постель. Он видел, что все кончено. Прибывшие доктора только пожали плечами и объявили, что здесь их искусство бессильно. Тело уже начинало холодеть.

Благородный Генрих IV умер от руки убийцы.

Когда печальная весть дошла до народа, им овладела бешеная злость на убийцу. Огромная толпа бежала по улицам с одной лишь мыслью — схватить и умертвить его. Если бы убийца попал в руки своих преследователей, его бы непременно разорвали на куски.

Между тем короля отвезли в Лувр на покрытой черным колеснице. На следующий день тело поместили в дворцовой церкви посреди бесчисленного множества свечей. Мария Медичи окружила его всевозможной торжественной пышностью, чтобы показать, как сильно она горюет и заглушить в себе упреки совести. Еще ни одна королевская похоронная процессия не выглядела столь пышно, как эта, сопровождающая Генриха IV к месту его захоронения в Сен-Дени.

 

III. РАВАЛЬЯК

В то самое время, когда король выезжал с герцогом д'Эперноном из Лувра, богатый дом на улице Сен-Мартен, где жил Милон, покинули три мушкетера: геркулес Милон, Каноник и их товарищ, необычайно красивый мужчина лет двадцати восьми. Его лицо с густой темно-русой бородкой являло мягкость, благородство и какую-то затаенную грусть, которая особенно была заметна, когда он улыбался. Голубой мушкетерский кафтан его и короткий плащ были сшиты из самой дорогой материи, на черной шляпе развевалось редкой красоты перо, бархатные панталоны и белые чулки также имели безукоризненный вид.

Он взял Каноника под руку и торопливо вышел с ним на улицу, пока Милон говорил что-то на лестнице лакею.

— Что случилось, маркиз? — спросил Каноник со своей обычной невозмутимостью.

— Мне надо сказать тебе пару слов пока нет Милона, — отвечал он, — вернее, у меня есть к тебе просьба.

— Говори, в чем дело, приятель! Ты знаешь, что Джузеппе Луиджи всегда был преданным другом маркиза Эжена де Монфор.

— Несмотря на его осторожность и сдержанность в проявлении чувств, — с улыбкой добавил маркиз. — Как раз эти твои качества и заставили меня обратиться именно к тебе, а не к нашему Милону. Он великолепный человек, но слишком бурный, а ты, я знаю, не станешь добиваться, чтобы узнать больше того, чем я тебе скажу.

— Можешь быть уверен, я ведь никогда не расспрашиваю тебя о твоих тайнах, и теперь ты волен говорить мне лишь то, что захочешь.

— Так к делу, монсеньор, пока не подошел Милон Арасский. Я попрошу тебя быть свидетелем одного обряда.

— В котором ты будешь участвовать, маркиз?

— Разумеется. Ты знаешь маленькую церковь Св. Флорентина в предместье Сен-Дени, недалеко от заставы? Она стоит на небольшой площади, в глухом месте.

— Не знаю, но найду.

— Через три дня, в полночь, я буду ждать тебя на паперти.

— Как, ночью? — спросил Каноник, пытливо вглядываясь в лицо маркиза.

В это время послышались шаги догоняющего их Милона.

— Да, в полночь, остальное узнаешь там. Дай мне слово, что никогда не станешь расспрашивать меня о том, что увидишь в церкви?

— Даю, — быстро ответил Каноник, и они замолчали с приближением своего товарища. Его прозвали Милоном Арасским, потому что ростом и силой он напоминал гиганта Милона Кротонского. Его старик-отец имел богатое имение Сент-Аманд на севере Франции, недалеко от Арасса. Огромный доход от имения давал ему возможность содержать сына в Париже, в королевских мушкетерах, куда поступали, как известно, только самые знатные дворяне.

У Генриха де Сент-Аманд, прозванного Милоном Арасским, было добродушное, открытое лицо с выражением уверенности в собственной силе. Ему незнакомы были подозрительность и страх, так же, как и хитрость и фальшь. Большие черные глаза отражали всю его душу, в противоположность Канонику, который больше всматривался в других, нежели позволял заглянуть в свой внутренний мир.

В то время как трое мушкетеров повернули с улицы Оньяр на улицу Рени, Равальяк, вскочив на подножку королевского экипажа, убил Генриха IV. Мушкетеры в первую минуту не поняли, отчего бежит и кричит толпа народа.

Вдруг маркиз увидел Равальяка с ножом в руке, убегающего от своих преследователей. Тут и товарищи его заметили королевскую карету, услышали плач женщин и крики мужчин. Милон и Каноник бросились к экипажу, а маркиз пустился в погоню за преступником, чтобы предупредить новое кровопролитие.

Бледный, весь в черном, с растрепанными волосами, Равальяк бежал со всех ног, но, поняв, что ему не уйти, прислонился спиной к углу одного из домов и стал отчаянно бить ножом направо и налево. Страшно было смотреть на него. Его платье и руки были в крови, вид которой еще больше разжигал в нем злобу.

С минуту никто не решался подступиться к остервеневшему злодею. Бросившийся было к нему высокий коренастый кузнец не успел даже руки протянуть к убийце, как тот воткнул ему нож в горло. Кузнец упал замертво.

Раздались крики разъяренной толпы.

Между тем преступник с каждой минутой становился все увереннее. Наступив ногой иа убитого кузнеца, он ударил ножом еще одного буржуа, который пытался остановить его. И тот со стоном повалился на руки стоявших возле него людей.

Равальяк уже надеялся, что ему удастся убежать и, оглядевшись, хотел отойти от дома, но в эту минуту увидел подходившего мушкетера и понял, что теперь для него наступила серьезная опасность. Он опять прижался к стене, ожидая нового врага.

— Возьмите ружье!.. Убейте убийцу короля! — кричала толпа, — разорвите его на куски!

— Прочь! — спокойно и строго крикнул маркиз. — Убийца должен быть взят живым и предан закону. Вы не должны убивать его!

Бесстрашный мушкетер быстро приближался к Равальяку.

— Сдавайтесь! Я вас арестую! — крикнул он ему.

— Он вас убьет… вы погибли! — закричали из толпы, увидев, что злодей опять замахнулся ножом. Но маркиз, в одно мгновение выдернув из ножен шпагу, ловко выбил нож из рук Равальяка. Толпа радостно вскрикнула и бросилась за ножом, который воткнулся в противоположную стену.

Маркиз не мог сдержать народ, кинувшийся на убийцу. Равальяка повалили и непременно разорвали бы на части, если бы за него энергично не вступился мушкетер.

— Свяжите его, но не бейте! — приказал он. — Мы должны сдать его в ратушу. Не троньте его, прочь! Он должен назвать суду всех своих сообщников, — наверняка он был не один. Даю вам слово, что он не уйдет от суда!

Хладнокровие маркиза подействовало на толпу.

— Мушкетер прав! — раздались голоса со всех сторон. — Отдайте ему убийцу, у него есть сообщники, их тоже надо найти и наказать!

Между тем подошел отряд швейцарцев. Маркиз передал им Равальяка. Его повели в ратушу, на Гревскую площадь, и посадили в глубокую подземную тюрьму. Раненых также подняли и унесли.

Народ неистово требовал выдачи преступника, чтобы разорвать его в клочья.

Кончини, советник Марии Медичи, вышел к горожанам и громко объявил, что негодование жителей Парижа вполне справедливо, и убийца подвергнется заслуженному наказанию. Затем он возвестил о вступлении на престол Людовика XIII, за малолетием которого управлять государством будет вдовствующая королева с помощью герцога д'Эпернон и маршала Кончини.

Все это произошло на другой день после убийства короля Генриха IV. Мария Медичи поставила свой трон на его труп; первыми советниками ее стали убийцы, в руках которых Равальяк был лишь простой пешкой. Он должен был умереть, и казнь его должна была совершиться как можно торжественнее, как можно ужаснее, на открытой площади, чтобы удовлетворить народ. Все зависело от Элеоноры и Кончини. Судьи были их креатурами, парламент состоял из их приверженцев.

В камеру к заключенному, под страхом смерти, не велено было никого пускать, кроме священника и палача. Старый тюремный сторож Пьер Верно получил строгое приказание подслушивать их разговоры с Равальяком и подробно передавать их Кончини. За верное исполнение приказа ему была обещана награда чистым золотом. Допрос Равальяка, проведенный формально, ничего не дал. Он сознался, что совершил преступление из ненависти ко всему человечеству, и не назвал сообщников.

В один из следующих вечеров в тюрьму явился старый почтенный священник.

— Мне поручено до конца быть при этом несчастном, — сказал он Пьеру Верно, — и подготовить его к смерти. Пустите меня исполнить мой скорбный долг, чтобы бедный грешник покаялся и облегчил свою душу.

— Да, уж не первый раз вы приносите сюда это благодеяние, патер Лаврентий, — отвечал сторож, много лет знавший его. — Разве приговор уже объявлен?

— Объявлен, и через несколько дней назначена открытая казнь, — сказал старый патер.

— К чему его приговорили?

— Несчастного будут четвертовать лошадьми… страшная смерть!

— Но он ее заслужил, отец мой, — отвечал Пьер Верно, — это будет настоящее зрелище для народа.

Старик взял фонарь и повел монаха вниз — в мрачную камеру преступника. Свет проникал в нее сверху из крошечного окошка в потолке. У стены стояли стол и стул, на столе была кружка с водой и распятие, на полу лежал соломенный тюфяк, покрытый одеялом.

Равальяк не встал с тюфяка при входе патера и сторожа. Глаза его злобно сверкали; он внимательно смотрел на вошедших.

Пьер Верно поставил фонарь на стол и ушел, заперев за собой дверь.

Узнав духовника, Равальяк поднялся и стал говорить с ним. Пьер Верно тихонько прокрался в соседнюю камеру и приготовился подслушивать, как велел это делать ему Кончини. Оттуда, приложив ухо к стене, можно было слышать каждое слово.

— Облегчите свою душу, — сказал патер Лаврентий после нескольких набожных увещеваний. — Признайтесь во всем, чтобы я мог помолиться с вами, пока не наступил ваш последний час.

— Мой последний час еще не скоро наступит, — уверенно отвечал Равальяк. — Молитесь о себе, святой отец, вам раньше меня придется умереть!

— Кто внушил вам такие надежды, несчастный? Не верьте этому, вас обманывают!

— Человек, который гораздо сильнее вас, поклялся меня спасти. Не расспрашивайте меня, я вам ничего не скажу!

— Да разве вы не знаете, что вы уже приговорены?

— Приговор не будет приведен в исполнение! Уходите с Богом к себе в монастырь!

— Вас обманули! Никто не спасет вас, даже сам король не смог бы этого сделать. Поэтому не отталкивайте меня, я один могу принести вам утешение. Вам не удастся избежать смерти, ибо весь народ стережет вас, требует вашей крови. Не надейтесь спастись бегством… если бы вам и отворили тюрьму, свое пристанище вы все равно нашли бы только в могиле.

— Ты правду говоришь, старик?

— Клянусь Святой Девой, сама королева не смогла бы теперь спасти вас! Судьи объявили приговор, и народ ждет казни. Не дрожите, будьте мужественны, вам предстоит суровая смерть, ищите утешение и силы в молитве и покаянии! Вас будут четвертовать…

Келья огласилась таким воплем, что сторож вздрогнул.

— Вы лжете! Вон отсюда! Вы лжете! — закричал Равальяк.

— Примите утешение господне, несчастный! Я до последней минуты буду с вами! Облегчите душу от тяжкого бремени.

— Так, негодяй изменил клятве и бросил меня?

— В чем заключалась эта клятва?

— На третью ночь после моего дела мне обещано было дать мешок с золотом и устроить так, чтобы я смог бежать. Так вы говорите, народ стережет меня?

— Верьте мне, вы уже в руках палача. Кто же дал вам такую лживую клятву?

— Кончини и Элеонора Галигай клялись мне в этом! Они — мои сообщники. И если меня ждет казнь, то на помосте мы должны стоять вместе!

Сторож дрожал от страха…

— Несчастный! Вы потеряли рассудок, — сказал патер Лаврентий.

Равальяк насмешливо расхохотался.

— Уж не заодно ли вы с ними, — сказал он, — вы, верно, сговорившись, решили выдать меня за сумасшедшего? Я в полном уме, как и вы сами!

— Так расскажите мне все. Патеру Лаврентию вы можете довериться.

— Поклянитесь, что никогда, пока я жив, вы никому не откроете тайны моей исповеди?

— Клянусь!

— Если меня казнят, вы отомстите им за предательство. Я дрожу от бешенства при одной мысли об этих людях. Кончини и Элеонора Галигай подкупили меня, чтобы я убил короля. Они поклялись на распятии вознаградить меня и дать возможность уехать морем. Они подогревали во мне ненависть и ручались, что я получу отпущение своих грехов!

— То, что я слышу — ужасно, и я едва верю, — сказал патер Лаврентий, — но вы ведь не станете усугублять свою вину в последние часы вашей жизни. Этим вы уже ничего не измените в своей судьбе.

— Плохо им будет, если они отдадут меня в руки палача! Тогда и их будут четвертовать, потому что я громко назову их своими сообщниками. Народ и их бросит ко мне на эшафот! — отчаянно прокричал Равальяк.

За стеной Пьер Верно понял, что слушать больше нечего. Патер Лаврентий начал увещевать арестанта и склонять к раскаянию.

Выйдя из камеры, старик постоял несколько минут в раздумье, не зная, передавать ли маршалу Кончини слышанное. Пьер Верно помнил, что ему приказано передавать все до последнего слова, но он боялся оскорбить маршала, повторив слова Равальяка.

Послушание, однако, взяло верх, и старик отправился к Кончини.

Маршал велел сейчас же впустить его к себе в кабинет, где разговаривал в это время с Элеонорой.

Пьер Верно почтительно извинился, робко ссылаясь на то, что передает не свои слова, а слова арестанта, и подробно повторил разговор Равальяка с патером.

Кончини и Элеонора отлично умели скрывать свои чувства и только украдкой переглянулись, дослушав рассказ сторожа до конца.

— Благодарю вас, Пьер Верно, — сказал маршал, когда он кончил. — На днях вы получите обещанное вознаграждение. Этот убийца, сумасшедший, бесстыдный негодяй надеется спастись, придумывая себе сообщников. Продолжайте хорошенько стеречь его. Я верю, что почтенному патеру удастся смягчить его зачерствевшую душу и привести к полному раскаянию.

— Идите скорей, — прибавила Элеонора, — и ни на минуту не оставляйте арестанта.

Старик, низко кланяясь, обещал исполнить все, еще раз попросил милостиво простить его и ушел в ратушу.

— Кончини, — тихо и серьезно сказала Элеонора, — этот сторож и патер Лаврентий могут быть нам опасны…

— Скажите лучше, что они могут быть опасны королеве и нам, Элеонора! Но, будьте покойны, они не заговорят, — ответил маршал.

 

IV. ТАИНСТВЕННАЯ СВАДЬБА

Была темная душистая майская ночь. Среди низко нависших туч временами сверкала молния.

Предместье Сен-Дени, теперь совершенно слившееся с городом и состоящее из прекрасных улиц, было пока еще мало заселено. Дома, большей частью небольшие, окружали садики, обнесенные невысокой изгородью.

По узкой улице торопливо шел какой-то человек, и лишь при блеске молнии можно было увидеть на нем мушкетерский мундир. Навстречу ему несся чудесный аромат цветущей сирени, вдали, в кустах, щелкал соловей. Но мушкетер, видимо, ничего этого не замечал и внимательно вглядывался в темноту, стараясь сориентироваться на дороге.

— Застава будет дальше, — пробормотал он, останавливаясь. — Маркиз говорил, что церковь Св. Флорентина стоит поодаль, на маленькой площади, но в этой темноте ничего не увидишь, нигде ни огонька, ни одной живой души. Вот и полночь, — прибавил он, прислушиваясь к бою часов, доносившемуся с городской колокольни, — а я никак не доберусь до места.

В эту минуту ярко блеснула молния.

— Вот кстати! — вскричал он, — теперь я вижу церковь! Мушкетер свернул в узенькую боковую улицу и вскоре вышел на площадь с церковью Св. Флорентина. Портал и стрельчатые окна были слабо освещены, по глубокой тишине вокруг трудно было предположить, что в церкви готовится какой-нибудь торжественный обряд.

Мушкетер вошел, и тот час же из темного угла церкви к нему направилась какая-то высокая фигура.

— Звонарь церкви Св. Флорентина имеет честь просить в церковь монсеньера Луиджи, графа Фернезе, — с почтением произнес он.

Мушкетер, которого товарищи называли Каноником, поблагодарил кивком головы и последовал за звонарем.

Слабый свет свечей боролся с тенью от колонн, пахло ладаном. Каноник беспокойно оглядывался по сторонам. Его шаги по плитам гулко отзывались под сводами церкви, смешавшись со стуком колес подъезжающей кареты.

Через минуту дверь отворилась и звонарь ввел даму в черном под вуалью. Казалось, что она больна или очень слаба, потому что звонарь вынужден был поддерживать ее. На руках она держала что-то завернутое в шелковое одеяло. По фигуре видно было, что это очень молодая особа. Когда звонарь подвел ее к стулу у алтаря, она вздрогнула от неожиданности, заметив мушкетера, который весьма церемонно поклонился ей. Между тем стеклянная дверь еще раз отворилась, и в церковь вошел маркиз. Он почти одновременно с дамой совершил обычную короткую молитву. Звонарь исчез за алтарем, вероятно, сказать священнику, что все готово к началу обряда. Маркиз, стоявший в нескольких шагах от дамы, слышал ее тихое рыдание. Красивое лицо его было очень бледно. Видимо страшная борьба происходила в душе этого человека. Он старался побороть в себе глубокую скорбь и сдержать наворачивавшиеся на глаза слезы.

Высокий священник лет сорока вышел к алтарю и, склонив голову, начал молиться. Дама с трудом встала. Звонарь подошел к ней, шепнул несколько слов и взял то, что она держала на руках. Дама откинула дрожащими руками вуаль. Каноник сознался в душе, что никогда еще не видел такого прелестного личика. Несмотря на болезненную бледность щек и печаль больших черных глаз, в облике молодой женщины была какая-то неотразимая прелесть. Художник смело мог бы рисовать с нее кающуюся Магдалину. На длинных опущенных ресницах дрожали слезы, черные волосы красиво обрамляли высокий лоб, полные алые губы слегка дрожали.

Священник взглядом пригласил их подойти. Звонарь встал несколько позади и откинул шелковое покрывало, под которым обнаружилось маленькое прелестное дитя. Когда Каноник подошел ближе к ступеням, священник важно и почтительно поклонился ему.

— Мы собрались здесь, чтобы совершить двойной обряд, — начал он. — Надо узаконить ребенка, мальчика. Исполняя свой долг, я спрашиваю вас, Магдалена Гриф-фон, согласны ли вы неизменно принадлежать маркизу Эжену де Монфору, стоящему подле вас? Если вы добровольно отдаете ему свою руку, отвечайте мне громко и ясно: да.

Женщина подняла голову, по-видимому, собираясь с силами, и громко ответила:

— Да, я согласна неизменно принадлежать маркизу Эжену де Монфору.

Священник обратился с тем же вопросом к мушкетеру, и тот ответил утвердительно. Каноник, замерев, внимательно прислушивался к каждому слову.

— Маркиз де Монфор, — спросил священник, кончив обряд венчания, — какое имя Вы хотите дать мальчику, который теперь принадлежит к вашей фамилии и имеет право на ваш герб?

— Он родился в день Святого Эстоми, так пусть ему дадут это имя, — ответил мушкетер.

Дитя записали в церковную книгу под именем Эстоми де Монфор. Магдалена Гриффон опять взяла его на руки и с невыразимой горячей любовью прижала к сердцу.

— Я должен сообщить новобрачным, — сказал священник, совершив заключительную молитву и спускаясь со ступеней алтаря, — что разрешение из Рима получено, и заключенный брак может быть снова расторгнут, как только этого пожелают обе стороны. Признано, что нужно было только дать имя ребенку, затем родители могут указать какую-нибудь незначительную причину и требовать развода.

Он поклонился маркизу, Канонику и едва стоявшей на ногах Магдалене, и также неслышно ушел за алтарь, как и появился оттуда.

Что значил этот брак, который через несколько дней собирались расторгнуть? Какие обстоятельства так жестоко разъединяли этих двух людей, только что так таинственно, в полночный час, соединенных перед Богом. Болезненный вид прекрасной Магдалены и полное страдания лицо маркиза ясно говорили о какой-то роковой неотвратимости. Что могло встать между этими двумя людьми, по-видимому, неизъяснимо любившими друг друга? Кто из них был виноват? Только не маркиз! Его благородной душе были чужды всякие обман и подлость.

Значит, виновата Магдалена Гриффон? С трепетом обнимая свое дитя, она боязливо оглянулась на свидетеля этой ночной сцены. Он отошел в сторону. Звонарь тоже на несколько минут удалился. Маркиз подошел к Магдалене, которая горячо прижала к груди ребенка.

— Я знаю, что вы хотите сделать, Эжен, — пылко сказала она. — Вы имеете полное право требовать того, что разрывает мне сердце.

— Магдалена, не осложняйте нашу разлуку, мы ведь пережили тяжелый час, — отвечал маркиз. — Бередя раны, вы только прибавляете себе страданий.

— Мне отрадно это, Эжен, я ведь ищу смерти! Вы благороднейший человек, а я несчастнейшее существо в мире! Я всегда буду смотреть на вас как на святого. Простимся же в последний раз, мы больше никогда, никогда не увидимся! Я чувствую, что смертью искуплю свою вину. Тогда, Эжен, помолитесь за мою бедную разбитую душу и простите несчастной Магдалене Гриффон то, что она вам сделала, она и так жестоко расплатилась за это.

— Я вам все прощаю, Магдалена, да сохранит вас Бог!

— Теперь, Эжен, возьмите дитя. Вы требуете этого, и я отрываю его от своего сердца, исполняя ваше желание, — прошептала бедняжка.

Слезы душили ее.

— Возьмите это сокровище, последний залог любви, но хорошенько спрячьте, — прибавила она с лихорадочным отчаянием в голосе и слезами в широко раскрытых глазах. — Может наступить момент, Эжен, когда материнская любовь перейдет всякие границы, и тогда я, как безумная, буду искать своё дитя, найду его и унесу. Это будет свидетельством того, что Магдалена Гриффон еще жива.

Слезы залили ее лицо. Звонарь поспешно подошел к маркизу, который взял ребенка у зашатавшейся Магдалены, и принял его на руки.

— Я вас провожу до кареты, вы больны и слабы, — сказал маркиз де Монфор Магдалене, почти теряющей сознание.

— Это последняя услуга, которую вы оказываете неблагодарной, — едва внятно прошептала она, опираясь на его руку.

Сцена была настолько драматичной, что даже звонарь, также мало понимавший, что происходило, как и Каноник, едва мог сдерживать волнение. Он держал дитя, а маркиз медленно вел силившуюся овладеть собой Магдалену к выходу. У паперти стояли две кареты, и у отворенной дверцы одной из них ожидал лакей. Маркиз с нежной заботливостью посадил даму в карету.

— Батист, — сказал он лакею, — смотри хорошенько за госпожой в дороге. Сейчас же как приедете, пошлите за старым доктором, припадок может повториться. Употребите все средства, чтобы помочь ей.

Лакей почтительно поклонился, захлопнул дверцу и вскочил на козлы. Через мгновение экипаж скрылся в ночной темноте. Маркиз вернулся в церковь и подошел к Канонику.

— Благодарю тебя за дружескую услугу, — сказал он, пожав ему руку. — Теперь все кончено, не будем никогда больше об этом вспоминать.

Друзья простились. Каноник пошел домой, а маркиз попросил звонаря отнести за ним дитя в карету.

Кучер, видимо, уже знал, куда ехать.Звонарь захлопнул дверцу, и лошади быстро помчались по темным улицам предместья. В церкви Св. Флорентина гасили свечи.

Было около двух часов ночи, когда карета остановилась у маленького домика с мезонином на улице Лаферронери.

На улице было тихо и пустынно. Неожиданно пошел дождь, крупными каплями орошая плиты мостовой. За темными окнами дома отсутствовали всякие признаки жизни. Маркиз приподнял и опустил дверной молоток. Его металлический звук гулко разнесся по безлюдной улице. Через несколько минут за дверью послышались тихие шаги и замелькал слабый свет.

— Кто стучится так поздно? — спросил ворчливый голос.

— Отворите, Ренарда, мне надо поговорить с вами, — вполголоса ответил мушкетер.

— Неужели… или я ошибаюсь… неужели это вы?

— Да, я — маркиз, не бойтесь, милая Ренарда, ничего не случилось особенного…

— Иисусе! — вскричала, отворяя дверь, старая луврская судомойка. — Да как же это вы ночью! После несчастья с нашим добрым королем, да погибнет убийца в геенне огненной, я всего боюсь.

Болтливая старуха впустила гостя, низко поклонилась ему и продолжала, тараща глаза:

— Святая Генофра! А на руках-то у вас… и ночью, ночью…

— Дитя, как видите, Ренарда, но заприте скорее дверь и пойдемте наверх. Мне надо поговорить с вами.

Судомойке было жаль, что не удалось вдоволь поахать и выразить свое удивление. Пришлось исполнять приказание маркиза. Она заперла дверь и со свечой в руке стала подниматься по старой крутой лестнице.

— Ступайте вперед, маркиз, — прошептала она, — только потихоньку идите, чтобы жильцы не услыхали да не выдумали чего-нибудь.

Мушкетер невольно посмеялся над старой Ренардой. Ее лицо с острым подбородком, обрамленное широкой оборкой большого ночного чепчика, выражало нетерпение и любопытство. Они вошли в комнату мезонина, где старуха жила одна после смерти мужа и сына.

Ренарда поспешно заперла дверь, поставила свечу на стол и опустила занавеси, точно боясь, как бы соседи не увидели у нее ночного посетителя.

— Господин маркиз, так что же случилось? — спросила она, глядя то на мушкетера, то на спавшее дитя.

— Не будьте любопытны, милая Ренарда. Я обращаюсь к вам с просьбой, поскольку всегда считал вас хорошей аккуратной женщиной.

— Да, это было моей единственной гордостью после смерти моего маленького Нарцисса! Ах, если бы вы видели этого ангела! Уж не знаю, на кого он был похож, только не на моего мужа. Да, это был настоящий ангел, оттого он так скоро и улетел на небо.

Она утерла крупные слезы.

— Все знаю, милая Ренарда, вы сто раз мне об этом рассказывали. Памятуя, как горячо вы любили свое умершее дитя и считая, что на вас можно положиться, я хочу обратиться к вам с просьбой.

— Пожалуйста, господин маркиз, вы ведь знаете, что за вас и за господина Милона я готова и в огонь, и в воду!

— Не возьмете ли вы этого мальчика на воспитание?

— Дитя… но подумайте, господин маркиз, что скажут люди? Мой муж ведь уже три года как умер, упокой его, Господи. Ничем нельзя было ему помочь, он умер от дьявольского искушения, от запоя. Между нами будет сказано, у него чуть ли не синее пламя изо рта пыхало.

— И это знаю, Ренарда. Согласны ли вы оставить у себя дитя?

— Ах, это такой же ангел, как и мой маленький Нарцисс! — сказала старуха, складывая руки и любуясь мальчиком. — Как он невинно спит! Крошечка ты моя. Да чей же это? — вдруг спросила она, недоверчиво посмотрев на мушкетера.

— Вы ведь одинаково не поверите, если я скажу, что это мое дитя, или дитя герцога де Монтобаня, или принца Конде…

— Да, это знатное дитя, видно по всему, — сказала Ренарда, сделав многозначительное лицо, — и по нежному личику, и по хорошеньким ручкам, и вот по этим дорогим кружевам вижу, что нельзя расспрашивать.

— Да, Ренарда, нельзя. Я вас попрошу даже сдерживать свой словоохотливый язык и не говорить, кто вам принес ребенка.

— О, я умею молчать, господин маркиз, вы еще меня не знаете!

— Ну, вот и увидим.

— Ангельчик ты мой! Как мне отказаться от такого хорошенького ребенка, он так напоминает мне моего Нарцисса. Ах, я буду нянчиться с ним, день и ночь буду отгонять мух от его миленького личика и прятать его здесь, как клад…

— Пожалуйста, сделайте это, моя добрая Ренарда, вам ничего худого от этого не будет.

— Я его буду звать Нарциссом, — сказала старуха, нежно взяв дитя на руки. — Не говорите о деньгах, господин маркиз, мне ничего не нужно, ведь я получаю отличное жалование.

— Если вы не возьмете этой помесячной платы, Ренарда, я не оставлю у вас мальчика! — отвечал мушкетер, положив на стол кошелек с деньгами. — За ним надо хорошо ухаживать и хорошо его одевать.

— Конечно, как знатное дитя. О, ему будет хорошо, как какому-нибудь маленькому принцу в Лувре!

— И не болтайте, Ренарда. Вы знаете, до меня все дойдет, я буду иногда навещать малыша.

— Милый ты мой… голубчик. Нарцисс мой крошечный! — говорила с радостным волнением старуха, звонко целуя зарумянившиеся от сна щечки малютки. — Ах, я уже чувствую, что буду крепко любить это дитя!

— Ну, я очень рад. Прощайте, однако же, Ренарда, — сказал мушкетер, подавая ей руку.

Она взяла свечу и проводила его вниз.

— Благодарю вас, господин маркиз, идите скорее, как бы мой маленький Нарцисс не проснулся! — сказала старуха, отпирая емудверь.

Мушкетер ушел.

— У нее ребенку будет хорошо, — подумал Эжен де Монфор, садясь в карету.

 

V. ОБРАЗЦОВОЕ ИСКУССТВО ПАЛАЧА

На рассвете, 27 мая 1610 года, толпы народа со всех концов Парижа стекались на Гревскую площадь посмотреть на страшное зрелище. Самые любопытные спешили занять места получше. У домов стояли экипажи знати, крыши были плотно усеяны простолюдинами. Отряды швейцарцев едва сдерживали народ, оберегая пространство; которое должно было остаться свободным.

С Гревской площадью, где готовилась страшная казнь, были связаны самые жуткие воспоминания. Тут ручьями лилась кровь, пылали костры и смерть являлась во всевозможных видах, сопровождаемая такими изощренными мучениями, какие только человек способен был придумать! Тут по приказанию Екатерины Медичи умер на виселице благородный Брикемон, замучен мужественный Кавань только за то, что оба они были не одной с нею веры. Здесь по ее велению пытали и казнили графа Монтгомери, капитана шотландской гвардии, за то, что на турнире осколок его копья случайно попал в глаз королю. Не перечесть всех тех, кто пал на этом месте под топором палача.

Давка была страшная. Беспрестанно слышались испуганные крики и зов на помощь, но на это не обращали внимания. Толпа ждала казни Равальяка, убийцы короля.

Все взоры были обращены в сторону эшафота, который соорудили здесь минувшей ночью. Он представлял собой низенькие подмостки с железными кольцами посередине и привязанными к ним крепкими ремнями. Швейцарцы теснили народ подальше от этих подмостков и от дороги, которая вела сюда от запертых еще дверей ратуши. Пятеро помощников палача в красных рубашках и черных шароварах водили вокруг эшафота пять сильных лошадей, взнузданных веревочной уздой и взвивающихся на дыбы, точно демонстрируя свою силу перед тем, как разорвать Равальяка.

Именно это жуткое зрелище, невиданное уже несколько десятков лет, и привлекло народ на Гревскую площадь. Всем хотелось посмотреть на искусство молодого палача Филиппа Науре, о котором говорили, что он в течение нескольких дней до казни упражнялся на трупах самоубийц, проделывая с ними на своем дворе ужаснейшие вещи.

По толпе вдруг пробежал шепот, и все стали смотреть на окна ратуши.

— Теперь уже недолго, скоро начнут, — раздавалось со всех сторон, — вон, у окна, стоит итальянец, он распоряжается казнью.

Кончини — любимец королевы, он разговаривает со своим адъютантом и отдает ему приказания.

В эти минуты отворились широкие ворота ратуши, откуда выехали мушкетеры и стали по обе стороны дороги. Всем бросилась в глаза гигантская фигура Милона Арсского, возле которого стояли маркиз и Каноник.

— Идут, идут, — послышалось в толпе, затем наступила мертвая тишина.

Уныло зазвонили колокола, заглушённые вскоре боем барабанов. По распоряжению Кончини барабанщики шли впереди процессии. Маршал, разумеется, устроил все так не без оснований. Оглушительный барабанный бой не позволил бы расслышать человеческий голос.

Выход процессии несколько замедлился из-за того, что не могли доискаться Пьера Верно, старого тюремного сторожа. Его, наконец, нашли — мертвым в камере, рядом с той, где сидел Равальяк.

Когда об этом доложили маршалу Кончини и сказали, что возле трупа Пьера Верно лежала пустая бутылка из-под вина, которую принесли Равальяку, но тот отказался от нее, всемогущий итальянец не велел этого оглашать, чтобы не задерживать казнь. Он заметил, что со стариком вероятно сделался удар от не в меру выпитого вина.

Призвав затем еще раз Филиппа Нуаре, маршал дал ему какое-то приказание, которого тот, по-видимому, ожидал, потому что уверенно поклонился и показал тонкий крепкий шнурок из конского волоса.

Кончини велел процессии двигаться дальше.

За барабанщиками шел отряд солдат, которым велено было стоять у эшафота и после совершения казни сдерживать лошадей, предупредив тем самым возможное несчастье. Вслед за солдатами шли двое судей, потом Равальяк, скованный по рукам и ногам цепями, бряцание которых смешивалось с барабанным боем. При его появлении раздались бешенные крики, взметнулись руки, сжатые в кулаки.

Равальяк обвел презрительным взглядом толпу. Лицо у него было бледно, как у мертвеца, черные волосы коротко подстрижены на затылке, борода сбрита.

Справа от него шел, склонив голову, патер Лаврентий, захотевший до последней минуты оставаться при осужденном, слева — стройный, очень высокого роста палач.

Филиппу Нуаре было около тридцати лет. У него было продолговатое бесцветное лицо с выражением невозмутимого достоинства. От длинной черной бороды, падавшей до половины груди, он казался старше своих лет. Его высокая фигура в черном плаще и черном бархатном берете казалась на вид очень хрупкой, а между тем говорили, что он отличался удивительной силой. Рядом шли два его помощника.

Затем следовало человек десять монахов со сложенными в молитве руками и опущенными головами. Ряд солдат замыкал шествие. Мушкетеры остались у ратуши.

Народ был доволен, что убийца любимого короля не ушел от наказания. У эшафота барабанщики и солдаты остановились, а судьи, палач и священник взошли на подмостки. Затем помощники палача ввели преступника, который не оказывал ни малейшего сопротивления и как будто не страшился смерти.

Вдруг он изменился в лице, взглянув на окно ратуши. Там стоял маршал Кончини. Страшная злоба исказила лицо Равальяка, он вздрогнул и хотел оттолкнуть помощников палача, подойти к краю эшафота и громко обвинить в сообщничестве итальянца и его жену. Но при первом же звуке его голоса помощники палача, по знаку хозяина, повалили дрожавшего от злобы преступника.

Слова замерли у него на губах. Палач очень ловко, незаметно для народа, накинул ему на шею приготовленный шнурок из конского волоса и так быстро и крепко затянул, что через несколько секунд бешеные порывы тела превратились в предсмертные судороги. Он захрипел, и все было кончено. Помощники палача привязали к железным кольцам эшафота уже безжизненное тело Равальяка. Но толпа не знала этого и, затаив дыхание, ждала. Старый патер Лаврентий, с ужасом смотревший на все это, опустился на колени и стал молиться.

Между тем на край эшафота ступил один из судей и громко зачитал приговор:

«Мы, Мария, регентша Франции, от имени малолетнего короля Людовика XIII, совместно с нашими министрами, признали правильным и приказали предать палачу и казнить четвертованием на открытой площади убийцу короля — Франсуа Равальяка».

Следовало число, месяц, год, указание на собственную подпись королевы и королевскую печать. Судья передал бумагу палачу, мельком взглянувшему на подписи королевы, герцога д'Эпернона и Кончини.

Затем помощники палача подвели лошадей к самому эшафоту и закинули на него веревки, соединенные с упряжью.

Филипп Нуаре дал знак, помощники быстро привязали веревки к ремням, затянутым вокруг шеи, рук и ног Равальяка. Палач взял бич и громко щелкнул им. Помощники выпустили из рук поводья, бешеные животные взвились на дыбы и изо всей силы рванулись в разные стороны. Раздался громкий продолжительный крик.

Женщины, стоявшие в толпе, не ожидали такой ужасающей картины. Увидев как лошади, сейчас же схваченные солдатами, тащили за собой на веревках оторванные руки, ноги и голову преступника, они закричали и закрыли лица руками. Даже мужчины не могли без содрогания смотреть на это. Доски эшафота обагрились алой кровью казненного.

Некоторые из мужчин и женщин подошли и подставили платки под стекавшую кровь убийцы короля.

Опять забили барабаны. Судьи, монахи и палач покинули площадь, предоставив помощникам сложить обезображенные останки в черный ящик, который после заката солнца без молитвы и отпевания должны были опустить в яму, вырытую в особом углу у ограды кладбища.

 

VI. АННА АВСТРИЙСКАЯ

— Их величества уже уехали из Лувра? — спросил принц Генрих Конде у любимца молодого короля графа Люиня, встретив его в приемной Людовика XIII.

— Король садится в экипаж, — ответил де Люинь.

— А наша молодая прекрасная королева?

— Герцогиня де Шеврез передала сейчас, что ее величество одевается.

— Так надо поторопиться, граф! Поедемте вместе в моей карете!

— Очень благодарен, ваше высочество.

Они пошли через анфиладу комнат в галерею, где наблюдалось оживленное движение камергеров и придворных дам. Лакеи с дорогими шубами и шалями в руках бежали к стоявшим у подъезда экипажам.

— Многое изменилось за эти пять лет после смерти короля Генриха, — сказал принц Конде. — Подумайте только, как его скоро забыли, граф!

— Только здесь, в этом дворце, ваше высочество, — отвечал де Люинь.

— Припоминаете, как скоро королева-мать снова повеселела и как радостно вступила на трон единодержавной правительницей!

Они вышли из подъезда, и принц повыше поднял воротник широкого плаща. Стоял довольно холодный январский вечер.

— Желанная цель наконец достигнута, — промолвил, понизив голос, граф де Люинь.

Они сели в карету принца Конде.

— Во дворец маршала Кончини, — сказал принц кучеру и продолжал, когда экипаж тронулся: — Я приношу жертву, принимая приглашение на этот вечер. Терпеть не могу этого итальянца, любимца королевы-матери, которого она сделала маркизом д'Анкр! С вами, граф, я могу быть откровенным, мне очень неприятен надменный и властолюбивый Кончини!

— Я с вами согласен, ваше высочество! Если бы не желание короля, я ни за что не переступил бы порог дома этого маршала, который так кичится своим положением, — отвечал де Люинь.

По его лицу было видно, как он ненавидит Кончини.

— После смерти короля Генриха он замечательно пошел в гору, в его стремительном взлете есть что-то загадочное.

Мне как-то не по себе при этом человеке и при его вечно улыбающейся супруге, о которой говорят, что она умеет колдовать и предсказывать. Королеву-мать она действительно как будто приворожила. Но молодая королева, Анна Австрийская, насколько я заметил, недолюбливает ее. Но вот мы и приехали!

— Да, Кончини не скрывает богатств, которые нажил путем своего управления! Обратите внимание, ваше высочество, как пышно здесь принимают сегодня молодых и как стараются ослепить их блеском, и взгляните, как в то же время мрачно глядит на все это народ, спеша пройти мимо.

— Это они от холода жмутся, — презрительно отвечал Генрих Конде. — Маршал принимает все меры к тому, чтобы сделать народ счастливым и довольным.

В это время лакей отворил дверцу кареты, и разговор оборвался. Подъезд дворца Кончини, маркиза д'Анкр, был ярко освещен. В огромной передней толпились лакеи в богатых ливреях с гербами своего могущественного повелителя. В следующей затем огромной комнате собралось множество офицеров и придворных. В полукруге между широкими мраморными лестницами, которые вели в парадные комнаты, высоко бил ароматный фонтан. При взгляде на цветы и плоды тропических растений, забывалось, что на дворе зима и ледяная стужа.

С галереи живописными складками свешивались богато расшитые драпировки с гербами королевы-матери, короля и молодой королевы Анны Австрийской. Стены украшали превосходные фрески работы лучших художников.

Но всего великолепнее был зал для приема гостей, куда следовало проходить через пышно убранную комнату, разделенную на две половины — для дам и для мужчин. Кончини, любивший польстить, назвал ее «залом королевы». Но в то же время, чтобы польстить и себе и показать свое высокое положение, следующую за ним овальную комнату назвал «ротондой маршала» и отделал ее с не меньшим великолепием.

Вдоль стен зала королевы располагались полузакрытые с большим вкусом драпированные малиновым шелком ниши в виде палаток, в которых гости могли отдыхать от ослепительного блеска зала. Свечи канделябров прикрывались здесь матовыми пунцовыми колпачками, что придавало освещению более мягкий тон. С четырех углов зала можно было пройти в буфеты, где на убранных цветами столах стояли всевозможные фрукты, конфеты и вино.

Кончини и Элеонора встречали гостей перед главным залом. Для каждого у них была припасена приветливая улыбка, соответствующее случаю слово. Они одинаково любезно говорили и с герцогиней Сюлли, и с принцессой Монморанси, и с графом де Люинем, и с принцем Конде, и со своим сообщником герцогом д'Эперноном.

Большой зал был уже полон гостей. Ждали обещавший приехать Двор. Наконец заиграли торжественные рожки. Придворные кавалеры и дамы стали полукругом. Приехали молодые — король Людовик, несколько недель тому обвенчавшийся в Бордо с Анной Австрийской, инфантой Испании. Кончили и Элеонора, выказывая глубокое почтение, проводили королевскую чету в зал. За ними следовали несколько флигель-адъютантов, герцоги де Сюлли и де Бриссак, за пятнадцатилетней королевой — герцогиня де Шеврез, маркиз д'Алансон и приехавшая с ней из Испании ее первая приближенная донна Эстебанья.

Людовик был ровесником Анны Австрийской. По его несколько угрюмому и недовольному лицу видно было, что он тяготится празднествами, Анна Австрийская, напротив, сияла счастьем и радостью. Ее стройная, нежная фигура и прелестное личико, казалось, несли с собой свежее благоухание весеннего утра. От нее веяло такой милой невинностью, словно от едва раскрывшегося розового бутона. Она так мило и непринужденно улыбалась, не нарушая при этом установленного этикета, который так строго соблюдался в то время при испанском Дворе, что очаровала положительно всех.

В ее черных волосах, природными локонами падавших на белые плечи, сверкала бриллиантовая диадема. Розовое атласное платье, убранное спереди белыми розами, мягко облегало ее хрупкую фигуру. Открытый лиф, отделанный белым кружевом, позволял любоваться прелестной шеей. Прозрачная белая вуаль воздушными волнами ниспадала из-под диадемы на плечи и спину, придавая таинственное очарование всему ее облику. Из-под платья видны были крошечные розовые атласные башмачки, в руках, обтянутых белыми перчатками, юная королева держала маленький розовый веер. Ее темные блестящие глаза сияли счастьем и надеждой. Она еще не знала, что ее ожидает при пышном расточительном французском Дворе, не подозревала, с каким замкнутым и необщительным человеком была отныне связана и что впоследствии он сделается еще мрачнее и подозрительнее. Ей еще неведомы были ни светлые, ни темные стороны души короля.

Марии Медичи пока не было в зале. Она хотела войти последней, чтобы ясно показать, кто в государстве первый, и заставить сына и его супругу почтительно кланяться ей.

О, королева-мать не упускала ни одного случая подчеркнуть, что власть пока еще в ее руках, хотя король Людовик был уже объявлен имеющим право голоса при решении государственных дел. Недаром же она всем пожертвовала для достижения своих честолюбивых замыслов.

Нарядные гости низко поклонились королю, вошедшему под руку с Анной Австрийской, и все признали, что молодая королева была очаровательной и олицетворяла собой истинную женственность. Но в глубине зала, возле приглашенного на вечер Каноника, стоял юноша, испытывавший к ней нечто большее. В этот день он уже второй раз видел молоденькую королеву, этот прелестный южный бутон, и готов был упасть перед ней на колени и целовать край ее платья.

Каноник заметил восторг молодого человека по его сияющему лицу.

— Наша юная королева действительно очень хороша, — тихо сказал он. — Вы, кажется, приехали в Париж вместе с королевским свадебным поездом, виконт д'Альби?

— Несколькими днями позже, — машинально отвечал виконт, не сводя глаз с Анны Австрийской, любезно разговаривавшей с окружавшими ее дамами.

— Вы из Беарна, значит, имели случай видеть королеву до свадьбы?

— Как же, — отвечал Этьен д'Альби, — в первый раз я увидел ее величество в По, где граф де Люинь приветствовал ее от имени короля, чтобы сопровождать в Бордо для бракосочетания. О, это были незабываемые для моего родного города дни!

— А теперь хотите остаться в Париже?

— Я думаю поступить в мушкетеры и добиться славы, — отвечал молодой беарнец.

Глаза его сверкали. Ему было лет двадцать с небольшим. Мужественная высокая фигура и свежий цвет лица свидетельствовали, что он еще был не знаком с шумной, бурной жизнью больших городов. Маленькие черные усы красиво оттеняли губы, темные глаза смотрели открыто и прямодушно.

— Так мы будем с вами товарищами, виконт, — сказал с улыбкой Каноник.

— Почту за честь и удовольствие быть вашим товарищем, граф Фернезе, — отвечал Этьен д'Альби.

Разговор прервался громкими звуками рожков. В зал входила королева-мать. В ее свите были маркиза де Вернейль, верная ученица и шпионка Элеоноры, гладко выбритый подвижный маркиз де Шале и важный Арман Ришелье, которому Кончини дал место на государственной службе, а Мария Медичи сделала его своим милостынераздавателем.

Мария Медичи была в палевом атласном платье, длинный шлейф которого несли два пажа. Несмотря на свои сорок два года, она все еще была прежней величественной красавицей. Лицо ее выражало лишь гордость и холодность, а улыбка на нем появлялась лишь для того, чтобы показать, что при всем своем могуществе она может быть любезной и милостивой.

Элеонора и ее муж встретили Людовика и Анну Австрийскую на верхней ступени лестницы, а для встречи Марии Медичи сошли вниз, потому что она была настоящей королевой, управляющей от имени Людовика XIII. Он охотно возлагал на нее заботы и тяготы правления, занимаясь в основном охотой или предаваясь уединению. Мать дала ему прелестную молоденькую жену, стараясь окружить его всевозможными развлечениями, чтобы отлучить от управления государством.

Мария Медичи холодно ответила на поклон сына, поцеловавшего ей руку, и слегка прикоснулась губами ко лбу поклонившейся ей Анны Австрийской.

Граф де Люинь, скрестив руки на груди, стоял поодаль у одной из ниш и, нахмурясь, смотрел на эту сцену. Любимец молодого короля тоже жаждал власти и ждал только времени, когда Людовик XIII сам возьмется за управление государством и откажется от услуг ненавистного Кончини. Де Люинь терпеть не мог маршала и его жену, но видел, что еще не настал час их свержения.

Пока Мария Медичи благосклонно разговаривала с Людовиком и Анной Австрийской, маршал подошел к виконту д'Альби, которого отец в письме горячо поручал его покровительству.

— В мушкетерском полку нет ни одной вакансии, любезный виконт, — сказал ему Кончини, — но вы мне нравитесь, и я хотел бы показать вашему почтенному отцу, что такие услуги, которые он оказал Франции на войне, не забываются Двором. Пойдемте со мной к ее величеству королеве-матери. Я устрою для вас аудиенцию, которая устранит всякие затруднения на вашем пути. Представители самых старинных фамилий добиваются чести служить в королевских мушкетерах. Надеюсь, что в вас я буду иметь особенно достойного и преданного мне офицера.

— Постараюсь всеми силами доказать мою признательность за вашу доброту, — отвечал Этьен.

Через минуту он стоял перед королевой-матерью и Анной Австрийской. Молоденькая королева, по-видимому, узнала его, и ее прелестное личико озарилось улыбкой.

— Маркиз, вероятно, хочет воспользоваться случаем представить нам кого-нибудь из своих гостей, заслуживших его особенное расположение, — сказала Мария Медичи, обращаясь частью к Анне Австрийской, частью к Кончини.

— Ваши величества без сомнения помнят почтенного графа д'Альби, отличившегося многими геройскими подвигами при его величестве покойном короле, — сказал маршал. — Смею представить сына его, виконта д'Альби!

— Я помню вашего отца, — отвечала Мария Медичи. — Он, я слышала, приехал в Париж с его величеством покойным королем из Беарна и всегда был ему верен. Жив еще ваш отец?

— Он уже стар и слаб и не выезжает из своего имения в По, — отвечал Этьен, твердо выдерживая пытливый взгляд королевы-матери. Я должен заменить его и в свою очередь заслужить славу, которой удостоились мои предки.

— Вы имеете надежного ходатая в лице маршала, виконт, с чего же вы хотите начать свою карьеру?

— Я повторю просьбу, с которой несколько недель тому обращался к ее величеству королеве: принять меня в мушкетерский полк, — смело отвечал Этьен, скромно взглянув при этом на Анну Австрийскую.

— Я обещала виконту исполнить его просьбу, ваше величество, — сказала молодая королева. — Это первая моя просьба к вам. Виконт и еще несколько дворян встретили меня в По в качестве представителей прекрасного Беарна. Он стал победителем в турнире, данном в мою честь, и, получив этим право на исполнение какого-либо желания, просил меня о том, что сейчас повторил вам.

— Мы очень рады, что можем исполнить его желание, — отвечала Мария Медичи. — Вы заручились отличными ходатаями, виконт, и получите то, чего желаете. Маршал пришлет вам завтра с капитаном мушкетеров шпагу и зачислит вас на службу при Луврском дворце. Это быстро выдвинет вас вперед. Желаем вам счастья, виконт, и надеемся найти в вас храброго и верного офицера, когда нам понадобятся ваши услуги.

Этьен был в восхищении и поклонился сначала королевам, потом Кончини. Он видел, что перед ним действительно откроется блестящая карьера, если, следуя советам отца, он всегда будет оставаться благородным человеком и аккуратным исполнителем в делах службы.

Элеонора Галигай проводила королеву-мать и Анну Австрийскую в ротонду маршала, где стояло несколько тронов, а принц Конде, утомленный шумом, вошел в одну из ниш отдохнуть после духоты большого зала и сел на низенький диван у тонкой стены, отделявшей эту нишу от соседней.

Принц следил глазами за королем, который в это время проходил мимо со Сюлли. Вдруг он услышал голоса, доносившиеся из ниши рядом, и упомянутое кем-то имя Равальяка. Принц приподнялся и стал вслушиваться.

Кто смел упоминать имя преступника здесь, во дворце, когда настрого было запрещено называть даже улицу, на которой совершилось злодейство?

— Вы помните, герцог, что после смерти старого привратника один только патер Лаврентий знал тайну исповеди убийцы, но затем он внезапно скрылся из Парижа? — говорил женский голос.

— Я больше знаю, маркиза, — раздался другой осторожный голос, но все-таки настолько отчетливый, что принц ясно расслышал каждое слово. — Известный вам лакей маркиза д'Анкра, флорентиец, его зовут, кажется, Антонио, тогда еще сообщил, что патер, собираясь сесть на корабль в Гавре, случайно упал с моста в воду.

— Антонио опоздал на пять лет, герцог, его вероятно обмануло сходство: утонул совсем другой монах. Маркиз де Шале говорит, что вчера около полудня, возвращаясь в Лувр с прогулки за городом, он встретил патера Лаврентия на улице де ла Тур!

— И маркиза обмануло сходство?

— Нет, герцог.

— Так неужели… он жив?

— Жив и живет в мрачном домишке на улице де ла Тур у старухи-родственницы. Моей горничной посчастливилось сегодня отыскать его и узнать от старухи, что он пять лет провел за морем, но сильная тоска по родине заставила его вернуться сюда.

— Страшная новость, маркиза! Равальяк ведь во всем ему сознался… От маршала нельзя скрыть, что этот опасный патер Лаврентий, которого он считает умершим и забытым, жив и живет в Париже. Если он до сих пор ничего не выдал, так может выдать на исповеди, так как чувствует близость смерти.

— Для того-то я и пригласила вас сюда, чтобы предупредить.

— Сегодня же ночью надо принять меры! Маркиза, позвольте отвести вас в зал, я сейчас же передам маршалу то, что слышал от вас и за что искренне благодарю.

— Пойдемте, герцог, вашу руку…

Голоса смолкли. Принц Генрих Конде осторожно поднялся с дивана. Счастливый случай наконец открыл ему тайну, о существовании которой он смутно подозревал и раньше.

Отчего маршал Кончини боялся патера Лаврентия? Отчего он пять лет тому назад поручил своему лакею устранить его во время бегства? Что рассказал на исповеди Равальяк, чего они так боялись?

Принцу нужно было прежде всего узнать, кто из придворных разговаривал в соседней нише. Тихонько отодвинув край пунцовой портьеры, отделявшей нишу от зала, он прошептал:

— Маркиза де Вернейль и герцог д'Эпернон, который тогда ехал в карете с покойным королем. О, какое страшное подозрение! Клянусь всеми святыми, я должен разузнать о деле прежде, нежели покончат со стариком на улице де ла Тур. Маршал живо расправляется… Сегодня же ночью я должен с ним поговорить.

Генрих Конде незаметно отделился от блестящей толпы веселых гостей и, ни с кем не простившись, уехал из раззолоченого, залитого огнями дворца Кончини.

Между тем к самоуверенно улыбавшемуся любимцу королевы-матери поспешно подошел герцог д'Эпернон. Элеонора, побыв несколько минут с королевами, ушла опять в зал. Ее зоркий глаз тотчас заметил, что герцог хотел говорить с маршалом о чем-то особенно важном. Обыкновенно мерные, рассчитанные движения герцога сделались какими-то торопливыми, а взгляд тревожным.

Элеонора очень спокойно подошла к мужу, будто спросить о чем-нибудь насчет вечера.

— Надо скорее предупредить беду, — осторожно шепнул в это время подошедший д'Эпернон. — Лакей Антонио пять лет назад вытащил из воды в Гавре совсем не того патера…

— Не может быть, — сказала с холодной улыбкой Элеонора, — Антонио еще никогда не ошибался.

— Вам, верно, не так передали, — прошептал Кончини.

— И я так думал, но патер Лаврентий действительно жив… он живет в Париже!

— Надо сейчас же удостовериться в этом, — сказала Элеонора. — Пусть патера, похожего на Лаврентия, отвезут в Бастилию.

— Разумеется, там все откроется, — подтвердил д'Эпернон.

— Где живет этот патер, герцог? — шепотом спросил Кончини и прибавил, гордо вскинув голову: — У меня, кажется, есть для этого важного секретного дела очень надежный и преданный мушкетер…

— Патер Лаврентий живет на улице де ла Тур, у старухи родственницы.

— Виноват… одну минуту, — извинился маршал и, обратившись к стоявшему поодаль адъютанту, велел позвать виконта д'Альби.

— Этот беарнец приезжий здесь, — сказал он Элеоноре и д'Эпернону, — и, насколько я заметил, толковый малый. Вот он.

— Красивый здоровый провинциал, — заметил герцог с выражением превосходства.

— Любезный виконт, — очень приветливо сказал маршал, — герцог д'Эпернон, — Этьен поклонился герцогу, — будьте так добры, назовите виконту улицу и дом…

Герцог назвал, а Элеонора опять стала разыгрывать роль любезной хозяйки и милостиво разговаривала с гостями.

— Вы уже считаетесь в числе мушкетеров, виконт, и вероятно горите нетерпением начать свою службу! Начните же ее сейчас: арестуйте патера Лаврентия от имени короля и отправьте его в Бастилию. Патера подозревают в том, что он пять лет тому назад отравил тюремного сторожа, чтобы освободить Равальяка. Ему удалось тогда скрыться, теперь он живет на улице де ла Тур. Мушкетер д'Альби сообщит мне, как он исполнил мое поручение.

Маршал сделал ему приветливый знак рукой. Этьен поклонился и вышел.

 

VII. ПАТЕР ЛАВРЕНТИЙ

— Слышали, кузина, опять стучат внизу, теперь уже погромче, чем в первый раз, — говорил маленький старичок лет семидесяти, сгорбленный и очень слабый на вид, подходя к двери соседней комнаты.

— Опять вы прерываете мне самый сладкий сон, Николай, — укоризненно отвечал женский голос, — какой вы беспокойный! Бог знает что вам все время слышится.

— Не сердитесь, Мариетта, — сказал старичок, — я еще не успел сомкнуть глаз, а уже два раза слышал стук, это, наверное, внизу.

— Уж слишком вы боитесь и тревожитесь, Николай! Я ровно ничего не слышу. Ступайте, спите! Долго ли вы еще будете проводить ночи без сна до рассвета? — вскричала кузина. Это совсем не дело. У вас, кажется, и лампа еще горит. Да, да, я вижу свет в двери.

Упреки и увещевания старухи вдруг перебил такой стук в дверь, что Мариетта привскочила на постели, а старичок вздрогнул всем телом.

— Святая Дева Мария! — пробормотал он. — Это мой последний час, они нашли меня, они до тех пор искали, пока, наконец, открыли мое убежище. Теперь я пропал…

Старик подошел к столу, на котором стояла лампа и лежал открытый рукописный молитвенник. Он закрыл книгу и хотел потушить свет. В эту минуту вышла из своей спальни в фантастическом ночном костюме встревоженная Мариетта.

— Ради бога, Николай, не тушите лампу, это только навлечет на нас большие подозрения. Ведь свет, наверное, уже давно заметили! — вскричала Мариетта, коренастая и еще довольно крепкая женщина лет шестидесяти. — Стойте тут, я посмотрю кто стучится!

Она подошла к окошку и отворив его, выглянула на улицу.

— Какой-то мужчина, — шепнула она старику, в ожидании стоявшему позади нее, — в отличном белом плаще. Что вам угодно, господин? — крикнула она.

— У вас здесь живет патер Лаврентий, мне нужно сию минуту видеть его, отворите!

При имени патер Лаврентий худенький дряхлый старичок чуть не упал на колени, а старая Мариетта сильно испугалась, но живо оправилась, поскольку всегда была энергична, как мужчина.

— Вы ошибаетесь, господин, здесь нет никакого патера! — вполголоса отвечала она.

— Не скрывайте! Говорите скорее, живет ли у вас какой-нибудь старик?

— Живет, господин, только его зовут Николай Орле.

— Так пустите меня к нему! Я должен сейчас же поговорить с ним. Скорей отворяйте, вам обоим грозит большая опасность.

— Наступил мой последний час, — жалобно сказал старик, держась за стол, чтобы не упасть.

— Нечего делать, Николай, я должна впустить его! Не выдавайте себя страхом. Садитесь и возьмите книгу, вот так, мне кажется этот знатный господин в шляпе с дорогим пером не хочет сделать вам никакого зла.

Мариетта взяла лампу, сошла вниз и отворила запертую на задвижку входную дверь. Незнакомец в белом плаще переступил порог.

— Не бойтесь, — шепнул он, — я не враг патера.

— Слава тебе, Господи. Пожалуйте, господин, — пригласила Мариетта и, светя незнакомцу, забыла запереть дверь.

Генрих Конде быстро взбежал по лестнице и вошел в комнату, где в боязливом ожидании сидел патер Лаврентий. Взглянув на его лицо, измученное болезнью, лишениями и страхом, принц почувствовал глубокое сострадание к старику.

Старушка широко раскрыла глаза, увидев богато расшитый костюм незнакомца, попросившего ее оставить их вдвоем. Она ушла к себе в спальню. Николай с изумлением смотрел на гостя, стараясь припомнить его. Принц взял стул, попросил старика сидеть и заглянул в книгу, лежавшую перед ним на столе.

— Я помешал вашей молитве, патер Лаврентий, — сказал он, — но вы не будете на меня сердиться, когда я скажу вам, что вы в большой опасности, и я пришел спасти вас.

— Скажите, пожалуйста, благородный господин, не кузен ли вы короля? Не благородный ли вы принц Генрих Конде? — спросил все еще дрожащим голосом старик.

— Не стану скрывать от вас, но вы должны быть со мной откровенны. Клянусь, вам не придется раскаяться! Вы — патер Лаврентий?

— Я чувствую доверие к вам, высокий принц. Да, я несчастный старый патер Лаврентий. В продолжение пяти лет я нигде не могу найти себе покоя. Я призывал смерть, но мне не хотелось умирать на чужой стороне, и я вернулся, чтобы закрыть глаза на родине!

— Вас увидели и узнали, патер Лаврентий. Вам здесь больше нельзя оставаться. Сегодня же ночью вы должны уйти, я дам вам приют гораздо безопаснее.

— Надо расстаться с кузиной… Господи, неужели я нигде не найду покоя? — жалобно промолвил он.

— Не беспокойтесь, я сам буду вашим защитником. Знаете ли вы герцога д'Эпернона?

— Нет, благородный принц, никогда не слыхал этого имени.

— А маркизу де Вернейль или маркиза де Шале?

— Да, маркиза знаю. О, теперь я все понял! Так это он проехал вчера мимо меня. Он выдаст меня страшному Кончини и безжалостной Элеоноре Галигай.

— В настоящую минуту уже выдал!

— Так я погиб! Итальянец-лакей, столкнувший в Гавре в воду другого несчастного патера, похожего на меня, придумает мне теперь какую-нибудь мучительную смерть…

— Нет, патер, вы под моим покровительством!

— Ах, высокий господин! Хоть вы и принц, но от Кончини и Элеоноры вам и себя самого не защитить!

— Может быть это и так, патер Лаврентий, поэтому будем очень осторожны. Никто не должен знать, что я вас нашел. Доверьтесь мне вполне, я не из любопытства пришел сюда. Равальяк, убийца короля, признался вам…

— Да, благородный принц, и за это признание меня и преследуют. Не понимаю, как узнал об этом Кончини! Я подозреваю, что нас подслушал тюремный сторож, его нашли утром в день казни отравленным в соседней камере.

— Так он и его убил…

— Мне с большим трудом удалось скрыться ночью после казни от сыщиков, которых он за мной послал. Я бежал пешком к морю, скрываясь от людей. Он напал на мой след и послал в погоню итальянца. В Гавре я упросил одного доброго капитана спрятать меня на своем корабле и переправить в другую страну. Когда мы вышли из гавани, до нас дошло известие, что утонул какой-то патер. Я догадался, что несчастного приняли за меня. Пять лет я прожил за морем.

— И вы надеялись, что больше вас не узнают, патер Лаврентий? Скажите мне, пожалуйста, что вам говорил убийца короля… или, быть может, вы связаны клятвой?

— Нет, благородный принц. Равальяк взял с меня слово молчать только до его смерти. Он все надеялся, что Кончини сдержит слово — даст ему возможность бежать. После его смерти я должен был отомстить за него…

— Отомстить за него. Так мое страшное предчувствие не обмануло меня! У него были сообщники?

— Я вам все скажу, благородный принц! Но ради всех святых, пожалейте меня и будьте осторожны! Не выдавайте того, что я вам скажу, это ужасная тайна, которая может стоить вам жизни!

В эту самую минуту со двора послышался голос, отдававший приказание, и двор осветился красноватым пламенем…

— Это что? — вскричал принц, и подошел к окну.

Во дворе стояли двое с факелами, а один молодой человек, которого принц видел на вечере у маршала, всходил на крыльцо…

— Черт возьми! — проворчал принц Конде, — они уже тут… живо расправляется этот Кончини…

— Вот теперь и вы погибли вместе со мной, высокий принц! — жалобно проговорил старик.

— Главная беда в том, что вы не успели передать мне признания Равальяка… Нет ли другого выхода из дома?

— Есть, пойдемте скорее!.. Сыщики уже на дворе, я слышу… Мы пойдем через спальню кузины и еще одну смежную комнату в ту часть дома, которая выходит на улицу… но уже поздно… сыщики идут по лестнице…

Принц быстро захлопнул дверь и запер на задвижку, потом, схватив за руку старика, увлек его за собой в комнату изумленной Мариетты.

Нельзя было терять ни минуты. Принц запер за собой и эту дверь. Патер Лаврентий дрожал всем телом.

— Они идут… — прошептал он. Старуха в испуге сложила руки.

— Святая Дева! Тогда все пропало!

— Здесь есть выход на улицу, — скороговоркой сказал принц Конде, — мы пройдем этим ходом.

— Невозможно, господин, эти комнаты не заняты, и дверь в них заперта на ключ! — вскричала старая Мариетта.

На лестнице между тем уже слышны были шаги сыщиков.

— Надо выломать эту дверь, больше ничего не остается, патер Лаврентий!

Принц налег плечом на дверь, она затрещала, но не поддалась. Мариетта стала помогать Генриху Конде. Дверь наконец с треском отворилась. Дорога была свободна.

— Ступайте, впустите их, — сказал герцог старухе. — Пока вы будете объяснять, что патера здесь нет, мы успеем выбраться на улицу.

Мариетта наскоро простилась со стариком, поклонилась принцу и, затворив за ним дверь, вышла в первую комнату.

— Я вам обязан спасением, благородный принц, — прошептал патер Лаврентий, идя за руку с Генрихом Конде по темным нежилым комнатам. — Благодаренье Господу, что он привел вас ко мне.

Они осторожно спустились по лестнице. Люди с факелами, стоявшие на дворе, не заметили, как старик с принцем вышли через открытую калитку на улицу.

Мариетта отворила дверь сыщикам. В комнату с легким поклоном вошел молодой красавец виконт д'Альби.

— Извините, что я беспокою вас ночью, — сказал он, — здесь должен быть патер Лаврентий.

— Вы ошибаетесь, господин. Здесь никогда не жил патер, а несколько дней тому гостил больной старичок, только его звали Николаем Орле.

— Вы правду говорите? — спросил Этьен.

— Посмотрите сами, господин. И зачем же вампонадобился патер? Святых отцов не требуют в такую позднюю пору. Или умирает кто-нибудь?

— Патера велено арестовать, — ответил молодой беарнец, пытливо оглядывая комнату.

— Арестовать… святая Мария! Что же он такое сделал?

— Его подозревают в отравлении тюремного сторожа.

— О, так вас обманули, господин! Благочестивый отец… и такой старик…

— Я должен исполнить данное мне приказание!

— Так обыщите и мою комнату, — сказала Мариетта, отворяя дверь в спальню.

Этьен вошел, но там никого не было. Возвратясь, он заметил на полу белую перчатку, поднял ее и увидел вышитые на краю буквы Г. К. под красивой короной.

Виконт спрятал ее в карман, простился со старой Мариеттой и ушел вместе с сыщиками.

 

VIII. ЧЕРНОЕ БРАТСТВО

В один из следующих вечеров маркиз и Каноник, закутанные в темные плащи, сворачивали с набережной Сены на длинную улицу Св. Доминика. Они миновали высокую старую ограду большого монастыря и подошли к той ее части, где теперь эспланада инвалидов.

— Мы подходим ко двору великого магистра, — вполголоса сказал Каноник. — Ты серьезно решил вступить в это тайное братство?

— Оно руководствуется высокими принципами. Ты сам состоишь его членом, помоги и мне вступить в него, — твердо отвечал маркиз. — Я готов исполнить все обеты, какие бы только на меня не возложили.

— В таком случае, я введу тебя в Черный зал, — тихо ответил Каноник, проходя с товарищем мимо ряда величественных домов, окутанных вечерними сумерками. По строгим правилам Черного братства я должен поручиться за тебя жизнью.

— Что за странное название, Каноник?

— Ты обещаешь не выдать?

— Я уже дал слово герцогу Вандому, рыцарю этого тайного ордена, — отвечал маркиз.

— Во дворце тебе объяснят цель и таинственные обряды общества. Само оно и его название заимствованы у германцев Саксонии. Членов его ты найдешь везде, во всех частях света. У нас, в Париже, насчитывается больше пяти сотен братьев ордена. К Черному братству принадлежат самые знатные и богатые лица. Но вот мы и пришли, справа — это дворец.

— Как! Да это, кажется, дворец герцога Генриха де Рогана?

— Он великий магистр ордена во Франции, — тихо отвечал Каноник, входя под своды полукруглой арки, где располагался главный вход в здание. По обе стороны дверей стояли громадные чугунные статуи предков дома Роган.

Каноник трижды ударил дверным молотком. Вслед за третьим ударом дверь неслышно отворилась. Седой привратник почтительно поклонился вошедшим и запер за ними дверь.

Мушкетеры очутились в круглой полуосвещенной комнате. Посередине был большой белый мраморный бассейн, вода в который била из ртов четырех крылатых драконов. Большие колонны вдоль стен были увиты плющом.

Глубокая тишина, мягкий полусвет и скромная обстановка производили торжественное впечатление. Чувствовалось, что входишь в какое-то таинственное место. И на маркиза эта обстановка произвела благоприятное впечатление. Он молча шел за Каноником, заметив, что позади колонн были лестницы, ведущие в верхние комнаты дворца. Но мушкетеры пошли не к этим лестницам, а к двери в глубине между ними.

Каноник вынул из кармана блестящий ключ и отпер дверь. Перед ними открылся широкий прямой коридор, также слабо освещенный сверху. В конце его свет был еще слабее, и следовавшие за ним комнаты казались вовсе нежилые.

Заперев за собой дверь, Каноник молча сделал товарищу знак идти за ним. В конце коридора несколько ступеней вниз вели к двери, едва различимой в темноте. Каноник отворил ее, и они вошли в ярко освещенную множеством настенных ламп комнату, обстановка которой не представляла собой ничего особенного. Она состояла из кресел темного дерева, таких же столов и нескольких старомодных шкафов. На полу был разостлан мягкий ковер. Это была приемная. Каноник попросил маркиза сесть и исчез за черной портьерой.

Прежде чем ввести читателя в зал тайного ордена, в который готовился вступить маркиз Эжен де Монфор, скажем, что это Черное братство не плод фантазии, а действительно существовавшее несколько десятков лет тайное общество дворян, имевшее широкое географическое распространение. Отдельные ветви его использовали свои особые знаки и обряды, но цель и правила у всех были одинаковы.

Парижское Черное братство собиралось в известные дни во дворце герцога де Рогана. Когда Каноник вошел в зал ордена, там уже сидело полукругом в креслах человек пятьсот его членов. Граф Фернезе низко поклонился, ему также молча ответили поклоном.

Заседание уже началось. Посреди комнаты за столом, накрытым черным, сидел великий магистр де Роган. Возле него рыцари — принц Лонгевиль и герцог Вандом. Перед ними стоял германский дворянин Йоган фон Губертсберг, только что высказавший жалобу на Элеонору Галигай, супругу маршала Кончини, обвинив ее в обмане колдовством. Он доказал членам общества, что алчная и честолюбивая доверенная королевы-матери морочит ее своим мнимым знанием тайных сил природы для того, чтобы держать королеву в руках. В заключение Губертсберг добавил, что принужден уехать на родину, в Саксонию, и просил руководителей ордена принять меры против этой бессовестной женщины, так как Черное братство обязано преследовать суеверие и обличать шарлатанов.

— Ваша жалоба будет рассмотрена, Йоган фон Губертсберг, — сказал великий магистр, отличавшийся от прочих блестящим черным крестом на черном бархатном камзоле. — Поезжайте с Богом и передайте членам Черного братства в вашем отечестве наш братский поклон. Мы, подобно им, будем продолжать наказывать порок и несправедливость и защищать добродетель! Не на одну Элеонору Галигай поступают к нам жалобы, — есть много тяжелых обвинений и в адрес ее супруга Кончини. Французское Черное братство могущественно и справедливо, оно накажет виновных, когда переполнится мера их проступков. Поезжайте с Богом.

Йоган фон Губертсберг поклонился и сел на место. Встал герцог Вандом.

— Граф Ла Вьевиль желает обратиться с жалобой к ордену Черного братства, — сказал он громким торжественным голосом.

Ла Вьевиль, еще молодой человек, подошел к столу.

— Я обвиняю графа Шарля де Люиня в позорном бесчестном поступке и оскорблении нравственности, — сказал он дрожащим от гнева голосом.

— На чем вы основываете свою жалобу, Ла Вьевиль? — спросил великий магистр.

— Недостойный любимец короля Людовика граф де Люинь опозорил мою сестру! Вот его письменное обещание жениться на ней, — сказал Ла Вьевиль и положил на стол бумагу.

На всех лицах выразилось удивление.

Де Люинь был другом детства молодого короля. Многие члены ордена знали, что король расположен к нему и что наедине они обращаются друг с другом запросто. Следовательно, жалоба заключала в себе много опасного.

— Положение не защитит виновного от наказания по нашим законам, граф Вьевиль, — сказал великий магистр. — Мы рассмотрим вашу жалобу, и если она справедлива, рано или поздно привлечем виновного к ответственности. Имейте только терпение, граф Вьевиль.

Когда граф сел на свое место, Каноник подошел к герцогу Вандому и вполголоса что-то сказал ему. Герцог поблагодарил его жестом и объявил, что принц Лонгевиль желает сделать важное заявление Черному братству. Каноник сел в предназначенное ему кресло. В зале наступила глубокая тишина.

— В стенах Парижа действует изверг, — начал принц Лонгевиль, — который вот уже несколько лет тайно и беспрепятственно обделывает свои дела. Он совершает самые ужасные преступления и вместо наказания получает богатые награды. С каждым разом он действует все смелее, а жалоб его несчастных жертв никто не слышит.

— Назовите его и представьте факты, принц, — сказал великий магистр.

— Этот изверг убил во Флоренции любовницу Кончини, потому что она мешала последнему. Отравил тюремного сторожа Пьера Верно и утопил в Гавре невинного патера Целестина. За каждое преступление его осыпали золотом и почестями.

Между присутствующими пробежал удивленный шепот.

— Его чародейств не перечесть, — продолжал принц. — Откупщик Думарин, подавший на него жалобу в парламент, также убит им!

— Скажите, кто он и где живет?

— Его зовут Антонио, и живет он во дворце маршала Кончини.

— Приближенный… протеже… — раздались негодующие голоса.

— Принц, вы говорите о приближенном министра. Это серьезная жалоба, тяжелое, ужасное обвинение. Есть ли у вас доказательства, подтверждающие злодейства этого Антонио?

— Добыть доказательства и проследить изверга — есть обязанность Черного братства! — вскричал принц. — Мы обличим и накажем негодяя!

— В силу данной мне власти, заявляю членам ордена, что они должны следить за этим доверенным министра и сообщать о его действиях, — сказал герцог де Роган.

Присутствующие поклонились.

— Заявление жалоб окончено, — продолжал герцог. — Объявляю господам членам Черного братства, что граф Фернезе предлагает принять в орден его друга маркиза Эжена де Монфора. Имеется ли что-нибудь препятствующее этому?

Все молчали.

— Заседание окончено, господа члены Черного братства, да будет Господь над вами! — торжественно сказал великий магистр.

Когда собравшиеся покинули зал через боковую дверь, граф Фернезе пригласил войти маркиза де Монфора. В зале оставались только трое рыцарей, сидевших за столом.

Маркиз поклонился, после чего Каноник также покинул зал. При совершении таинственного обряда вступления в орден мог присутствовать только великий магистр и сидевшие рядом с ним рыцари.

Эжен де Монфор, не теряя присущего ему достоинства, приблизился.

— Вы желаете вступить в Черное братство, маркиз? Согласны ли вы дать обеты, установленные законами ордена?

— Согласен. Скажите, в чем они состоят?

— Их три. Кроме того, вас подвергнут трем испытаниям. Вы должны отказаться от всех земных радостей, преодолевать в себе все страсти и не бояться смерти. Вот первая наша заповедь.

— Согласен исполнять ее, — отвечал маркиз.

— Вторая заповедь Черного братства запрещает жениться. Только испытав глубокое горе, человек способен исполнить этот обет.

— Я и на это готов. Пять лет тому назад я женился, а на днях получил развод, и никогда больше не женюсь.

— По третьей заповеди Черного братства вы обязаны строго исполнять приказания великого магистра ордена, быть скромным, мужественным и бесстрашным.

— И с этим требованием я согласен.

— По законам ордена через десять дней вы должны подвергнуться трем испытаниям. Таким образом вы будете иметь время для того, чтобы хорошо обдумать свое намерение, а мы — чтобы решить, можно ли принять вас. По истечении этого срока, маркиз Эжен де Монфор, мы дадим вам знать, и вы опять явитесь в этот зал. Подумайте, загляните в свою душу, чтобы спокойно и твердо встретить испытания, которым вас подвергнут. Когда вы будете посвящены в тайны Черного братства, возврат уже не возможен, вы до конца жизни будете принадлежать к нашей общине и только смерть освободит вас от принятых обетов.

— Десять дней я буду ждать вашего решения, — ответил маркиз, кланяясь.

Трое рыцарей также отдали поклон.

Эжен де Монфор вернулся в приемную, где его ожидал Каноник, и молча вышел с ним из дворца герцога де Рогана.

 

IX. ПОХИЩЕНИЕ РЕБЕНКА

Был день Святого Эстоми, воскресенье.

Под лучами февральского солнца таял снег на крышах и улицах, а к вечеру подул восточный ветер и все опять заледенело. Прохожие плотнее кутались в плащи и прибавляли шагу, торопясь домой. В восьмом часу какая-то женщина, закутанная в старый коричневый платок, торопливо свернула в узенькую мрачную улицу Лаферронери. Она старалась держаться более темной стороны и скользнула за угол как раз напротив домика, где жила придворная судомойка, говорунья Ренарда. В маленьком окошке наверху еще горел огонь, значит, хозяйка была дома.

Судя по тоненькой хрупкой фигурке, прятавшаяся за углом дома была молодой девушкой. Коричневый платок совершенно скрывал ее бледное лицо и лишь блестящие глаза внимательно следили за двигавшимся в освещенном окне силуэтом и за дверью, ведущей в дом.

— Там мое сокровище, — шептала она, — я не напрасно подслушивала и подсматривала столько времени. Вчера он был у судомойки. Мое дитя у нее. Я должна взять его у них. Я до тех пор не обрету покоя, пока моя дорогая крошка не будет у меня в объятиях. У меня все отнято, я все отдала. Но даже кающаяся грешница не может отказаться от всего на свете, каждое сердце требует привязанности. Последний бедняк имеет что-нибудь собственное! Ведь даже несчастный узник бережет паутину, которую паук свил в его келье! А я осталась только со своим раскаянием, горем и разбитой любовью. Будь справедлив, не сердись, Эжен! Я ведь тебя предупреждала в самую тяжелую минуту моей жизни, что не вынесу разлуки с ребенком. Теперь наступило время, о котором я тебе говорила, и я возьму свое дитя, унесу его, как воровка. Меня влечет сюда материнская любовь, и я готова голодать, мерзнуть на улице, быть нищей — только бы прижать его к своей груди! Проклинай меня, Эжен! Ты имеешь на это право, я была безумна, слепа и не заслужила твоей преданной любви, но ты не можешь запретить мне взять к себе свое родное дитя. Когда ты услышишь, что мать украла своего ребенка, тогда узнаешь, что Магдалена еще жива!

Магдалена плотно прижалась к настывшей каменной стене. Прохожие не замечали ее в темноте. Бедняжка, в одном платье, не чувствовала холода. Мать способна перенести больше, нежели кто-нибудь другой; для матери, которая стремится к своему ребенку, не существует ни препятствий, ни страха.

Любовь матери — святая любовь, самое высокое из всех чувств, чуждое всякого эгоизма, не требующее благодарности! Материнская любовь отдает все и ничего не просит для себя, она всем жертвует и великодушно прощает, когда дитя забывает о ней и скупится на взаимность. Мать, богата ли она, одевает ли свое дитя в шелка и бархат, или заворачивает его в лохмотья, — всегда Божья посланница. Она забывает все на свете и считает себя вполне вознагражденной, когда, склоняясь к своему малютке, глядит в его милые глазки, когда крошечные ручки тянутся к ней. Она отдает своему младенцу свой сон, свой хлеб, окружает его заботой, и, улыбаясь, раскрывает ему объятия, с упоением любуясь им.

Магдалена вздрогнула. Свет в окошке потух. Ренарда уходила, и вероятно, до полуночи пробудет в Лувре. Магдалена хотела воспользоваться этим временем. От волнения ей стало тяжело дышать, она не спускала глаз с двери домика.

Улица пустела с каждой минутой. Наконец Ренарда вышла из дома. Завернувшись в старый салоп, она почти бегом направилась кратчайшей дорогой к Лувру.

Магдалена тихо, как призрак, отошла от стены и огляделась. Ни на улице, ни в окнах домов она никого не заметила. Быстро перебежав дорогу, Магдалена уже собиралась скользнуть в дверь, как Ренарда вдруг торопливо вернулась к дому, и она едва успела спрятаться в глубокой дверной нише. Старуха не заметила ее и побежала наверх по лестнице. Отчего она вернулась?

Магдалена прислушалась. Ренарда забыла ключ в дверях и, будто предчувствуя беду, прибежала, чтобы спрятать его в углу, у двери, как обыкновенно делала.

Магдалена ясно слышала, как старуха положила ключ на пол. Подождав несколько минут и видя, что кругом все тихо, а Ренарда больше не возвращается, горя от нетерпения, она взбежала по ступеням старой скрипучей лестницы. Сердце ее сильно билось. Ведь уже пять лет прошло с тех пор, как у нее отняли ребенка, и ей так хотелось поскорее увидеть свое сокровище.

Каков-то теперь мой милый мальчик? Уже большой: и говорить, и бегать умеет. Сегодня день его рождения. Невыразимая радость охватила Магдалену при мысли, что ее ненаглядное дитя опять будет возле нее, у ее сердца. Наконец-то она снова прижмет его к своей груди.

Молодая женщина осторожно, в полной темноте, нашла дверь комнаты, потом опустилась на колени и ощупью начала, искать на полу ключ. Все уголки обыскала Магдалена, но ключа нигде не было. Ею уже начало овладевать беспокойство, как вдруг она почувствовала под рукой что-то холодное — ключ нашелся. Тихонько вскрикнув от радости, она осторожно вложила его в замок и тихо-тихо отворила дверь. Глаза ее, привыкшие к темноте, ясно разглядели комнату. Она увидела в углу большую широкую постель судомойки, а рядом — другую, маленькую. Магдалена почти задыхалась от лихорадочного волнения. Подкравшись к маленькой кроватке, она наклонилась. На белых подушках спал мальчик. Магдалена с восхищением прижала обе руки к груди. У него были роскошные белокурые волосы и черты лица так напоминавшие маркиза де Монфора, что у нее слезы выступили на глазах.

Долго стояла она перед малюткой, не решаясь взять его из теплой постельки. Ей стало страшно. У нее ничего не было, она, кроме любящего материнского сердца, ничего не могла дать своему малышу.

Протянув руки, чтобы взять ребенка, она вдруг почувствовала, что делает нехорошо, грешит, похищая мальчика. Необъяснимый страх охватил ее душу именно в эту минуту, когда она почти достигла желанной цели.

Какую будущность она готовит сыну? Много бурь и тяжелых часов придется ему пережить, разделяя ее участь. Под крылом отца, между тем, его жизнь могла бы сложиться благополучно и счастливо.

Тяжелая борьба происходила в сердце Магдалены… «Откажись от дитя, ради его же счастья!» — шептало ей чувство материнской любви, — «уйди, оставь его здесь! Если ты его оставишь, он навсегда потерян для тебя!» — шептал ей другой голос. «Никогда тебе не назвать его своим. Живя среди блеска и богатства, он никогда не спросит о матери, или будет стыдиться ее».

— Нет, этого не будет! — с внезапной решительностью прошептала Магдалена. — Ты научишься любить меня. И мне тоже нужно, чтобы меня кто-нибудь любил. Я не могу так жить. Матерь Божья видит мое исстрадавшееся сердце и простит меня. Я грешила, но я покаялась и до конца жизни буду каяться. Проклинай меня, Эжен, вырви из сердца последние остатки любви ко мне, но, право, я не в силах себя переломить. Мое дитя должно быть со мной.

Дрожа от радости и страха, Магдалена осторожно взяла из кроватки крепко спавшего мальчика и тихонько закутала в свой большой теплый платок. Он не проснулся, только пошевелился, как будто ему было неловко, но сон опять одолел его. Ему суждено было проснуться в незнакомой обстановке и увидеть возле себя чужую женщину с заплаканными глазами — свою родную мать.

Магдалена прижала малютку к сердцу, поправила платок и тихонько вышла из комнаты. Она прислушалась… внизу было тихо. Молодая женщина осторожно спустилась по узенькой крутой лестнице и вышла на улицу. Теперь она вне опасности. Редкие прохожие не обращали на нее внимания. Магдалена прошептала благодарственную молитву и исчезла в темноте ночи.

Не прошло и часа, как судомойка вернулась из Лувра. Невыразимый страх овладел ею, когда она увидела отворенную дверь своей комнаты.

— Иисусе! Мария! — вскричала она, и колени у нее задрожали.

Старуха, шатаясь, бросилась к кроватке мальчика и похолодела от ужаса. Она дрожащими руками стала перетряхивать его постельку, потом свою, звала своего Нарцисса, все напрасно — ее милое дитя кто-то унес.

Но кто? Когда?

Ренарда, как сумасшедшая, бросилась из комнаты и выбежала на улицу, надеясь отыскать и возвратить его.

 

X. ПРИЗРАК КОРОЛЯ

В большом сводчатом караульном зале Луврского дворца, внизу, возле передней, сидели в тот самый вечер четверо мушкетеров.

Милон Арсский еще раз налил вино в стаканы задумавшегося маркиза, Каноника и молодого виконта д'Альби.

— Рассказывайте дальше, беарнец! Чем же закончилось таинственное происшествие? — спросил он своим звучным голосом, который при необходимости мог быть истинно громовым. Каноник, прислонясь головой к высокой резной спинке стула, внимательно слушал д'Альби и пытливо смотрел на него.

— Вот посмотрите, господа! Я нашел эту перчатку на полу, — сказал Этьен, бросив ее на стол.

Каноник продолжал молчать, а маркиз де Монфор взял перчатку и стал рассматривать красивый вензель на ней. К нему подошел Милон.

— Княжеская корона! — вскричал он. — Сказать вам, кто был в ту ночь в бедном домике на улице де ла Тур?

— Говорите. Вы больше знакомы с Двором, нежели я, — сказал беарнец, — мне не отгадать имени.

И Каноник взглянул на вензель. По его гладко выбритому лицу скользнуло такое выражение, как будто и он догадался, кому принадлежала перчатка.

— Княжеская корона… перчатку потерял Генрих Конде, честное слово! — вскричал Милон. — У него было там какое-нибудь любовное свидание, ведь это дело известное.

— Но в таком случае его возлюбленная, вероятно, сквозь землю провалилась, потому что в убогой квартирке я нашел только одну старуху, которой принц наверно не стал бы признаваться в любви.

— Приберегите эту перчатку, виконт, — посоветовал маркиз, — и никому больше не рассказывайте, что нашли ее.

— Да разве я болтун? — рассердился Этьен. — Я считаю вас своими лучшими друзьями, потому и рассказал вам об этом происшествии и показал перчатку. Я даже не знал, чья она.

— Люблю беарнцев за прямоту! — перебил Милон, похлопав виконта по плечу и взяв свой стакан. — Вы мне по душе, виконт! Не сердитесь на моего друга маркиза, он говорил с добрым намерением. При Дворе нельзя болтать о том, что видишь и слышишь.

— В таком случае, благодарю за совет, — ответил Этьен и чокнулся с Милоном, потом с маркизом и слегка улыбавшимся Каноником.

— Ты его совсем с толку сбил, Эжен, — укоризненно сказал широкоплечий Милон изящному красивому маркизу. — Так вы нашли перчатку и ушли, ничего не добившись…

— Да, с обоими сыщиками, которых мне дал маршал, — продолжал Этьен. — Не успел я выйти на улицу, чтобы вернуться во дворец Кончини, как ко мне подбежал какой-то человек, итальянец по наружности. Запыхавшись, он объяснил, что является дворецким и доверенным маршала, и зовут его Антонио.

— Он, говорят, не итальянец, а грек, — поправил Каноник, впервые заговоривший за весь вечер.

— Черт с ним, кто бы он ни был, — пылко вскричал д'Альби, — Я ему показал, что я беарнец!

— Ого! Он вас оскорбил? — спросил, улыбаясь, Милон.

— Оскорбил? Лакей маршала? Ну, господин мушкетер, с каких это пор нас может оскорблять маршальская прислуга?

— Так он слишком близко подошел к вам, виконт?

— Уверен, что в другой раз ему не удастся это сделать!

— Будьте осторожнее, мой юный друг, — заметил маркиз, — этот Антонио — правая рука маршала, и вы благоразумнее поступили бы, не связываясь с ним.

— Виноват, маркиз. Вы очень знатного, высокого рода, но и себя я не слишком низко ставлю! Позволили бы вы какому-нибудь лакею маршала безнаказанно делать вам выговоры?

— Не думаю, разумеется, — улыбнулся маркиз.

— А вы, монсеньор? — обратился Этьен к Канонику. Тот дипломатично пожал плечами.

— Думать все можно, — сказал он, — но поступать надо осторожно и не нарываться самим на неприятности.

— Не слушайте их, д'Альби! — вскричал добродушный Милон, — рассказывайте. Что же позволил себе этот Антонио?

— Он подошел ко мне и спросил, нашел ли я патера Лаврентия. Я ответил, что нет. Он вдруг насмешливо говорит, что патеру, разумеется, не трудно было уйти от меня. Я спокойно пошел дальше, не обращая на него внимания. Негодяй не оставлял меня, с каждой минутой становясь все более дерзким. «Уж у меня патер не увернулся бы, — говорил он. — Только с вами могла случиться такая неудача!» Тут у меня терпение лопнуло. Мы подходили к каналу. Я схватил бездельника за шиворот. «Да я ведь только хотел сказать, что вы здесь ни с кем не знакомы, что вы беарнец!» — испуганно закричал он, ища что-то под плащом. «Ну, вот вы и познакомитесь с беарнцем!» — крикнул я и швырнул его в воду, прежде чем он успел выхватить кинжал.

— Ах, черт возьми, — рассмеялся Милон, — канал ведь выходит в Сену. Вы, пожалуй, отправили наглеца на тот свет!

— Уж не знаю, что с ним было дальше, — продолжал д'Альби. — Во всяком случае он славно выкупался в студеной воде и будет в другой раз знать, как надо разговаривать с мушкетерами.

— Вы мне все больше и больше нравитесь, д'Альби! — с восторгом вскричал Милон, пожимая руку новому товарищу, — и я так же поступил бы на вашем месте. Маркиз и Каноник рассуждают так, будто никогда в жизни никого не знакомили с лезвием своих шпаг, а я засвидетельствовать могу, что они никогда не спускали тем, кто становился им поперек дороги. Хе, хе! Достаточно назвать одно имя, чтобы маркиз тотчас переменился. Ну, что бы ты сделал, если бы тебе пришлось иметь дело с графом де Люинем?

Эжен де Монфор сразу нахмурился.

— К чему это ты заговорил о графе? — серьезно спросил он.

— Я, разумеется, не знаю, что у тебя с ним было, — отвечал Милон, — ты ведь такой же скрытный, как наш политик Каноник. Я хочу только сказать, что при случае ты точно так же обошелся бы с ним, как д'Альби с Антонио!

— Очень может быть, — сказал маркиз, — но мне кажется, с маршалом опасно иметь дело.

— Ну, а я все-таки от души готов помочь беарнцу! Не хватало еще, чтобы всякий вздумал указывать мушкетерам, — вскричал Милон, сильно ударив кулаком по столу.

— Я с тобой согласен, — подтвердил маркиз.

— И я ни на минуту не задумаюсь предложить свое содействие виконту д'Альби, если понадобится поддержать честь мушкетеров! — вскричал Каноник.

— Благодарю вас, господа! Если мы будем дружно делить и радость, и горе, для нас не будет ни опасностей, ни препятствий! — сказал виконт, поднимая стакан.

— Клянусь честью, он говорит правду! Чокнемся, господа! Будем братьями по оружию! Виконт д'Альби станет четвертым в нашем союзе. Будем все четверо действовать, как один, — на жизнь и на смерть!

Они чокнулись и выпили.

В ту самую минуту, когда д'Альби прощался с друзьями, чтобы идти дежурить в галерее, стеклянная дверь отворилась и в комнату вошла Ренарда. Она, очевидно, явилась с каким-то важным и тревожным известием, потому что лицо ее было очень бледно, а волосы, против обыкновения, растрепаны. Д'Альби, подходивший в это время к двери, заметил, как старуха сделала выразительный знак маркизу.

Милон и Каноник, искоса взглянувшие на Ренарду, остались за столом, а маркиз быстро подошел к ней.

Она задыхалась от волнения и с отчаянием всплеснула руками.

— О, господи, какая беда! — прошептала она дрожащим от страха голосом. — Да не смотрите на меня так, господин маркиз! Этого я не переживу. Мой ангел… мое сокровище, мой Нарцисс!

— Да в чем дело, Ренарда? — тихо спросил маркиз.

— Ах, смерть моя! Никогда еще мне не приходилось испытывать такого горя и испуга, даже когда умер мой муж. А ведь вы знаете, что я перенесла, — продолжала говорливая старуха.

— Да говорите короче, что случилось?

— Ах ты, Господи! Я боюсь и выговорить. Ненаглядный мой Нарцисс, его нет в кроватке…

Маркиз сильно вздрогнул и быстро вышел с Ренардой из зала в переднюю, где никого не было.

— Что вы такое говорите? — тревожась, спросил он.

— Пропал… его украли! — отвечала Ренарда. — Пойдемте скорей, может быть, вам удастся напасть на след. Я ничего не могу придумать!

Мушкетер нахмурился.

— Идите за мной, Ренарда, — сказал он.

— Как, вы знаете, господин маркиз, где мой милый Нарциссик? — радостно вскричала старуха.

— Надеюсь, что знаю, — спокойно отвечал де Монфор. — Сейчас увидим, ошибаюсь я или нет. Пойдемте, Ренарда!

Виконт д'Альби, между тем, отправился в галерею сменить барона Витри с дежурства. Офицеры обменялись дружеским поклоном, и беарнец остался один в длинной полуосвещенной галерее. Эта ее часть примыкала к флигелю, где были комнаты прекрасной королевы Анны Австрийской.

Как только виконт остался один, ее прелестный образ встал перед ним снова. Молодой человек не мог забыть красавицу, заглянув однажды в ее чудные темные глаза, но он еще и сам не сознавал, что происходило в его душе.

На балу у Кончини Анна Австрийская была к нему так милостива и просила за него королеву-мать. Воспоминание об этом сводило с ума молодого человека, он горел желанием сложить голову за прекрасную благородную королеву.

Вдруг ему показалось, что в конце галереи из-за веерных пальм вышла какая-то дама… Кто же это идет из комнат Анны Австрийской? Этьен узнал в ней наконец первую приближенную королевы — донну Эстебанью, возвращавшуюся к себе, и невольно подумал, для чего она идет галереей, что гораздо дольше, ведь ее комнаты находятся с комнатами королевы.

Уже немолодая, но все еще красивая и очень величественная испанка, ответив на поклон виконта д'Альби, видимо, собиралась подойти и заговорить с ним, — он знал испанский язык, — но в это самое время она, увидев что-то в одном из боковых коридоров, как будто испугалась и изменила свои намерения.

— Я хотела поговорить с вами, виконт, — шепнула она скороговоркой, приостановившись на минуту, — но сюда идет ее величество королева-мать. Мне не удастся пока встретиться с вами. Остерегайтесь маршала Кончини и его супругу!

— Благодарю вас за предостережение, благородная донна, — отвечал Этьен, — чем я заслужил это?

— Я говорю не от себя. Не расспрашивайте, сегодня я ничего не могу вам больше объяснить. Скоро будет охота в Сен-Жермене, там вы все узнаете! Главное, будьте осторожны не только в продолжение всех этих дней и ночей, но и на охоте!

— Еще раз благодарю вас, тысячу раз благодарю, — прошептал молодой человек.

Донна Эстебанья торопливо прошла дальше, ковер заглушил ее осторожные шаги.

Что означало такое предостережение? Эстебанья была доверенной молодой королевы, не по ее ли поручению она действовала?

На сен-жерменской охоте он все узнает… Каждый час теперь будет казаться ему годом! Виконт не успел еще оправиться от изумления, как в боковом коридоре показалась Мария Медичи. Она шла с маркизой де Вернейль от короля. Ей нужно было, чтобы он подписал несколько важных бумаг, и она обошлась с ним чрезвычайно ласково.

Королева-мать была очень умной и ловкой женщиной, ничего не делавшей без расчета. Ее главной задачей было удалить сына от дел правления, чтобы сосредоточить их в своих руках. Пока это удавалось. Людовик, казалось, и не замечал ее намерений, охотно уступая все заботы трона.

И в этот вечер Мария Медичи добилась своей цели. Король, не читая, молча подписал все, что ему подала мать. Но ей показалось, что бывший при этом в кабинете первый приближенный короля граф Люинь очень подозрительно и враждебно косился на нее.

Марии Медичи давно не нравилась близость этого де Лю-иня с Людовиком, а между тем она знала, что с ним надо быть поосторожнее, так как он с королем на дружеской ноге, и ходили даже слухи, что, оставаясь вдвоем, они обращались друг с другом как братья.

Мушкетер д'Альби поклонился, но королева, казалось, не заметила его поклона и прошла в свои апартаменты.

Было за полночь. Мария Медичи вспомнила об Элеоноре и ее предсказаниях. В ночной тиши перед ней часто вставали призраки, отгонявшие сон, виделся облитый кровью король Генрих, которого она позволила убить, чтобы присвоить себе корону. Как ни старалась она гнать мучительные думы, забываясь в шумных празднествах, упиваясь сознанием власти, они все чаще стирали гордую улыбку с ее губ.

Королева дошла до той части галереи, которая непосредственно вела к ее комнатам. Тут было совсем пусто и тихо, как в могиле. И вдруг у поворота в один из полуосвещенных боковых коридоров показалась какая-то фигура. У Марии Медичи кровь заледенела в жилах…

Маркиза также увидела страшное видение и отскочила, побледнев как смерть… Перед ними был покойный король Генрих. В тихую ночную пору он словно властелин явился в свой дворец, который покинул в результате позорного заговора, и шел требовать наказания виновных. Маркиза, как и сама королева-мать, тоже видела перед собой убитого короля. Шляпа с большими полями и длинным белым пером, широкий белый плащ, походка, каждое движение говорили о том, что это Генрих IV. Мария Медичи задрожала всем телом, но она быстро собралась с духом и громко крикнула:

— Что это за комедия! Кто вы такой? Как вы смеете являться сюда в такое время?

Фигура медленно отступила, ничего не отвечая.

— Позовите часовых, маркиза, — сказала королева-мать с отчаянной решимостью, тогда как ее бил озноб.

Маркиза поспешила в галерею.

Мария Медичи осталась одна и видела, как призрак исчез в темном коридоре, который вел к комнатам покойного короля.

Она хотела удостовериться и велела прибежавшему д'Альби обыскать коридоры, но не сказала, кого видела там. Через полчаса он доложил маркизу де Шале, которому поручили принять его донесение, так как Мария Медичи захворала лихорадкой, что ни во флигеле покойного короля, ни в коридорах, которые вели на половину королевы-матери, не нашли ни одной живой души, кроме сбежавшихся со свечами камердинеров.

 

XI. ОХОТА В СЕН-ЖЕРМЕНЕ

Старый мрачный Сен-Жерменский замок — массивное пятиугольное здание из кирпича — был расположен между городом и лесом.

Тихим весенним утром на площадке перед замком прогуливались несколько мужчин в богатых охотничьих костюмах, время от времени поглядывая в сторону церкви, мимо которой шла дорога на Париж.

— Не надо разглашать этого странного происшествия, маркиз: ее величество не хочет больше ничего о нем слышать, — сказал герцог д'Эпернон маркизу де Шале. — Я приписал бы это загадочное явление влиянию разгоряченной крови, если бы маркиза де Вернейль не была свидетельницей.

— Чудеса, право! Ее величество до сих пор не может поправиться. Это сильно на нее подействовало. Я только понять не могу, почему в коридорах никого не нашли… вот и не верь после этого в духов и привидений…

Маркиз с улыбкой пожал плечами.

— Вы так же плохо верите в них, как и я, — добавил д'Эпернон. — Но это происшествие имеет мрачный оттенок и особенное значение, если учесть еще некоторые обстоятельства, случившиеся одновременно с ним. Мы еще успеем, я думаю, их обсудить, пока не приехали король с королевой. Мне хотелось бы коротко напомнить вам, что маршал и маркиза д'Анкр боятся заговора.

— Заговора… как так, герцог?

— При дворе все резче и резче вырисовываются два лагеря. Вы, конечно, тоже отметили, как усилился в последнее время разлад между приближенными королевы-матери и приближенными короля, — отвечал д'Эпернон, понизив голос и поглядывая на придворных, обосновавшихся на террасе замка. — Этот разлад растет с каждой неделей, хотя и держится до сих пор в секрете.

— Вы, мне кажется, слишком мрачно на это смотрите, герцог. Ее величество по-прежнему имеет большое влияние на короля и ей не трудно будет удалить от него тех, кто решится восстать против нее.

— Ну, это было бы опасно! Ее враги очень искусно плетут интригу и очень высоко стоят…

— Как, вам известны даже имена?

— Пока мы основываемся только на догадках. Но они с каждым днем принимают все более определенный характер. Враждебная партия очень осторожно действует и старается заручиться поддержкой приверженцев в самых главных частях войск.

— Я в себя не могу прийти от изумления, герцог!

— Вы скоро увидите, что наступило время принимать меры, если мы не хотим, чтобы нас разом победили. Основную часть войска, о которой я сейчас говорил, составляют мушкетеры. Вы знаете, ведь это самые смелые и решительные солдаты.

— А из чего же заключают, что мушкетеры не принадлежат к партии маршала Кончини? — спросил Шале.

— На это ясно указало одно важное обстоятельство.

— Вы видели патера Лаврентия на улице де ла Тур и знаете, какое орудие есть в руках этого человека, осмелившегося снова явиться во Францию. Маршал поручил одному вновь поступившему на службу мушкетеру, виконту д'Альби, арестовать его.

— И он теперь в Бастилии, а ее стены являются надежным хранилищем.

— Нисколько, маркиз! Мушкетер д'Альби, вон он ходит по террасе, его тоже пригласили на охоту…

— Да, вижу… еще очень молодой человек.

— Но уже замечательно смелый и решительный. Так вот этот мушкетер дал возможность патеру Лаврентию убежать!

— Как… он его не нашел в указанном доме?

— Доверенный маршала Антонио прямо говорит, что мушкетер помог Лаврентию скрыться, — шепнул герцог.

— Я слышал, что с Антонио, кажется, случилось какое-то несчастье?

— Да, но он теперь уже выздоравливает. Д'Альби столкнул его в канал, когда тот стал выговаривать ему. Вы видите из этого, что мы имеем дело с такими противниками, которые ничего не боятся!

— И дерзкого мушкетера не привлекли к ответственности? — с негодованием спросил Шале.

— Тут осторожнее поступили, любезный маркиз. Всякой открытой решительной мерой могли затронуть такие вещи, которые лучше держать в тайне…

— Но патер Лаврентий…

— Ускользнул! Несмотря на все старания, его не могут найти, а это приводит к заключению, что у патера ловкий и влиятельный покровитель. Из какого он лагеря, мы с вами, конечно, знаем, но имя его неизвестно. Явление призрака короля имеет с этим много общего.

— Изумительно! Теперь я начинаю все понимать!

— Теперь вам ясно, что готовится заговор, начало которого надо искать в приемной Людовика XIII. А то, что там задумываются свои планы, доказывает странное исчезновение опасного патера.

— Этот мушкетер заслуживает смерти, — проговорил, стиснув зубы, Шале.

— Антонио поклялся извести его, но гораздо лучше будет, если он умрет не от руки лакея Кончини, а вследствие какого-нибудь несчастного случая.

— То есть, как это, герцог?

— Ну, какой-нибудь спор… знаете, любезный маркиз… В полном прощении того, кто прольет кровь этого мушкетера, нечего и сомневаться. А еще лучше — сегодня на охоте нечаянный выстрел… — пояснил д'Эпернон, пытливо взглянув на собеседника. — Ее величество воспользуется первым же случаем, чтобы богато наградить за неприятности, которые могут возникнуть при этом.

— Сегодня мы услышим этот нечаянный выстрел, герцог. Кроме того, нам непременно надо разузнать о призраке и разыскать патера Лаврентия.

— В самом скором времени сделаем это, любезный маркиз, так как опасность с каждым днем увеличивается. Но вот и их величества: король со своей прекрасной супругой, принц Конде, граф де Люинь и герцоги Сюлли и Бриссак, испанская донна, герцогиня де Шеврез и маркиза д'Алан-сон, маршал Кончини и герцог Монбазон. Сейчас начнется блестящая охота…

— Которая будет иметь кровавый конец, — мрачно прошептал маркиз де Шале.

Придворные экипажи быстро подъехали к террасе. Все приготовились встретить королевскую чету, а гофмаршал и егермейстер велели расставить у портала пажей с соколами, лошадей и свору.

Яркое весеннее солнце осветило эту блестящую картину.

Людовик XIII вышел из кареты и помог выйти королеве. В замке их ожидал завтрак. Анна Австрийская с обычной милой приветливостью поклонилась стоявшим полукругом придворным и прошла со своим серьезным молчаливым супругом в замок.

Старый мрачный замок был любимым местом отдыха Генриха IV, и молодой Людовик также любил посещать его, потому что за ним далеко тянулись леса, где можно было отлично поохотиться.

В то время, как придворные кавалеры и дамы входили за их величествами в замок, где встретил гофмаршал, граф де Люинь по приказанию короля велел приготовть все к началу охоты. Людовик знал, что его любимец превосходно умел устраивать эти вещи по его вкусу.

Герцог д'Эпернон говорил о двух придворных партиях, но тут ничего подобного не было заметно, разве что кто-нибудь вполне посвященный в интриги обратил бы внимание на отдельные группы придворных, состоявшие из приверженцев той или другой партии. В общем же, все было по-прежнему церемонно и спокойно, так что никому и в голову не пришло бы заподозрить тут непримиримую вражду.

Впрочем, ведь первое условие в жизни придворных и дипломатов — уметь хорошо скрывать свои мысли и чувства.

Большая часть кавалеров прошла в конец террасы и там ожидала начала охоты. Несколько поодаль стояли герцог д'Эпернон и маркиз де Шале, незаметно наблюдая за всем происходящим. Король скоро стал торопить с охотой. Он подал руку королеве и по широким ступеням спустился вниз. Здесь всхрапывали уже приготовленные лошади, в нетерпении охотничьего инстинкта беспокойно топталась свора. Весело затрубили охотничьи рога. За Анной Австрийской вышли дамы ее свиты, которым охота всегда доставляла особенное удовольствие. На молодой королеве была хорошенькая черная шляпа с двумя дорогими белыми перьями, прикрепленными бриллиантовой пряжкой. Роскошные черные локоны, полуприкрытые испанской вуалью, ниспадали на тонкую белую шею, обвитую чудесным колье из драгоценных камней и жемчуга. Черное бархатное платье, плотно облегавшее тонкую талию и спускавшееся вниз тяжелыми складками, было убрано кружевами. Паж нес длинный шлейф. Спереди бархат расходился на зеленой атласной юбке, а отвороты, вышитые золотом, придавали туалету королевы благородную величественность.

Анна Австрийская шла, опираясь левой рукой на руку короля, а в правой держала маленький хлыст с золотым набалдашником. Чуть поодаль следовали пажи с дрессированными соколами йа руках.

Лицо короля Людовика казалось еще более суровым из-за низко опускавшихся на лоб темных волос и черной шляпы с широкими полями и белыми перьями. На нем был зеленый кафтан и короткий испанский белый плащ. Концы широкого галстука спускались почти до богато расшитой портупеи шпаги. Черные бархатные панталоны с белыми кокардами по бокам были завязаны бантами у колен, а отвороты высоких сапог с золотыми шпорами украшены искусным шитьем.

Граф де Люинь, почтительно поклонившись, доложил их величествам, что все готово. К королеве подвели чудесного андалузского иноходца, а к Людовику горячего вороного коня. Придворные кавалеры помогли королеве и дамам сесть.

Блестящая кавалькада под звуки охотничьих рогов выехала qo двора мимо маленького павильона Генриха IV и приблизилась к густому лесу, едва покрывшемуся нежной весенней зеленью.

Анна Австрийская с дамами приостановилась на опушке полюбоваться чудесным видом, открьшавшимся с этого места, на долины и серебрившуюся между ними ленту Сены, на башни Сен-Дени вдали и на мирные селения у подножия холма.

Но Анна Австрийская имела и другую цель, отставая от основной группы. Повернув своего белого иноходца, она увидела, что подле донны Эстебаньи ехал виконт д'Альби.

С первого взгляда молодой беарнец внушил ей большое доверие. Анна Австрийская уже почувствовала необходимость в преданной душе среди этой чуждой для нее обстановки французского двора, где происходило столько необъяснимых для нее вещей.

Она взяла с собой из Мадрида добрую, прямодушную донну Эстебанью, чтобы иметь в Париже хоть одно существо, с которым могла бы поговорить о своей далекой прекрасной родине. Но здесь вокруг нее было так много лицемерия и неискренности, что молодая королева все больше и больше чувствовала себя одинокой.

Виконт Этьен д'Альби отнесся к ней в По с большой преданностью; они в одно время приехали в Париж; его родина была так близко от ее родных мест, что он свободно понимал мелодичный и прекрасный испанский язык; наконец, д'Альби был красивый молодой человек с открытой и благородной душой.

Свита тронулась за королевой по лесной тропинке и вскоре нагнала донну Эстебанью и виконта. Звуки рогов достаточно ясно указывали, где охота, но граф де Люинь распорядился, чтобы несколько камергеров постоянно служили проводниками ее величеству.

В одном месте тропинка оказалась очень узкой, и донна Эстебанья воспользовалась случаем отстать, оставив виконта вдвоем с Анной Австрийской, чтобы он отклонял от нее ветки деревьев. Сама она ехала позади, отделяя их от остальной свиты.

— Я очень рада, что могу свободно говорить с вами, виконт, — приветливо сказала Анна Австрийская. — Мне передали одну вещь, которая не дает мне покоя. Я должна предостеречь вас, вы, наверное, не подозреваете об опасности?

— По крайней мере, не боюсь ее, ваше величество.

— Напрасно, виконт, есть опасности скрытые, от которых и самому храброму трудно бывает уберечься.

— Такая опасность грозит мне здесь, ваше величество?

— При Дворе творятся странные вещи, которые меня пугают, виконт, но не будем об этом говорить! Мне хотелось бы уберечь вас, потому что ваша храбрая рука мне понадобится.

— Ах, если бы я мог отдать жизнь за ваше величество! — с жаром произнес Этьен д'Альби.

— Этого я бы не желала, виконт, я надеюсь долго пользоваться вашими услугами. Маркиза д'Алансон на днях говорила мне, что вы рассердили маршала Кончини, даже больше, чем рассердили. Говорят, его доверенный поклялся отомстить вам смертью за какое-то оскорбление. Вы улыбаетесь, я знаю, вы смелы, сильны и бесстрашны, но, пожалуйста, исполните мою просьбу — будьте осторожны с этим человеком. Я слышала, что он ни перед чем не остановится и воспользуется первым же случаем, чтобы погубить вас. Пожалуйста, остерегайтесь.

— Слова вашего величества так трогают мою душу, что я никогда их не забуду, — прошептал Этьен дрожащими губами.

— Вы больше не принадлежите самому себе с тех пор, как вступили в ряды дворцовых мушкетеров. Хотите исполнять поручения, которые вам иногда будет давать Анна Австрийская?

— Вашему величеству угодно удостоить меня, мушкетера д'Альби, своим доверием? — спросил Этьен.

— Да, виконт, потому что вы, по моему мнению, заслуживаете этого.

— Каждое приказание вашего величества — священно для меня, в чем бы оно ни заключалось.

— Я не потребую от вас услуги, которая могла бы подвергнуть опасности вашу жизнь, но попрошу об одной вещи, которая имеет для меня огромное значение. Поэтому вы тем более должны беречь свою жизнь. Я вижу, нас ждет свита, больше ничего не могу объяснить вам. Донна Эстебанья на днях проведет вас ко мне в комнаты.

— Всей душой благодарю, ваше величество, — прошептал Этьен, приостанавливая лошадь и снова пропуская вперед обергофмейстерину королевы.

Принц Конде и старый герцог Сюлли стояли у дороги, ожидая королеву с ее дамами и пропуская их вперед.

В лесу слышались выстрелы.

Охота была единственной страстью молодого короля — другие еще не проснулись в его душе. Он впереди всех мчался по лесу с графом де Люинем; много ланей и гордых оленей было убито им и доставлено к озеру на сборное место охоты. Анна Австрийская с дамами быстро проехала туда же, а д'Альби, присоединившись к принцу Конде и герцогу Сюлли, принял деятельное участие в охоте.

Скоро все обратили внимание на молодого беарнца, дивясь замечательной меткости его выстрелов. Он соперничал в этом с принцем Конде, и они все дальше и дальше углублялись в чащу. Сюлли и остальные охотники отстали от них.

Верхушки деревьев уже начинали краснеть под лучами заходящего солнца. Принц и д'Альби, увлекшись, вдруг очутились в таком месте леса, которое, по-видимому, оказалось под выстрелами охотников, потому что возле самого плеча Этьена неожиданно просвистела пуля и угодила в дерево. Положение было опасным. Принц Конде крикнул, надеясь, что его услышат и остерегутся. Однако же еще одна пуля просвистела мимо них.

Принцу стало досадно; не обращая внимания на опасность, он с виконтом поехал прямо туда, откуда доносились выстрелы, чтобы положить этому конец. Стрельба в этой части леса показалась им тем более странной, так как следы какого-либо зверя здесь отсутствовали.

Вдруг принц Конде громко вскрикнул от боли и гнева. Третья пуля задела ему плечо и при том довольно сильно, потому что он покачнулся.

Этьен мигом соскочил с лошади и схватил под уздцы лошадь раненого принца, не заметив, что в эту самую минуту шагах в ста от них промелькнула между деревьями фигура маркиза де Шале, спешащего по сигналу на сборное место охоты.

К вечеру король стал пускать соколов на цапель, и никак не мог оторваться от бесцельного уничтожения птиц.

Когда начало темнеть, он велел графу де Люиню распорядиться, чтобы зажгли факелы и снесли убитую дичь на прогалину к озеру.

Все собрались в назначенном месте полюбоваться при свете факелов убитыми оленями, ланями, кабанами и лисицами и поздравить друг друга с добытыми трофеями, когда герцог Сюлли, стоявший возле короля, заметил, что принца Конде пока еще нет.

Немного поодаль стояли маршал Кончини с герцогом д'Эперноном, за четверть часа перед тем видевшие, как подъехал маркиз де Шале и смешался с толпой охотников.

Разослали факельщиков искать принца. Рога громко играли сигнал сбора.

Маршал, внимательно оглядывая присутствующих, заметил, что в числе охотников не было также виконта д'Альби. Вероятно, на самом деле случилось то, о чем благородный герцог д'Эпернон говорил с маркизом Шале. Герцог только что собирался сообщить об этом Кончини, как из-за деревьев, в глубине леса, показалась странная группа.

К охотникам приближался, опираясь на виконта, окруженный факельщиками принц Конде с перевязанной рукой и бледный д'Альби.

Следом паж вел их лошадей. Виконт подвел принца к сборному месту и усадил на пень.

Д'Эпернон, между тем, с изумлением смотрел на эту сцену. Пуля попала не в виконта, а в принца. Но кого это ему напоминало бледное лицо раненого?

— Посмотрите, маршал, — шепнул он Кончини, — не находите ли вы, что в настоящую минуту принц Конде поразительно похож на Генриха IV, когда тот лежал в гробу?

 

XII. ГОСТИНИЦА «БЕЛАЯ ГОЛУБКА»

В ту холодную февральскую ночь, когда Магдалену Гриффон преследовала одна мысль — забрать свое дитя, она была совершенно беспомощна и не имела даже крова.

Молодая женщина ушла из того дома, в который маркиз поместил ее, окружив полной заботой и удобствами. После продолжительной болезни и долгой борьбы она наконец решилась бросить все, предпочтя терпеть нужду, только бы иметь возле себя своего ребенка.

И вот наконец мальчик в ее объятиях, она торопливо идет с ним по улицам. Тут только ее по-настоящему охватило сознание своего горького одиночества и страх нужды.

Куда преклонить голову? Кто пустит ее с ребенком? У нее ничего не было; она не могла даже заплатить за ночлег! Уходя, она не взяла с собой ни одного платья из своего гардероба, ни одного колечка, ничего, ровно ничего…

По улицам брела не маркиза де Монфор, а Магдалена Гриффон, которая убежала в одном простеньком платье да в старом коричневом платке, а Магдалене Гриффон ничего не нужно было, кроме своего ребенка. Теперь он с ней, наконец! Она могла прижимать его к сердцу и целовать, но не подумала о том, что отныне должна заботиться о нежной малютке, что ему нужен кров для защиты от холода и здоровая пища. Для себя она ничего не желала, но свое сокровище хотела окружить всеми удобствами и радостями.

Укутывая спящего мальчика платком, она бесцельно шла по улицам и очутилась наконец на берегу Сены. Магдалена стояла на набережной и смотрела вниз. Там, в волнах реки, конец всем скорбям и мучениям, конец ее вине и раскаянию. Там начало милосердия Божьего. А дитя? Не лучше ли и этому маленькому, едва взглянувшему на жизнь мальчику совсем не знать тяжестей и страданий жизни? Не лучше ли, если он сейчас же умрет вместе со своей несчастной матерью и разом избавится от многих горьких испытаний?

О, Магдалена Гриффон столько выстрадала и перенесла, и при одном воспоминании об этом, при одной мысли, что на долю ее сокровища может выпасть хоть часть того же, она решилась разом покончить со своей и его жизнью.

Что, если и ему готовится судьба маркиза? Ведь не у всякого хватит силы вынести это. Что если и ее сыну какая-нибудь женщина сделает то же, что она сделала его отцу?

Магдалена Гриффон содрогнулась. Сознание собственной вины так терзало ее, что смерть в эту минуту казалась ей блаженством, и она жаждала ее как лучшего исхода для себя и для своего ребенка…

В то время, как маркиз и Ренарда обыскивали улицы и квартиру, где Магдалена Гриффон прожила пять лет, она с ребенком бросилась в темные волны Сены с набережной д'Орсэ. Раздался пронзительный крик. Даже доведенный до отчаяния человек в минуту смерти, которую сам искал, поддается инстинкту самосохранения.

В самом широком месте Сены раскинулся большой заселенный остров Ночлега. Его называли так потому, что на нем было несколько трактиров и таверн, где могли останавливаться на ночлег не только проезжавшие мимо лодочники и матросы, но и нищие и авантюристы самого последнего разряда. Полиция была рада, что большая часть парижских бродяг по вечерам отправлялась на этот остров, где свободно могла обделывать свои делишки.

Самая большая гостиница поросшего кустами и деревьями острова пользовалась и самой дурной репутацией. «Белая голубка» стояла на обращенной к городу части острова и принадлежала очень уважаемому между нищими Пьеру Гри, который за деньги давал не только приют, но и за известную плату обучал искусству просить милостыню.

Он умел делать калек из здоровых людей, не нанося им увечий, и его советы и указания были так хороши, что никому и в голову не приходило заподозрить обман. Плату Пьер Гри брал различную, в зависимости от сложности проводимых манипуляций. Например, за превращение человека со здоровыми ногами в хромого на костылях платилось дороже, чем за одну искалеченную руку. Найти ребенка уродца от природы стоило дороже, нежели найти здорового и сделать на время калекой или уродцем, благодаря искусству Пьера Гри.

Образцом творчества Пьера Гри были два его взрослых сына, здоровенные молодцы. Он говорил, что они могли бы вдвое больше зарабатывать, если б не были так ленивы. Каждый день Немой Жан водил слепого Жюля к мосту Нотр-Дам, где они великолепно разыгрывали свою роль, и в старую шляпу Жюля сыпалась богатая милостыня.

Гостиница «Белая голубка» являла собой низенький домишко грязно-серого цвета, выстроенный из кирпича. Окна с зелеными ставнями были занавешены старыми цветными тряпками. Широкая, кривая дверь, перед которой под деревьями стояли грубо сколоченные деревянные скамейки, вела в длинные просторные сени. Направо располагалась распивочная, налево — квартира Пьера Гри и его детей. Узенькая старая лестница вела наверх, где размещали постояльцев; впрочем, большей частью они располагались в сараях позади гостиницы.

«Белая голубка» получила такое название не только потому, что на ее старой поломанной вывеске была изображена эта птица с веточкой маслины в клюве, но и по другой причине, которую мы сейчас объясним.

В тот вечер, когда Магдалена Гриффон унесла свое дитя, на деревянном мосту, соединяющем берег с островом, стояло человек тридцать обитателей гостиницы, которые со смехом и криками разглядывали подходившего нового гостя.

Сам по себе этот человек не представлял ничего особенного. Костюм на нем был примерно такой же, как и у остальных: та же помятая круглая шляпа и тот же широкий старый плащ. Не удивительны были также и ругательства, которые он выкрикивал по-английски, потому что в толпе были представители многих национальностей.

Между тем даже седобородый Пьер Гри со своими рослыми сыновьями вышел посмотреть на него. Внимание всех привлекал не сам англичанин, а его спутники — черный медведь, которого он вел на цепи, и маленькая серая лошадка, запряженная в повозку, из которой беспрестанно раздавалось сердитое громкое ворчанье какого-то животного. Англичанин собираясь переехать мост, по-видимому, намеревался остановиться в гостинице «Белая голубка». Вдруг опять послышалось ворчанье.

— Это тигр! — вскричал желтолицый испанский цыган с длинными растрепанными волосами.

— Дурак ты, Кирила! — крикнул другой цыган, озадаченно сдвинув на затылок красный колпак, — это пантера!

— Эти цыгане глупы, как мулы! — заметил Жан, сын Пьера Гри, — станет пантера так кричать!

— Молчи ты! — загалдели цыгане, грозя кулаками, — на что нарывается этот нищий?

— Молчать, воровское отродье! Будьте благодарны, что вас здесь еще терпят. Берегитесь моих кулаков, желтолицые! — вмешался в спор слепой Жюль.

— Заставим молчать слепого! Вон отсюда нищих! — орали цыгане.

— Ого! Испанские собаки наглеют! Они отчаянно скалят зубы с тех пор, как из Испании приехала новая особа, — закричали нищие, толпясь около Жюля и Жана.

— Разделаемся с ними, Бельтран! — сказал один из цыган, стиснув зубы. — Эй, Сеппи, Алейо!

Пылкие, обыкновенно не склонные к открытому нападению цыгане видели, что их больше, чем нищих. Завязалась бешеная драка. Подобного рода кровавые сцены были не редкостью на острове Ночлега. Они повторялись почти каждый день и часто кончались смертью одного или нескольких участников.

Началась рукопашная, удары кулаками сыпались направо и налево, потом блеснули кинжалы и испанские ножи.

Стоявший на мосту Пьер Гри счел, что пора наконец кончать драку.

— Прочь, не то моих кулаков попробуете! Берегись Кирила! Эй, ты, деревяшка, прочь! Вот я вам намну бока! Жан, Алейо, вы меня знаете, — кричал Пьер Гри, пробивая себе дорог}' кулаками, — дурачье, в повозке лев. Не варите, так послушайте, что скажет англичанин.

Угрозы и кулаки Пьера Гри произвели свое действие.

— Я ведь сразу говорил, что это лев, — закричал слепой Жюль, отлично видевший по вечерам. — На сегодня довольно, старик не велел, но проклятый Сеппи, за мной последний Удар.

— Эй! — крикнул Пьер Гри англичанину, переводившему сначала медведя через мост, — кто вы такой? Кто у вас в повозке?

— Я — Джеймс Каттэрет, укротитель зверей из Лондона, — ответил на ломаном французском англичанин. — У меня в клетке молодой лев, а лошадь с острова Исландии, что в Ледовитом океане. Где хозяин гостиницы? Подержите минуту медведя, он вам ничего не сделает. Я схожу за повозкой, у вас чертовски узкий мост.

— Медведя? — нерешительно спросил Пьер Гри.

— Если боишься, отец Гри, давай я подержу! — предложил Жан, уверенный в своей силе.

— Я у вас остановлюсь, есть свободный сарай? — спросил укротитель, передав сыну Пьера Гри цепь беспокойно топтавшегося медведя.

Пока Пьер Гри говорил с англичанином, Жан повел медведя к цыганам и нарочно потряс цепью. Животное сердито заворчало.

— Ну, берегитесь, цыгане, не попадайтесь мне на дороге! — грозно крикнул он, — не то сейчас спущу на вас зверя!

— Тогда ему конец, — ответил высокий цыган Бельтран, замахнувшись ножом, — смотри, не доведи до этого, немой!

— Эй, медведь, иди, попотчуй его лапой! — не успокаивался Жан. Он тронул раздраженного зверя ногой, а сам с громким отвратительным смехом отскочил от Бельтрана, стоявшего перед ним.

Все с ужасом отступили. Медведь, почуяв свободу, бешено закричал и мигом поднялся на задние лапы, собираясь броситься на очутившегося перед ним цыгана. Он широко раскрывал пасть и сердито скалил желтые зубы.

Джеймс Каттэрет в эту минуту был на середине моста с повозкой и в вечернем полумраке разглядел, что его медведь идет на задних лапах на цыгана, размахивающего ножом. Но он испугался не столько за человека, которому грозила опасность, сколько за медведя. Он не мог бросить повозку, потому что мост был без перил, узок, и приходилось очень осторожно вести лошадь.

Англичанин ругнулся.

— Bear, — крикнул он, — come here! Beast of divil, come here!

Но разозленный медведь не слушался. Со всех сторон раздавались крики о помощи, ругательства и смех. Нищие и цыгане в ужасе побежали прочь. Один Бельтран не двигался. Он ждал зверя, сжимая в руке нож.

— Уходи, иди сюда, к сараям! — кричали ему товарищи.

— Прочь! Не быть вам живыми, если вы хоть один волосок тронете на чудесной шкуре моего медведя! — неистово угрожал по-английски укротитель.

Бельтран не понимал его. С пеной у рта медведь уже подступал к нему, собираясь обхватить обеими лапами. Цыган быстро ударил его ножом. Раздался страшный рев и отчаянный крик англичанина, увидевшего, что его медведь упал, а цыган с торжеством направлялся к гостинице, сопровождаемый радостными возгласами товарищей и нищих.

Пьеру Гри, обыкновенно первому судье во всех спорах и ссорах, при этой короткой, небывалой расправе разумнее было остаться у моста, с которого уже довольно быстро спускался Джеймс Каттэрет со своей повозкой.

— Черт возьми, беда моя! — кричал укротитель, — кто мне заплатит за такого дорогого зверя?

В ту минуту, когда он переехал наконец мост, медведь вдруг вскочил. Он, по-видимому, был легко ранен, и страшно разъярившись, с ревом побежал между деревьями, готовый, казалось, разорвать все, что попалось бы ему на дороге.

Укротитель бросился за зверем, который скрылся за сараями.

Пьер Гри вдруг чего-то сильно испугался. При всей бездушности и испорченности этого укрывателя краденного, и у него было существо, которое он любил и за которое дрожал от страха в эту минуту.

— Жозефина! — вскричал он, сообразив что она в это время всегда бывает у сараев, и медведь может разорвать ее, — Жозефина!

Но в ответ слышались только рев и крик. Пьер Гри бросился к сараям, оставив у моста повозку англичанина. Между тем становилось все темнее, и лишь испуганный зов Пьера Гри, стремившегося спасти свою дочь, свою Жозефину, эхом разносился по острову и по реке.

У сараев медведь, казалось, схватил кого-то прежде, чем подоспел к нему укротитель.

— Глядите, — кричали со смехом цыгане, столпившиеся у гостиницы, — Пьер Гри ищет Белую голубку! Он думает, что ее разорвал медведь.

Рев и крики за сараями не умолкали. Неужели медведь в самом деле схватил дочь Пьера Гри? Тогда она пропала, девушке не справиться со зверем.

Пьер Гри побежал за укротителем, который, несмотря на темноту, уже понял, что медведь попробовал крови. Он страшно ревел и мял что-то у одного из сараев. Сам Джеймс Каттэрет отступил от разъяренного зверя.

— Он разорвал мое дитя! — закричал Пьер Гри и хотел броситься к медведю.

Укротитель схватил его за руки и оттащил.

— Не подходите, — сказал он, — только я один могу его усмирить.

— Убейте его, убейте эту бестию! — кричал Пьер Гри. Сбежались нищие с лопатами, дубинами и вилами. Укротитель мигом схватил зверя за цепь.

— Успокойтесь. Он собаку разорвал.

— Где моя дочь Жозефина? — кричал Пьер Гри.

— Не видал ли кто-нибудь Белую голубку? — спрашивали друг друга нищие.

— Не ищи ее, старик, — сказал Жюль, — напрасный труд. Она с час как уехала в лодке вверх по реке.

— Вверх по реке, одна?

— Да ведь это не первый раз, — ворчливо заметил Жан, — девчонка делает, что ей вздумается и разыгрывает хозяйку, а мы добывай деньги!

— Молчать! — крикнул Пьер Гри сердито отвернувшимся сыновьям. — Молчать, ступайте по своим делам. Думаете, выросли, набрались силы, так можете самовольничать и упрямиться. Вы меня знаете. Я не шучу. Сегодня ночью делайте то, что я велел, — прибавил он тише, — и когда лодка подъедет, позовите меня, надо будет все хорошенько спрятать.

Жан и Жюль, ворча что-то себе под нос, лениво пошли к сараям, а Пьер Гри крикнул нищим и цыганам, чтобы те шли спать. Он боялся, как бы опять не началась драка, да и поздно уже было.

Все утихло. Постояльцы гостиницы привыкли беспрекословно повиноваться старику. Нищие и цыгане разошлись по сараям, где для них на ночь была разостлана солома. Пьер Гри вернулся к англичанину.

— Уходите лучше отсюда, — сказал он, — я не могу держать зверей в моей гостинице.

— Они смирные, если их не дразнить. Позвольте мне остаться здесь на несколько дней, я вам хорошо заплачу.

— Вы хотите показывать их в городе?

— Не знаю еще. Может быть я недолго здесь пробуду и поеду дальше. Отведите мне отдельное помещение, даю вам слово, что мои звери никому вреда не сделают. Вот и деньги вперед за несколько дней.

Джеймс Каттэрет положил золотой в руку старика, который тотчас сделался сговорчивее.

— Пойдемте, я вам отведу сарай у самого дома, — сказал он и повел укротителя к гостинице, которая в темноте имела еще более мрачный вид и казалась каким-то вертепом, где определенно творились темные дела.

Пьер Гри отворил старый сарай и помог укротителю поставить туда повозку с лошадью, потом и Джеймс Каттэрет вошел туда с медведем и, простившись с хозяином, запер дверь.

Между тем Жан и Жюль пошли в конец острова, где стояло несколько лодок, привязанных цепями к ближайшим деревьям. Плеск воды и мерный скрип цепей создавали какое-то неприятное ощущение в окружающей темноте.

Сыновья Пьера Гри залегли в кустах и стали наблюдать за рекой. Хотя темнота и не позволяла хорошо различать предметы, но все-таки можно было бы увидеть лодку, подходящую к острову.

На другом берегу Сены было так же глухо и тихо, лишь временами раздавался хруст сухих веток, сломанных холодным ветром. Вдруг послышались мерные удары весел. Жан Гри поднял голову и стал прислушиваться.

— Это они, везут товар, отобранный около заставы у проезжего купца.

— Ничего пока не разгляжу, а весла ясно слышу, — прошептал Жюль. — А вот илодка, но не та, которую мы ждали, эта маленькая.

— Да это девчонка едет! Я ее теперь ясно вижу, — ответил Жан Гри. — Ты не знаешь, куда она так часто ездит по вечерам?

— Не знаю, что мне за дело!

Братья, видимо, не любили сестру, которую на острове прозвали Белой голубкой за необыкновенно нежный цвет лица. Она была совсем не похожа на них, итолько решительность характера и сила, которую трудно было подозревать по ее нежной наружности, роднили ее с грубыми братьями.

Жозефина приближалась к берегу. Казалось, что она не чувствует холода, хотя ее голова, шея ируки были не покрыты, а распущенные волосы развевались на ветру. Возле нее в лодке лежала совершенно безжизненная фигура. Вдруг раздался жалобный, похожий на детский, стон. Братья не могли разглядеть, сколько человек было с Жозефиной, но они встали, надеясь, что она привезла с собой пьяных, а в таком случае можно было все-таки чем-нибудь поживиться, обобрав их без большого труда.

Их фигуры ясно выделялись между кустами, когда Белая голубка легко выскочила на берег и привязала лодку к столбу. Жозефина, по-видимому, не замечала карауливших братьев и, подтянув лодку к самому краю берега, с глубоким состраданием на лице вытащила из нее какую-то женщину.

Это была совершенно незнакомая ей Магдалена Гриф-фон. Жозефина проезжала мимо как раз в ту минуту, когда несчастная с ребенком бросилась в воду.

Она все видела, слышала крик и с ужасом следила за страшной драмой, разыгравшейся рядом. Вокруг не было ни души. Она одна видела мать и ребенка…

— Святая Дева! — вскричала Жозефина и быстро направила лодку к тому месту, где несчастная исчезла под водой.

Девушка наклонилась, пристально вглядываясь в воду, когда несколько в стороне от нее показалась над водой все еще крепко держащая дитя женщина. Не теряя времени, Жозефина направила лодку к тому месту, где только что видела бледное лицо тонувшей женщины и где раздался крик мальчика. Но едва она успела подъехать, как они опять исчезли в волнах.

Дочь Пьера Гри знала, что утопающие выплывут еще раз, и направилась туда, где, по ее расчетам, они должны были опять вынырнуть. Она верно рассчитала. Голова женщины действительно показалась у самой лодки. Жозефина схватила несчастную за руку, которой та придерживала дитя, вырвала у нее почти захлебнувшегося мальчика, потом с большим усилием втащила иокончательно потерявшую силы женщину, едва не перевернув при это?л лодку.

Мальчик очнулся, он дрожал от холода и жалобно плакал, а мать лежала как мертвая. Еще можно было надеяться спасти обоих, если удастся поскорее довезти их домой.

Она взялась за весла и поплыла к острову.

Шагнув к лодке Жюль уже собирался обыскать утопленницу, чтобы отобрать у нее драгоценности.

Жозефина быстро загородила ему дорогу.

— Прочь, пошел вон! Не смей дотрагиваться до этой женщины, — крикнула она.

Брат захохотал.

— Ого, она теперь хочет сама на себя работать, — сказал стоящий поодаль Жан.

— Прочь, говорят тебе, или я закричу, а вы знаете отца. Прочь с дороги!

Жозефина с трудом подняла на руки бесчувственную женщину. Сострадание и досада на братьев, которые отпускали ей вслед грубые шутки, придали ей новые силы. Она отнесла Магдалену в гостиницу, и положив ее на постель в своей комнате, побежала за мальчиком.

Она решила сделать все, чтобы спасти обоих.

 

XIII. МАРИЯ МЕДИЧИ

— Ваша супруга, маркиза д'Анкр, говорила нам, маршал, что вы хотите сообщить нечто важное, — сказала королева-мать вошедшему к ней в кабинет и поклонившемуся Кончини. — Мне очень интересно узнать в чем дело.

Мария Медичи села в золоченое кресло у черного мраморного стола, на котором стоял превосходный письменный прибор тоже из черного мрамора и лежало несколько бумаг.

По стенам висели картины знаменитейших художников того времени — Россо, Фремине, Бланшира и Симона Буэ. На камине между часами и вазами стояли великолепные статуэтки. Шелковые портьеры, затканные золотом, занавески на окнах из дорогой парчи и ковер на полу, точно усыпанный цветами, дополняли убранство кабинета.

Мария Медичи была расточительна и любила искусство. Ее дворец поглотил огромные суммы из казны. Его строили знаменитейшие архитекторы по образцу дворца Питти во Флоренции. Мария Медичи сама просматривала планы и отдавала распоряжения.

Темно-зеленое атласное платье роскошными складками ниспадало вокруг ее величественной фигуры. Откинувшись на спинку кресла, она играла маленьким, изящно разрисованным перламутровым веером.

Возле нее стояла Элеонора Галигай, честолюбивая супруга Кончини. Она выразительно переглянулась с маршалом. Королева-мать была достаточно подготовлена. Шахматная игра, задуманная этими двумя людьми, ненасытно стремившимися к могуществу и почестям, могла начаться. Надо было смело и решительно действовать, чтобы истребить опасность в самом зародыше.

— Странные вещи происходят сегодня не только в Лувре, но и за стенами его, — начал Кончини. — Мушкетеры осмелились открыто, на улице, напасть на отряд швейцарских, гвардейцев, среди которых был Антонио, преданный мне человек, и прогнали их с разбитыми головами. К этой драке привел спор, о котором я лучше умолчу.

— Не скрывайте от меня ничего, маршал. Ваша обязанность говорить мне все.

— В таком случае… мушкетеры осмелились восстать против швейцарцев за то, что последние кричали ура вашему величеству, называя вас королевой Франции!

— Но если это не пошло дальше, маршал…

— Они стали бить Антонио и его товарищей. Один тяжело раненный умер на месте. А главное, что в числе четырех мушкетеров, спровоцировавших кровавую сцену, был тот самый виконт д'Альби, которого я посылал на улицу де ла Тур арестовать пастора Лаврентия и который дал ему уйти.

— Четыре мушкетера. Кто же три другие? — спросила Мария Медичи.

— Маркиз де Монфор, монсиньор Луиджи, прозванный мушкетерами Каноником, и Генрих де Сент-Аманд, которого называют Милоном Арасским.

— Очень жаль, маршал, что мы не смогли привлечь на свою сторону таких смелых и энергичных офицеров, действующих так единодушно!

— Я все сделал, ваше величество, чтобы привлечь их на нашу сторону. У нас при дворе слишком сильные и деятельные противники. Против вашего величества организуется большой заговор, и дело, по моему мнению, примет самый дурной оборот, если не употребить быстрых и решительных мер.

— Заговор? Объясните подробнее, маршал, где же источник его?

— Боюсь заслужить немилость вашего величества, мои слова могут быть восприняты как государственная измена.

— Не беспокойтесь, любезный маркиз. Если вы уверены в том, что знаете, вы не подвергаетесь никакой опасности: только виновные могут бояться, даже если они коронованные особы!

— В таком случае начало заговора кроется на половине его величества короля.

Изумленная Мария Медичи встала.

— Элеонора, — обратилась она к своей приближенной, — и вы говорили то же самое, что это значит?

— Маршал, я вижу, имеет счастливую возможность сообщить вашему величеству очень подробные сведения, иначе бы он, без сомнения, не решился сказать то, что сейчас сказал, — холодно и самоуверенно ответила Элеонора.

— Заговор, против нас, на половине нашего сына… это невозможно, немыслимо!

— Очень скоро появятся еще более ясные свидетельства, нежели те, которые мы имеем теперь, и тогда будет поздно тушить пожар. Цель заговора — всеми дозволенными и недозволенными средствами вырвать власть из рук вашего величества и отдать ее в руки наших злейших врагов.

— Вы слишком мрачно смотрите, маршал, и слишком много обращаете внимания на пустые придворные интриги.

— Я постоянно охраняю ваше величество, — ответил Кончини, почтительно кланяясь.

— Знаю и очень благодарна за это вам и вашей супруге! Но все-таки в настоящую минуту вы придаете интригам слишком большое значение, любезный маршал. Король очень доволен тем, что я избавляю его от забот правления, и охотно подчиняется моим решениям и советам.

— Подчинялся до сих пор, ваше величество, а теперь все может измениться.

— Отчего такие мрачные предсказания, они основываются на ваших словах, Элеонора?

— Факты, о которых, без сомнения, маршал доложит вашему величеству, наверное сойдутся с тем, что я узнала по звездам и древним предсказаниям— Вашей короне грозит большая опасность, ваше величество, — бесстрастно произнесла Элеонора.

— Ваши предсказания постоянно сбывались, дивлюсь вашему таинственному искусству! Скажите же, Элеонора, откуда мне ждать опасности?

— От врага с княжеской короной, ваше величество, — ответила хитрая и опасная интриганка, сохраняя невозмутимость на лице.

— Обвинение смело. Элеонора…

— Я передаю только то, что мне сказали звезды, ваше величество.

— Ваш супруг, вероятно, подробнее объяснит нам это, — обратилась Мария Медичи к Кончини. — Что вы находите опасным, маршал?

— Осмелюсь напомнить вашему величеству, что по вине виконта д'Альби не удалось, к сожалению, арестовать патера Лаврентия, что благодаря опасной интриге он скрылся, и что с этим фактом связано таинственное видение в Луврской галерее.

Глаза королевы-матери грозно сверкнули.

— Так вы знаете, маршал, кто позволил себе с нами эту неслыханную шутку? — скороговоркой спросила она.

— Думаю, что знаю, ваше величество, и вижу в этом связь с тем, о чем я уже говорил. Бесследно исчезнувшим патером Лаврентием воспользуются как орудием, чтобы его величество короля…

— Не договаривайте, это ужасные предположения, — поспешно перебила Мария Медичи, — называйте мне факты.

— Виконт д'Альби дал уйти патеру. Я постоянно должен возвращаться к этому пункту.

— И патера нигде не могут найти. Надо сознаться, что мне замечательно дурно служат! — горячо вскричала королева-мать.

— Употреблены были все меры, чтобы лишить его возможности вредить, и если все оказалось безуспешным, ваше величество, так это можно объяснить только одним.

— Чем?

— Патер имеет очень высоких покровителей, ваше величество!

— Вы, вероятно, напали на какой-нибудь след, знаете этих покровителей?

— Я назову два обстоятельства или факта, как вашему величеству угодно требовать. На сен-жерменской охоте принц имел несчастье заехать с виконтом д'Альби в такое место леса, к которому направлены были выстрелы охотников. Пуля задело плечо принца.

— Рана, говорят, не опасна, принц уже выздоровел.

— Когда вечером, при свете факелов, виконт д'Альби подвел раненого принца к сборному месту охотников…

— С каких это пор виконт сделался приближенным принца? — перебила Мария Медичи.

— С той ночи, ваше величество, когда виконт дал уйти патеру Лаврентию, которого был послан арестовать.

— О, этого беарнского виконта надо задержать! Но, продолжайте.

— Когда факелы осветили побледневшее лицо раненого принца, стоявший возле меня герцог д'Эпернон шепнул мне, что в эту минуту принц был очень похож… на его величество покойного короля!

Мария Медичи вздрогнула и, полузакрыв глаза, взглянула на Кончини. Ее осенила одна весьма возможная догадка.

— И вы тоже нашли сходство? — спросила она после тяжелой минуты молчания.

— Должен был согласиться с герцогом д'Эперноном, ваше величество.

— А вы, Элеонора, тоже говорили, что у меня есть враг?

— Я так прочла по звездам, ваше величество!

— Если предчувствие не обманывает меня, — вполголоса с угрозой произнесла Мария Медичи, — они увидят то, чего никогда не видели. Я имею власть, чтобы посадить этого врага в Бастилию и даже вытащить на Гревскую площадь. Меня не пугает поверье, что лица, родственные королевскому дому, неприкосновенны! Я не оставлю виновного без наказания!

— Есть еще факт, подтверждающий, что принц Генрих Конде с особенным доверием относится к виконту д'Альби после той ночи, когда исчез патер Лаврентий, — сказал Кончини, достигнувший своей цели.

— Вы очень зорко следите за всем, маршал! Если бы не вы с Элеонорой, я до сих пор ничего бы не подозревала и оставалась бы спокойной, тогда как теперь самое время действовать, — сказала Мария Медичи. — Говорите, что вам еще известно!

— Надеясь напасть на след патера, я в ту ночь велел тайно обыскать квартиру виконта д'Альби.

— Отлично сделали, что же вы нашли?

— Перчатку с княжеской короной и буквами Г. К.

— Генрих Конде… перчатку нашли в квартире виконта… — пробормотала королева-мать. — О, она могла случайно остаться у виконта после охоты. Он был с принцем, когда его ранили.

— Простите, Ваше Величество, это невозможно, — с улыбкой ответил Кончини, — перчатку нашли у мушкетера накануне.

Мария Медичи мрачно задумалась. Казалось, в голове ее уже зрел один из кровавых планов, перед осуществлением которых она никогда не отступала.

— Мы подавим заговор в самом зародыше и сделаем это очень энергично. Вы должны помочь мне, маршал, — сказала она отрывисто и строго, как всегда говорила, если была взволнована или рассержена. — Необходимо опередить их и не допустить, чтобы с нами во второй раз разыграли дерзкую комедию.

— Принцу Конде и графу де Люиню удалось, как мне кажется, полностью привлечь его величество короля на свою сторону, поэтому надо действовать крайне осторожно, — тихо заметил Кончини. — Всякие решительные, открытые в отношении каждого из этих господ меры могут повлечь за собой серьезные осложнения. Кроме того, хорошо бы после первого же решительного шага тайно захватить и патера.

— Разумеется, его захватят, а беарнского виконта надо без церемоний устранить.

— Простите, ваше величество, — перебил Кончини, — с виконтом тоже надо быть осторожным. Говорят, он пользуется милостью ее величества королевы и исполняет какие-то особые ее поручения.

— Из чего вы это заключаете, маршал?

— Тоже из одного очень странного обстоятельства: господин Ришелье в последнее время несколько раз незаметно наблюдал и видел, что виконт поздно вечером ходил во внутренние комнаты ее величества королевы…

— Я постараюсь разузнать это прежде, чем мы станем действовать против принца Конде и виконта.

— Если осторожно и умело за это взяться, можно то и другое сделать одновременно, — заметил маршал.

— Разумеется, у вас есть какой-нибудь план, или вы посоветуете нам что-нибудь, Элеонора?

— Если вашему величеству угодно спросить меня, я предложила бы устроить бал и пригласить его высочество, это лучше замаскирует дело. Принц не сможет отказаться от приглашения, так как партии еще пока не высказывались открыто.

— Бал… да, я с вами согласна, Элеонора. Мы дадим маскированный бал. Никто не узнает и не заметит, как с этого бала принца Конде отвезут в Бастилию, — усмехнулась Мария Медичи.

— Ваше величество позволит мне устроить это? — почтительно спросил Кончини. — Хорошо бы заставить виконта д'Альби способствовать аресту принца Конде, которого он не узнает…

— И вместе с Генрихом Конде свезти в Бастилию… отлично, любезный маршал! Если вам это удастся, я буду считать вас образцово ловким человеком. Арестованный выдаст коменданту мушкетера, а мушкетер арестованного, и оба попадут в одну тюремную камеру. Будем держаться этого плана! Я пока велю следить за виконтом д'Альби и молодой супругой моего сына. Элеонора, попросите ко мне в кабинет маркизу де Вернейль и моего милостынераздавателя Ришелье, мне надо поговорить с ними. А вы, любезный маршал, на днях представите мне план веселого маскированного бала и список приглашенных. Не жалейте денег! Бал должен быть верхом роскоши и блеска. Выпишите из Парижа лучших художников. Чем больше станут говорить о приготовлениях к балу, тем меньше будут думать, что за ними скрываются планы, которые замечательно ловко предупредят заговор против нас.

Виконт в комнатах Анны Австрийской… — размышляла усмехаясь, королева-мать, когда Кончини и Элеонора ушли. — Клянусь, это интересно, и может быть очень выгодно! Надо возбудить ревность в скрытном мрачном Людовике. Он подозрителен, и под влиянием этой страсти в нем сразу замолкнет пробуждающееся желание самому взяться за управление государством. Но прежде всего надо настроить маркизу и Ришелье, они замечательно искусны в таких делах. Таким образом я шутя разгоню мрачные тучи, которые начинают собираться над головой, — заключила Мария Медичи свой монолог, приветливым жестом отвечая на поклон серьезного и молчаливого Ришелье и мило улыбающейся, всегда веселой маркизы Вернейль.

 

XIV. БЕАРНЕЦ

Вражда при Дворе, где Анна Австрийская явилась нежным, нетронутым бутоном, росла с каждым днем. Грозные тучи над Луврским дворцом, происхождение которых она не знала, нависали все ниже и ниже. Просто тяжело дышалось, но вскоре даже юная королева почувствовала наконец, что готовится что-то роковое. Она стала верить таким вещам, о возможности которых никогда прежде и не думала, и ее невинные молодые грезы осыпались и исчезали одна за другой. Анна поняла, как фальшивы были ласка и любовь королевы-матери, и со своей стороны вынуждена была прибегнуть к ненавистному ей притворству, чтобы отвечать Марии Медичи тем же.

Это было такое же тяжелое и грустное открытие для нее, как и то, что король Людовик, с которым она была связана на всю жизнь, не любит ее. Он постоянно был мрачен и холоден, видимо избегал ее, ни разу не вошел к ней в комнату, ни разу не шепнул ей доброго, ласкового слова.

Тяжелое разочарование испытывала ее полная страсти душа, стремившаяся к любви и счастью! А между тем она не смела показать своего горя. Этикет не позволял ей плакать и жаловаться, она должна была величественно и приветливо улыбаться, как полагалось королеве, должна была сиять счастьем, пышно одеваться и хоронить в душе страдание.

Вокруг нее были чужие лица, в большинстве своем хитрецы и обманщики. Только на короткие ночные часы уходили от нее придворные дамы, камер-фрау и церемоний-мейстерины… Она, королева, не имела собственной воли, чтобы побыть хотя бы час одной! Все завидовали ей, супруге короля Франции, а она не имела возле себя ни одного верного, преданного, искренне любящего сердца.

Но нет, было возле нее сердце, разделявшее все ее чувства. Эстебанья, приехавшая с ней из Мадрида, искренне любила Анну Австрийскую и была неизменно ей предана. Ей молоденькая королева могла поверять свои самые задушевные мысли. Поздно вечером, когда уходили придворные дамы, она могла выплакаться перед ней и рассказать о своих страданиях — у милой донны Эстебаньи всегда находилось слово утешения и добрый совет.

Две комнаты Эстебаньи были рядом с кабинетом и будуаром королевы. В любое время дня и ночи Анне Австрийской стоило только позвонить, и верная донна сейчас же являлась к ней. Эта возможность успокаивала ее.

Поздно вечером, уйдя к себе в кабинет, Анна Австрийская отпустила своих дам. Донна Эстебанья принесла ей на золотом подносе письма. Эти письма, желанные вести с милой родины, были единственным радостным событием в жизни молодой королевы.

— Наконец-то! — воскликнула она, прижимая письма к груди. — Наконец-то вы здесь, милые посланники моей прекрасной родины. От моего брата, инфанта Филиппа…

Королева нетерпеливо разорвала конверт, а донна Эстебанья стояла перед ней с необыкновенно серьезным лицом, что редко случалось, так как почти всегда оно бывало покойно и ясно.

— Как! — изумилась Анна Австрийская, читая. — Эстебанья, что это значит? И прошлое мое письмо не получили в Мадриде, а я сама отдала его советникам, второе письмо пропадает. Вот и сегодня ко мне не дошло, как я вижу, письмо от одной из моих сестер, что это значит? Мне очень досадно, что мое последнее письмо пропало. Я в нем писала о вещах, которые касаются здешнего двора… Мне непременно нужно узнать, куда же девались мои письма?

— Напрасно будете беспокоиться, ваше величество, — ответила донна Эстебанья обычным решительным тоном, — господа советники скажут вам то же, что очень холодно и сухо сказали мне на днях: «Из кабинета аккуратно отправляются все письма, но нельзя поручиться, что некоторые иногда могут затеряться по такой дальней и не везде безопасной дороге, как в Мадрид».

— Так и твои тоже пропали? — поспешно спросила Анна Австрийская.

— Я разделяю вашу участь, Анна… два мои письма не дошли по назначению, и на мои настойчивые расспросы господа советники постоянно давали тот полууклончивый, полурешительный ответ, который я сейчас передала вам.

— Это неслыханные вещи, Эстебанья, такое небрежное отношение к нашим поручениям переходят всякие границы… я пошлю жалобу к моему отеческому двору.

— Жалоба тоже не дойдет в Мадрид, — ответила Эстебанья и, увидев, что молодая королева не знает что и думать, прибавила, понизив голос. — Тут причина не в беспорядке кабинета или небрежности, а в намеренном наблюдении за всеми письмами, которые посылаются из этих комнат.

— Эстебанья, что ты говоришь, неужели осмеливаются распечатывать и утаивать мои письма? Ведь на них мой герб и моя печать! — с жаром воскликнула Анна Австрийская.

— А между тем это так: все мои письма, в которых не было ничего важного, дошли, а все, имевшие значение, бесследно пропали! Случайно затеряться они могли один раз, но когда это повторяется, тут уже видна преднамеренность.

— Значит мы одиноки в этом Луврском дворце и окружены изменой! — с негодованием произнесла молодая королева. — Я спрошу завтра у короля, по его ли приказанию это делается?

— Ради всех святых, не делайте этого, ваше величество! Лучше поищем другой выход, придумаем хитрость. Это, мне кажется, будет разумнее и скорей приведет к успешному результату, нежели сцена, которая ничему не поможет. Мы употребим другое средство, чтоб наши письма доходили.

— Ты, кажется, что-то придумала. Скажи что, Эстебанья? — спросила молодая королева.

— У нас есть один кавалер, на которого мы можем положиться…

— Виконт д'Альби?

— Да! До сих пор он аккуратно исполнял ваши поручения — помогал бедным и несчастным испанцам и австрийцам. В последнее время я через него посылала мои письма, — сказала Эстебанья.

— И доходили?

— Очень исправно: я сегодня получила ответ.

— Так и я обращусь к нему. Надеюсь, он не откажется в моей просьбе, Эстебанья.

— Он вам предан и благодарен, Анна. Я уверена, что вы и в этом важном деле можете положиться на него. Но надо остерегаться, чтобы король и ее величество ничего не узнали об этом, иначе за нашими письмами будут наблюдать еще строже, и наш способ пересылать им может сильно не понравиться.

— Да я не хочу скрывать этого, Эстебанья. Я имею право выбрать надежного посла для отправки моих писем.

На добродушном лице испанки отразилось сомнение.

— Ненадежность советников невозможно изобличить — этикет допускает отправку писем только через них. Мы только секретно можем пользоваться помощью виконта. Как только это откроется — все пропало.

— Ты правду говоришь, Эстебанья! Позови этого молодого беарнца ко мне в кабинет, я сейчас напишу письмо в Мадрид и попрошу, чтобы письма ко мне пересылались не иначе, как через его руки. Ступай скорее за ним.

Анна Австрийская села к письменному столу, отделанному золотом и перламутром, и стала писать.

Обергофмейстерина неслышно вышла из комнаты. Она знала, что виконт в галерее, и прошла через приемные комнаты королевы, но услышав, там голоса дежурных адъютантов и камергеров, она вернулась, чтобы пройти хоть и дальним путем, по боковым коридорам, но зато таким, где ее не заметят.

Никто не должен был знать, что беарнец в такое время приходит во внутренние покои королевы. Но ни Эстебанья, ни Анна Австрийская не подозревали, что у королевы-матери уже знают о тайном содействии виконта и в настоящую минуту уже следят за ним в кабинете молодой королевы.

Мария Медичи только что послала двоих надежных людей из своего штата во флигель, где были комнаты Анны Австрийской. Надо было застать виконта у королевы. Этим рассчитывали убить двух зайцев и устранить все опасности, грозившие со стороны партии короля.

Если королеве-матери удастся возбудить ревность в сыне, он и думать забудет об управлении государством и без сожаления устранит ненавистного мушкетера.

Ни для кого не была тайной вражда двух придворных партий. Теперь же тучи сгущались, столкновение было неизбежным, вопрос лишь в том, кто окажется сильнее.

Анна Австрийская не знала о разразившейся борьбе за власть, она только смутно чувствовала, что окружена интригами и не имеет нигде поддержки. Едва она закончила письмо к испанскому двору, как Эстебанья доложила о виконте д'Альби.

Молодая королева встала и милостиво встретила его. Осторожная заботливая испанка ушла в приемную караулить.

— Я призвала вас сюда по важному делу, виконт д'Альби, — сказала королева низко поклонившемуся беарнцу. — Оно важно для меня, а для вас опасно.

— Для меня нет опасностей, когда надо служить вашему величеству, — отвечал Этьен по-испански, — я счастлив вашей милостью.

— Вы знаете, виконт, что я вам доверяю. Сегодня я дам новое доказательство моего доверия. Каким-то необъяснимым образом мои письма, а именно те, которые имели какое-нибудь значение, затерялись по дороге в Мадрид. Теперь я хочу попробовать, как и донна Эстебанья, не дойдут ли они другим путем. Хотите быть моим послом?

— Жизнью ручаюсь, ваше величество, что каждое письмо, посланное со мной, непременно дойдет! — пылко ответил мушкетер, и глаза его сверкнули восторгом.

— Надо действовать осторожно и держать все в строгой тайне, виконт. Никто не должен знать, что вы исполняете мое поручение. Это опасное дело, но я даже не в состоянии наградить вас.

— Самая высокая награда для меня — милость вашего величества, — ответил взволнованный Этьен, на коленях принимая письмо, которое ему подала Анна Австрийская. — Я отдам жизнь, чтобы сберечь этот залог доверия, которое делает меня невыразимо счастливым!

— Я полагаюсь на вашу преданность и заранее благодарю вас, — с признательностью произнесла Анна Австрийская. — Встаньте, виконт, и доставьте мне поскорее радость получить через вас ответ.

Она протянула с восхищением глядящему на нее молодому человеку хорошенькую белую ручку, к которой он слегка прикоснулся губами…

В эту минуту в соседней комнате зашелестело платье донны Эстебаньи. Она вошла взволнованная и бледная.

— Уходите скорее, виконт, — шепнула она, — идите через мои комнаты в задний коридор. Сюда направляется господин милостынераздаватель Ришелье по поручению ее величества.

— В такое время, что это значит? — спросила Анна Австрийская, поспешно отступив.

— Нельзя терять ни минуты, идите за мной, виконт, — убеждала Эстебанья беарнца. — Милостынераздавателю покажется странным, если ему придется ждать в приемной.

Молодой человек встал с колен при первых словах испанки; он видел, что королева побледнела.

— Ступайте за обергофмейстериной, — сказала она ему.

— Письмо в полной безопасности у меня на груди, ваше величество!

Королева приветливо кивнула почтительно поклонившемуся мушкетеру и подождала, пока он с Эстебаньей покинет кабинет.

Она уже хотела выйти в приемную и с удивлением принять позднего посла королевы-матери, как Эстебанья вернулась, изменившись в лице. Виконт шел за ней…

— И этот выход заперт… маркиза де Вернейль идет задними коридорами к моим комнатам. Это заранее придумано, виконта хотят накрыть здесь, — шепнула испанка.

— Этого не будет, — твердо сказала королева. Войдите ко мне в будуар, виконт, и оставайтесь там, пока поздние гости не уйдут. Я надеюсь, что они не решатся послать шпионов в мои внутренние комнаты.

— Какая опасность! — невольно прошептала бледная как смерть Эстебанья.

— Виконт д'Альби — благородный и честный человек, — гордо сказала Анна Австрийская, — я не боюсь доверить ему свою репутацию!

— Исполняю приказание вашего величества, хотя нисколько не боюсь открыто встретить идущего сюда врага, — ответил Этьен.

Эстебанья по знаку королевы отодвинула портьеру будуара…

Молодой человек скрылся в прелестной комнате, в которую еще ни разу не ступала нога мужчины. Ему казалось, что он в каком-то святилище, и он стоял, как заколдованный, не смея шевельнуться, точно боясь осквернить его своим присутствием. Его охватило невыразимое блаженство при мысли, что он в будуаре прелестнейшей из королев, и виконт с жадным и робким восторгом осматривал комнату. Ему никогда еще не случалось быть в будуаре женщины!

В этих высоких зеркалах каждый день отражался ее образ, к хорошеньким хрустальным стаканам, стоявшим поодаль на мраморном столе, прикасались ее губы, на мягких подушках у стены она отдыхала. Перед прекрасным образом Божьей Матери, который освещали две теплившиеся лампады, она становилась на колени и молилась, по мягким коврам скользили ее маленькие ножки. Книги с золотыми обрезами она читала в тихие вечерние часы. Великолепные картины на стенах, мраморные ангелы с чашами цветов и фруктов, нежный аромат — все это как-то завораживающе действовало на Этьена.

Королева, между тем, с едва скрываемым неудовольствием принимала льстивого ловкого милостынераздавателя Ришелье.

Он пытливо окинул кабинет взглядом своих больших темных глаз и вслед за тем с придворной вкрадчивостью тона извинился за беспокойство в такой час: его прислала королева-мать, и только поэтому он надеется на милостивый прием ее величества.

Анна Австрийская не проронила ни одного резкого слова, чтобы не показать, что она .поняла скрытое намерение посла Марии Медичи.

Красивый высокий Ришелье, которому темная одежда придавала величественность и вместе с тем какой-то зловещий вид, понял, что обманулся в своем ожидании, но сумел скрыть это. Он сообщил своим мягким, вкрадчивым голосом, пытливо глядя на королеву, что ее величеству очень хотелось бы завтра утром слушать с ней раннюю обедню в Луврской капелле. Желание это так горячо заговорило в любящем сердце королевы-матери, что она решилась даже в этот поздний час передать его через своего милостынераздавателя.

— Передайте ее величеству мою благодарность за ее доброту, я приду завтра в капеллу к ранней обедне, — ответила Анна Австрийская на умышленно растянутую речь Ришелье и простилась с ним с таким гордым видом повелительницы, как никогда прежде не делала.

Ришелье, разумеется, заметил это, но как ни в чем не бывало почтительно поклонился Анне Австрийской.

Ее красота и на него оказывала свое воздействие. Он посвятил себя церкви, дал обет безбрачия, но не научился владеть своими чувствами настолько, чтобы не показывать своего отношения к красоте. Милостынераздаватель охотно принял возложенное на него поручение и смотрел на Анну Австрийскую страстным взглядом. При этом он был ревнив и, кроме того, легко мог извлечь для себя какую-нибудь выгоду, если бы застал молодую очаровательную королеву не одну.

В то время, как маркиза де Вернейль, нарочно растягивая фразы, передавала донне Эстебанье от имени королевы-матери о том, что она завтра вместе с Анной Австрийской надеется слушать раннюю обедню, и очень ловко оглядывала комнаты обергсфмейстерины, Ришелье возвращался к королеве-матери.

— Ее предупредили, она успела спрятать его, — пробормотал он, — меня глаза никогда не обманут. Сегодня ей удалось, но от этого она сделается смелее и попадет в мои руки. Если б теперь король потайным ходом вдруг вошел в будуар или в спальню, думаю, что дело дошло бы до кровопролития. Если это вскоре случится, прекрасной Анне Австрийской нетрудно будет выбрать между взбешенным королем и мной. Она предпочтет посвятить меня в тайну и пропустить виконта мимо меня, нежели мимо своего супруга, и тогда она в моей власти! — заключил с торжествующим видом Ришелье.

 

XV. ТАЙНЫ ЗАМКА РОГАН

Прошли десять дней, отведенные маркизу на размышление великим магистром.

Наступил вечер решительного дня. Эжен де Монфор сидел, задумавшись, в своей со вкусом обставленной квартире. По всему видно было, что тут живет богатый, знатный и образованный человек, который не стремится к внешнему блеску и презирает хвастовство. На всякого, кто видел его и говорил с ним, сам он производил гораздо большее впечатление, нежели роскошная обстановка, которую каждый мог иметь за деньги.

Маркиз взглянул на часы, висевшие на стене: время близилось к десяти. На его благородном лице отразилось удивление, когда в дверь трижды с паузами постучали. Десять дней тому назад точно так же стучался Каноник во дворце герцога Рогана.

Эжен де Монфор знал, что это значит: его приглашали на испытания. Он встал и отворил дверь. Вошел герцог Ван-дом в длинном черном плаще и поклонился.

— Маркиз де Монфор, — сказал рыцарь Черного братства, когда дверь за ним затворилась, — желаете ли вы вступить в Орден, который сочтет за честь иметь вас своим членом?

— Я твердо решился, герцог, и готов следовать за вами.

— Согласны вы, зрело обдумав, дать три обета и подвергнуться испытаниям?

— Согласен, герцог Вандом!

— В таком случае, будьте так добры следовать за мной. Что бы ни случилось, что бы вы ни увидели, не разговаривайте со мной и ни о чем не спрашивайте. Отвечайте только на вопросы великого магистра и помните, что ваши ответы обязывают на всю жизнь.

— Прежде, нежели дело решится, позвольте мне, герцог, обратиться к вам с вопросом, не как к члену и рыцарю Черного братства, а как к дворянину: принадлежит к Ордену граф де Люинь? — спросил маркиз и прибавил, видя, что герцог колеблется с ответом. — Даю вам слово не спрашивать больше ни о чем, но это мне необходимо знать, потому что только один из нас может быть членом Ордена — или граф де Люинь, или я.

— Тот, кого вы назвали, не принадлежит к Ордену, маркиз.

— Благодарю вас, я следую за вами.

Они вышли из дома, сели в экипаж герцога Вандома, и лошади быстро помчали их на улицу Св. Доминика.

Дворец казался совершенно темным и затаившимся. Герцог и маркиз подошли к подъезду, по условному знаку седой привратник отворил им дверь и они прошли по коридору в зал Черного братства.

В зале было пусто и темно. Не говоря ни слова, герцог Вандом взял своего спутника за руку. Он, видимо, хорошо знал каждый уголок дворца. Маркиз ничего не мог разглядеть в темноте и лишь почувствовал, что они спускаются куда-то, и навстречу ему катит волна холода, словно из подземелья.

Вдруг проводник придержал руку маркиза. Эжен де Монфор остановился. Герцог другой рукой провел по стене и как будто взял что-то. Вслед за тем в подземелье трижды прозвучал колокол или гонг необыкновенной чистоты. И вдруг темнота рассеялась — невидимая рука отодвинула черную портьеру, и маркиз очутился в небольшой круглой комнате, стены которой были задрапированы черным бархатом. От бесчисленного множества свечей в двух огромных канделябрах здесь было светло, как днем. За столом, также покрытым черным, с черным мраморным распятием посередине расположились герцог Роган и принц Лонгевиль. Перед столом, посреди этой таинственной комнаты, маркиз увидел золотой круг.

— Эжен де Монфор, — раздался громовой голос великого магистра, — ты изъявил желание вступить в Орден, стань в золотой круг перед тобой! С этой минуты ты обязуешься защищать невинных и слабых, преследовать ложь и порок, стремиться только к одной цели: лично и вместе с братьями поступать по совести и никого не бояться.

Маркиз стал в круг. Герцог де Роган замолчал. Вдруг над головой маркиза послышался шорох, он поднял голову и увидел меч, спускавшийся через большое круглое отверстие в потолке прямо ему на голову. Острие меча, казалось, готово было поразить его, но он не шевельнулся. Меч качался над ним на едва заметном шнурке из конского волоса…

— Эжен де Монфор, поклянитесь перед этим крестом до конца своей жизни оставаться бесстрашным, скромным и мужественным!

Маркиз положил правую руку на сердце, левую на крест и твердо ответил:

— Клянусь до конца жизни быть бесстрашным, скромным и мужественным!

Меч, качаясь, поднялся вверх и исчез в темном отверстии.

Первый обет был дан, первое испытание выдержано.

— Эжен де Монфор, — продолжал великий магистр, — обернись к двери, через которую ты вошел.

Маркиз обернулся.

В эту самую минуту портьера отодвинулась, и он увидел большой черный закрытый гроб.

— Подойди и открой это последнее жилище всякого человека — от короля до нищего! — сказал великий магистр.

Маркиз твердо подошел к гробу и поднял крышку… Как ни ужасно было то, что он увидел, но он не дрогнул и не вскрикнул от ужаса. Перед ним лежал скелет. Череп оскалил на него зубы, страшно глядели черные впадины глаз, кости рук и ног были вытянуты.

— Эжен де Монфор, — сказал герцог де Роган, — клянитесь на кресте не бояться смерти, когда придется исполнять приказания великого магистра Черного братства!

Маркиз подошел к столу и положил руку на черное мраморное распятие.

— Клянусь до последнего моего вздоха не бояться смерти, — сказал он.

Черная портьера между тем неслышно задернулась.

Второй обет был дан.

Оставалось выдержать третье и последнее испытание, предписанное правилами Черного братства. Все эти обряды надо было непременно исполнить, хотя великий магистр и оба рыцаря Ордена после двух первых испытаний ни минуты не сомневались, что маркиз выдержит и последнее. Они уже знали, что он, как и они сами, ках все остальные члены братства, испытал тяжелое, неизлечимое горе в жизни! Только сильно пострадавшие люди могли выдержать испытания Черного братства и не изменить его обетам.

Третье было самое трудное.

— Эжен де Монфор, оглянись вокруг! — раздался голос герцога де Рогана, и в то же время послышался какой-то шорох.

Маркиз, до тех пор не удивлявшийся ничему, вдруг очутился посреди какого-то волшебного мира. Черный бархат по стенам круглой комнаты живописными подзорами поднялся вверх и перед глазами Эжена де Монфора открылась чудная картина: на турецких оттоманках сидели и стояли прелестные соблазнительные баядерки. Они манили к себе, зажигали душистые курения в золотых чашах, склонялись в сладкой дремоте на мягкие подушки…

Фоном этой очаровательной живой картины служили облака, как бы подернутые розовым светом заходящего солнца. Маркиз с изумлением глядел на соблазнительные фигуры, он едва видел рыцарей, стоявших у стола, потом отвернулся от прелестных баядерок. Ни одна из них не была так хороша, как та, которую он когда-то звал своей, ни одна не могла заменить ему то, что он потерял навсегда.

— Эжен де Монфор, — сказал великий магистр, — поклянись на распятии отказаться от всех земных радостей и никогда не жениться, а неизменно и полностью принадлежать только Черному братству!

— Клянусь, — твердо и громко ответил маркиз, — клянусь до последнего моего часа отказываться от всех земных радостей и никогда ни на ком не жениться!

Занавес между тем опять опустился, скрыв за своей чернотой волшебную картину.

— Так прими знак того, что ты, Эжен де Монфор, на всю жизнь обручен с Черным братством тремя священными обетами, — сказал герцог де Роган, взяв со стола черное колечко и надев его на четвертый палец левой руки маркиза.

Потом он подошел и обнял члена таинственного ордена. За ним то же самое сделали герцог Вандом и принц Лонгевиль.

 

XVI. МАГДАЛЕНА И ЖОЗЕФИНА

Белая голубка, осыпаемая насмешками и бранью братьев, с трогательной заботливостью перенесла спасенных женщину и мальчика к себе в комнату.

Жан и Жюль ненавидели сестру за то, что отец постоянно защищал ее и больше любил. Они использовали каждый удобный случай, чтобы обидеть и очернить Жозефину, но Пьер Гри, несмотря ни на что, всегда был на ее стороне. Поддержка отца придавала ей больше решительности и твердости, что было так необходимо в той обстановке, в которой она жила.

Раньше случалось, что какой-нибудь дерзкий цыган или молодой авантюрист пробовали задевать дочь Пьера Гри, позволяя себе какую-нибудь неприличную шутку или обращение с ней как с развратной женщиной, тем более, что братья смеялись, глядя на это. Но Белая голубка вскоре сумела приобрести общее уважение, осаживая наглецов так, как это никогда не делали девушки в других трактирах. Как-то раз один нищий, у которого всегда водились деньги, стал слишком приставать к ней, не обращая внимания на ее серьезный отпор. Белая голубка позвала отца и Пьер Гри до тех пор стегал дерзкого ремнем, пока тот не дал слова никогда больше не оскорблять его дочери.

В таком окружении, как на острове Ночлега, нелегко было оградить себя от дерзостей, тем более заслужить уважение.

Жозефина хлопотала в своей комнате около спасенных. Эта бледная незнакомка произвела сильное впечатление на девушку. Бедняжка, несмотря на страдальческое выражение лица, была очень хороша собой. Вероятно, отчаяние заставило ее искать смерти, думала Жозефина и боялась, что, проснувшись, бедная женщина не слишком будет ей благодарна за спасение. Но она ведь только исполнила свой человеческий долг. Может быть, еще можно привязать ее к жизни, излечить ее горе. Бедняжка внушала ей глубокое сострадание и большую симпатию. Ей отрадно было сознавать, что она помогла этой бедной матери прелестного мальчика.

Эстоми, или Нарцисс, как в продолжение пяти лет звала его Ренарда и как он сам себя назвал, отвечая на вопрос Белой голубки, был так испуган, что, весь дрожа, забился в угол постели, тихо плакал и не хотел выпить подогретого вина, которое ему предлагала Жозефина, влив сначала несколько капель в рот его матери.

— Мама Ренарда, я хочу к маме Ренарде! — повторял он время от времени, всхлипывая.

Голосок его был так жалобен, что Белая голубка всячески старалась утешить его.

— Да вот ведь твоя мама Ренарда, — шептала она, думая, что так звали молодую женщину, — она спит, закрой глазки и ты, завтра все поправится.

— Это не мама Ренарда, — жалобно ответил маленький Нарцисс.

— А где же она, как же ты сюда попал? — спросила она тихонько.

Вместо ответа мальчик заплакал еще громче. Он ничего не мог объяснить, не мог понять, как он очутился тут. Для него существовала одна мать — старуха Ренарда, которая нянчила его и играла с ним, и вдруг он очутился на руках чужой женщины, чуть не утонул в ледяной воде, какая-то другая незнакомка взяла его в челнок, потом принесла и уложила в постель возле женщины, с которой он тонул. Мальчик был совсем ошеломлен и еще раз заглянул в лицо спавшей рядом женщины, надеясь, что все это был страшный сон и что около него спит добрая Ренарда, но его маленькое личико опять сморщилось и он снова стал потихоньку плакать. Да, это действительно была чужая женщина.

Когда начало светать и Нарцисс мог разглядеть комнату, его горе и страх немножко уменьшились. Жозефина всячески утешала его и наконец уговорила поесть немного. После этого усталость одолела его, влажные от слез большие глаза стали смыкаться, и он уснул на руках у Жозефины.

Девушка не могла понять загадки, которую слова мальчика делали еще необъяснимее. Что же такое случилось с этой несчастной? Отчего она хотела не только умереть сама, но и убить этого ребенка? Измученное лицо ее было далеко не похоже на лицо злодейки. Какая тайна окружала ее и дитя, очень сходное с ней чертами?

Она надеялась все узнать после. Тихонько положила мальчика на постель и пошла к Пьеру Гри рассказать о том, что случилось ночью, прежде чем Жюль и Жан раздражат / его своими наговорами.

Жозефина знала, что придется выдержать бурю, но совесть ее была чиста, кроме того, она знала, что отец все прощал ей, когда она ласково просила его о чем-нибудь.

Пьер Гри был уже за прилавком. Утром, перед тем как нищие и цыгане уходили, он подавал вино, водку, разные напитки собственного приготовления, хлеб и колбасу, аккуратно собирая плату.

В распивочной было весело и шумно: цыгане собирались в город давать свои представления, немые нищие кричали и болтали, хромые отлично бегали, нося под мышкой деревянные ноги.

Пьер Гри был по горло занят, внимательно следя за тем, чтобы каждый заплатил за выпивку и еду. Ему приходилось иметь дело с пройдохами и мошенниками, но он всех их знал и умел с каждым ладить. Иногда пускал в ход шутку, иногда грубое словцо, а иногда и кулак. Одни любили его, другие боялись, и всех он держал в руках.

Пьер Гри не замечал стоявшей на пороге Жозефины… Наконец трактир стал пустеть.

— Постой, достанется тебе на этот раз от старика, — крикнул ей Жюль, проходя мимо.

— Ты думаешь, что можешь таскать к нам в гостиницу всякую дрянь, которой нечем платить? — прибавил Жан с угрозой в голосе. — Вот узнаешь нас! Довольно того, что и ты тут баклушничаешь.

Жозефина ничего не ответила.

— Она воображает, что может делать, что ей вздумается, а мы бейся да добывай деньги!

Они оба были противны девушке, и не только потому, что обижали ее, ей отвратительно было то, что, притворяясь калеками, они обманывали людей. Она не могла подавить в себе презрение к ним при мысли, что такие здоровые и сильные мужчины сидят где-нибудь в углу на улице и именем Божьим просят милостыню!

В трактире вскоре остались только Пьер Гри и англичанин, укротитель зверей Джеймс Каттэрет. Укротитель рассказывал трактирщику, что путешествие с животными приносит ему хороший доход, что уже не раз богачи предлагали ему большие деньги за медведя и льва, но он не хочет продавать их, потому что очень трудно приобрести таких славных зверей и приручить. Он жалел только, что год тому умер его маленький сын, который обыкновенно играл со львом и делал самые удивительные штуки, восхищавшие весь Лондон, за что публика хорошо платила. Когда Джеймс Каттэрет ушел, Жозефина вошла в комнату.

— Ты кстати явилась, я только что собирался идти к тебе! — вскричал Пьер Гри.

Белая голубка поняла по нахмуренному лицу отца и по его голосу, что он сердит.

— Отец Гри, я пришла к тебе с просьбой, — мягко сказала девушка.

— Правда это, что ты привезла сегодня ночью в гостиницу какую-то девушку с ребенком?

— Ты взволнован, отец Гри…

— Отвечай, правда это, или нет?

— Да, правда, бедняжка бросилась с ребенком в воду и я…

— И ты притащила их сюда, — сердито перебил Пьер Гри. — Так Жюль не солгал мне, я не хотел ему верить, думая, что он клевещет на тебя. Чтоб сию минуту их не было здесь! Зачем нужна эта сволочь, у которой ни гроша в кармане нет? Они только будут подслушивать да подсматривать за мной!

— Позволь остаться бедной женщине, отец Гри, она такая бледная, измученная…

— Вон сию же минуту, говорят тебе. Не советую сердить меня, — кричал отец. — Что тебе до чужих людей?

— Мне их жаль, отец Гри, не сердись так! Ведь я знаю, это ты не от себя говоришь, тебя братья настроили!

— Не хочу я, чтоб за мной подсматривали. Кто такая эта женщина? — спросил Пьер Гри.

— Не знаю, отец, только она, должно быть, очень несчастная и бедная… Я вытащила ее из воды!

— Еще с полицией свяжешься? Сейчас же прогони их отсюда!

— Ты еще никогда так сердито не говорил со мной. Это братья виноваты, но разве я не такое же твое дитя, как и они, и не могу обращаться к тебе с просьбой? — мягко и грустно спросила Жозефина. — Прежде ты был ко мне добр и ласков, а теперь мне часто кажется, что я совсем не твоя дочь…

Пьер Гри с удивлением посмотрел на нее и как будто испугался ее слов, но сейчас же спохватился.

— Не говори глупостей, — пробормотал он, — я и теперь добр и ласков к тебе, но я лучше знаю, что тебе можно, а чего нельзя. Ты прежде всегда была послушна.

— Я и теперь буду тебя слушать, отец Гри, но… если бы ты только видел эту бедняжку! Теперь она спит, и личико у нее хорошенькое, как у ангела, но она такая бледная. Пожалей ее, послушай, я ведь буду только делить с ней мою комнату и обед. Она тебе убытка не сделает, это не шпионка. И мальчика позволь оставить. Будь добр и сострадателен!

Пьер Гри с досадой отвернулся от девушки…

— Отец, — продолжала Жозефина, поспешно подойдя и положив ему руку на плечо, — отец Гри, так бедняжка останется с мальчиком у меня в комнате, да?

— Я, скрепя сердце, соглашаюсь, чтобы ты не говорила больше, что тебе кажется, будто ты не моя дочь. Но больше не осаждай меня просьбами, слышишь? Да пусть братья не видят этой женщины, а то они меня замучают, а я не хочу, чтоб мне твердили, что я исполняю твои приказания! Только долго я не позволю ей оставаться здесь, не забывай этого!

— Спасибо, добрый отец Гри! — горячо ответила Белая голубка. — Они останутся, пока выздоровеют, а потом уйдут. Бедняжка тоже похожа на нищую, только гораздо беднее и несчастнее других нищих.

— Ты на всю жизнь останешься со своей глупой добротой, — ворчал старик, — кто поступает по твоему, тому никогда ничего себе не нажить. Что тебе до чужих? Чтоб помогать бедным, надо быть королевой!

— Может быть и так, отец Гри, но ведь невозможно отталкивать от себя тех, кто нуждается в сострадании, — сказала Жозефина тем мягким тоном, перед которым никогда не мог устоять король нищих. — Будь же по-прежнему добр к Белой голубке, отец Гри! Она ведь знает, что ты ее любишь.

— И что ты можешь делать с ним, что захочешь, — дополнил полусердито, полуласково старик. — Ты это отлично знаешь, но это чистый срам для меня.

Пьер Гри ушел за прилавок, а Жозефина, весело улыбаясь, побежала к своим подопечным.

Женщина уже проснулась и нежно держала мальчика в объятиях, тоскливо глядя на него, когда Жозефина вошла в комнату. Мальчик еще спал. Это была очень трогательная картина! Молодая мать с полными слез глазами смотрела на свое дорогое дитя. Жозефина заперла за собой дверь, подошла к постели и протянула руку.

— Не пугайтесь, не бойтесь меня, я вытащила вас и ребенка из воды и привезла сюда. Я не стану надоедать вам расспросами, — ласково сказала Белая голубка. — Сначала присмотритесь ко мне, а потом я помогу вам, насколько это будет в моих силах.

— Кто же вы, куда вы меня привезли? — вполголоса спросила Магдалена.

— Вы на острове Ночлега. Если вас преследуют, здесь вы в большей безопасности, чем где-либо, а если вы нуждаетесь и страдаете, я помогу вам. — Жозефина сказала это так горячо, что Магдалена не могла усомниться в ее словах, — Посмотрите на мальчика, он спит на ваших руках, Святая Дева помогла мне спасти вас обоих!

Бедняжка молчала. Лицо ее сделалось грустным, опять проснулись в ней ее душевные страдания. Она вспомнила все, что случилось с ней и невольно пожалела о том, что ее спасли.

Жозефина стала утешать ее и ухаживать за ней. Ни одного любопытного вопроса не сорвалось с ее губ. Плачущий мальчик, которого Магдалена стала называть Эстоми, тогда как он привык к имени Нарцисс, сначала больше шел к Жозефине, чем к матери. Но постепенно любовь Магдалены победила в нем недоверие и он прижался к ней, перестав звать маму Ренарду.

Дети скорее свыкаются с переменой, чем взрослые. Выплакав свое горе, они забывают прошлое и свыкаются с настоящим.

Магдалена не так легко доверилась Жозефине, как мальчик, но и она должна была признать бескорыстную заботу девушки, делавшую все, чтобы утешить и ободрить ее. Она чувствовала, что обязана все объяснить своей спасительнице, но тайна, мрачной тенью лежавшая на ее жизни, была слишком тяжела, чтобы она так скоро решилась посвятить в нее девушку, сделавшуюся теперь ее другом.

Однажды вечером Жозефина и Магдалена сидели в своей комнате у окна, а Нарцисс бегал и играл на площадке перед гостиницей. Магдалена взяла руку девушки и прижала к сердцу.

— Вы много сделали для меня, не зная, стою ли я вашей любви, Жозефина! Я так бедна, что не могу ничем отплатить вам, кроме самой искренней, горячей благодарности! У меня ничего нет в жизни, кроме моего сына и страшного горя, для которого нет исцеления. Я уже слишком долго пользуюсь вашей добротой, пора, наконец, кончить это… Завтра я ухожу с моим ребенком…

— Как, Магдалена… куда же вы хотите идти? У вас разве есть родные, пристанище?

— Ничего и никого нет, но я вижу, что ваш отец только по вашей просьбе дал нам приют. С моей стороны было бы неблагодарностью за ласку и доброту вносить раздор в вашу семью. Отпустите меня. Бедной Магдалене и ее ребенку не придется даром есть хлеб.

— Вы слишком еще слабы, чтобы взяться даже за самую легкую работу. Оставайтесь со мной, будьте моим другом. Отец Гри иногда бывает суров и мрачен, мои братья — злы и грубы, но не сомневайтесь в моем сочувствии и моей дружбе.

— Всю мою жизнь я буду молиться за вас, Жозефина! Как бы ни казалось мне многое вокруг гадким и ужасным, о вас я всегда буду вспоминать с благодарностью и любовью, потому что вы протянули мне руку, ничего не расспрашивая…

— Оставайтесь, Магдалена, не оставляйте меня. Я сочувствую вам, и, не зная вашего горя, хочу одного — чтоб вы доверяли мне и любили меня! — умоляла Белая голубка.

— Ваши слова благотворно на меня действуют, но я не заслуживаю их, и ваша доброта тяготит меня! Я заслужила самых тяжелых страданий, самой горькой нужды. Нищета — лучшая спутница кающейся грешницы. Вы с удивлением смотрите на меня, вам непонятны мои слова… Сегодня я еще не открою вам тайну моей жизни, но после вы непременно узнаете ее, вы все узнаете.

Жозефина протянула несчастной обе руки и прижала ее к сердцу.

— Я хочу с тобой разделить твое горе, будь моей сестрой! Посмотри, я тоже одинока, братья не терпят меня, вокруг меня — порок, разврат. Останься со мной, доверь мне все.

— Ты узнаешь печальное прошлое бедной Магдалены Гриффон, Жозефина, но теперь еще не время. Только тогда, когда и ты испытаешь горе, от которого не избавлен ни один человек, и поймешь глубокие страдания сердца, которых пока еще не понимаешь, я расскажу тебе все, и ты тоже скажешь, что для меня нет больше покоя и прощения на земле! У меня одна цель теперь, я осознала это во время горячей молитвы в последние ночи: раскаиваться и сделать мою жизнь как можно менее заметной для тех, кто по моей вине навсегда лишился высшего земного счастья!

— Я не понимаю смысла твоих слов, Магдалена, но все-таки сочувствую тебе… Тсс, молчи… я слышу голоса братьев на улице, они садятся на скамейку под окном.

Девушки замолчали. К ним в комнату доносились крики и смех цыган и нищих, вернувшихся из города, они рассказывали друг другу о своих дневных приключениях, хвастались деньгами, которые выманивали у богатых просьбами и добывали угрозой, поручениями знатных дам и кавалеров.

Жозефине нужно было сделать кое-что по хозяйству, и она оставила Магдалену одну в темной комнате у окна.

Жан и Жюль тоже говорили о приключениях дня, не подозревая, что гостья сестры слышит их.

— Говорю тебе, он, должно быть, страшно богат! Я видел, как он прошел во дворец маршала Кончини, — шепотом рассказывал Жюль. — Не знаю еще, что у него было с мушкетерами, но то, что сведения, которые мы ему доставили, много для него значат, доказывает этот золотой, он положил мне его в руку.

— Нам еще много от него перепадет, если мы хитро поведем дело, — тихо ответил Жан. — С завтрашнего дня будем сидеть на углу улицы Сен-Дени.

Эти слова привлекли внимание Магдалены. Она стала вслушиваться.

— За мушкетерами очень легко следить. Один из них живет на улице Сен-Дени. Говорил он, для чего ему нужно знать о них? — спросил Жюль.

— Они, кажется, сыграли с ним какую-то шутку, и он, по всей вероятности, постепенно приберет их к рукам, — ответил Жан.

— Он, как видно, сильный человек, потому что говорил мне, что никто нам ничего не сделает, если мы окажем ему эту услугу.

— Назвал он тебе имя мушкетера, который живет в большом доме на улице Сен-Дени?

— Его зовут маркиз де Монфор, мы должны следить и за его друзьями! Мне еще не удалось разузнать, чего он добивается, я знаю только, что тут дело не только в одних мушкетерах, а еще в каком-то патере, который тоже, кажется, живет на улице Сен-Дени.

— Если будем целый день там сидеть, узнаем, когда маркиз обыкновенно возвращается домой, и где живет старик.

— Только ты ему ничего не говори, — советовал Жан, — тебе всегда можно оправдаться слепотой, а я уж сумею его протянуть, он в состоянии заплатить.

В то время, как сыновья Пьера Гри вели этот разговор, и Магдалена, слушая, пыталась осмыслить его, Джеймс Каттэрет, укротитель зверей, внимательно следил за маленьким Нарциссом, неутомимо бегавшим и игравшим у дверей дома, не обращая никакого внимания на постояльцев.

Мальчик, казалось, нравился Джеймсу Каттэрету и пробуждал в нем разные воспоминания. «Как хорошо было бы, — думал он, — если б это прекрасное дитя стало играть с дикими зверями».

 

XVII. МАСКИРОВАННЫЙ БАЛ

Наступил назначенный Марией Медичи день блестящего бала. Много было самых сложных приготовлений, много приглашенных. Вся парижская знать должна была собраться в парадных залах королевы-матери и признать, что она по-прежнему властительница Франции, хотя Людовик XIII и вступил на престол.

Да, властолюбивая Мария хотела воспользоваться случаем показать смельчакам, решившимся восстать против нее, как это опасно.

В тот день она собиралась отнять у своего опаснейшего врага, знавшего ее тайну, всякую возможность вредить ей. Его устранят, прежде чем он успеет заподозрить что-нибудь, прежде чем ему удастся чего-нибудь добиться! Бал представлял самый удобный случай, в разгаре веселья никто не заметит ареста, а в Бастилии умолкают всякие жалобы, исчезает всякая опасность. Из-за мощных стен этой громадной государственной тюрьмы, как из могилы, не было возврата.

Сознание этого радовало королеву-мать. Ненависть ее к принцу Конде была безгранична с тех пор, как Кончини и Элеонора доказали ей, что он осмелился разыграть роль Генриха IV в галерее замка, чтобы напомнить ей страшное прошлое и показать, что ему известна тайна патера Лаврентия.

Она хотела в самом зародыше подавить возмущение против ее власти, начавшееся при дворе сына, энергично и твердо вырвать из самой близкой к королю среды тех, кто был для нее опасен.

Поверенному ее сына еще не удалось привлечь его на свою сторону. Людовик пока не сделал серьезной попытки взять в свои руки бразды правления. Генрих Конде еще не воспользовался патером Лаврентием, чтобы подействовать на короля для свержения королевы-матери, но если ему дать возможность употребить эту меру, если он приведет патера к Людовику!..

Мария Медичи дрожала при одной мысли об этом! Этого нельзя допустить. Сын не должен был знать страшную вину матери и ее приближенных, известную пока тому старику, да принцу Конде. Необходимо навсегда устранить этих двух опасных людей и для достижения этой цели любые средства хороши. У королевы-матери под рукой было много личностей, помогавших ей в таких делах и сотни раз доказавших, что они не остановятся ни перед чем.

В продолжение нескольких недель украшался к балу флигель королевы-матери. Над ним работали знаменитейшие парижские художники, придав ему такой блестящий великолепный вид, какого он еще никогда не имел. В большом зале висели тысячи ламп, по четырем углам его били фонтаны с ароматной водой, а за ними были гроты, где из расщелин скал струилось вино, когда прижимали маленькую пружину. Галерея была увита светло-голубым флером, что создавало впечатление открытого неба над залом. На большом белом облаке расположились искусные восковые фигуры с музыкальными инструментами в руках, так что казалось, будто это они играют, а не музыканты, скрытые на галерее.

В смежном продолговатом голубом зале был устроен зимний сад с картинами прелестнейших цветов, фруктовыми деревьями и множеством певчих птиц за едва заметными решетками.

У стен, увитых плющом и ползучими растениями, были обустроены хорошенькие маленькие беседки, манившие пары масок поболтать, а зеркало на всю торцевую стену до бесконечности увеличивало этот фантастический сад.

В зале поменьше стояли столы с закусками, винами и прохладительными напитками, налево, в пунцовом зале, который можно было совершенно изолировать от остальных комнат, были устроены всевозможные развлечения. За мраморными столиками можно было сыграть в шахматы, в центре располагался небольшой бильярд.

Это был первый бильярд, нарочно к этому дню за огромные деньги выписанный Марией Медичи из Италии. Ей хотелось ввести бильярдную игру у себя при дворе.

В пунцовом зале, из которого был выход на боковую лестницу Луврского дворца, за час до бала прохаживался маршал Кончини, разговаривая вполголоса с человеком, стоявшим у дверей во внутренние коридоры. Этот человек был одет, как обыкновенно одеваются управляющие в знатных домах: темный кафтан, такие же панталоны, черный бархатный полуплащ, плотно обтягивающие чулки и башмаки с пряжками. По краям плаща были вышиты гербы маршала Кончини.

У него было худое гладко выбритое лицо, короткие черные волосы, большой рот и острый нос. Лукавое выражение и язвительный взгляд косоватых глаз показывали, что этот человек — раб своих страстей и склонностей.

Маркиз д'Анкр был его господином, но и на него хитро косился управляющий, когда тот поворачивался к нему спиной. Видно было, что этот человек только до тех пор повинуется и верно служит, пока это ему выгодно, но продаст своего господина, как и всякого другого, как только тот потеряет свое могущество и не в состоянии будет платить ему.

Когда Кончини поворачивался к нему лицом, он сейчас же делал преданную мину.

— Нам непременно надо разыскать патера, — сказал вполголоса маршал, — он должен быть у нас в руках, от этого все зависит, Антонио! Я удивляюсь, как это тебе, при твоей ловкости, не удалось до сих пор найти его.

— У нас слишком сильные враги и их слишком много, господин маршал, — тихо ответил Антонио. — Ни одного принца Конде надо бояться и устранить…

— Знаю, что ты хочешь сказать, этот беарнский виконт отправится в Бастилию вместе с принцем.

— И этого мало. С арестом виконта могут возникнуть новые опасности, пока его друзья на свободе.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь… но кто же эти друзья?

— Мушкетер Милон Арасский, замечательный своим ростом и силой, маркиз и Каноник… и барону Витри, который иногда дежурит в Лувре, я не доверяю.

— Как, и он с ними приятель?

— Нет, но он предан графу де Люинь, а граф в последнее время часто бывает с принцем Конде, — ответил Антонио.

— Ты хочешь сообщить мне результаты твоих наблюдений? Говори. Я знаю, ты не сидел сложа руки.

— Нет сомнения, что принц Генрих Конде прячет патера где-то на улице Сен-Дени. На этой же самой улице живет и маркиз, и я поручил двум нищим следить за ним.

— Что же они тебе сказали?

— Что патера еще ни разу, не видели на улице, но что виконт д'Альби несколько раз приходил туда по вечерам, — тихо ответил Антонио.

— Он ходил к маркизу, — сказал Кончини, успокоенный тем, что патер еще не был у короля.

— Виконта, наверное, посылал туда принц.

— За ним не следили?

— Пока еще темные вечера не позволили нищим разглядеть хорошенько.

— Отчего же ты не велел обыскать все дома на улице Сен-Дени, чтобы найти патера?

Антонио на минуту изменился в лице, на губах его незаметно скользнула надменная улыбка.

— Я сделал это, господин маркиз, но безуспешно. Остается еще одно, последнее средство найти старого мошенника.

— Ну, говори, какое? — сказал Кончини, останавливаясь перед своим доверенным.

— Надо силой в Бастилии заставить принца открыть тайну.

— Как… ты думаешь…

— Пытать! — едва слышно прошептал Антонио. Кончини помолчал с минуту, не двигаясь с места.

— Ее величество не откажет в подписи, — прибавил зорко следивший за ним негодяй.

Кончини опять заходил по залу.

— Во всяком случае, лучше пытать виконта, — заметил он, — ему известно, где спрятан патер.

— Он и на пытке ничего не выдаст, господин маркиз. Я знаю этих мушкетеров. Он умрет, а ничего не скажет, и тогда…

— Ну… что тогда? — скороговоркой спросил Кончини.

— Нам придется сражаться с остальными мушкетерами!

— Ты, кажется, боишься их? Первый раз слышу это от тебя, Антонио.

— Осторожность и обдуманность действий всегда полезны, и делают сильного сильнее, господин маркиз! Я не боюсь мушкетеров, но знаю их решительность. Они ничего не испугаются, и до тех пор не успокоятся, пока не отомстят за товарища.

— Так надо и его друзей лишить возможности вредить!

— Это бросится в глаза всему полку и может вызвать ропот в войсках.

— Да, ты, пожалуй, прав, Антонио. Но на швейцарцев, во всяком случае, я могу положиться.

Предусмотрительный Антонио слегка пожал плечами.

— Швейцарцы… — с сомнением пробормотал он.

— Как ты странно это говоришь. Ты, кажется, всегда был высокого мнения о швейцарских гвардейцах? Разве случай с мушкетерами переменил твое мнение, Антонио?

— Мне кажется, господин маршал, что наемники не особенно храбрые солдаты, и лучше было бы держаться мушкетеров, которые сами себя содержат и стремятся только к почестям и славе.

— Ты передавал капитану де Бонплану, что я хочу говорить с ним? — поспешно спросил Кончини.

— Как вы приказывали, господин маркиз!

— Так проси капитана сюда, в красный зал, а сам покарауль в коридоре, чтобы никто не помешал нам. Когда капитан выйдет и ты уходи. Распорядись, чтобы около двенадцати ночи у бокового подъезда стояла карета для государственных преступников. Смотри хорошенько за всем сам. — Антонио поклонился и вышел.

«Странно, — пробормотал Кончини, оставшись один, — мне кажется, как будто этот Антонио уже Не тот, что прежде. Говорят, некоторые птицы чуют, когда беда грозит дому, у которого они вьют гнезда, и тотчас же улетают прочь. Неужели и у Антонио есть такое предчувствие…»

В эту минуту дверь отворилась и вошел капитан Бонплан, уже немолодой мушкетер с воинственной осанкой. Он поклонился маршалу.

— А, любезный Бонплан, — приветливо встретил его маршал. — Я хочу дать вам одно поручение, секретное поручение от имени правительства…

— Приказывайте, маршал, — ответил капитан.

— Скажите, любезный Бонплан, у вас в полку есть мушкетеры, о которых я очень много слышал. Я не помню их фамилий, но одного из них зовут Милон Арасский.

— Совершенно верно, маршал, — улыбнулся капитан, — его настоящее имя — Генрих де Сент-Аманд.

— Потом другой, которого обыкновенно зовут маркизом, и третий, прозванный Каноником…

— Маркиз Эжен де Монфор и Джузеппе Луиджи, граф Фернезе, — дополнил Бонплан.

— К ним присоединился еще один молодой беарнец, виконт д'Альби, что это за офицеры? Можно ли характеризовать их как буянов, или…

— Виноват, господин маршал, это одни из лучших, храбрейших и надежнейших офицеров моего полка.

— Ах, так вы хорошего мнения о них?

— Самого лучшего, маршал!

— Вы можете поручиться за беспрекословное повиновение всех ваших мушкетеров, в чем бы то ни было?

— Головой поручусь! Я имею честь командовать самым смелым и надежным полком его величества!

— Гм… сегодня ночью мне нужно будет десять надежных людей для того именно поручения, о котором я сейчас говорил, любезный капитан.

— Не угодно ли вам взять четверых, которых вы назвали, а я еще отберу шестерых.

— Нет, не их! — поспешно возразил Кончини. — Виконт д'Альби будет занят другим, а тех троих держите подальше от Лувра! Выберите десять мушкетеров, которые не так известны, как эти четверо, и распорядитесь, чтобы в одиннадцать часов вечера они заняли места у бокового выхода дворца.

— Слушаю, маршал!

— Нам, к сожалению, придется арестовать в этом зале государственного изменника и отправить его в Бастилию. Десять мушкетеров будут конвоировать карету, поэтому, чтобы ровно в одиннадцать ваши офицеры были здесь!

Капитан поклонился и хотел уйти.

— Еще одно, любезный Бонплан. Пришлите сейчас же сюда мушкетера д'Альби, — и прибавил: — Я полагаюсь на аккуратное исполнение моих приказаний!

Капитан поклонился и ушел.

«Наступает решительный час, — прошептал маршал. — Принц, ничего не подозревая, попадет в ловушку и в Бастилии научится молчать. Антонио хорошо сделал, что напомнил мне о пытке. Нам во что бы то ни стало нужно устранить этого патера и виконта тоже. Я и ему не доверяю. Но тише, сюда идут, это он!»

Дверь отворилась. Вошел Этьен д'Альби. Кончини обернулся. На лице его не было и тени недоверия или ненависти, а напротив большая благосклонность.

— Кто сегодня дежурит в галерее, виконт? — спросил маршал.

— Барон Витри, — ответил Этьен, твердо и спокойно выдерживая пытливый взгляд Кончини.

— В таком случае я поручу вам другое дело. Ваш почтенный батюшка горячо вверял вас мне, и считаю своим долгом дать вам возможность отличиться.

— Я многим обязан вам, маршал, за вашу доброту!

— Докажите это, любезный мой, аккуратнее исполнив нынешнее мое поручение, нежели тогда, на улице Де ла Тур… Без оправданий, виконт! Исполните, как надо, сегодняшний приказ, и вы получите награду.

— Если он будет согласоваться с моей службой и моей совестью, я сделаю все, чтобы заслужить ваше одобрение, маршал.

— Видите ли, сегодня ночью надо будет арестовать одного из гостей, подозреваемого в государственной измене. Кабинет получил несомненные доказательства его виновности. В двенадцать часов вы найдете в коридоре караул, войдете в красный зал и арестуете того, кто будет со мной.

— Здесь, в Лувре, в этом зале, во время маскированного бала? — спросил удивленный Этьен.

— Да, да! Будьте здесь ровно в двенадцать часов ночи!

— Арестованного надо отвезти в Бастилию?

— Я дам вам письменный приказ к коменданту.

— Аккуратно исполню приказание, маршал.

— Я заранее был в этом уверен, виконт.

— Но позвольте мне выразить всепокорнейшую просьбу, — прибавил беарнец, — дать мне письменное приказание ареста. Случай слишком необыкновенный.

— Как, давно ли мушкетеры позволяют себе ставить условия для исполнения своих обязанностей? — с негодованием в голосе воскликнул Кончини.

— Мою просьбу оправдывает исключительность поручения!

— Если маршал дает вам поручение, значит оно входит в ваши служебные обязанности, мушкетер д'Альби!

— Несмотря на это, я все-таки прошу письменного приказания с обозначением имени того, кого я должен буду арестовать при таких необыкновенных обстоятельствах.

Кончини с минуту колебался, потом скорыми шагами подошел к столу в другом-конце зала, написал несколько слов на листе бумаги и подал виконту.

— Чтобы успокоить вашу светлость, мушкетер д'Альби, я исполнил вашу просьбу. Примите это, как доказательство моей особенной благосклонности.

Этьен взял бумагу и уже собирался уйти, как вдруг, взглянув на нее мельком, остановился.

«Мушкетеру д'Альби, — прочел он, — дается приказ ареста в двенадцать часов ночи нижеозначенного числа в красном зале Луврского дворца».

— Виноват, маршал, — сказал он, — тут не указано имя и нет подписи его величества короля…

Кончини вышел из себя и грозно взглянул на виконта, осмелившегося вести такие переговоры с маршалом Франции.

— Это что! — сердито вскричал он, но сейчас же сдержался, чтоб не навести виконта на какое-нибудь подозрение. — Вы очень предусмотрительны и заботливы, муннсетер д'Альби. Вам совершенно достаточно было бы одной моей подписи, но я исполню ваше желание. Оставайтесь в Лувре! Около полуночи вы будете иметь приказ ареста за подписью его величества! До тех пор ждите моих приказаний!

Этьен поклонился и вышел. Черные глаза итальянца засверкали злобой.

«Это что, господин виконт из Беарна, и без того пользующийся при дворе дурной репутацией? Подпись короля! В этих двух словах глубокий смысл, их одних достаточно для нового доказательства заговора. Подпись короля! Ну, настала, кажется, пора кровавой расправы, иначе сорная трава, которую пока еще можно растоптать, вырастет выше нас! Клянусь всеми святыми, надо быть настороже. Впрочем, король еще ничего не знает. Мы постепенно очистим его лагерь от наших врагов. Головы долой дерзким советникам! Маркиза д'Анкр, маршала Франции, не так легко победить и свергнуть! Для этого надо прежде свергнуть королеву-мать и Гизов. Какая безумная попытка! Ведь главный над всеми — Кончини, а вы осмеливаетесь восставать против него, пытаетесь свергнуть его? Глупцы, вы сами себя ведете к смерти. Одного знака этой руки, одного взмаха пера достаточно, чтобы все вы попали к палачу. Надо только осторожно действовать, чтобы не дать ускользнуть ни одной из крыс, подрывающих маршальский жезл и трон королевы-матери, чтобы накрыть всех заговорщиков сразу. И начнем с принца, ему по титулу принадлежит первенство!»

Кончини подошел к мраморному столу и позвонил.

— Сию же минуту сходите за лейтенантом швейцарского гвардейского полка Ферморелем и пришлите его сюда, — сказал маршал вошедшему камердинеру.

— Господин лейтенант Ферморель сейчас был внизу, во дворе, — ответил камердинер.

— Так швейцарцы заняли караул?

— Кажется, заняли, господин маркиз!

— Ступайте скорей, пошлите ко мне лейтенанта! Через несколько минут Ферморель вошел в красный зал.

— Подойдите, — сказал маршал, — я очень рад, что мне не пришлось долго ждать вас. Я знаю, вы привыкли беспрекословно исполнять мои приказания.

—В чем бы они не заключались, — ответил Ферморель, — я состою у вас на службе, маркиз д'Анкр.

— Хотите сегодня ночью заработать две тысячи франков, любезный лейтенант?

— С удовольствием. Военная служба дорога, кое-что лишнее заработать очень приятно.

— В одиннадцать часов вечера арестуйте мушкетера д'Альби, он здесь, в Лувре, вы его знаете?

— Знаю, маркиз!

— Я сейчас напишу приказ. Если мушкетер будет сопротивляться, употребите силу, или лучше велите солдатам связать его и отвезти в Бастилию. После этого, к двенадцати часам ночи, приходите в коридор, который ведет в этот зал, ибез шума встаньте у дверей. Когда я громко скажу «вы проиграли, принц», — войдите и оставьте дверь широко открытой, чтобы тот, кто будет здесь со мной, видел караул в коридоре. Этого человека вы арестуете!

— А если он будет сопротивляться, господин маркиз?

— Этого он не сможет сделать. Не он, а я сам передам вам его шпагу. Внизу у боковых ворот будет стоять карета для государственных преступников. Вы отвезете в ней арестованного в Бастилию и потом доложите мне обо всем.

— Приказания ваши будут аккуратно исполнены, — ответил Ферморель.

— Можете быть уверены в награде. Подождите, я сейчас дам вам письменный приказ, — сказал Кончини, идя к столу, — и спрячьте его хорошенько!

— Никто не увидит его раньше назначенного времени.

Кончини поспешно написал секретные приказы об аресте, известные под названием letteres de cachet, и отдал лейтенанту. Потом он написал несколько строк капитану Бонплану, отменяя приказание прислать десять мушкетеров, и велел Ферморелю немедленно отдать это командиру мушкетерского полка без всяких объяснений.

Распорядившись таким образом, маршал отправился к королеве-матери доложить обо всем перед началом бала.

Мария Медичи только что оделась, осмотрела нарочно выбранный ею для молодой королевы, в знак особенного внимания, костюм и вышла в кабинет, где ее уже ожидала Элеонора.

Супруга Кончини почтительно поклонилась ее величеству. На ней был такой же костюм, как и у королевы-матери, она держала в руках полумаску. Элеонора замечательно хорошо умела льстить, нашептывая Марии Медичи всевозможные комплименты.

Явившийся вслед затем герцог д'Эпернон начал в том же тоне, а потом приступил к своей настоящей цели. Д'Эпернон был тоже в числе приближенных королевы-матери. Он иКончини во время регентства были советниками и министрами королевы, а теперь вместе с ней управляли Францией. Мария Медичи ни за что не захотела выпустить из рук власть.

Костюм испанского гранда очень шел богатому гордому и ловкому Эпернону. Осведомившись о распоряжениях маршала, он, видимо, встревожился, что еще не все кончено.

В эту минуту портьера отодвинулась и вошел маршал. Он имел право входить без доклада. Эпернон встретил его радостным жестом, а Мария Медичи села в кресло, положив на стол маску.

— Что скажите нового, маркиз? — спросила она. Элеонора встала возле нее.

Кончини поклонился королеве-матери и своей жене, потом поздоровался с герцогом.

— Все готово к балу, ваше величество, останетесь довольны, — сказал он.

— Будет принц Генрих Конде?

— Наверное!

— Как он будет одет?

— Патером, как мне сказали.

Все замолчали. Четверо виновных понимали, что им хотел сказать этим принц.

— А если его кто-нибудь предупредит в последнюю минуту, и он не придет? — спросила Мария Медичи, словно боясь, что страшный враг ускользнет от нее.

— Никто его не предупредит… Если он не придет, его арестуют в его собственном дворце, — ответил Кончини.

— Вы, разумеется, приняли все меры предосторожности, маршал? — осведомился д'Эпернон. — Надежного человека выбрали для такого тонкого дела?

— У меня был план разом устранить двоих опасных людей так, чтобы они друг друга арестовали и оба попали в Бастилию. Это мне, к сожалению, не удалось, но дало новое доказательство того, как далеко зашел заговор. — Расскажите, маршал! — сказала королева-мать.

— Мушкетер д'Альби отказался исполнить приказ об аресте, потому что… не было подписи его величества короля.

— Как ни важно значение этого поступка, — заметил д'Эпернон, — я рад, что мушкетер д'Альби не замешан в деле ареста.

— Вы думаете? На мушкетеров больше нельзя рассчитывать, герцог, — воскликнул Кончини, — ну, мы найдем средство наказать и устранить всякое неповиновение! Первым примером будет беарнский виконт, его сегодня же ночью, раньше принца, отправят в Бастилию.

— Позвольте обратить ваше внимание на одно обстоятельство, — обратился д'Эпернон к своим сообщникам, — оно, по-моему, имеет некоторое значение. Маркиз де Шале говорил мне, что на левой руке мушкетера, маркиза де Монфор, который очень дружен с виконтом, видели кольцо Черного братства.

Кончини презрительно улыбнулся.

— Вы считаете опасным это общество, герцог? — спросила королева-мать.

— По-моему, ни одному тайному ордену нельзя доверять, — ответил д'Эпернон.

— А вы что скажете, Элеонора? — обратилась Мария

Медичи к жене Кончини.

— Я с этой стороны не вижу опасности, ее надо ждать совсем из другого источника, гораздо ближе, и маршал уничтожит ее в самом зародыше, — самоуверенно ответила Элеонора.

— Относительно виконта д'Альби надо обратить внимание совершенно на другое обстоятельство, — сказал д'Эпернон. — Я говорю о ее величестве королеве.

— Герцог прав! Пусть не трогают виконта, не надо возбуждать в нем подозрения, — решительно заявила Мария Медичи.

— Я имел случай убедиться, что он опаснее, нежели думают, — возразил Кончини.

— Он нам еще нужен, маршал, его надо оставить на свободе, — настаивала Мария Медичи, — не потому, что маркиз принадлежит к тайному ордену, а потому, что лучше будет предоставить возможность другой руке устранить виконта. Не забывайте, что этого молодого красивого офицера несколько раз заметили при очень дружеском общении с обергофмейстериной королевы…

— Понимаю и почтительно склоняюсь перед волей вашего величества, — сказал Кончини.

— Очень может быть, что виконта накроют в такую минуту, когда всего меньше этого можно будет ожидать, тогда мы сделаем два дела разом. Ваша супруга, маршал, будет так добра объяснить вам все, — сказала королева-мать, вставая. — Я думаю, нам пора в зал, — прибавила она, — мне надо принять короля и королеву, пойдемте со мной. Надеюсь, мы весело проведем вечер!

Д'Эпернон и Кончини поклонились.

Мария Медичи первая вышла из комнаты, за ней ее приближенные. В приемной к ним присоединились уже ожидавшая блестящая свита, пажи пошли спереди.

В залах было уже много масок. В большой зал, где на хорах играла невидимая музыка, с каждой минутой прибывала пестрая толпа рыцарей, дам, арлекинов, турков и мавров.

Шли пары в зимний сад. Белые Пьерро, уморительно гримасничая, ухаживали за грациозными дамами, резвые арлекины в своих пестрых, плотно облегающих костюмах, взбирались по камням искусственных гротов и оттуда грозили деревянными мечами маскам, подходившим пить вино.

Двор еще не выходил, но кругом уже сияли роскошные костюмы и драгоценности. Колье дам и аграфы на шляпах кавалеров, усыпанные бриллиантами эфесы шпаг и диадемы соперничали в блеске и великолепии. Тут шуршал шелк, там блестел атлас, дорогие кружева, как облака, прикрывали плечи и грудь приглашенных дам.

Везде смеялись или тихо шептались, казалось, все в этих пышных залах разделяли желание хозяйки весело провести ночь. Гости беззаветно отдавались удовольствию, и никому не приходило в голову, что при Дворе кипит скрытый пока еще вулкан! Кто мог думать, что этот блестящий бал был дан для того, чтобы незаметнее и легче устранить опасного врага королевы-матери!

Английский посол, граф Темпль, был одет итальянцем в честь всемогущей Марии Медичи. Он шел рядом с молодым Жоржем Виллье-Бекингэмом, одетым в охотничий костюм, богато расшитый золотом.

Этот молодой красивый и умный вельможа, приглашенный на бал по просьбе посла, происходил из старинного графского рода Лейчестеров. Честолюбивая мать послала его в Париж, чтобы он сделался вполне светским кавалером. Так и случилось. Жорж Виллье, которого мы дальше встретим еще не раз под именем Бекингэма, собирался вернуться в Англию. Ему хотелось перед отъездом быть представленным Анне Австрийской, которую он видел мельком, и которая оставила глубокое впечатление в его двадцатидвухлетнем сердце.

Ему удалось познакомиться с герцогиней де Шеврез, одной из дам Анны. Умный любезный кавалер очень понравился ей, и она, шутя, пообещала представить его на балу молодой королеве. Они условились, если Анна согласится, герцогиня в знак этого оденется охотницей.

Жорж Виллье нетерпеливо ждал появления двора, бродя с графом Темпль в толпе масок.

Наконец двери отворились, вошли пажи и стали по обе стороны у входа, за ними явились гофмаршалы, а затем и сама королева-мать со своей свитой. Она тоже была в маске, приветливо поклонилась гостям и велела гофмаршалам передать, чтобы никто не был стеснен появлением двора и бал шел бы своим порядком.

Кроме Элеоноры, ее мужа, герцога д'Эпернона, маркиза де Шале и множества замаскированных придворных дам, в свите королевы-матери была также маркиза де Вернейль, одетая цыганкой. Алый шелковый пестро расшитый корсаж и короткая юбка, отделанная золотом, из под которой виднелись хорошенькие ножки, были из самой дорогой материи, темные волосы маркизы украшал обруч из массивного золота.

В этот вечер ее величество дала ей одно секретное поручение, и она недаром оделась цыганкой. Вскоре в зал вошел король с королевой, окруженные блестящей свитой. Мария Медичи приветливо встретила их. Молодая чета была в костюме виноградарей. Наряд так шел Анне Австрийской, что все на нее залюбовались. Ее платье было изящно убрано темными виноградными листьями. В роскошных черных локонах сверкали маленькие виноградные веточки из драгоценных камней, а стройную талию обвивал венок из плюща, усыпанный, как росой, крупными бриллиантами.

Эстебанья шла за ней в простом белом костюме мавританки и вместо маски закрыла лицо плотной вуалью. Маркиза д'Алансон была в каком-то фантастическом костюме, а герцогиня де Шеврез, — Жорж Виллье задрожал от радости, — оделась охотницей!

В свите короля был герцог де Сюлли в черном костюме голландского художника и другие придворные.

Мария Медичи увидела между ними патера в огромной черней маске и у нее отлегло от сердца — Генрих Конде явился на бал!

Двор смешался с толпой гостей. Под звуки прекрасного оркестра гуляли по залам, шутили, пили вино и старались узнать под масками тех, кого любили или кому хотели оказать особенное внимание.

Элеонора Галигай стояла возле королевы-матери, говорившей с Людовиком. К ней осторожно стало приближаться голубое домино, она дала ему возможность незаметно подойти ближе. Это был Антонио, поверенный маршала. Он решился явиться в толпе гостей, чтобы шепотом передать что-то своей госпоже. Вероятно, это было очень важное известие, потому что едва он успел снова скрыться в толпе, а король отошел от Марии Медичи, Элеонора поспешно подошла к ней.

— Все хорошо обойдется, — довольным тоном сказала Мария Медичи, — принц здесь, маркиза подходит к королю…

— Меня пугает крестовый рыцарь, — шепнула Элеонора, — который сейчас подошел х патеру и горячо говорит с ним…

— Отчего пугает, вы разве имеете основание бояться его? Вы прочли что-нибудь по звездам?

— Это герцог де Роган. Он пришел предупредить принца, — ответила Элеонора, не упуская случая поддержать в королеве-матери уверенность, что она читает по звездам и располагает таинственными силами.

— Герцог Роган здесь, у меня! — с негодованием сказала Мария Медичи. — Я должна удостовериться в этом. Это мой враг, получивший весьма условное прощение. Если он осмелился явиться сюда с хитрым намерением…

— Мои опасения никогда меня не обманывали, мы должны бояться этого рыцаря с крестом, — шепотом предостерегла Элеонора.

Королева-мать с минуту колебалась. Предсказания Элеоноры до сих пор всегда сбывались, а между тем сделать сцену в этом зале, наполненном гостями, при короле Людовике, было слишком опасно. Надо было, однако ж, во что бы то ни стало действовать быстро и решительно, пока крестовый рыцарь, которого она не знала, хотя все маски были ей известны, не успел еще предупредить и увести принца.

Мария Медичи поспешно подозвала маркиза де Шале и поручила ему просить рыцаря снять маску, а затем донести, кто это был.

В то время, как в большом зале происходила зга сцена, к виноградарю в зимнем саду, куда он ушел от шума, подошла цыганка. На маскированном балу позволялись шутки, и маркиза де Вернейль хотела пошутить с королем. Она попросила его руку, чтобы погадать.

Людовик, тяготившийся всякими отношениями с женщинами, любивший уединение, и ни к кому, кроме Люиня, не чувствовавший симпатии, должен был из вежливости отвечать на шутки масок. С несколькими любезными словами он подал руку гадальщице.

Он был от природы подозрителен, и этим хотели воспользоваться, чтобы разжечь в его сердце страсть, которой он еще не знал, но которая могла, разгоревшись, совершенно поглотить его собой.

— Ну, что же, маска, чего ты вдруг испугалась? Что ты прочла по линиям моей руки? — с удивлением спросил виноградарь отступившую и замолчавшую цыганку. — Ты увидела что-нибудь очень страшное?

— Странно, очень странно, маска! — таинственно отвечала маркиза, чтобы подстегнуть любопытство короля.

— Говори, что ты узнала по моей руке?

— Что ты слишком доверчив и мягок к близким тебе людям. Тебя обманывают, хотят сыграть с тобой самую унизительную комедию, а ты и не подозреваешь об этом!

Король, видевший во всей этой сцене шутку, ответил в шутливом тоне:

— Скажи, прекрасная маска, какой человек не был обманут в жизни?

— Но, если можно, надо стараться избавить себя от этого.

— Да кто же может от этого избавиться?

— Ты должен это сделать, маска!

— Мне нравится то, что ты мне говоришь, — ответил король, которого начала забавлять шутка. — Скажи тогда мне, как оградить себя от обмана, и объясни, кто меня обманывает. Ты задумалась и молчишь?

— Не лучше ли, когда горе скрыто от нас? — спросила цыганка.

— Нет, нет, прекрасная маска. А то я буду думать, что ты не знаешь, что сказать.

— Ошибаешься. В следующее полнолуние, в полночь, ходом, который доступен только тебе одному, войди совершенно неожиданно к существу, которое тебе ближе всех — все равно, дама это или мужчина. Застань это существо врасплох, чтобы испытать его верность. Войди к нему в неожиданное время и такой дорогой, которую никогда еще не использовал.

Людовик недоумевал — шутка это или правда? В нем проснулось подозрение. Слова цыганки, казалось ему, имели значение.

— Благодарю, прекрасная маска, — сказал он, — я последую твоему совету. В следующее полнолуние, в полночь…

В это время на дорожке показались шедшие к королю д'Эпернон, испанский гранд, и герцог де Бриссак, одетый рыцарем.

Хорошенькая цыганка быстро исчезла за кустами и деревьями сада. Она искусно исполнила поручение и возвращалась в зал. Возле нее прошли две пары масок, оживленно говорившие между собой: очаровательная виноградарша с охотником и охотница с итальянцем.

Это привлекло ее внимание, тут видна была какая-то преднамеренность, иначе охотник шел бы с охотницей. Маркиза пошла за ними и вскоре узнала в итальянце графа Темпл, а в охотнице даму из сзиты королевы. Ей очень легко было бы подслушать их разговор, но внимание ее в эту минуту отвлекла другая сцена. Маркиза увидала, что маркиз де Шале подошел к крестовому рыцарю, который немного поодаль шел с патером.

Маркиз, видимо, хотел о чем-то говорить с рыцарем, патер заметил это и отошел к двум другим маскам, проходившим мимо них. Маркиза и этих знала, это были герцог Сюлли и Кончини, одетый в черное шелковое домино.

Крестовый рыцарь пошел за маркизом де Шале и через минуту, вдруг остановившись, сдернул с себя маску.

Это был граф де Люинь, его, видимо, сильно рассердила выходка де Шале, он взволнованно повернулся и пошел к королю, возвращавшемуся из зимнего сада.

Шале, страшно побледневший под своей маской, вернулся к королеве-матери, которая, по-видимому, не заметила неловкой сцены, но в душе очень рассердилась на Элеонору, непринужденно болтавшую с маркизой д'Алансон.

Если б в эту минуту можно было сорвать маску с жены Кончини, все увидели бы, какой дьявольской злобой передернулось ее лицо. Она поняла, что ошибка Антонио поколебала ее влияние на королеву-мать, и что только какое-нибудь неожиданное обстоятельство могло восстановить его.

Но Элеонору нелегко было свергнуть. По лицу ее скользнула самоуверенная улыбка. Могущество жены Кончини заключалось не только в том деле, которое готовил в этот вечер ее муж, не в сообщничестве королевы-матери с убийцами Генриха IV, а, скорее, в ее изобретательности: она уже придумала новое средство загладить свою оплошность.

Принц Конде заговорил с проходившими мимо него художником и черным домино. Он знал, кто они такие.

— Честное слово, сегодня здесь очень весело! — вскричал патер. — Вот что называется весело жить. О покаянии и страхе жестоких загробных наказаний и речи не может быть. Взгляните на это великолепие. Можно ли заглушить веселым смехом и временным блеском укоры совести и мысль о расплате в вечности?

— Вы сегодня опять повеселели, принц, — ответил, смеясь, старый добродушный Сюлли. — Право, я бы никогда не подумал, что вы можете быть таким чудесным патером!

— Да вот спросите маршала, герцог, не находил ли он разве, что на таком блестящем балу ее величества вполне прилично явление ватера, — сказал Конде. — Замечательное время мы переживаем. Посмотрите, как покойна и весела королева-мать, а король еще так недавно умер.

— Почти шесть лет прошло с тех пор, принц, — добавил Сюлли.

— Ваша правда, это много значит, кому надо так долго горевать по нем. Ах, кстати, маршал… вы, мне помнится, искали недавно какого-то патера? Я что-то слышал в этом роде…

— У принца всегда готова шутка, — сказал, смеясь, Сюлли, не понимавший глубокого смысла вопроса, потому что ничего не знал о патере Лаврентии.

— Патера? — повторил Кончини, идя к зимнему саду. — Я его, кажется, нашел, ваше высочество.

— Ах, так вы мной довольны, маршал?

— Как не быть довольным, принц?

— Так кайтесь, мне хотелось бы послушать, что тяготит вам душу, — шутливо сказал Конде.

Герцога начинал тяготить этот разговор, он чувствовал, что за ним что-то кроется. Но Кончини отвечал шуткой на шутку.

— Всегда опасно бывает, когда духовная власть соединяется со светской, — прибавил принц.

Меньше получаса оставалось до полуночи.

— Патеры ведь, кажется, и в шахматы отлично умеют играть, принц? — очень спокойно спросил Кончини.

— На этом маленьком поле сражения они часто побеждают самых искусных генералов, — ответил Конде.

— Ах, я вспомнил, принц, вы ведь должны мне одну партию с прошлого придворного бала! Не угодно ли пойти в красный зал? — тихо сказал маршал, указывая на дверь в глубине одной из беседок.

— Недурно было бы, — ответил, ничего не подозревая, принц, — здесь страшная духота.

— Идемте.

Кончини пытливо окинул глазами зимний сад. Там никого не было, кроме только что вошедшего д'Эпернона с несколькими придворными, вероятно, чтобы стеречь вход в красный зал, пока принц и маршал будут играть в шахматы.

Отлично, по-видимому, удался задуманный при дворе план королевы-матери устранить своего злейшего врага. Войдя с принцем в зал и затворив за собой дверь, Кончини самодовольно посмеялся в душе. Генрих Конде попал в ловушку, из которой один выход — в Бастилию.

Маршал снял маску и предложил принцу сесть за один из шахматных столиков. Он заметил, когда принц усаживался, что при нем, под его сутаной, не было оружия.

Начали играть. Через несколько минут должно было пробить двенадцать. Кончини знал, что за дверями уже стоит лейтенант Ферморель с отрядом швейцарцев, а у бокового подъезда ждет карета для государственных преступников. Маршал по приказанию королевы-матери отменил арест д’Альби.

Принц отлично играл в шахматы, и Кончини приходилось быть очень внимательным, чтобы не дать себя сразу побить. Наконец ему удалось сделать ход, ставивший партнера в затруднение.

— Вы проиграли, принц! — громко вскричал он.

— Напротив, маршал, я думаю побить вас, — ответил Конде и хотел отодвинуть одну из своих фигур, как дверь в коридор отворилась.

В красный зал вошел лейтенант Ферморель, в коридоре стояли швейцарцы.

Принц вопросительно посмотрел на лейтенанта, потом на Кончини… Что значит этот караул у дверей?

Ферморель подошел к Генриху Конде и подал приказ. Кончини встал между столом и дверью в голубой зал. Принц взглянул на бумагу, потом на маршала и вскочил.

— Что это значит? Вы ошибаетесь, господин офицер, если думаете, что принц Генрих Конде пойдет за вами к королю.

— К сожалению, ваше высочество, я должен отрезать вамэтот путь, — ледяным тоном сказал маршал.

Принц видел, что негодяй стоял между ним и дверью.

— Достойная вас проделка, господин маршал! — вскричал Генрих Конде, бледнея. — Вы пользуетесь маскированным балом и тем, что я безоружен, чтобы устранить меня. И этот офицер согласился приложить руку к такой позорной выходке?

— Господин лейтенант Ферморель, исполняйте вашу обязанность! — коротко и твердо сказал Кончини.

— Ваше высочество, будьте добры следовать за мной, — попросил офицер.

— Чтобы меня не связали и не повели… Честное слово, отлично, еще одно дело, достойное вас! Но бойтесь меня и за стенами Бастилии, маршал Кончини. Вы думаете, со мной будет спрятана и ваша вина, умолкнет обвинение? Да если бы вы даже убили меня в настоящую минуту, вам все равно не избежать своей участи. Бойтесь ее! Вы, лейтенант Ферморель, слепое орудие этого человека, и я вас прощаю. Я иду за вами!

Маршал молча стоял, скрестив руки на груди.

Принц вышел из зала, не удостоив его ни одним взглядом. Он спустился с Ферморелем по лестнице и сел с ним в карету. Конвой гвардейцев сопровождал их по безлюдным парижским улицам, окутанным ночной тьмой.

В час ночи лейтенант Ферморель передал принца Конде коменданту Бастилии Ноайлю и вернулся в Лувр доложить маршалу, что его приказание выполнено.

 

XVIII. ЗЛОЙ ГЕНИЙ КОРОЛЯ

Маскированный бал шел своим порядком. В большом зале танцевали и веселились. Прелестные локоны уже начинали развиваться и цветы на груди дам блекнуть. Было за полночь.

Молодой король Людовик стоял с графом де Люинем недалеко от дверей галереи и смотрел на движущуюся в зале толпу масок. Возле них никого не было… Королева-мать стояла в конце зала. Вдруг в дверях появился дежурный офицер, барон Витри. Он, видимо, был чем-то сильно взволнован.

— Что с вами, барон? На вас лица нет, — спросил его де Люинь вполголоса, но так, что король мог слышать.

— Неслыханная вещь случилась, — ответил мушкетер, — сейчас арестовали его высочество принца Генриха Конде!

— Принца! — громче повторил де Люинь. — Да я его час тому назад видел здесь, в зале.

— Даю вам честное слово, его высочество арестован в красном зале и отвезен в Бастилию, — ответил Витри.

— Что такое? Дядя Генрих Конде? — с удивлением спросил король, не веря своим ушам. — Что с ним случилось?

— Барон Витри сейчас передал мне, ваше величество, — сказал Люинь, подчеркивая каждое слово, — что принца увезли из красного зала в Бастилию.

— Быть не может. Мушкетер что-нибудь не так понял или над ним пошутили! — усомнился Людовик.

— Скажите, что вы слышали, барон Витри? — обратился де Люинь к мушкетеру.

— Я хорошо понял, что мне говорили, и тут не было никакой шутки масок, — ответил Витри. — Принца Генриха Конде сейчас отвезли в Бастилию в карете для государственных преступников, которая стояла у бокового подъезда.

— Я действительно не вижу больше принца в залах, — сказал Люинь. — Вы знаете, кто отдал приказ арестовать его высочество?

Король внимательно вслушивался.

— Господин маршал Кончини, по приказанию ее величества и сам наблюдал за исполнением его!

— Это неслыханная вещь! — воскликнул король. Люинь пожал плечами и сделал знак барону Витри уйти.

— Для маршала все возможно, — шепнул он, видимо, сильно взволнованному королю,

— Я должен удостовериться, выяснить в чем тут речь, — пылко вскричал Людовик. — Ступайте сейчас же к ее величеству и передайте нашу просьбу поговорить с ней.

Люинь покорно поклонился рассерженному королю и поспешил в другой конец зала к Марии Медичи, которой Кончини только что доложил об аресте принца.

Граф передал королеве-матери желание ее сына. Из того, что король прислал Люиня, Мария Медичи заключила, что дело идет о чем-то очень серьезном…

Она решила ласково обойтись с сыном, и приветливо ответила де Люиню, что несмотря на поздний час, примет короля у себя в кабинете, так как собирается покинуть бал.

Граф де Люинь передал ответ Людовику. Тот сейчас же послал сказать своей супруге, что собирается проводить ее к себе, как того требовал придворный этикет.

Люинь не без удовольствия отметил, что Людовик очень взволнован и сердит. Эта ночь должна совершить переворот в государстве! Более благоприятного случая не могло представиться.

Король ушел с Анной Австрийской. Королева-мать, не тревожа гостей, тоже отправилась к себе. Ей было очень любопытно узнать, зачем ее сыну вдруг понадобилось говорить с ней. Долго ждать не пришлось. Едва она вошла к себе в кабинет, как явился Людовик с мрачным выражением лица.

Мария Медичи подошла к нему и сделала знак свите оставить их вдвоем.

— Очень рада видеть ваше величество, — сказала она, протягивая Людовику руку, чтобы подвести его к креслу. — Давно уже вы не выражали желания поговорить наедине с матерью! Меня глубоко огорчает ваша холодность. Боюсь, что и королева, ваша супруга, имеет основание жаловаться».

— Теперь не время для подобных объяснений, ваше величество! Я пришел по гораздо более серьезному делу.

Марию Медичи поразил этот тон. Никогда еще король не говорил с ней так сухо.

— Я говорю с королем Людовиком или с моим сыном Людовиком? — спросила она.

— Король Людовик всегда будет для вас благодарным сыном, ваше величество. Мне кажется, вы уже имеете доказательства этого! Но к делу. Сейчас я услышал, что осмелились арестовать нашего дядю, принца Генриха, во время бала, да еще в нашем Луврском дворце. Знаете вы об этом, ваше величество?

— Конечно, государь, — твердо ответила Мария Медичи, — его арестовали по моему приказанию!

— Неужели это правда, ваше величество? Я не хотел сначала верить тому, что подобные приказания отдаются без моего согласия. В подобных случаях прежде должны доложить мне и получить мое утверждение!

— До сих пор я считала своей материнской обязанностью, как можно дальше отодвигать от вашего величества заботы и тяготы правления, — сказала Мария Медичи, бледнея.

— В таком случае я должен просить ваше величество впредь оставлять за мной решение подобных дел…

Марию Медичи покоробило,

— Мой августейший сын не потребует, конечно, чтобы оставались безнаказанными дерзкие шутки в мой адрес? — гордо и холодно произнесла она.

— Кто же позволил себе подобные шутки?

— Принц Генрих Конде, которого я за это велела посадить в Бастилию. Недавно он осмелился явиться мне ночью, в галерее, под видом призрака покойного короля. Это профанация, ваше величество, которая не только оскорбляет меня и вас, но и дерзко унижает высокую память вашего отца-короля!

— Я ничего об этом не знал!

— Я хотела скрыть от вас эту проделку, оскорбляющую самые святые чувства, и избавить от излишних переживаний, ваше величество.

— Благодарю вас за слишком большую заботу обо мне, ко впредь, ваше величество, прошу оставить это! Я уже не ребенок. Я король, и сам сумею наградить и наказать, когда сочту нужным. Из всего сказанного вы понимаете, конечно, что отныне я намереваюсь сам нести все тяготы и заботы правления. С этой надеждой желаю вам покойной ночи.

Людовик любезно поклонился королеве-матери и вышел из комнаты.

Мария Медичи неподвижно стояла, глядя ему вслед. Когда шаги его затихли в приемных, она вдруг гордо вскинула голову, нахмурилась, словно грозовая туча.

— Это дело рук моих врагов. Так Людовик никогда еще со мной не говорил, — прошептала она дрожащим голосом. — Но пока что все в моих руках. Если он не покорится и не согласится с моими планами, горе ему и его советникам. Лишь один из нас должен стоять во главе государства — или он, или я.

Было далеко за полночь, когда король вернулся к себе от королевы-матери.

Его комнаты не были столь пышны и здесь не толпились придворные, как в апартаментах Марии Медичи. В приемных Людовика скучало только несколько камергеров и адъютантов. Он не любил блеска и был очень нетребователен. Даже по этой разнице в обстановке видно было, кто глава Франции. У Марии Медичи постоянно бывали вельможи и дипломаты, ее приемные всегда были полны сладко улыбающихся, почтительно кланяющихся камергеров, льнувших к той стороне, откуда могли ожидаться почести и деньги, и живо отходивших прочь, как только власть переходила в другие руки.

У себя в кабинете, слабо освещенном свисавшей с потолка лампой, король нашел графа де Люиня, который, видимо, ждал его. Мрачный вид комнаты вполне соответствовал характеру ее хозяина. Полумрак, в котором тонула расставленная по стекам мебель, увеличивался за счет темно-малиновых шелковых обоев и темных портьер.

Люинь видел, что король взволнован и не в духе. Он надеялся в эту ночь окончательно склонить его к осуществлению своих честолюбивых замыслов.

Граф был бледен, а его взгляд — каким-то особенно напряженным и пытливым. Черная бородка a la Henri IV и черные волосы еще больше оттеняли бледность лица. Король с досадой бросил шляпу и сел в кресло у круглого стола посреди кабинета.

— Дядя Генрих скверную шутку со мной сыграл, — сказал он, опустив голову на руки. — Его правильно арестовали!

Метнув быстрый взгляд на короля, Люинь решился спросить:

— Ты сейчас от ее величества, Людовик?

— Я знаю, Шарль, что тебе ненавистно все, что касается королевы-матери, но, мне кажется, ты преувеличиваешь. Ее величество действительно хотела избавить меня от забот и неприятностей. Знаешь ли ты, как дерзко подшутил над моей матерью Генрих Конде?

— Знаю, Людовик. Знаю также, что под этой шуткой скрывается страшный, серьезный смысл. Враждебная партия с ужасом поняла его, и за это-то так быстро и бессовестно устранили принца!

— Генрих Конде позволил себе явиться под видом призрака моего отца, разве это не провокация, Шарль?

— Он имел серьезную цель. Призрак явился напомнить виновным об их злодействе, — сказал де Люинь, неподвижно стоя и наблюдая за воздействием своих слов.

Король быстро взглянул на него.

— Что это значит, Шарль? Ты говоришь загадками. Насколько серьезной могла быть цель этой комедии?

— Это было предостережение! Но те, кому оно адресовалось, не захотели его услышать, не захотели, чтобы им напоминали их вину. Для них главное — не выпустить из рук руля, и они устранили принца в безумной надежде, что с ним вместе растворится и все дело.

— Призрак короля Генриха был предостережением… — мрачно повторил Людовик. — Ты часто говорил мне непонятными намеками о прошлом. Я хочу знать, что тебе обо всем этом известно!

— Не спрашивай. То, что я тебе скажу, может разбить твою жизнь, Людовик, а мне — стоить головы. Лучше тебе не знать ничего!

— Так я приказываю тебе! — вскричал король, вскочив с места. — Я готов выслушать все, что бы ты не сказал.

— Позволь умолчать, меня могут обвинить в государственной измене.

— Даю тебе слово, что никто не узнает о том, что ты мне скажешь!

— Я и с твоей стороны могу оказаться в немилости!

— Не бойся ничего. Ты меня знаешь, Шарль! Я сумею перенести все, что бы ни узнал, и никогда не буду несправедлив к тебе.

— Ты требуешь… Ну, хорошо, слушай, однако с этой минуты ты перестанешь любить людей, окончательно утратишь светлый взгляд на жизнь. Я боюсь, чтоб ты не стал проклинать меня!

— Довольно предисловий. Говори!

— Когда шесть лет тому назад твой августейший отец умер от руки низкого убийцы, ты, Людовик, был еще мальчиком, и вряд ли хорошо помнишь тот день.

— Ошибаешься, Шарль. Я, как сейчас, вижу моего дорогого отца, облитого кровью. Ты возбудил во мне страшные воспоминания. Я надеялся, что эта тяжелая рана моего сердца когда-нибудь залечится наконец, она меня терзает, Шарль, мешает мне жить. Воспоминание об этом дне словно мрачная тень лежит на моей жизни. Ты растравляешь эту страшную рану!

— До сих пор все думали, — продолжал Люинь, — что Равальяк, умерший на эшафоте, совершил убийство в припадке сумасшествия, что его смерть смыла преступление. Теперь только принцу Конде удалось узнать, что Равальяк был подкуплен, что Генрих был жертвой не сумасшедшего, а заговора при его Дворе!

Людовик неподвижно глядел на любимца, спокойно и холодно стоявшего перед ним.

— Заговора… — повторил он в замешательстве. — Ты больше знаешь, Шарль, не скрывай от меня. Кто виновники?

— Они получили богатую награду и высокие почести за свое кровавое дело и до сих пор остаются самыми могущественными людьми в государстве.

— Назови мне их, я хочу знать их имена!

— Равальяка подкупил маршал Кончини со своей женой.

— Как, Шарль, они ведь… они в числе приближенных королевы, ты лжешь!

— Они убили короля, чтобы забрать в руки власть, обогатиться и самим управлять государством.

— И моя мать не знала о страшном преступлении этих негодяев?

— Знала, — ответил Люинь.

Король вскочил, как ужаленный. Любимец следил за каждым его движением.

— Молчи, как ты смеешь, негодяй! — вскричал сильно побледневший Людовик.

— Я говорю правду, ваше величество. Королева-мать знала об убийстве и наградила убийц.

— На эшафот тебя, проклятый!

— Я заранее знал, ваше величество, что на меня обратится ваш гнев, — холодно сказал Люинь, — но высказал то, чего вы требовали.

— Доказательства, давай доказательства… или, клянусь честью, ты поплатишься за эти слова.

— За эти слова я могу быть назван государственным преступником, оскорбителем величества, государь, но в сущности я только человек, который решается, наконец, обличить страшное преступление, обагрившее кровью ваш трон.

— Я требую доказательств, граф Люинь, доказательств! — кричал в порыве отчаяния король. — Вы осмелились обвинить мою мать и ее советников в самом ужасном преступлении.

— И я дам вам эти доказательства, ваше величество, — холодно и гордо ответил Люинь, — я предупреждал вас. Вы требовали, чтобы я говорил!

Людовик стоял, как безумный, широко раскрыв глаза и сжав кулаки, губы его дрожали…

— Шарль, ты ответишь мне за свой , слова, — сказал он, помолчав с минуту. — Берегись, если тебе нечем будет подтвердить их! Мне остается тяжелый выбор — между моей матерью и тобой. Я любил тебя, как брата, слушал твои советы, жал тебе руку. Теперь мне приходится ненавидеть или тебя, или мою мать, от кого-нибудь из вас двоих отказаться.

— Успокойся, будь благоразумен, — уговаривал Люинь, — кому не приходилось в жизни хоронить любовь, Людовик. Я думаю, нет ни -одного человека на земле, который не скрывал бы в душе горе. Я сочувствую тебе, разделяю твое страдание, потому и не хотел говорить.

Король закрыл лицо руками и зарыдал.

Люинь подошел и нежно обнял его одной рукой за шею, как будто действительно под влиянием искреннего участия и доброго порыва сердца. А между тем, в этом злом гении короля, так безжалостно открывшем ему правду, чтобы только привлечь его на свою сторону, не было и следа любви и искреннего уважения.

Людовик переломил себя, поднял голову, мрачная решимость выражалась на его лице.

— Ты представишь мне доказательства твоего обвинения, — сказал он, отойдя от любимца. — Я надеюсь, ты в состоянии будешь сделать это.

— То, что я сейчас открыл, не тайна, ваше величество. Принц Конде нашел патера, которому Равальяк на исповеди назвал своих сообщников! За то, что принц нашел этого патера и узнал от него тайну, его посадили в Бастилию.

— Но патер еще жив? — спросил король.

— Надеюсь, ваше величество. Только он может представить доказательства, которых вы требуете. Для меня было бы ужасно, если б креатурам маршала Кончини удалось отыскать и устранить этого старика.

— Я хочу видеть его и говорить с ним, — сказал Людовик. — Ты обязан отыскать его и привести ко мне. Ступай, я хочу остаться один.

Люинь достиг своей цели. Он поклонился и пошел из комнаты, но, не дойдя до дверей, опять вернулся, подошел к неподвижно стоявшему королю, и, как бы под влиянием искреннего, глубокого участия, протянул ему руки…

Людовик махнул рукой. Тогда только Люинь ушел. Король неподвижно стоял посреди комнаты. Страшная борьба кипела в его груди. И без того мрачная душа его в эту ночь потеряла последние остатки любви и доверия к людям. Он услышал от Люиня такие ужасные вещи, что в его сердце вдруг все опустело, оно разом превратилось в безотрадную голую степь, выжженную беспощадно палящим солнцем. На его долю выпало самое ужасное страдание: он лишался любви и уважения к матери, ему пришлось бы ненавидеть и презирать ее, если б слова Люиня оказались правдой…

Могильная тишина комнаты окружала одинокого Людовика. Неподвижно глядя в одну точку, он, казалось, понемногу терял рассудок от представившихся ему страшных видений. Бледное, искаженной мукой лицо его подергивалось.

После такой душевной борьбы в его сердце ничего не осталось, кроме мрачной подозрительности, смертельной ненависти к людям и непреодолимой жестокости. Горе сломило Людовика. Он прижал лицо к подушкам дивана…

Король Франции, богатый могущественный монарх, один знак, одно слово которого могли сделать тысячи людей счастливыми или погубить, — содрогался от безудержных рыданий.

 

XIX. ФЛОРЕНТИЙСКИЙ ПРОДАВЕЦ СОКОЛОВ

Был праздник святого Михаила. На улице Сен-Дени и по соседним переулкам и площадям гуляли толпы народа, рассматривая разложенные в подвижных лавках всевозможные товары.

Со всех концов съехались в Париж торговцы, позаманчивее расположив в своих палатках пестрые шелковые ткани, оружие и блестящие латы, посуду и зеркала, настоящие и поддельные бриллианты, дорогие перья и клетки с редкими птицами. Повсюду играла музыка и демонстрировались диковины далеких стран: великаны и карлики, фокусники и факиры, а в деревянном бараке укротитель Джеймс Каттэрет показывал своего ручного медведя и свирепого с виду льва.

Шумная, любопытная толпа, теснясь и толкаясь, переходила от лавки к лавке. Люди бренчали монетами, громко торговались, спорили, шумели и веселились.

Уже наступал вечер, а народ все прибывал. Тут были мастеровые и солдаты, дамы и девушки, нищие и знатные вельможи. У одного из домов на улице Сен-Дени сидела, скорчившись, какая-то женщина, похожая на нищенку, в старом коричневом платке, из-за которого было не разглядеть — старуха она или молодая.

Она, казалось, совершенно безучастно смотрела на веселящуюся поодаль толпу. Иногда к ней подходила какая-нибудь богатая дама и бросала ей золотую монету. Нищенка слегка наклоняла голову, и только поэтому видно было, что она живое существо. Уже почти стемнело, когда нищенка увидела неподалеку троих людей, горячо о чем-то спорящих. Они подошли, наконец, так близко, что их можно было рассмотреть.

Это были двое нищих, один из которых вел другого, и третий — мужчина в длинном, широком плаще и низко надвинутой шляпе с пером. Один нищий говорил знаками, как немой, и оба, видимо, с большим уважением относились к своему знатному спутнику, потому что беспрестанно кланялись и так истово выражали усердие, что тому приходилось унимать их и напоминать об осторожности.

— В котором доме был мушкетер? — спросил мужчина в плаще.

— Мой брат отлично видел, господин, как он вошел в один из этих домов, — с подобострастием произнес тот, что умел говорить, а другой указал на дом, у которого сидела женщина.

— Не заметили вы, чтоб оттуда выходил какой-нибудь патер или знатный вельможа?

— Вчера, очень поздно вечером здесь проехала карета.

— Может быть, из этого дома увезли какого-нибудь старика? — поспешно спросил мужчина в плаще.

— Нет, господин, брат говорил мне знаками, что в дом привезли несколько ящиков.

— Что же в них было?

— Он не мог разглядеть, но у нас есть свои догадки…

— Говорите все, вы же знаете, я хорошо заплачу вам.

— Сегодня рано утром из этого дома вышел какой-то торговец в черном бархатном камзоле и занял одну из лавок на ярмарке. У него, кажется, соколы в ящиках.

— Торговец соколами, старый он?

— Брат говорит, что старый. Мы знаем, господин, что вы ищете какого-то патера Лаврентия, так ищите его в этом доме. Уйти он не мог — мы все время караулили. Недаром сюда приходил молодой мушкетер. А другой, которого вы называете маркизом, живет вот там, дальше, в конце улицы.

— Вы следили за ним?

— Все время. Теперь у него сидят еще трое мушкетеров.

— А вы видели, куда пошел торговец соколами и где его лавка?

— Нет, господин, этого нам нельзя было узнать, но вы очень легко найдете его на площади.

— Тише, отойдите, — вдруг перебил спутник нищих и оттащил их в тень, падавшую от противоположного дома, — вы верно напали на след. Это ни кто иной, как граф де Люинь. Черт возьми, надо предупредить его. Он нас не видит. Убирайтесь живее! Вот вам кошелек.

В то время, как человек в шляпе шепотом говорил с Жаном и Жюлем, приказывая им уходить, граф де Люинь подошел ближе. Он, по-видимому, не обратил внимания на стоявших в тени нищих и их спутника. С ним был какой-то гвардейский офицер или кто-то из придворных.

Нищие, крадучись, отошли.

— Они ищут дом, — пробормотал их спутник, оставшись один и следя за Люинем. — На этот раз патеру не уйти от меня.

Сидевшая у дома нищая, все видевшая и слышавшая, вздрогнула, когда граф де Люинь прошел мимо нее.

— За что они преследуют бедного патера? — прошептала она. — Он, наверное, и есть торговец соколами, пойду предупрежу старика.

У лавок, освещенных фонарями и лампами, шло самое оживленное движение. Толпы пьяных с песнями и криками разгуливали по площади. И лишь богатые и любопытные останавливались у слабо освещенной лавки флорентийского торговца соколами, который, молчаливо сидя в глубине ее, смотрел на бурлящий вокруг праздник.

На нем был черный бархатный берет и широкий черный плащ, резко контрастирующие с седой бородой и очень бледным лицом.

Повсюду в лавке висели полуоткрытые клетки, а в них соколы, привязанные за лапку тонкими, но крепкими цепочками, так что казались совсем на свободе. Они гордо сидели на жердочках и смотрели на любопытных прохожих. Среди них были дорогие, превосходные экземпляры, и знатные вельможи, останавливаясь у лавки, старались завязать разговор со старым флорентийцем. Некоторые давали большие деньги за птиц, но старик запрашивал еще дороже.

Вдруг к его лавке подошли две девушки, одна из которых была нищенка, сидевшая у дома на улице Сен-Дени, другая — Жозефина, дочь Пьера Гри.

— Нет, погоди, Магдалена, у лавки стоят какие-то господа. Надо быть осторожными, — шепнула Жозефина.

— Каждая минута дорога, Жозефина! Эти люди, о которых я тебе рассказала, наверное, скоро придут сюда искать бедного патера, тогда он погиб.

— Ты знаешь, за что они его преследуют, Магдалена?

— Нет, я знаю только, что ему грозит опасность, ведь где появляется этот Шарль де Люинь, там жди беды.

— Ты говоришь с таким раздражением…

— Не расспрашивай, Жозефина. Кроме графа, у дома старого патера был и Антонио, тот негодяй, о котором говорили твои братья. Они указали ему эту лавку и выдали, что несчастный старик, вины которого я не знаю, пришел сюда под видом торговца соколами.

— Ах, негодяи. Они за деньги выдадут и отца, и меня! Да простит им Бог!

— Никого нет у лавки?

Жозефина осторожно заглянула за угол.

— Никого, Магдалена.

— Не отходи от меня, Жозефина, мы вместе вернемся домой. Мне что-то так страшно и тяжело на душе.

— Это от шума, — отвечала Белая голубка. Магдалена тихонько постучалась. Старый торговец соколами вздрогнул.

— Кто там, кто стучится? — негромко спросил он.

— Отворите, пожалуйста, мы хотим сообщить вам важную весть.

Патер Лаврентий — это был он — получил через мушкетера Витри высочайшее повеление одеться торговцем соколов и ожидать, когда за ним придут, чтобы отвести в Лувр.

Он отворил.

— Девушки… — удивился старик.

— Которые хотят предупредить тебя, — шепнула Жозефина.

— Ты ведь старый патер, которого преследуют? — спросила Магдалена.

Старик с удивлением смотрел на них.

— Вы можете довериться нам, мы хотим помочь вам, — сказала Белая голубка.

— Что же вы хотите мне сказать, и откуда вы меня знаете, дочери мои?

— Так вы в самом деле тот патер, о котором они говорили? — спросила Магдалена. — Они напали на ваш след, и знают, что вы переоделись торговцем соколов.

— Благодарю вас, дочери мои, но кто же это ищет меня, кого я должен бояться?

— Известно ли вам имя Антонио, отец мой?

— Антонио, поверенный маршала, беда мне! — сказал старик, сложив руки.

— Берегитесь его, он уже побывал у вас дома, — сказала Магдалена.

— Сюда идут, — шепнула ей Жозефина.

— Нам пора уходить, благочестивый отец, — торопливо прибавила Магдалена. — Но возвращайтесь домой, будьте настороже.

— Благодарю вас за предостережение, дети мои, — отвечал старик.

Девушки исчезли в темноте.

Патер Лаврентий запер дверь и стал ждать того, кто должен был прийти за ним и отвести его к королю, который хотел посмотреть и купить у него соколов. Таким образом, никто в Лувре не обратил бы на него внимания; все знали, что король любил соколиную охоту.

Но если Антонио уже знает его тайну, если, не найдя его в доме по улице Сен-Дени, он придет раньше посланца, которого ждал патер…

Магдалена с Жозефиной обошли лавку и вышли на улицу. Вдруг Магдалена остановилась и схватила подругу за руку.

— Что ты? — с удивлением спросила девушка.

— Он, это он, — прошептала Магдалена, — вернемся, чтобы он не увидел меня.

— Да кто, на улице почти никого нет. Только эти двое вельмож, что идут нам навстречу.

— Это он, Шарль де Люинь, которого я боюсь и ненавижу, как свой грех, — прошептала, вся дрожа и бледнея, Магдалена.

— Святая дева, так побежим скорей, спрячемся между лавками, — отвечала Жозефина и хотела увлечь за собой подругу.

Но уже было поздно. Граф де Люинь заметил их и, казалось, узнал Магдалену… Жозефина не могла понять, отчего ее подруга боялась этого вельможу, и почему он ее знает.

— А вот и прекрасная Магдалена Гриффон, — послышался голос, — которая вдруг так бесследно пропала! Славная встреча, клянусь честью. — И он прибавил шагу, чтобы раньше своего спутника подойти к девушкам. Жозефина быстро схватила подругу за руку, и они бросились бежать.

— Ах, вы дурочки! Да где вам от меня убежать. Я так легко не упущу случая поговорить с прекрасной Магдаленой.

Девушки ничего не слышали, лавируя между лавками.

— Ну, я ее ни за что не выпущу из рук! — вскричал де Люинь, сверкая глазами. — Помогите мне, граф Баньер. Другая девушка, вижу, тоже прелестна, а вы ведь, как и я, никогда не прочь поцеловать розовые губки.

— Разумеется, граф, — отвечал придворный, — догоним их, далеко они не уйдут.

Вельможи с громким смехом пустились за девушками, которые, хотя и далеко опередили их, но все же неизбежно должны были быть настигнуты.

Прохожие смеялись, глядя на эту сцену. Некоторые считали ее шуткой, другие просто боялись вмешиваться, потому что преследователи были знатные вельможи и имели при себе оружие.

Девушки пробежали длинную темную улицу Сен-Дени и достигли той части ее, где было уже совершенно пусто. Магдалена молила Бедную голубку не оставлять ее, помочь ей скрыться. Преследователи были уже недалеко, их наглый смех слышался все отчетливее.

Жозефина видела, что Магдалена совсем задыхается.

— Позовем на помощь, предоставь мне защитить тебя.

— О, пожалей меня, не делай этого, беги, беги со мной. Я боюсь этих людей, — едва внятно выговорила Магдалена, собирая последние силы.

Их уже почти нагоняли. В эту минуту на другой стороне улицы, из какого-то дома вышло двое мужчин. Жозефина, не слушая измученную страхом и усталостью подругу, остановилась и крикнула:

— Кто бы вы ни были, помогите нам, спасите нас от этих господ!

Мужчины подошли. Жозефина увидела, что это были двое мушкетеров: один широкоплечий, огромного роста, другой поменьше и помоложе.

— Не бойтесь, — спокойно сказал первый, — мы берем вас под свою защиту.

Он подошел к Магдалене. Она вскрикнула, увидев на нем мушкетерский мундир.

— Пусть подходят, — вскричал младший офицер, — мы с Мил оном отобьем вас, хоть бы их было десять человек.

— Благодарю вас, вот они бегут, — отвечала Жозефина, взглянув на красивого молодого мушкетера и указывая в ту сторону, откуда приближался де Люинь с Баньером.

— Беарнец, помоги вон той девушке, она, кажется, теряет сознание, — крикнул Милон товарищу, — а я справлюсь с этими господами.

— Я с тобой! Побудьте с вашей подругой, — сказал д'Альби Жозефине, — через несколько минут мы избавим вас от этих наглецов.

Мушкетеры выхватили шпаги и быстро загородили дорогу де Люиню и Баньеру.

— Эй, назад! — громко крикнул Милон, — это что за шутки на улице?

— Как вы смеете останавливать нас! Клянусь честью, вы за это поплатитесь, — отвечал Люинь.

— Это мушкетеры! — вскричал Баньер.

— Что же, они для вас слишком низки? Защищайтесь, если угодно, или оставьте этих женщин. Они просили нас защитить их, — сказал д'Альби.

Люинь был слишком горд, чтобы отвечать что-либо. Он выхватил шпагу и бросился на Милона. Этьен стал драться с Баньером, офицером швейцарской гвардии, адъютантом короля.

Зазвенело оружие. Магдалена очнулась и растерянно глядела на сражавшихся. Белая голубка, стоя возле нее на коленях, старалась ободрить и успокоить ее, но девушка только ломала руки.

Люинь, напрасно пытавшийся разглядеть кто его противник, вынужден был отступить. Баньер не хотел уступать и прилагал все усилия, чтобы победить мушкетера. Он сбил ему шляпу и узнал виконта, который отплатил ему ударом в плечо. Этьену д'Альби, думавшему сначала легко справиться с противником, надоело драться шутя. Он яростно стал наступать и вскоре Баньеру, как и его приятелю, пришлось отступить.

— Вот так сражение! — вскричал, смеясь, беарнец. — Ну, что, господа, довольно с вас?

— Мы встретимся в другой раз, я теперь вас знаю! В темной улице Сен-Дени неудобно драться, — отвечал граф Люинь, стиснув зубы.

— К вашим услугам, — отвечал Милон. — Моего товарища зовут виконтом д'Альби, а меня Генрихом де Сент-Аманд, я королевский мушкетер!

— Отлично, — сказал граф Баньер, нервно вложив шпагу в ножны, — улица неудобное место для дуэли…

— Будем ждать ваших приказаний, — насмешливо ответил д'Альби и прибавил, когда придворные ушли. — Одному из них я оставил на память знак, от которого мундир у него испачкался кровью.

— Поделом, — сказал Милон. — Ты знаешь, кто они такие?

— Кажется, граф Баньер…

— А другой граф де Люинь, любимец короля.

— Они не станут разглашать дела, ведь это бесчестно было с их стороны преследовать двух бедных девушек, — сказал Этьен, подняв шляпу и подходя к Жозефине и Магдалене.

— Очень благодарны вам, благородные господа, за вашу помощь, — сказала Белая голубка.

— Нечему и удивляться, что эти господа преследовали вас, — сказал Этьен, взглянув на Жозефину, — такие прекрасные большие глаза не часто встретишь. А вы успокойтесь, — обратился он к Магдалене, все еще не пришедшей в себя, — позвольте вашу руку, опирайтесь на меня. Как вы бледны, как дрожите!

Милон подошел к Белой голубке удостовериться в справедливости комплимента. Она невольно опустила глаза.

— Чтобы кто-нибудь опять не обидел вас, позвольте нам проводить вас до дому, — сказал он.

Белая голубка оробела, первый раз ей было стыдно сказать, где ее родной дом.

— Вы очень добры, сударь… но мы живем очень далеко, нам с Магдаленой приличнее будет идти одним, — сказала она.

— Да скажите, что же неприличного в том, что мы с беарнцем проводим вас, ведь теперь так поздно? — сказал Мил он.

Этьен взял под руку Магдалену.

— Мы вам очень, очень обязаны, благородный господин…

— Не называйте меня так, зовите просто Милоном Арасским, как зовут меня товарищи, — добродушно возразил мушкетер, видимо, заинтересовавшись Белой голубкой.

— Ну хорошо, господин Милон, мы от души благодарны вам, — с чувством ответила Жозефина, — но именно потому, что вы так благородны и добры, вы не откажете нам в просьбе отпустить нас одних…

— А, вижу, вы не хотите, чтобы мы узнали, кто вы!

— Обещайте, господин Милон, ни хитростью, ни силой не стараться проникнуть в нашу тайну…

— Кто же может в чем-либо отказать вам, милая девушка!

— О, я знала, что вы и ваш товарищ благородные люди! — с признательностью произнесла Белая голубка.

— Этим вы отнимаете у нас возможность увидеть вас когда-нибудь опять, — заметил Милон укоризненным тоном.

— Вы будете иметь приятные воспоминания о том, что спасли двух беззащитных девушек.

— Извините, но я сохраню еще и надежду на новую встречу с вами.

— Завтра вы забудете об этом, а сознание доброго дела всегда останется при вас, — сказала Белая голубка с чувством и протянула своему спутнику руку.

— У вас в голосе и в глазах какая-то чарующая сила. Я рад, что знаю хотя бы ваше имя, ваша подруга называла вас Жозефиной. Будьте здоровы, милая мадемуазель Жозефина, если не позволяете дальше провожать вас.

— Я отведу тебя домой, Магдалена! Еще раз очень вам благодарны, господа, покойной ночи, — сказала Белая голубка мушкетерам, которые отвечали вежливым поклоном.

Магдалена благодарила со своей стороны. Жозефина взяла ее под руку, и через несколько минут девушки исчезли в ночной темноте.

— Честное слово, я слишком поторопился, обещав ей не следить за ними! — вскричал Милон.

Этьен, улыбаясь, взял товарища под руку.

— Ты, Милон, кажется, слишком пристально смотрел в глаза этой девушке. Полно, мы, военные, должны любить только шпагу.

— Может быть и так, беарнец, но все-таки она очень хорошенькая, никогда я такой не видел, в ее личике и в глазах что-то особенное. Что-то нежное и одновременно энергичное. Видел ты, как она со мной говорила? Ах, нашел… — вдруг радостно вскричал Милон.

— Что такое? — спросил Этьен, лукаво подмигнув.

— Ока нежна и мила, как голубка, — сказал геркулес.

— Ну, в таком случае, она тебе не пара, — громко рассмеялся беарнец, — ты ведь больше похож на ястреба!

— О, нет, клянусь. Да что тут толковать, — сказал Милон, подходя в своему дому и протягивая руку беарнцу, — мне едва ли удастся когда-нибудь снова увидеть ее!

 

XX. УЖАСЫ БАСТИЛИИ

Когда девушки ушли, старый торговец соколами вышел на средину своей слабо освещенной лавки и стал вглядываться в темноту улицы. Он надеялся дождаться человека, который был заодно с его спасителем, принцем Конде, и должен был за ним прийти с наступлением ночи. Вдруг старик, ни днем, ни ночью не знавший покоя, увидел какого-то мужчину в длинном темном плаще. Тот стоял, как бы выжидая, и даже приподнял немного шляпу, так что можно было разглядеть его бледное, гладко выбритое лицо и раскосые глаза, смотревшие на торговца соколами.

У старого патера Лаврентия задрожали колени. Этот человек наверняка был посланцем Кончини — Антонио, от которого его предостерегали девушки.

Теперь он погиб! Этот страшный человек, возможно, получил от своего кровожадного господина обещание богатой награды за голову старого патера Лаврентия.

Антонио двинулся к лавке. Немного поодаль шли двое каких-то знатных господ. Старик надеялся, что они спасут его. Но Антонио, по-видимому, очень осторожно действовал. Наконец, он подошел, поклонился и посмотрел на соколов.

— У вас славные птицы, — сказал он, — я любитель соколов, что вы за них хотите?

Патер Лаврентий едва мог говорить.

— Они уже все проданы, благородный господин, — вымолвил он дрожащим голосом.

— Как, все проданы? — удивился Антонио. — Вы, старик, и не стыдитесь лгать. Как же вы смеете оставлять в лавке птиц, которые вам больше не принадлежат?

— Святая Дева, конец мне пришел! — пробормотал патер Лаврентий, складывая руки.

— Вы, мне кажется, просто какой-нибудь беглый или шпион, и выставили здесь соколов только для вида.

— Что здесь происходит? — поинтересовались, привлеченные громким восклицанием, двое прохожих. — Что сделал этот торговец?

— Я хотел купить у него соколов, а он говорит, что они уже проданы. Старый мошенник врет. Пари держу, что тут что-нибудь не ладно. Это, верно, шпион. Я требую, чтобы его сейчас же взяли.

— Помогите господа, защитите меня от моего врага! Он только ищет предлога захватить меня в свои руки, — умолял патер.

— Вы, я вижу, распорядитель ярмарки, — обратился Антонио к одному из двоих подошедших мужчин. — Я управляющий маршала Кончини, по поручению которого пришел купить соколов. Мой высокий господин хотел преподнести их в подарок королю!

Распорядитель поклонился.

— К вашим услугам, сударь, — сказал он.

— Согласитесь, — продолжал Антонио, — что ответ этого торговца очень странен. Я спешу сюда по приказанию маршала, радуюсь, что птицы еще тут, значит, не проданы, и вдруг этот иностранец, он называет себя флорентийцем…

— Так и мне известно, — подтвердил распорядитель.

— Вдруг этот торговец, уверяющий, будто он меня знает, отвечает мне, что соколы проданы! Тут не все чисто, господа!

— Да, что-то не так, — засомневался распорядитель, не смея противоречить управляющему маршала.

— Что же подумает мой господин, когда я принесу ему подобный ответ? Он уже заранее радовался, что сделает удовольствие нашему августейшему монарху. Ведь и вам тогда придется поплатиться, господин распорядитель…

— Конечно, дело весьма странное.

— Я не смею явиться с таким ответом к моему господину и требую, чтобы торговец соколами следовал за мной.

— Совершенно справедливо.

Патер Лаврентий прошептал молитву, понимая, что попался в руки врагов.

— Господин распорядитель, этот иностранец не послушает меня. Прошу вас закрыть его лавку и взять товар под охрану, пока дело не прояснится, — с невозмутимым спокойствием сказал Антонио.

— В силу своих обязанностей, приказываю вам, флорентийский торговец, следовать за господином управляющим. Если станете сопротивляться, я вынужден буду употребить силу! — повелительно объявил распорядитель старику.

— Что-то здесь неладно, — вполголоса заметил распорядителю его спутник, — посмотрите, как испугался этот торговец. Он едва стоит на ногах.

— Через несколько минут все разъяснится, если он невиновен, и докажет моему господину, что продал соколов, тогда я избавлен от всякой ответственности, и ему не причинят никакого вреда. Но прежде его надо допросить, тот ли он, за кого себя выдает, или только играет роль, — сказал Антонио. — Следуйте за мной!

— Святая Дева, помоги мне! — воскликнул совершенно растерянный патер Лаврентий. — Неужели никто не придет спасти меня от моих врагов.

— Если у вас совесть чиста, вам нечего бояться, — сказал распорядитель, распахнув дверь лавки. — Ваши соколы пока будут конфискованы. Честь имею свидетельствовать господину маршалу мое почтение, — прибавил он, кланяясь Антонио.

Управляющий Кончини взял старика за руку и увел, а распорядители ярмарки стали разбирать лавку и уносить клетки с птицами.

Антонио торжествовал. Наконец-то патер у него в руках. Он хотел доставить его маршалу живым, в. доказательство своей ловкости и своего усердия.

Старик едва поспевал за этим страшным человеком. Он было хотел позвать на помощь, но решил, что спастить от хитрого и могущественного Антонио вряд ли возможно. Кроме того, они шли пустыми темными переулками.

— Чего вы дрожите, если вы и впрямь торговец соколами? — злобно спросил Антонио. — Вот если б вы были патером Лаврентием, которого подозревают в отравлении тюремного сторожа несколько лет назад, тогда действительно стоит дрожать. Мы вас выведем на чистую воду. На пытке самый упорный сознается в своей вине! Ого, я уже вижу, что вы тот, кого мы ищем. Ну, успокойтесь, я это заранее знал.

— Сжальтесь над слабым стариком!

— Не представляйтесь слабее и старше, нежели вы есть, патер Лаврентий. Мы сейчас придем и вы успокоитесь.

— Я с радостью встречу смерть, только не мучайте, не пытайте меня…

— Один маршал волен вынести вам приговор. Антонио вошел с патером в подъезд, ввел его в комнату, похожую на кладовую, запер дверь и приставил двух лакеев с приказанием караулить арестованного.

Маршал Кончини только что вернулся из Лувра и был у себя в кабинете, когда вошел Антонио. Он доказал, что с большим трудом и опасностями ему удалось опередить врагов и захватить патера Лаврентия.

— Где он? — поспешно спросил Кончини. — Внизу, в лакейской, его стерегут.

— Отлично, Антонио. Ты уверен, что на этот раз мы не ошиблись?

— Он попался живой к нам в руки, и мы можем выудить у него признание.

— Он не кажется слабоумным?

— Нет, только очень старым и больным.

— Сознался он тебе, что он патер Лаврентий?

— Сознается на пытке, впрочем, в этом и сомневаться нечего: в доме на улице Сен-Дени, где он скрывался, был посланец двора, давший ему костюм флорентийского торговца соколами…

— С какой же целью?

Антонио улыбнулся с сознанием превосходства.

— Хотели, кажется, не привлекая внимания, привести патера в Лувр под видом торговца.

— К королю… он любит соколов…

— Они проиграли, опоздали.

— Надо торопиться, — воскликнул Кончини. — Сегодня ночью свезешь его в закрытой карете в Бастилию. Не нужно говорить коменданту ни имени, ни причины ареста. Ноайль обязан мне. Никого не пускать к нему в камеру, слышишь, Антонио? Никого, ни доктора, ни священника. Пищу пусть подают через дверную форточку.

— И я так думал, господин маршал.

— Завтра, в качестве моего уполномоченного, ты потребуешь от патера признания, что он отравил тюремного сторожа, а если не сознается, вели подвергнуть его трем степеням пытки.

— Четвертой не понадобится, — заметил Антонио с дьявольской улыбкой. — Он на третьей сознается или совсем умолкнет.

— Тогда пусть секретно похоронят его на кладбище Бастилии, — сказал Кончини. — Ступай скорее.

Антонио переминался.

— Ах, ты ждешь, чтобы я исполнил обещание? Слушай, ты получишь место в Лувре, а в тот день, когда Ноайль доложит мне о смерти патера, будешь возведен в звание дворянина.

— Это всегда было самым горячим моим желанием, — сказал Антонио, просияв.

— Я знал это. За верную службу всегда надо награждать по достоинству.

— Прикажите передать коменданту де Ноайлю письменный приказ.

— В знак того, что ты действуешь по моему поручению, отдай ему вот это, — сказал Кончини, сняв с пальца перстень со своим гербом и подал его уполномоченному. — Действуй по собственному усмотрению.

Антонио поклонился и вышел. Он приказал, чтобы сейчас же закладывали и подавали маршальскую карету.

Было около полуночи, когда Антонио вошел в лакейскую, где сидел патер Лаврентий. Старик помолился и покорился своей участи. Он страшился только продолжительных мучений, умереть же разом ему даже хотелось, потому что он не видел ничего впереди, кроме страданий. И все это он терпел только за то, что сильные люди совершили убийство, а он узнал об этом на исповеди.

Когда Антонио вошел к нему, старик стал просить поскорее покончить с ним.

— Что вы, без суда нельзя выносить приговор, — осмелился ответить негодяй, — мы ведь во Франции живем!

— Без суда, — с сомнением в голосе повторил старик, невольно подняв жалобный взор к небу.

— Вы не верите, кажется, патер Лаврентий, так скоро убедитесь, идите за мной.

У подъезда их ожидал закрытый экипаж. Антонио вполголоса сказал кучеру, куда ехать, и сел со стариком.

Темная ночь окутала улицы Парижа. Через некоторое время карета миновала Сент-Антуанскую заставу и подъехала к огромному хорошо укрепленному замку, который был выстроен для защиты от англичан, а по прошествии нескольких столетий обратился в тюрьму для опасных преступников или тех, кто был по каким-нибудь причинам неугоден.

Из Бастилии, как из гроба, возврата не было. Те, кто попадал туда, были совершенно отрезаны от остального мира и навсегда забыты людьми. Толстые стены этой громадной тюрьмы заглушали все жалобы и вопли несчастных, заживо погребенных.

О бегстве или помиловании ее узники и не помышляли. Кто попадал в Бастилию, того считали умершим, как только за ним затворялись ее железные ворота.

Широкий ров, за которым поднималась серая каменная ограда, отделял Бастилию от внешнего мира. За этой стеной шел второй ров, за ним был мрачный замок с восемью могучими пятиэтажными башнями. Каждую из них опоясывала галерея, на которой были установлены пушки. В этих надежных башнях и в глубоких подземельях томились жертвы жестокого насилия, злых интриг и беспощадного преследования.

Маршальская карета приблизилась к подъемному мосту через широкий наружный ров. Антонио велел кучеру остановиться.

У моста несли караул двое часовых. Патер Лаврентий вышел из кареты. Теперь он видел, куда его привезли.

Антонио подошел со стариком к мосту. В то время, как часовые окликнули их, подъехал другой экипаж и тоже остановился неподалеку. Антонио, подозрительно взглянув на него, хотел поскорее пройти мимо часовых, но солдаты скрестили ружья и не пропускали его, хотя он со злостью в душе и крикнул, что действует именем короля.

Часовым было строго приказано не впускать никого ночью. Они отвечали Антонио, что он должен непременно представить письменный приказ.

— Тогда я требую именем господина маркиза д'Анкр, маршала Франции, чтобы сейчас же доложили обо мне коменданту де Ноайлю! — грозно крикнул Антонио.

— Кто вы и что вам нужно ночью от коменданта Бастилии? — раздался голос у моста, и вслед затем подошел высокий пожилой офицер.

Часовые сделали ему на караул. Антонио взглянул на подошедшего и узнал де Ноайля. Он был знатного рода и отдыхал после долгой службы на почетном месте коменданта Бастилии. Де Ноайль был горячий приверженец королевы-матери и Гизов. В настоящую минуту он, видимо, вернулся из города.

— Я прислан маршалом Кончини, господин комендант, и привез вам арестанта, которого завтра допрошу и распоряжусь относительно его судьбы, — отвечал Антонио.

— Помню ваше лицо, — сказал старый Ноайль, — но распоряжаться можно только по письменному полномочию.

— Вот мое полномочие, господин комендант, — вполголоса отвечал Антонио, подавая перстень маршала, — надеюсь, этого довольно, чтобы вы подчинились моим распоряжениям. Прошу вас прямо отвечать, согласны ли вы, потому что в противном случае, я должен буду немедленно принять меры, чтобы приказание маршала было исполнено!

Тон этого человека был так дерзок, что старому коменданту очень хотелось резко отказать ему, но он передумал, чтобы не рассердить всемогущего маршала.

— Мне достаточно перстня, милостивый государь, идите за мной с арестантом, — сказал он, первым переходя через Мост мимо часовых.

Антонио и патер Лаврентий последовали за ним. У огромных ворот светились окна караульного помещения, примыкавшего к стене. Часовые вызвали дежурного офицера, который отворил маленькую дверь ограды. Комендант и два его спутника вошли в комнату внутри толстой каменной стены…

Офицер шел за Ноайлем. Через второй подъемный мост они попали во двор Бастилии. И тут день и ночь стояли часовые.

Старому патеру не нашли нужным завязывать глаза. Дверь тюрьмы отворилась и явился сторож с фонарем. Антонио и патер пошли вперед, за ними комендант и офицер.

В конце длинного коридора они поднялись по лестнице во флигель, где жил комендант и служащие. Высокие сводчатые плохо освещенные коридоры имели какой-то зловещий вид — в них было совершенно тихо и пусто. Большие двери по обеим сторонам вели в комнаты служащие, которые редко выходили из стен Бастилии.

Комендант передал арестанта офицеру, велев отвести его в одну из пустых камер и доложить, в которой из башен она находится, потам холодно пригласил посланца Кончини к себе объяснить, в чем состояло данное ему поручение.

Антонио попросил офицера выбрать для арестанта камеру понадежнее и пошел за Ноайлем в его квартиру, отличавшуюся простотой обстановки. Лакей принес свечи и ушел.

— Как зовут арестанта, милостивый государь? — спросил Ноайль своего гостя, — и в чем состоят распоряжения относительно него?

— Его пока не надо заносить в списки, господин комендант. За ним необходим самый тщательный надзор. Как в камеру принца Конде, так и к этому арестанту никого нельзя допускать: ни доктора, ни священника, ни сторожа. Это высочайшее приказание!

— А если он потребует помощи или причастия? — спросил Ноайль.

— И в этом ему надо отказать, господин комендант. Пусть не обращают внимания на его зов, это старый закоренелый злодей, который будет звать на помощь только для того, чтобы вызвать сострадание, или с какой-нибудь другой целью.

— Значит, пищу надо подавать ему через дверную форточку…

— Непременно, как и принцу Конде, по высочайшему повелению. В подземельях Бастилии есть застенок, мне говорил господин маршал…

Комендант с удивлением посмотрел на него.

— Есть, но орудий пытки уже много лет не применяют, — отвечал он.

— Так завтра их надо смазать и приготовить, — холодно и твердо сказал Антонио.

— Разве будут пытать?

— В одну из следующих ночей под моим личным надзором и руководством. Этого закоренелого злодея надо заставить сознаться…

— Он колдун? — спросил комендант, не припоминавший, чтобы после царствования Екатерины Медичи кого-нибудь пытали.

— Хуже колдуна, господин комендант. Это опасный клеветник и государственный преступник, которого сначала принимали за сумасшедшего. Теперь он подозревается в отравлении несколько лет тому назад старого сторожа ратуши. Его отправили сюда, чтобы заставить сознаться в преступлении. Он называет себя то патером Лаврентием, то Николаем Орле, переодевается, чтобы не быть узнанным, и наконец явился под видом флорентийского торговца соколами. Это один из самых опасных субъектов.

— По наружности этого что-то незаметно. У него очень почтенное лицо, — заметил де Ноайль.

— Именно это в нем и опасно. Прошу вас строго исполнять мои распоряжения.

Вошел дежурный офицер и доложил, что арестованный посажен в камеру башни номер два и ведет себя спокойно. В этой самой башне сидел и принц Конде.

Антонио повторил приказание приготовить орудия пытки и вышел, очень высокомерно раскланявшись с комендантом. Офицер проводил его до наружного рва, вежливо поклонился и видел, как он сел в свою карету и уехал в город.

Несчастный патер Лаврентий смиренно покорился своей участи.

Камера, в которую его поместили, была маленькая, футов в двенадцать ширины и длины, с каменным полом. На одной стене было небольшое отверстие, в которое даже головы не просунуть, у другой стояла кровать, похожая на ящик, с соломенным тюфяком и одеялом, напротив нее была дверь и рядом камин, у четвертой стены стоял стол и стул.

Воздух был холодный и тяжелый. Патер Лаврентий вошел в камеру и массивная дверь навеки отделила его от свободы и от людей.

Ему не дали с собой свечи и поставили на стол только кружку воды и тарелку с какой-то едой. Он стоял в темноте, и ему припомнилась вся его безотрадная жизнь, полная одних страданий, разочарований и преследований. Ни одного светлого луча, а между тем, он делал только добро и служил Богу! Сознание этого ободрило его.

Зачем ему оскорбляться и горевать? Он ведь уже близок к итогу, которого не миновать ни одному человеку. Что значат лишения для его души, так много испытавшей? Он их и не чувствовал! Но предстояли еще тяжелые и жестокие испытания, чаша его страданий еще не переполнилась. Негодяй Антонио готовил ему ни желанную скорую смерть, а мучительную и долгую.

Утомленный старик лег на постель и уже стал засыпать, как вдруг услышал шорох вокруг себя… В первую минуту он не понял, что это такое, вскочил, но в темноте ничего не мог разглядеть. Наконец он почувствовал под худой дрожащей рукой шерсть бегавших по камере животных. Крысы разделяли его одиночество. Они копошились в его тюфяке, бегали по столу и с жадностью уничтожали его ужин. Голод сделал их очень смелыми. Во время драки за еду некоторые падали со стола на пол. Эта адская возня не давала старику ни минуты покоя.

Только перед утром, когда лучи рассвета заглянули к нему сквозь маленькое отверстие в стене и крысы разбежались, измученный старый патер забылся на несколько часов. Он проснулся от какого-то шороха, ему казалось, что он долго спал, и что уже наступил полдень. Так и было. На столе стояла чашка с обедом, кружка воды и лежал кусок хлеба. Все это подали через дверную форточку.

Он был совершенно отрезан от людей, даже сторожа не видел, ему нельзя было передать ни жалобы, ни просьбы.

Природа взяла свое. Он помолился, поел, выпил воды и подошел к крошечному екну подышать воздухом. Ему видна была полоска голубого неба, и это доставляло несчастному узнику радость. О возможности когда-нибудь выйти из Бастилии он и не думал. Даже добрый принц Конде со своими сторонниками не смог бы освободить его, так как не имел для этого достаточной силы. Кроме того, ему ведь и неведомо, что он в Бастилии.

Едва наступил вечер, отвратительные гости опять явились и подняли возню. Но вдруг в дверях заскрипел ключ, послышались голоса в коридоре, и крысы разбежались. Патер Лаврентий не ложился спать, и робкая надежда на то, что его защитникам удалось добраться до него, мелькнула в глубине исстрадавшейся души.

Страшно было разочарование старика. Дверь камеры отворилась. Вошел сначала сторож и поставил на стол фонарь, потом явился Антонио и за ним Филипп Нуаре, парижский палач. Двое помощников стояли сзади с факелами. Это была такая ужасная картина, что даже жаждавший смерти патер отшатнулся и сильно побледнел.

— Святая Матерь Божья, помоги мне, — прошептал он.

— Вы дрожите, когда настала пора обличать ваше преступление! — сказал Антонио. — Признавайтесь, вы патер Лаврентий?

— Да, я, — глухим голосом отвечал старик. — Вы пришли, чтобы вести меня на смерть, я готов, позвольте мне только сначала помолиться. Молитва укрепит и ободрит меня! Вы явились ночью, я не ожидал этого, но теперь душа моя снова делается покойнее, и я готов предстать перед престолом Божьим!

— Это вы сделаете тогда, когда признанием облегчите свою душу, патер Лаврентий! Вас не приговорят к смерти без суда. Признайтесь прежде, что совершили преступление, в котором вас обвиняют, — сказал Филипп Нуаре.

Он не знал, что патер ни в чем не виноват. Кончини и его креатуры уверили его, что старик совершил страшное преступление. Письменный приказ королевы-матери вынуждал Нуаре следовать своим обязанностям.

— Преступление… — повторил старик.

— Вас обвиняют и подозревают в том, что в мае 1660 года вы отравили вином сторожа ратуши, Пьера Верно, — сказал палач. — Сознаетесь ли вы в этом преступлении?

— Какой ужас, какая смелость! Спросите тех, кто вас сюда прислал, палач. Они лучше меня знают, кто отравил этого бедного человека. О, горе, горе им. Божье долготерпение бесконечно.

Антонио стоял, скрестив руки и не спуская глаз с патера.

— У меня не было еще ни одного преступника, который прямо сознался бы в своей вине, — продолжал палач, — но многие каялись, когда я напоминал им о пытке, и сознавались при первой же степени ее применения во всем, что совершили и что нам необходимо было знать.

— Пытка, меня пытать… — в ужасе вскричал Лаврентий, но сейчас же опять успокоился. — Безумный! — сказал он, сложив руки, — несчастные говорили то, что вам нужно было знать, и вы этим хвастаетесь, считаете это торжеством. Разве могут иметь значение слова, вынужденные муками пытки?

— Кончайте, метр Нуаре, — сказал Антонио, — мы пришли не для обсуждения закона.

— Патер Лаврентий, сознаетесь ли вы в отравлении сторожа Пьера Верно? — спросил палач. — Если вы не сознаётесь, я подвергну вас сегодня ночью пытке первой степени…

— Мне не в чем сознаваться, клянусь честью! Я не совершил никакого преступления. Не требуйте, чтобы я сказал то, чего не делал.

— В таком случае вы сами будете повинны в том, что случится, — сказал Нуаре, сделав знак помощникам.

Они хотели подойти и схватить старика.

— Отойдите, я сам пойду за вами, — сказал патер.

— Нет, преступник всегда остается преступником. Никаких исключений. Тащите его вниз, — крикнул жестокий Антонио, боясь, чтобы патер не сказал чего-нибудь лишнего.

Просьбе старика не вняли. Последние немногие силы изменили ему, когда помощники палача схватили и вытащили его из камеры.

Далее последовала страшная гнусная сцена. Филипп Нуаре велел положить бесчувственного узника на носилки, к которым его помощники прикрепили по углам зажженные факелы и понесли их по лестнице вниз.

Это шествие было похоже на похороны. Комендант под каким-то предлогом отказался присутствовать при этом беззаконии, которое не мог запретить, так как все делалось по приказанию королевы-матери и ее министров.

В нижнем коридоре сторож отворил дверь во двор. Навстречу пахнуло ночным холодом, мелкий дождь бил в лицо. Двор был огромный, и посреди него — отгороженное место — это было кладбище Бастилии. Ни плит с именами тех, кто тут спал вечным сном, ни деревца, ни цветка, посаженного любящей рукой, здесь не было. Только увядшая трава покрывала холмики, на которые никто не приходил молиться и плакать. Страшное это было место, где вместе с завыванием ветра, казалось, тихо и жалобно стонали погребенные здесь люди, Проследовав на другой конец двора, помощники палача стали спускаться в подземелье, неся приходящего в себя старика.

Антонио и палач следовали за ними. Они довольно далеко прошли по широкому сводчатому коридору, по обеим сторонам которого были двери камер. Наконец шедший впереди сторож отворил высокую стрельчатую дверь. Давно, по-видимому, не пользовались этой дверью, так тяжело и шумно действовали ее петли.

В большом сводчатом подземелье, куда внесли патера, точно в склепе стоял тяжелый запах застоялой сырости. Пол здесь был каменный, стены, когда-то выкрашенные белой краской, от времени и копоти факелов сделались грязно-серыми.

Посредине стояло нечто похожее на грубо сколоченную деревянную плаху, привинченную к полу.

Филипп Нуаре подошел и попробовал веревки, кольца и винты. Патер Лаврентий, между тем, сошел с носилок и, стоя на коленях, горячо молился.

— Николай Орле, называемый патером Лаврентием, — вскричал палач, — признаешься ли ты в отравлении сторожа Пьера Верно?

— Нет, я невиновен, да поможет мне Господь… Аминь! — твердо сказал старик.

— Привяжите его к скамье и проденьте кисти рук и ног в кольца.

Помощники взяли старика, положили в углубление деревянной скамейки и так завинтили его руки и ноги, что на суставах выступила кровь. Патер тихо стонал…

Но вдруг, в ту самую минуту, когда Филипп Нуаре собирался приступить ко второй степени пытки, в дверь громко постучали.

Сторож, стоявший у дверей, побледнел, палач с удивлением оглянулся. Кто мог так громко стучаться посреди ночи?

— Отворяйте, отворяйте скорее! — раздалось за дверью.

— Что это значит, кто смеет мешать нам, — спросил Антонио.

Дверь резко распахнулась, и вбежал бледный встревоженный офицер.

— Ради всех святых, уходите. В Бастилию сейчас приехал король с графом де Люинем, — произнес он почти шепотом.

Антонио, видимо, испугался, палач вопросительно взглянул на него.

— Постараемся избежать неприятностей, метр Нуаре. Король не войдет сюда, а мы успеем и после его ухода исполнить свою обязанность, если это окажется нужным, — прибавил он тише, поглядев на старика, который лежал неподвижно, как мертвый… Все покинули подземелье, и беспомощный патер Лаврентий остался один.

 

XXI. ЭЛЕОНОРА ГАЛИГАЙ

Прежде нежели станет известно, что заставило короля Людовика ехать ночью в Бастилию, и как там развивались события дальше, заглянем в гостиную парижской чародейки, как ее впоследствии прозвали, жены Кончини.

Сторонники партии королевы-матери тотчас заметили, что после маскированного бала, жертвой которого стал принц Конде, Мария Медичи и король сделались необыкновенно серьезны.

Мария Медичи не знала, на что решиться после того, как Людовик осмелился заговорить с ней неслыханным прежде тоном. Она чувствовала, что необходимо предпринять какие-то действия, чтобы удержать за собой власть, видя как усилилось влияние партии короля. Она имела основания этого бояться.

Король сделался мрачнее, чем когда-либо. Он, видимо, избегал всяких контактов с королевой-матерью и ее двором. Если прежде в нем поражала мрачная сосредоточенность и склонность к уединению, необщительность шестнадцатилетнего короля, казалось, достигла своего предела и стала необъяснимой загадкой для окружающих.

Король перестал принимать многих, кто прежде имел к нему доступ, и камердинеры говорили по секрету, что часто слышат по ночам, как король разговаривает сам с собой в кабинете и целыми часами ходит по комнате.

Королева-мать ощущала эту тяжелую, гнетущую атмосферу и, как все виновники, которым постоянно кажется, что их тайну узнают другие, боялась, что сыну стало известно о ее сообщничестве с убийцами мужа. Эта мысль часто прогоняла сон от ее шелковых подушек. Перед окружающими она умело скрывала преследовавшие ее мысли, но едва оставалась одна, как они снова брали верх, и в голове ее являлись планы и намерения, ясно доказывавшие, что одна вина непременно потянет за собой другую, и последствия первого проступка вынуждают подавлять добрые порывы сердца.

Но окончательно погиб тот, кто имеет сообщников! Он в их руках, и вместе с ними все глубже и глубже опускается в омут, не имея сил вырваться, потому что общая вина сковывает их одной цепью.

Тогда наступает торжество ада, который, ликуя, принимает к себе нового члена, туманит его фальшивыми наслаждениями и удачами, чтобы потом толкнуть в вечное пламя душевных мук и укоров совести.

Так и в страстной душе Марии Медичи обманчивые иллюзии нередко заглушали голос вины, заставляли не думать о прошлом и предаваться сладким надеждам и планам на будущее.

В такие минуты Мария Медичи видела себя могущественной и бесстрашной владычицей, и кому случалось взглянуть на нее в это время, тот по ледяному, жесткому выражению ее лица видел, что у этой женщины нет сердца.

Элеонора Галигай с тайной радостью наблюдала суровое и решительное настроение королевы-матери. Она поняла, что Мария Медичи собирается привести в исполнение планы, мысль о которых подали ей маршал Кончини, герцог д'Эпернон и вся ее партия, — планы, которые заслуживали названия государственной измены, так как направлены были против короля и его двора. Оставалось только ловко подвинуть жаждавшую власти королеву-мать на открытые действия, добиться ее согласия на решительный шаг, который уже давно был подготовлен.

Элеонора Галигай дала слово своим союзникам склонить Марию Медичи к этому шагу. Когда вследствие ее ошибки на маскированном балу стали выражать некоторое сомнение относительно ее влияния, она самоуверенно и гордо отвечала, что королева-мать не может устоять перед ней, и не устоит!

— Посетив меня, — сказала жена Кончини, — она на все согласится, подпишет все бумаги, которые мы ей предоставим. Ее величество весьма податлива, когда дело заходит об исполнении ее тайных планов.

— Мы знаем, маркиза, что имеем в вас волшебную союзницу, — любезно отвечал д'Эпернон. — О, мы больше знаем.

— Говорите откровенно, герцог.

— Мы знаем, что можем положиться на ваше слово, и победим! Действуйте быстро и пустите в ход всю вашу магическую силу. Наблюдайте за звездами и предзнаменованиями, открытыми только для вас, и ведите все к одной цели: разом насмерть поразить и уничтожить наших противников, захватить в руки короля и государство.

— Даю вам слово, — отвечала парижская чародейка д'Эпернону, Шале и своему мужу, — что скорей, нежели вы думаете, королева-мать отдаст приказание оценить Лувр, арестовать и устранить наших врагов.

— Мы можем достигнуть цели только путем дворцового переворота, — горячо прибавил маркиз де Шале. — Это надо сделать вдруг, ночью, когда никто ни о чем не будет подозревать. Только таким образом мы можем победить.

Элеонора кивнула, милостиво улыбнувшись. То, что советовали ей сообщники, она уже давно обдумала. Эти люди были ей нужны только как орудия для достижения цели. По уму и влиянию она стояла гораздо выше их, и они все больше и больше начинали зависеть от нее.

Не Мария Медичи была первая владычица в государстве, а Элеонора Галигай. Она управляла всем.

Королеву-мать мучило беспокойство и какая-то неуверенность. Ей нужно было, наконец, решить, кто глава государства, она или Людовик. Кто-то один из них должен был первенствовать. До сих нор она стояла во главе правления, но Людовик вдруг осмелился заявить свои права! Это не его мысли. Принца Конде устранили, но, значит, среди окружающих короля лиц еще остались такие, которые имеют на него влияние и внушают ему идеи, грозящие большой опасностью!

Чтобы добиться трона, надо в зародыше уничтожить эти идеи, а затем сломить волю сына, что казалось матери самой легкой частью задачи.

Но кто же были ее враги, кого ей особенно следовало опасаться после того, как Кончини передал ей, что опасный патер Лаврентий арестован и отправлен в Бастилию?

Элеонора Галигай впала в немилость после маскированного бала, на котором по ее вине королева-мать приняла графа де Люиня за герцога де Рогана. Вследствие этого гордая жена Кончини стала избегать Лувр, чтобы не быть в неловком положении.

Но Элеонора восторжествовала! Мария Медичи чувствовала необходимость в своей поверенной и пришла к ней, чтобы спросить о вещах, которые, как она была убеждена, наверное, знала только эта женщина, предсказавшая по звездам.

Элеонора это предвидела. По ее холодному, как мрамор, лицу скользнула улыбка, когда ей доложили, что королева-мать приехала навестить ее и узнать, как она поживает. Но вслед затем эту улыбку сменило выражение ледяной холодности. Элеонора чувствовала, что ей надо победить, что ее власть будет безгранична, если теперь ей удастся подчинить себе королеву-мать.

Муж предупредил ее о посещении Марии Медичи, и она сделала разные таинственные приготовления в своей обсерватории. В первый раз туда предстояло войти Марии Медичи. Близился вечер, когда Элеонора Галигай встретила ее величество на верхней ступени мраморной лестницы дворца Кончини.

Управляющий и лакеи маршала почтительно кланялись королеве-матери, а Элеонора приветствовала ее холодно и гордо, хотя и по всем правилам этикета. Надо было дать почувствовать Марии Медичи эту холодность, чтобы она сочла за счастье видеть Элеонору поласковее!

Расчет удался вполне. Королева-мать отнеслась к ней необыкновенно милостиво, обняв ее и выразив желание поговорить с глазу на глаз. Королева Франции унижалась, позволив себе в присутствии прислуги обнимать свою подданную.

Когда портьеры в роскошной гостиной за ними опустились и они остались одни, королева-мать утомленно опустилась в кресло, предложенное ей маркизой д'Анкр.

— Я так устала от напряженного состояния за все это время, Элеонора, — сказала она серьезно. — Мне надо выйти из этой мучительной неизвестности! Вы имели время заняться своими наблюдениями, и я уверена, что получу ответы на некоторые важные вопросы.

— Все мои знания в распоряжении вашего величества, — отвечала Элеонора. — Я это время действительно глубже вглядывалась в тайны природы и узнала много поразительных, замечательных вещей.

— Вы когда-то обещали мне в благоприятное время показать вашу тайну, Элеонора!

— И лучше настоящего времени вы не могли выбрать, ваше величество! Я расскажу вам, что видела и узнала, а потом покажу свои тайны, ваше величество. Я вызову душу великого Нострадамуса, он явится, и я употреблю все средства, чтобы убедить его дополнить мои предсказания.

— Вы можете это сделать, Элеонора?

— Уже два раза мне удалось вызвать его заклинаниями. Сегодня ночью будет третий.

— И я увижу?

— Чтобы вы не сомневались в моих словах.

— Что он вам говорил, когда являлся?

— Первый раз меня это очень взволновало и поразило, я лишилась сознания от страха, когда он вдруг явился передо мной после заклинаний. Второй раз я была спокойнее.

— О чем бы с ним говорили, Элеонора?

— Я спрашивала, где патер, которого мы так долго напрасно искали…

— И он указал вам?

— Больше, ваше величество: он неясными намеками открыл мне, что на другой день хотели свести патера к королю под видом торговца соколами!

— А вы спросили, кто наши враги?

— Он назвал мне троих.

— Скажите кого, Элеонора?

— Во-первых, самого короля…

— Чувствую, что он слишком верно сказал.

— Затем графа де Люиня и герцога Сюлли.

— Мое подозрение оправдывается. Элеонора, о чем вы будете спрашивать сегодня дух Нострадамуса?

— О том, что случится, ваше величество, и как нам поступать, — отвечала жена Кончини. — Нам грозит беда, я видела это по звездам.

— Расскажите мне, что вы видели, Элеонора?

— Звезда потеряла свой блеск. До сих пор она всегда ярко горела, а теперь ее постепенно затемняют три другие звезды. Ее все плотнее затягивают облака, так же как и звезду моего дома. Поэтому я решилась, пока еще не слишком поздно, третий раз вызвать Нострадамуса и просить его совета! Что он все знает, мне доказало его последнее предсказание. Если б не он, патер Лаврентий, которому не пережить сегодняшней ночи, был бы теперь у короля, и тогда…

— Молчите, Элеонора, это было бы слишком ужасно, — прошептала королева-мать. — Так вы говорите, патер умер сегодня ночью?

— В то время, как мы будем слушать Нострадамуса, этот старик умолкнет навсегда.

Мария Медичи робко посмотрела на свою поверенную. Верно, она заключила договор со злым духом, поскольку знала черную магию и волшебные заклинания. Королеве-матери стало страшно… Она будет свидетельницей необъяснимого, таинственного дела, своими глазами увидит чародейскую силу Элеоноры. У нее мороз по коже пробежал при этой мысли, но желание выйти наконец из неизвестности взяло верх!

Наступила ночь. Жена Кончини поднялась с королевой-матерью по винтовой лестнице в большую круглую комнату с куполообразным потолком, помещавшуюся над зубцами дворца. Потолок был стеклянный, некоторые части его могли отворяться, давая возможность таким образом смотреть прямо на небо.

На легких подставках стояли телескопы, направленные в разные точки неба. Посреди комнаты на круглом столе с черным покрытием были разложены старые книги, стояли песочные часы, реторты какой-то странной формы и множество других стеклянных сосудов с жидкостями.

Комната едва освещалась лампой с круглым колпаком и сиянием месяца, что создавало впечатление тревожной таинственности.

Элеонора просила королеву-мать не пугаться, чтобы она не увидела, не двигаться с указанного ей места в глубине комнаты и ни слова не говорить во время заклинаний. Затем она отошла в сторону и отдернула драпировку, за которой в глубокой нише располагался черный мраморный алтарь с двумя широкими ступенями и огромной плоской золотой чашей на нем.

Чародейка стала обеими руками бросать травы в эту чашу, потом подошла к столу, взяла один из пузырьков и вылила его содержимое на травы. В ту же минуту вся чаша запылала голубым пламенем, почти не дававшим света. Постепенно оно стало принимать бледно-зеленый оттенок и подниматься ввысь, но Элеонора быстро сделала руками какой-то знак, и огонь сразу утих. Затем над чашей появился белый пар, который стал превращаться в облака, наполняющие собой комнату. Когда они дошли до Марии Медичи, распространяя вокруг нее необыкновенно приятный запах, то незаметно привели ее в какое-то странное блаженное состояние, которого она еще никогда не испытывала.

Элеонора стояла на ступенях алтаря и шептала заклинания. Временами, когда она переставала повторять непонятные слова, из чаши раздавалось шипение, облака делались гуще и все дальше распространялись по комнате.

Вдруг чародейка замолчала и сошла со ступеней. По обсерватории точно пронесся ураган.

Королева-мать не спускала широко раскрытых глаз с ниши. Над мрамором алтаря из облаков, как из далекого тумана, выплыло лицо старика. Черты его нельзя было ясно различить, но оно имело большое сходство с портретами Нострадамуса.

Мария Медичи не сомневалась, что видит перед собой его дух. Длинные волосы старика почти сливались с седой могучей бородой.

— Зачем ты опять тревожишь меня? — послышался недовольный голос, точно из гроба. — Я должен повиноваться твоему зову, но горе тебе, если ты злоупотребляешь своей силой.

— Я призвала тебя, чтобы ты еще раз ответил на мои вопросы, — громко сказала Элеонора. — Затем ты будешь иметь покой, которого требуешь.

— Спрашивай! — раздалось из облаков.

— Ответь, дух великого предсказателя, что предстоит королеве-матери, Марии Медичи? — спросила Элеонора.

— Вот тебе мой ответ, слушай, Мария Медичи! Уничтожь своих врагов, пока еще не поздно, — вещал гробовой голос повелительным тоном. — Не щади близкого тебе человека, иначе ты будешь свергнута! Ты одна должна управлять государством!

Пламя высоко вспыхнуло, видение почти исчезло в густом тумане.

Элеонора подошла к алтарю, стала что-то говорить, и по ее жесту огонь начал угасать…

Королеве-матери хорошо запомнились слова предсказателя: «Уничтожь своих врагов, пока еще не поздно! Не щади близкого тебе человека, иначе ты будешь свергнута. Ты одна должна управлять государством».

Она знала своих врагов. Надо было оцепить Лувр и неожиданно, разом уничтожить их. Она знала, кто ее близкий, которого ей приказывалось не щадить, чтобы самой не быть свергнутой. Это был ее сын, король!

Сцена сильно на нее подействовала. Она точно опьянела от ароматного пара и попросила увести ее.

Элеонора взяла королеву-мать за руку и проводила в гостиную. Она видела, что колдовство имело блестящий успех, что Марии Медичи все еще слышатся слова:

«Ты одна должна управлять государством!»

Мать и сын окончательно разошлись. Надо было ждать кровавого исхода! Элеонора Галигай торжествовала.

 

XXI. ПОСЛЕДНИЙ ЧАС ПАТЕРА

Возвратясь к рядам лавок на ярмарке после неприятной встречи с мушкетерами, граф де Люинь и адъютант де Бань-ер напрасно искали торговца соколами.

Люинь, ругаясь, снова отправился со своим спутником на улицу Сен-Дени, надеясь, что патер вернулся домой, но и там не было старика. Любимец короля не знал, что делать, а между тем необходимо было добыть доказательства, которые требовал Людовик. Если ему не удастся устроить так, чтобы король услышал тайну старика, он потеряет все. Людовик не поверит словам и перестанет доверять ему. Один патер Лаврентий мог доказать королю, что страшное обвинение графа де Люиня является справедливым.

На ярмарке запирали уже последние лавки, и никто не мог сказать, куда девался торговец соколами.

Люинь поспешил обратно в Лувр. Его план привести переодетого патера к королю не удался, а между тем надо было во что бы то ни стало обличить преступление королевы-матери и ее приближенных. Свергнуть ее и захватить власть в свои руки было целью его жизни, к которой он неутомимо стремился.

Арест принца Конде случился довольно кстати для королевского фаворита. Это значительно продвинуло его вперед.

Людовик был глубоко возмущен. Если представить ему доказательства и, пользуясь случаем, поджечь его, он, применив силу, возьмется за управление и сделается королем не по одному только названию.

Именно такого переворота жаждал любимец короля, чтобы занять при этом место Кончини. Сейчас нельзя было отступать, напротив, короля надо было всячески подстрекать к решительному шагу, чтобы он вырвал власть из рук матери и ее приближенных и закрепил за собой корону, обещанную ему в день совершеннолетия.

Вот для чего Люинь рассказал все королю. К тому же стремилась и вся партия короля, к которой принадлежали герцоги Сюлли и Бриссак, генерал Ла Вьевиль и многие другие представители знати.

Все понимали, что дворцовый переворот неизбежен, потому что иначе не свергнуть королеву-мать, Кончини и Элеонору. Успех был возможен лишь при неожиданном и точном маневре, разумеется, с участием и под руководством короля.

Следовательно, главным было внушить королю необходимость быстрых и решительных действий против матери и ее двора. Надо было разжечь в короле гнев, ненависть и презрение, но этой цели Люинь достиг пока еще наполовину. Дело продвинется лишь в случае, если Людовик убедится в преступлении матери и ее приближенных.

Увидев Люиня, вошедшего по обыкновению без доклада, король тревожно взглянул на него. Ему невыносима была неизвестность.

— Наконец-то ты пришел, вероятно, с обещанным свидетелем в этот раз? Он уже начинает казаться мне каким-то фантастическим лицом! — воскликнул король.

— Понимаю твои сомнения, Людовик, — отвечал любимец, — и сегодня они еще более укрепятся, потому что я опять явился без патера Лаврентия.

Король мрачно и недоверчиво взглянул на графа.

— Опять без него, несмотря на все твои образцовые распоряжения, — заметил он.

— Все принятые мною меры и хитрости разбиваются всесилием приближенных королевы.

— Шарль, ты с некоторого времени злоупотребляешь моей дружбой и доверием.

— Креатурам всемогущего маршала и его супруге-ворожее опять удалось опередить меня. Я устал бороться при неравных силах, Людовик. Или дай мне возможность действовать так, чтобы выполнялись твои приказания и мои распоряжения, или удали меня совсем. Ведь унизительно всякий раз оставаться побежденным и осмеянным сильнейшей партией.

— Ты взволнован, что случилось?

— Вероятно, в торговце соколами узнали патера и взяли его, или стали преследовать, и он куда-нибудь спрятался. Я нигде не мог его найти.

— Ты знаешь, чего я требую, и знаешь свою обязанность.

— Знаю, но исполнить могу только окольными путями, которыми нам, к сожалению, приходится идти.

— Какие же это окольные пути?

— Надо секретно повидаться с принцем Конде в Бастилии и спросить его о том, что ему говорил старик. Он один может указать нам, где патер Лаврентий и подтвердить мои слова.

— Хорошо, согласен и на это. Завтра ночью ты едешь со мной в Бастилию.

В эту самую ночь Антонио предал пытке патера Лаврентия. Моросил холодный дождь, когда Людовик с де Люинем, завернувшись в длинные темные плащи, незаметно, боковыми воротами, покинули Лувр и торопливо пошли по темным улицам. Завывающий ледяной ветер дул временами с такой силой, что разгонял облака, и дождь переставал. Из-за такой погоды молодые люди практически никого не встретили.

Когда они подходили к мрачной Бастилии, ночную тишину вокруг нарушало только завывание ветра. Двое часовых у подъемного моста искали защиту от непогоды за столбами по обеим сторонам широкого рва и только тогда окликнули короля и де Люиня, когда те подошли к самому мосту.

Они потребовали пропустить их именем короля, и только дежурному офицеру сказали, кто они такие, велев немедленно проводить их к коменданту де Ноайлю.

Неожиданное появление короля ночью в Бастилии так смутило офицера, что он едва смог это скрыть и был рад побыстрее проводить ночных гостей к коменданту, который еще не ложился, а сам поспешил в подземелье Бастилии предупредить поверенного маршала.

Комендант еще более офицера удивился и растерялся. Король и де Люинь заметили это странное смущение, когда де Ноайль встретил их в приемной и едва мог, запинаясь, вымолвить несколько слов.

Он велел лакею зажечь канделябры и уйти. Король нервно ходил по комнате и поручил графу говорить за него.

— Его величество приехал сюда, господин комендант, — начал де Люинь, — чтобы посетить камеру его высочества принца Конде…

Ноайль испугался.

— Что вас так испугало, что вы побледнели вдруг? — продолжал Люинь.

— Виноват, я имею высочайшее повеление никого не допускать к его высочеству, — отвечал комендант, совершенно растерявшись.

— Я вам приказываю сию же минуту проводить меня к принцу. Поторопитесь, господин комендант! — сердито вскричал Людовик.

Ноайль видел, что малейшее промедление будет стоить ему головы. Приходилось повиноваться, хотя королева-мать приказала не допускать к принцу ни Люиня, ни кого-либо другого из придворных. Ноайль привык видеть в Марии Медичи безусловную властительницу. Но к нему явился вдруг король! Как поступить, чтобы ни к тому, ни к другому не попасть в немилость?

Положение его было очень затруднительное.

Сердитый тон и взгляд короля не допускали никаких возражений. Он взял один канделябр и поклонился в знак того, что готов проводить высокого посетителя к принцу.

Король и де Люинь первыми вышли в длинный полутемный коридор, потом пропустили вперед коменданта, который повел их с канделябром в руке во вторую башню.

Людовик не мог сдержать невольной дрожи, увидев мрачные стены и обитые железом двери, вдохнув тяжелый сырой воздух тюрьмы.

Ноайль взял у сторожа ключ от камеры принца и повел посетителей в верхний этаж башни. Глубокая тишина была вокруг, только из камеры, где томился принц, слышались мерные шаги.

Генрих Конде не мог уснуть. Комендант отворил тяжелую дверь камеры, впустил короля и графа и поставил канделябр на стол. Принц остановился от неожиданности и молча смотрел на вошедших.

— Оставьте нас одних, — приказал, видимо, взволнованный король, — подождите нас в коридоре, господин комендант.

Ноайль поклонился и вышел, закрыв дверь. Вид камеры, в которой томился принц, страшно возмутил Людовика. Он заметил, что принц не здоровается с ним.

— Неслыханные вещи, — вскричал, наконец, король. — Вы в этой жуткой тюрьме, дядя Генрих! Я отомщу за вас и скоро положу конец вашему заточению.

— Как, ваше величество? Я думал, что вы пришли объявить мне смертный приговор, и вдруг слышу, что не по вашему приказанию очутился в этом крысином гнезде?

— Даю вам честное слово, Генрих Конде, и мою руку в доказательство того, что с вами и со мной осмелились сыграть неслыханную шутку! — вскричал король, протянув принцу руку, которую тот порывисто поцеловал. — Я не виноват в том, что с вами случилось.

— Вы посетили дядю Генриха, ваше величество, который до конца жизни останется верен вам и готов с радостью за вас умереть! Это доставляет мне огромное утешение и вознаграждает за все перенесенные страдания. У меня одно желание, ваше величество: видеть вас, наконец, на троне, а всех недостойных — удаленными! Позвольте мне дождаться этого и помочь этому — здесь ли, в тюрьме, или при дворе.

— Я думаю, ваше желание исполнится скорее, нежели вы ожидаете, дядя, но надо быть очень осторожным. Я пришел утешить вас и попросить еще немного потерпеть. Сделайте это для меня, дядя Генрих.

— Требуйте от меня, чего угодно, ваше величество, я готов на всякую жертву! — вскричал Генрих Конде.

— Я хочу попросить вас об одном, дядя. Мне очень хотелось бы поговорить с патером Лаврентием, который на исповеди получил признание убийцы моего отца.

— Если только уже не поздно, ваше величество. Маршал д'Анкр и его приверженцы быстро действуют.

— Мне надо во чтобы то ни стало отыскать этого единственного свидетеля страшных признаний.

— Да, ваше величество, признания действительно страшные, — серьезно отвечал принц Конде.

— До сих пор мне никакими усилиями не удалось найти патера, чтобы привести его в Лувр, — сказал Люинь. — Мы пришли сюда, принц, спросить у вас о нем. Он бесследно исчез, вероятно спрятался куда-нибудь от страха.

— Боюсь, не стал ли уже патер Лаврентий трупом в руках своих преследователей.

— Тогда я непременно накажу виновных. Я положу конец этим проклятым интригам! — пообещал сильно рассерженный король. — Эти негодяи поплатятся, если мне не удастся поговорить с патером.

— Если я только не ошибаюсь, старика привезли сюда, в Бастилию, — шепнул Конде.

— Так мы его найдем! Из чего вы это заключили, дядя Генрих?

— Вчера ночью кого-то привезли в одну из камер этой башни, — отвечал принц. — К сожалению, я не мог видеть, кто был этот несчастный. Несколько часов тому назад я услышал шаги и подошел к форточке в моей двери, через которую за мной следят. В этот раз следил я.

— Что же вы увидели, дядя?

— При красноватом свете факелов несли человека на носилках, так что я не мог разглядеть его, но, по всей вероятности, это был тот арестант, которого привезла вчера ночью.

— На носилках… так вы думаете, он был мертвым?

— Вероятно, ваше величество.

— Мы должны сейчас же удостовериться во всем! — вскричал Людовик и хотел было, идти к двери.

— Одну минуту, ваше величество, — тихо остановил его принц, — думаю, что вы не достигнете цели, если спросите у коменданта о патере Лаврентии. Его, наверняка, привезли сюда под другим именем.

— Так я потребую список заключенных.

— И это будет напрасно, в списки не вносят людей, которых хотят устранить. ~

— Понимаю, но достанется коменданту, если он осмелится скрыть от меня имена арестантов, привезенных в эти последние ночи.

— Комендант и сам не знает их, ему этого не говорят.

— В таком случае он сведет меня к неизвестным арестантам, и я узнаю среди них патера.

— Если он уже не зарыт в землю.

— Я из земли достану его. Благодарю вас, дядя Генрих, за ваши указания, они наведут меня на настоящий след. Скоро с вами поменяются местом виновные. Дорого они мне заплатят.

— Слава Богу, наконец-то начнется другое время! — воскликнул принц.

— Прощайте, дядя Генрих! Пойдемте, Люинь.

Лицо короля выражало самую твердую решимость, когда он вышел со своим любимцем из камеры. Комендант ожидал их в коридоре и запер за ними дверь.

— Проводите нас к себе, — приказал король. Ноайль был в страшном волнении. Что-то будет дальше?

Войдя в канцелярию, король велел Люиню спросить списки заключенных и просмотреть их.

Смущение коменданта с каждой минутой возрастало. Люинь велел положить списки на стол, стоявший посредине. Король задумчиво ходил в глубине комнаты.

Ноайль достал из шкафа большую книгу в кожаном переплете и положил перед Люинем.

— Э, господин комендант, — притворно удивился Люинь, взглянув на последние листы, — что это значит? В Бастилию так долго никого не привозили?

— Имею честь доложить, что арестованные по высочайшему повелению часто не вносятся в книгу, — отвечал де Ноайль.

— Так вы ведете по ним секретные списки? — спросил король.

— Я строго исполняю приказания и совсем не веду списков в таких случаях.

— Значит, если арестанты умирают, а о них хотят справиться, стало быть, нельзя узнать ни имени, ни преступления, которое они совершили, ничего. Славные распоряжения! — возмущенно произнес король. — Яркий свет бросают они на управление. Так как вы не ведете списков, господин де Ноайль, у вас должна быть отличная память, вы, вероятно, знаете, каких арестантов привозили в последнее время или вы их не видите?

— Я сам принимаю их, ваше величество, — отвечал комендант.

— Вчера ночью в Бастилию привезли патера, которого звали Лаврентием?

Ноайль, пожимая плечами, отвечал отрицательно.

— Первый раз слышу это имя, ваше величество, и не видел никакого патера,

— Не испытывайте слишком долго мое терпение, господин комендант, — угрожающе произнес король. — Если вам велели скрывать этого патера, так я приказываю сию минуту свести меня к нему.

— Его величество говорит о старике, которого привезли вчера ночью, — дополнил Люинь. — Вы, вероятно, припомните его по костюму: на нем был берет и широкий бархатный камзол, как у итальянских торговцев соколами.

Ноайль видел, что дольше отпираться было бы слишком опасно. Как ни строго было приказание маршала, как ни велика его власть, пришлось сказать правду, так как король, видимо, все знал.

— В Бастилию действительно привезли старого торговца соколами, обвиняемого в тяжелом преступлении, — поспешно отвечал он.

— Так ведите меня к нему, господин де Ноайль! Комендантом опять овладело смущение, и он медлил.

— Такое место… вашему величеству угодно ночью, господин маршал… — бессвязно забормотал он.

— Да черт бы побрал маршала! — крикнул Людовик, в гневе топнув ногой и хватаясь за шпагу. — Берегитесь, чтобы я вам не написал на спине мои приказания! Такой старик и так лукавит и лжет. Где старый патер? Отвечайте.

— В подземелье, ваше величество.

— Как… разве он умер?

— Не знаю, ваше величество.

— Зачем же этого несчастного снесли в подземелье?

— По приказанию маршала, чтобы заставить его сознаться.

— Старика пытают? — с негодованием воскликнул король.

— По высочайшему повелению. Он, говорят, несколько лет тому назад отравил сторожа ратуши, — сказал Ноайль.

На лице графа де Люинь мелькнула злая насмешливая улыбка.

— На патера хотят свалить убийство сторожа, совершенное в день казни Равальяка, ваше величество, — объяснил он королю. — Теперь его пытают, чтобы заставить взять на себя преступление, в котором повинны другие. Современная практическая метода!

У Людовика передернулось лицо, он грозно взглянул на коменданта.

— Молитесь, чтобы патер был еще жив, когда мы придем, иначе, клянусь всеми святыми, вы Поплатитесь головой. Берите подсвечник и ведите нас в подземелье.

Ноайль хотел просить помилования и на коленях уверить короля в своей невиновности, но Людовик повелительным отрывистым жестом велел ему идти.

Комендант дрожащей рукой взял канделябр и пошел вперед. Он считал себя погибшим, так как уверен был, что старик не вынесет пыток. Ему неизвестно было, что офицер предупредил о приезде короля, он не знал также, жив ли арестант… Он не мог понять, в чем тут дело, но видел, что король, о котором до тех пор почти не слыхали и не говорили, вдруг заявил о своей власти.

Старый комендант привык слепо исполнять приказания королевы-матери и ее министров, не спрашивая объяснений и не раздумывая. Он делал то, что от него требовали, в полной уверенности, что заслуживает награды.

И вдруг за это слепое повиновение его привлекают к самой строгой ответственности.

Он шел с подсвечником впереди, король и де Люинь следовали за ним. Они миновали несколько коридоров, спустились по лестнице и вышли во двор. Порывом ветра задуло свечи.

— Ни шагу назад, — отрывисто сказал король, — мы и без огня найдем дорогу, каждая лишняя минута может стоить несчастному жизни.

Нигде ни одного офицера, ни одного сторожа. Все попрятались, предоставляя коменданту честь, как главному лицу в Бастилии, провожать его величество.

Это было, конечно, очень благородно, но сейчас — далеко не по нутру коменданту, проклинавшему их в душе. Не смея ничего ответить, он повел своих высоких посетителей через темный двор.

— Посмотрите, граф, — сказал король, показывая на огороженное место, — это, наверное, кладбище, честное слово, эта Бастилия ужаснее, нежели я думал.

Они дошли до двери в подземелье и осторожно стали спускаться по каменным ступеням. Пройдя довольно далеко по сводчатому коридору, они ясно увидели красноватый свет. Дверь комнаты пыток была, по-видимому, не заперта, ее второпях оставили открытой.

Комендант не мог понять, что это значит. Ни одного звука не долетало оттуда. Разве посланец Кончили и его жертва ушли уже? Но почему же там горел огонь?

Тревога и нетерпение короля возрастали с каждой минутой. Он уже собирался спросить Ноайля, как тот распахнул настежь полузатворенную дверь…

— Мы пришли, ваше величество, — сказал он.

Людовик с ужасом отшатнулся, увидев представившуюся ему картину, и Люинь не мог сдержать легкой дрожи.

На дыбе лежал несчастный старик… От красноватого отблеска полупотухших факелов комната имела совершенно зловещий вид.

Переломив страх и отвращение, король вошел. Послышался тихий стон. В комнате не было никого, кроме лежавшего мученика. Людовик подошел к нему.

Глаза несчастного были широко открыты. Из суставов рук и ног, продернутых в железные кольца, струилась кровь. Людовик похолодел от ужаса и сильно побледнел.

— Дайте мне умереть, сжальтесь, — едва слышно прошептал старик.

— Он жив, — тихо проговорил комендант и вздохнул свободнее. — Какую страшную муку придумали бедняге!

— Успокойтесь, — ласково сказал король, — мы пришли помочь вам.

— Мне уже нельзя помочь, я доживаю последние минуты, — отвечал патер.

Людовик сам стал отвинчивать винты и снимать железные кольца с рук и ног несчастного. Люинь и Ноайль помогали ему. Через несколько секунд патер был свободен. Боль и потеря крови совсем обессилили его, жизнь его была на волоске.

— Оставьте меня одного с патером, — приказал король. Комендант и Люинь вышли. Наступило молчание.

— Вы, патер Лаврентий, — сказал он наконец, — знаете вы меня?

Старик отвечал отрицательно.

— Я Людовик ХIII, сын короля Генриха. Скажите мне в ваш последний час, патер Лаврентий, правда ли, что убийца моего отца на святой исповеди назвал маршала Кончини и его жену своими сообщниками? Правда ли, что супруга короля Генриха знала о задуманном преступлении и позволила ему совершиться?

— Я все скажу вам, государь… — прерывисто отвечал старик. — Вы узнаете тайну, за которую я так ужасно умираю, за которую меня так неутомимо преследовали. Я несчастный патер Лаврентий, принявший на свою беду исповедь Равальяка. Маршал Кончини и его жена поддержали убийцу, обещали ему золото из государственной казны и помощь при побеге. Супруга благородного короля, павшего от руки убийцы, знала обо всем… и не помешала.

Людовик закрыл лицо руками. Старик помолчал с минуту. Видно было, что ему очень трудно говорить.

— Они покушались… на мою жизнь. Вино, которое выпил сторож Равальяка, было прислано из дворца Кончини… не могу больше… вы теперь все знаете, государь… Господи, смилуйся надо мной… и прости моим врагам…

Патер Лаврентий несколько раз тяжело судорожно вздохнул, и борьба жизни со смертью кончилась. Еще раз болезненно вздрогнули губы, и морщинистое лицо старика приняло спокойное выражение. Глаза его были обращены к небу. Ни страх, ни укоры совести не тяготили душу патера, сердце его было чисто. Он верой и правдой служил Богу и мог спокойно принять смерть, завершающую все его земные муки.

Король неподвижно стоял возле старика. Он невольно сложил руки и прошептал короткую молитву, потом подошел к двери.

— Господин комендант, — тихо сказал он, — патер Лаврентий умер! Я желаю, чтобы его похоронили с почетом, я сам приеду удостовериться в этом! Над его могилой поставьте крест и велите служить по нем панихиды. Тело пусть сейчас отнесут наверх в одну из комнат и положат на стол. Остальным я распоряжусь после, а пока не забывайте, что заслужите мою немилость, если буквально не исполните моих приказаний. Пойдемте, граф де Люинь.

Король и его любимец вышли из подземелья и покинули Бастилию. Комендант поспешил исполнить приказания короля и надеялся, что опасность, наконец, миновала для него. Он догадался, что при дворе готовится перемена, но остерегался высказываться об этом.

Людовик ничего не сказал Люиню о том, что слышал от старика, но граф видел, что король получил подтверждение его слов и обдумывал дело.

Рано утром король позвал любимца к себе в кабинет. Видно было, что он не спал ночью. Люинь увидел на письменном столе несколько приказов, написанных собственной рукой короля.

— Я серьезно обдумал и решил дело, Шарль… мы одни… ты все узнаешь, — мрачно сказал Людовик. — Мне надо только некоторое время, чтобы вглядеться в окружающих и испытать моих советников, надо выбрать самых лучших и заручиться верностью войск.

— Народ весь за тебя, как один человек, Людовик! Уверяю тебя, ты вызовешь общую радость, освободив государство от страшного гнета, который столько времени тяготеет над ним.

— Когда я начну действовать, я буду строг и справедлив, — серьезно сказал король. — Через несколько недель все будет готово к перевороту. Маршала Кончини и Элеонору Галигай арестуют здесь, в Лувре, и вызовут в парламент. Маркиза де Шале отправят в Бастилию, а ее величество в изгнании будет иметь время подумать о прошлом и покаяться.

— Это будет дворцовый переворот, Людовик, а у тех, кого ты назвал, множество шпионов.

— Потому-то я и хочу приготовиться. В назначенный вечер, не далее первого мая, я велю моим верным мушкетерам оцепить Лувр и отдельные флигели дворца. Ночью все будет кончено. Ты поможешь мне. Ее величество строит себе на улице Вожирар, как тебе известно, великолепный дворец по образцу дворца Питти во Флоренции.

— Да, уже не один миллион ушел на этот Люксембургский дворец, — заметил Люинь.

— Я на днях осмотрю его, он будет приличной вдовьей резиденцией для удаленной от дел правления матери короля Франции.

 

XXIII. РОЗОВАЯ БЕСЕДКА

Апрель 1617 года стоял такой теплый и солнечный, что земля нарядилась в полный свой весенний убор. Воздух был тихий, голубая высь неба — без единого облачка, солнечные лучи целовали цветы на кустах и куртинах. Свежая зелень деревьев, приятный воздух и нежное солнце пробудили в сердце Анны Австрийской тоску по родине. Голубое небо и аромат цветов манили ее из темных стен и мрачной тишины Луврского дворца, где она вместо счастья нашла одни интриги, горькие разочарования и полное отсутствие любви…

Молодая королева выразила желание уехать за город. Король, обыкновенно не замечавший даже ее желаний и всегда относившийся к ней с суровой холодностью, тут вдруг проявил замечательную предупредительность.

Желание Анны Австрийской, по-видимому, соответствовало каким-то намерениям короля. Так думала Эстебанья, и не ошибалась.

Людовик чувствовал себя свободнее, когда возле него не было королевы, с которой его обвенчали, но которой он еще ни разу не сказал горячего слова любви. Кроме того, его устраивало, чтобы Анны Австрийской не было в Лувре во время готовившегося Кровавого переворота.

Король велел спросить Анну Австрийскую, куда она хочет ехать — в Венсенский или в Сен-Жерменский дворец. Королева выбрала Сен-Жерменский за чудесный лес и террасу, доходившую почти до этого леса.

Сен-Жермен был любимым местопребыванием Генриха IV, поэтому Людовик охотно согласился и сейчас же распорядился готовить дворец и сад к приему королевы. Кроме того, он секретно велел приготовить для нее сюрприз, что было поразительно для такого холодного сурового мужа, так поразительно, что графу де Люиню и духовнику почудилось в этом хорошее предзнаменование на будущее.

Анна Австрийская радовалась тому, что могла, наконец, бежать из гнетущей луврской атмосферы и наслаждаться свободой за чертой Парижа, прекрасной зеленью леса, весной и золотым солнцем. Донне Эстебанье велено было распорядиться приготовлением чемоданов.

Прислугу и лошадей послали вперед, а в один чудесный апрельский день уехала и Анна Австрийская, простившись накануне с королем и королевой-матерью. С ней поехали герцогиня де Шеврез и маркиза д'Алансон. Королева была очень весела. Она сидела возле своей испанской обергофмейстерины, постоянным и неизменным другом, и когда карета, оставив позади заставу, покатила между зелеными полями вдоль извилистого берега Сены, радостно взяла ее за руку.

Молодая впечатлительная Анна любовалась прелестными ландшафтами, восхищалась лесом и радостно приветствовала старый замок, портал и лестницы которого были украшены гирляндами, а подъездная дорога ко дворцу — усыпана цветами.

Камер-фрау и прислуга, садовник и охотники приветствовали королеву в праздничных костюмах громкими, радостными возгласами. Встретивший королеву гофмаршал едва мог сдерживать этот общий восторг в границах известного этикета.

Позавтракав с дамами, Анна Австрийская вышла с гофмаршалом на террасу, где ее ожидал сюрприз. Посреди этой громадной террасы, между садом и лесом, была устроена великолепная роща с беседками из чудесных розовых и белых роз, любимых цветов молодой королевы. Среди зелени виднелись статуи и небольшие, увитые гирляндами, каменные скамейки.

Все это так соответствовало вкусам королевы, что она громко выразила свой восторг и объявила, что выбирает этот прелестный уголок своим любимым местом и желает найти здесь уединение. Последнее воспринято было гофмаршалом как приказание.

Розовые беседки сразу сделались летним кабинетом молодой королевы, которая сама напоминала прелестную цветущую розу, и часто до глубокой ночи просиживала в этом маленьком раю со своими дамами. Здесь ее не тревожили грустные впечатления парижского двора, внешне блестящего, а в сущности полного интриг и злобы, здесь она жила среди царства роз, здесь к ней опять возвращались золотые грезы юности.

Однажды, к удивлению Анны Австрийской, в Сен-Жермен вдруг явился герцог д'Эпернон и доложил, что ее величество приедет послезавтра с небольшой свитой навестить королеву. Ее величеству, по словам сладкоречивого герцога, не терпелось повидаться с королевой, и она решила приехать к ней.

Анна Австрийская отвечала, что не только очень рада посещению королевы-матери, но и видит в нем выражение ее благосклонности. В душе же молодая женщина предполагала, что за этими покорными знаками любви, вероятно, скрывается какой-нибудь умысел, которого она, однако же, не могла разгадать. Она знала, что Мария Медичи только тогда начинает ее ласкать, когда имеет какую-нибудь скрытую цель. Королева-мать принадлежала к тем людям, в которых всего опаснее нежные улыбки и выражения любви.

Что же задумала Мария Медичи? Какое намерение хотела осуществить под видом простого посещения супруги короля?

Когда накануне ее отъезда об этом доложили Людовику, он задумался, прохаживаясь по кабинету. Ярко светившая в окно луна вызвала в нем одно воспоминание — слова цыганки на маскированном балу: посетить в ночь полнолуния существо, которое было ему ближе всех. Король видел, что до полнолуния оставалось немного — в следующую ночь луна будет полной. Что, если он неожиданно явится завтра вечером в Сен-Жермен? Там ведь близкие ему люди. Может быть, этим он не только разъяснит себе слова цыганки, но и разгадает намерения королевы-матери. Мысль понравилась подозрительному королю. Он никому не скажет о своем решении, даже Люиню, просто велит подать экипаж и пригласит его покататься, а на дороге велит лейб-кучеру ехать в Сен-Жермен, но они остановятся не у подъезда, а подальше, за деревьями, и неожиданно явятся с Люинем в сад на террасе, или у розовых беседок, откуда их никто не ожидает!

На другой день Мария Медичи приехала в Сен-Жермен и была почтительно принята Анной Австрийской. В ее свите, кроме девятилетнего Гастона, брата короля, были Элеонора Галигай, маркиза де Вернейль, маршал Кончини, маркиз де Шале, герцог д'Эпернон и милостынераздаватель Ришелье. Их сопровождал почетный конвой, состоявший из отряда мушкетеров, в числе которых были виконт д'Альби, Каноник и барон Витри. Милон Арасский и маркиз остались в Лувре.

Мария Медичи обняла вышедшую к ней навстречу молодую королеву и выразила свою радость видеть ее здоровой, веселой и такой прекрасной. Королева-мать интересовалась всем, что видела вокруг, и никому бы в голову не пришло, что приехала она не только для того, чтобы повидаться с королевой и полюбоваться природой.

Свита ее была так покойна и весела, словно осознавала, что будущее ее и королевы-матери так же светло и ясно, как бушующая здесь прекрасная весна. После обеда за большим столом во дворце все поехали в лес насладиться чудесным воздухом и свежими красками дикой природы.

Вечером Мария Медичи вышла с молодой королевой на террасу. Заходящее солнце золотило реку и луга внизу. Обекоролевы были, видимо, под влиянием невольно охватившего их поэтического настроения. Анна задумчиво смотрела на роскошный ландшафт, Мария Медичи вполголоса произносила какие-то стихи.

Вдруг королева-мать остановилась на полуслове и ласково взяла молодую женщину за руку.

— Милая Анна, не помните ли вы замечательно красивого кавалера, которого нам в прошлом году представил английский посол, граф Темпель?

— Ах, вы говорите о господине Жорже Вилье, ваше величество? — очень спокойно отвечала Анна Австрийская.

— Он самый… я никак не могла вспомнить его имя, — продолжала королева-мать, добродушно улыбаясь. — Его теперь уж не так зовут. В Лондоне он стал любимцем короля, который пожаловал ему титул графа Бекингэма. Этот молодой любезный дипломат скоро будет герцогом; я слышала, что это самый умный и влиятельный советник короля!

— Очень рада за него, — сказала Анна, сохранившая приятное воспоминание об образованном и любезном кавалере. — Граф, без сомнения, заслуживает таких отличий благодаря своим достоинствам.

— Да, он действительно умен и одарен прекрасными качествами, — отвечала Мария Медичи.

Она осторожно взглянула на стоявшую поодаль герцогиню де Шеврез, которой камер-фрау подавала хорошенький вышитый платок, забытый ею где-то. Герцогиня, казалось, что-то обнаружила в платке и с изумлением стала оглядываться по сторонам. Королева-мать умело скрыла, что наблюдает за ней, и продолжала говорить с королевой, заметив при этом, что герцогиня отвернулась и вынула из платка маленькую записочку, которую украдкой развернула и прочитала.

Герцогиню, видимо, очень удивило содержание письма, попавшего к ней в руки. В первую минуту она не знала, что делать. Было уже поздно… Королева с ее величеством беседовали на террасе.

Сказать ли донье Эстебанье? Времени терять нельзя… Или попробовать обратиться прямо к королеве?.. Она рассчитала, что самое лучшее это употребить хитрость и действовать заодно с теми, кто написал ей письмо.

Когда у женщины возникает подобная мысль, она живо придумает, как действовать. В записке не было имени, следовательно, герцогиня не отвечала за последствия. Однако же она приняла все необходимые, по ее мнению, меры предосторожности.

Герцогиня де Шеврез, как и большинство хорошеньких женщин, обладала талантом в любовных интригах. В данном случае она была только посредницей, должна была помочь другим, и сделала это замечательно ловко.

На южной стороне террасы, недалеко от замка, был павильон, выстроенный Генрихом IV, который любил останавливаться там, приезжая на охоту. В нем почти ничего не изменили, все оставалось так, как было в день последнего приезда короля.

Подходя с Анной Австрийской к этому павильону, Мария Медичи выразила желание провести некоторое время в комнатах, где любил бывать покойный король. Молодая королева нашла это желание совершенно естественным, сочувствуя и веря, что Мария Медичи искренне скорбит. Она довела ее до павильона и оставила одну.

Дамы и кавалеры свиты королевы-матери, видя, что она ушла в павильон, сочли своей обязанностью оставаться поодаль и ждать ее возвращения.

Герцогиня де Шеврез, между тем, медленно пошла в замок. В первом коридоре она встретила мушкетеров — графа Фернезе и д'Альби. Она вспомнила, что виконт считался особенно преданным королеве кавалером, а Каноник, часто дежуривший в луврской галерее, всегда был особенно вежлив к ней самой и не откажет в ее просьбе.

Мушкетеры почтительно поклонились герцогине, которая сказала, что хочет доверить им одно секретное дело.

Герцогиня попросила Каноника, как можно незаметнее, подойти к павильону и посмотреть с террасы, там ли еще королева-мать. Заметив, что Мария Медичи или кто-нибудь из ее свиты идет к розовым беседкам, он должен был тотчас предупредить ее.

Виконту д'Альби она поручила караулить аллею, которая вела из сада к розовым беседкам, и тоже предупредить ее, как только покажется кто-либо с той стороны.

Мушкетеры поклонились и отправились в назначенные места, свято уверовав в то, что это было приказание королевы. Герцогиня пошла на террасу, где королева гуляла с доньей Эстебаньей и маркизой д'Алансон.

Вечер был чудесный: в воздухе носился нежный аромат цветов, полумрак расступался под волшебным светом бледного шара полной луны.

В это время к дамам, сопровождавшим королеву, подошла герцогиня де Шеврез. Видя, что Анна Австрийская машинально идет к розовым беседкам, она постаралась задержать обергофмейстерину и маркизу, шепнув им, что королева хочет остаться одна.

Они не нашли в этом ничего особенного, так как и сами были очарованы прелестью этого весеннего вечера.

Анна Австрийская, между тем, подошла к беседкам, собираясь войти в одну из них, как вдруг заметила невдалеке какого-то мужчину. Увидев королеву, он быстро подошел к ней и упал на колени, сбросив шляпу, скрывавшую его лицо.

Анна Австрийская тихо вскрикнула. Она не могла понять, что это значит, и не узнавала стоявшего на коленях человека.

Эстебанья и маркиза, услышав ее восклицание, хотели бежать к ней, но герцогиня удержала их. Им видно было с террасы, что кто-то стоит перед королевой на коленях. Может быть, этот человек просит какой-нибудь милости или чего-нибудь в этом роде.

Молодой человек взял руку Анны Австрийской и порывисто прижал к губам. Она узнала, наконец, графа Бекингэма.

— Ради Бога, что вы делаете! — вскричала, понижая голос, королева, — уходите… оставьте меня, или…

— Одно слово, один ваш жест могут погубить меня, ваше величество… моя жизнь в ваших руках. Я всем рискнул, чтобы еще раз увидеть вас, упасть к вашим ногам!

— Молчите, сумасшедший! Что вы делаете?..

— Следую голосу сердца, королева! Называйте меня сумасшедшим, только не отказывайте мне в немногих минутах блаженства видеть вас. Воспоминание о вас преследовало меня и в далекой Англии. Чтоб несколько секунд пробыть у ваших ног, я приехал из-за моря… Будьте милостивы, пожалейте меня, королева. Не отталкивайте! Подумайте только, как я несчастен!

— Уходите немедленно, граф Бекингэм! Если вы дорожите честью женщины, оставьте меня!

— О, Боже мой, как тяжело! Вы — горе моей жизни! Вы отдали руку другому, а я так безумно люблю вас!

— Ваша любовь преступна, граф… уходите, уходите! Ведь если вас увидят здесь…

— Кто любит, как я, тот ничего не боится, королева! Для того, кто любит, не существует ни опасностей, ни расстояний. Я только что приехал и сейчас опять еду в Лондон. Никто не знает, что я в окрестностях Парижа. Вы! О, такому блаженству нет цены!

Луна, вдруг осветившая лицо королевы, обнаружила две блестящие слезинки на ее щеках… Да, это были слезы!

О чем плакала Анна Австрийская? Оплакивала ли она несчастную любовь, так бурно вылившуюся перед ней в эту минуту, или свою собственную жизнь? А между тем она не могла позвать на помощь и выдать этого человека, так безгранично любящего!

— Если вы в самом деле меня любите, — сказала она прерывающимся от слез голосом, — тогда бегите отсюда, оставьте меня!

— Я ничего не прошу, кроме вашего сочувствия. Я хочу только иногда иметь возможность видеть вас, прижать вашу руку к губам и плакать с вами, Анна, — плакать над нашей участью. Подождите, скоро обо мне заговорит весь свет, скоро я буду так высоко стоять, что короли станут добиваться моей дружбы!

— Святая Мария, уходите! Я слышу за беседками голоса! — в испуге воскликнула королева.

Бекингэм поцеловал руку Анны:

— Сюда идет король Людовик, я узнаю его голос… Прощайте, прощайте, мы еще увидимся!

Королева видела, что граф исчез между беседками, и какая-то чернота затуманила ей глаза…

— Он погиб, — едва внятно прошептала она, опускаясь на скамейку, — король…

Голоса приближались, и уже можно было различить тихий, но сердитый голос Людовика.

В это время к беседке бежали донна Эстебанья и маркиза д'Алансон, явно испуганные и сердитые. Герцогиня де Шеврез осталась переждать опасную сцену. Виконт д'Альби предупредил ее о неожиданном появлении короля и его любимца, но и Людовик уже заметил, что в саду были караульные, предупредившие о его приходе.

Он ужасно рассердился, что расстроили его план, и громко обозвал мушкетера, осмелившегося стоять на карауле и выдать его. Крикнув виконту д'Альби, чтобы он следовал за ним, Людовик скорыми шагами подошел к розовым беседкам.

Герцогиня де Шеврез видела, что граф Бекингэм незаметно добрался до конца террасы и скрылся в тени деревьев. Тогда и она подошла к беседке, к которой направлялся король с Люинем.

Донна Эстебанья и маркиза д'Алансон, стоя на коленях, заботливо ухаживали за Анной Австрийской. Она медленно приподнялась, вся бледная, как бы очнувшись от обморока, и провела рукой по лбу и по глазам.

— Неужели мой голос, мой неожиданный приезд так неприятно подействовал на ваше величество? — спросил король ледяным насмешливым тоном. Он не видел Бекин-гэма, но догадывался, что в беседке, должно быть, происходили странные сцены.

— В таком случае, — прибавил Людовик, — надо остерегаться делать подобные сюрпризы. А я ожидал, что меня встретят с радостью.

— Простите, ваше величество, — с трудом проговорила Анна Австрийская, встав, — нездоровье…

— Вижу, и об этом именно говорю, ваше величество. Надеюсь, это не будет иметь дурных последствий. Я думал оказать вам внимание, явившись так неожиданно.

— Понимаю и благодарю вас, ваше величество, — сказала королева разбитым голосом и поклонилась, чтобы не смотреть в мрачные, пристально уставившиеся на нее глаза мужа.

Людовик понял, что от него хотят что-то скрыть, что здесь что-то произошло, и подозрительность его возросла до такой степени, что, отбросив всяческие приличия, он решился добиться объяснения.

Королева увидела это по суровому, холодному выражению лица мужа…

— На аллеях были караульные, — сказал он, — они позаботились предупредить о моем приезде и произвели шум, который так испугал ваше величество. Зачем поставили караул?

— Я ничего не знаю, ваше величество… я не давала приказания стеречь аллеи и предупреждать, — отвечала королева, все еще не оправившись.

— Простите, ваше величество, — громко сказала герцогиня де Шеврез, поклонившись королю, — я поставила караул и заслуживаю вашего справедливого гнева! Но я не подозревала вашего желания являться неожиданно.

— Вы, герцогиня? — недоверчиво спросил Людовик, — с какой целью?

— С секретной, ваше величество…

Королева была в неизъяснимом страхе. Она не понимала, что герцогиня сделала и что она собирается сделать. Это была минута мучительной неизвестности.

— Вы хотите сказать, герцогиня, что здесь слишком много свидетелей? — спросил король, пытливо поглядев на нее и на Анну Австрийскую. — Разве тайна так серьезна?

— Да, ваше величество… Это государственная тайна, — громко и твердо отвечала герцогиня.

В это время с южной стороны террасы, где был павильон, подошел Каноник и стал возле д'Альби.

— В таком случае прошу оставить меня на минуту с герцогиней и мушкетерами, — сказал король и прибавил, обратившись к герцогине, когда Люинь и две придворные дамы отошли: — Но ее величеству, конечно, можно слышать тайну?

— Для королевы нет государственных тайн, ваше величество.

— Так потрудитесь объяснить.

— Я, не спросясь ее величества, поручила этим двум надежным офицерам наблюдать за садом и павильоном, потому что заметила, что приближенные ее величества королевы-матери заняты здесь какими-то тайными планами и разговорами, — сказала ловкая придворная дама.

Анна Австрийская легче вздохнула.

— Гм… С каких это пор дамы моего двора занимаются политикой, герцогиня? — спросил король.

— С того дня, ваше величество, как арестовали его высочество принца Конде, — смело отвечала герцогиня.

Людовик сверкнул глазами на придворную даму, которая, по-видимому, хотела его перехитрить.

— А доказательства и результаты ваших странных забот? — спросил он ледяным тоном.

— Если ваше величество позволит, пусть господа мушкетеры сами рапортуют вам, — отвечала герцогиня, зная заранее, что ни на королеву, ни на нее мушкетеры не наговорят ничего лишнего.

Король зашел в тупик… Неужели он ошибочно подозревал, неужели его сомнения были безосновательны? Он обратился к беарнцу:

— Мушкетер д'Альби, какое вам дано было поручение, и что вы видели? — спросил он, внимательно глядя в лицо молодому человеку.

— Мне велено было, ваше величество, следить за каждым, кто стал бы близко подходить…

— …и предупредить об этом герцогиню, — добавил король.

— В саду сначала совсем никого не было, так что первое донесение мне пришлось сделать…

— Когда вы увидели меня. Довольно, господин мушкетер! — перебил Людовик. — А в чем заключалась ваша задача, — обратился он к Канонику, совершенно невозмутимо слушавшему их.

— Ваше величество, из разговора господина маршала Кончини с его супругой и маркизом де Шале у павильона, я узнал, что в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое апреля в Луврском дворце произойдет серьезное событие, — осторожно, вполголоса, отвечал Каноник, как о вещи, известной ему достоверно.

— Мне, кажется, придется поблагодарить вас за ваши распоряжения, герцогиня, — сказал Людовик, — и попросить у вас извинения за беспокойство, ваше величество! Завтра, перед возвращением в Париж, я буду иметь удовольствие осведомиться о вашем здоровье. Я желал бы, чтобы никто не знал о моем позднем и коротком визите сюда. Следуйте за мной, господин мушкетер.

Король поклонился дамам и ушел садовой аллеей с Каноником и графом де Люинем.

Герцогиня де Шеврез с торжествующей улыбкой подошла к королеве, все еще немного дрожавшей, и поцеловала ей руку.

В эту минуту на аллее показалась и королева-мать, шедшая из павильона со своей свитой на террасу. Она не знала, что король приехал в Сен-Жермен и, по ее словам, хотела только проститься с Анной Австрийской. Но на самом деле у нее была другая тайная цель. Королева боялась, что Мария Медичи узнала о приезде графа Бекингэма…

Умная ловкая придворная дама спасла ее от всякой опасности.

Ночью, оставшись одна, Анна Австрийская горько плакала, лежа на своих шелковых подушках. Но она не должна была показать, что провела ночь без сна. Король придет к ней завтра утром, и ее заплаканные глаза легко могут испортить дело, которому герцогиня дала такой счастливый оборот!

 

XXIV. СМЕРТЬ МАРШАЛУ!

Каноник действительно слышал часть разговора маршала Кончини с Элеонорой и маркизой де Шале у павильона. Мушкетер стоял, лениво и задумчиво прислонившись к дереву. Ему видна была дорога к террасе и к павильону.

Он сначала не обращал внимания на долетавший до него разговор и не понимал, в чем дело, но вдруг несколько слов возбудили подозрения умного Каноника.

Он ясно слышал, как упомянули о ночи двадцать четвертого апреля, и хотя ничего не знал о подробностях дела, которое назначалось на эту ночь, понял, тем не менее, что в Лувре готовится какая-то смута.

Каноник передал услышанное королю в присутствии его любимца, и его отпустили.

Людовик, к удовольствию графа де Люиня, нашел, что действительно надо торопиться.

— Вечером двадцать четвертого апреля, когда маршал Кончини явится в Лувр, его арестуют, Шарль, — сказал король. — Найдется для этого надежный офицер?

— Я уже одного наметил…

— Кто такой?

— Барон Витри, мы можем положиться на него, — ответил Люинь.

— Одновременно с этим надо оцепить флигель ее величества, отвезти жену маршала в ратушу, а маркиза Шале в Бастилию. Он займет камеру принца Конде… Остальным я сам распоряжусь в ту ночь; исполнение же всего, о чем я говорил сейчас, поручаю тебе, — сказал король.

— Так ты позволяешь власть употребить и другие средства, чтобы задержать опасные личности, которые ты назвал? — спросил Люинь.

— Я дам тебе инструкции, а как применять их к делу в том или другом случае — решать тебе. Устрой только, чтобы победа была на нашей стороне.

— Будь спокоен, Людовик! Хотя мы и не можем рассчитывать на все войска, но я тебе обещаю, что все твои желания исполнятся! Барону Витри в награду за его умелое дело попрошу у тебя маршальский жезл.

— Он его получит!

— Кроме того, я попрошу тебя, когда начнется переворот, стать у открытого окна Лувра. Народ увидит тебя, поймет в чем дело и с громкой радостью примет твою сторону! — уверял любимец, дождавшийся, наконец, осуществления своих честолюбивых планов.

Он знал свое влияние на короля, знал, что Людовик несамостоятелен и передаст ему управление государством. А этого-то и добивался де Люинь, который был также алчен и бездарен, как и те, кого он собирался оттеснить и свергнуть.

В лагере королевы-матери, между тем, господствовала полная уверенность, что интриги враждебной партии будут предупреждены и зачинщики внезапно обезврежены. Все было готово к осуществлению решительные планов Кончини, одобренных Марией Медичи и другими ее министрами.

Накануне назначенного дня маршал отдавал распоряжения тем, кого избрал для их выполнения из числа самых надежных своих приверженцев. Он сидел в рабочем кабинете своего роскошного дворца, блеск и богатство которого были оплачены самыми тяжелыми налогами, политы слезами и потом бедняков, осыпаны проклятьями народа. Ему доложили о капитане швейцарской гвардии Фермореле.

Министр, по-видимому, ждал его и приказал, чтобы во время их разговора никто не смел входить к нему, кроме герцога д'Эпернона. Антонио поручено было наблюдать за этим.

Осторожность была необходима, потому что дело, о котором Кончини и Ферморель собирались говорить, именовалось государственной изменой. Маршал очень доверял капитану, иначе не дал бы ему такого ответственного и опасного поручения.

Ферморель вошел и поклонился. Маршал милостиво ответил ему.

— Я пригласил вас сюда, любезный капитан, чтобы спросить, могу ли вполне и во всем положиться на вас и ваших швейцарцев? Не торопитесь с ответом, капитан. Лучше выслушайте и спокойно обдумайте прежде то, что я вам скажу.

— Будьте так добры, маршал, объяснить мне суть дела.

— Вы не станете удерживать своих швейцарцев от драки с королевскими мушкетерами за меня и под мою ответственность?

— Ни за что, господин маршал! Хотя бы в самом Лувре пришлось драться! — поспешил уверить Ферморель.

— Решитесь вы содействовать уничтожению моих врагов, кто бы они ни были, как бы высоко не стояли, имея ввиду, что они также и враги ее величества.

— Ваши приказания будут беспрекословно выполнены!

— Некоторые знатные придворные из свиты короля задумали изменническое преступное дело: в одну из следующих ночей арестовать, а может быть и убить ее величество и приближенных к ней людей, — сказал Кончини.

— Неслыханное дело! — с негодованием вскричал удивленный Ферморель.

— Я имею верные сведения обо всем. Вещь, действительно, невероятная, любезный капитан, но, тем не менее, план наших противников может осуществиться, если мы не примем мер к тому, чтобы энергично им противостоять.

— Располагайте мной и моими швейцарцами, господин маршал! Благодарю вас за высокое доверие, которым вы меня удостаиваете! — с жаром произнес Ферморель.

— Я испытал уже вас, и полагаюсь на вашу верность, но теперь придется особенно быстро и смело действовать. Выслушайте, каким образом мы можем разрушить планы наших врагов. Завтра вечером вы с вашими швейцарцами должны будете сделать дело, за которое я беру ответственность на себя.

— Какого же рода дело это будет, господин маршал? — спросил Ферморель, и глаза его заблестели.

— В одиннадцатом часу вечера вы тихо займете караулы в Лувре, делая вид, что держите сторону наших врагов, чтобы мы могли беспрепятственно начать против них действия в следующую ночь. С пятьюдесятью надежными солдатами вы ворветесь в галерею, убивая всех, кто вздумает сопротивляться, — особенно не щадите мушкетеров, — потом оцепите флигель королевы-матери, как будто способствуя ее аресту… Не пугайтесь, ее величество знает об этом плане и одобряет его.

— В таком случае, я готов исполнить приказание!

— Я был уверен в вас! Но слушайте дальше: флигель королевы-матери я буду защищать сам. Когда мы затеем драку во дворце, большая часть швейцарцев пусть примкнет ко мне. Если вас станут теснить, мы будем иметь все основания занять флигель короля и арестовать всех, кто против нас.

— Что меня ожидает за это, господин маршал?

— Титул барона де Гаркур, любезный капитан!

— Как… верно ли я понял?

— Вы получите в награду за ваши заслуги местечко Гаркур, владелец которого имеет право на титул барона де Гаркур! Не забывайте, я принимаю на себя ответственность за все, что вы будете делать, — продолжал маршал.

В эту минуту дверь отворилась. Кончини с удивлением поднял голову, но сердитое выражение его лица сразу изменилось, когда он увидел герцога д'Эпернона и маркиза де Шале.

— А! Милости просим, господа! — пригласил он.

— Вы, я вижу, инструктируете капитана, — сказал д'Эпернон, здороваясь с маршалом и Ферморелем. — Честное слово, маркиз, вы замечательно неутомимый министр! Но позвольте и нам сесть… И мы сегодня сделали много трудных дел!

Герцог лениво опустился в золоченое кресло. Шале тоже сел.

— Так, в одиннадцатом часу вечера, любезный капитан, — прибавил Кончини, завершая разговор с Ферморелем. — Будьте аккуратны!

— И очень осторожны, — дополнил герцог обычным важным тоном. — Докажите, что вы достойны чести такого поручения!

— Я вполне понимаю его значение, — ответил Ферморель, — в одиннадцатом часу швейцарцы будут в Лувре.

— Когда я покажусь у открытого окна, вы должны пробиться в галерею, — сказал маршал. — Пока не увидите меня, ничего не предпринимайте! Прощайте, любезный капитан!

— И ничего не разглашайте, — прибавил Эпернон, понижая голос.

Ферморель почтительно поклонился и ушел; он, как офицер наемного войска, привык ничего не расспрашивать и не раздумывать над приказами, а просто исполнять их, слепо подчиняясь Кончини, маршалу Франции, первому приближенному и поверенному королевы-матери.

— Этот капитан швейцарцев, кажется, надежный малый, — сказал д'Эпернон, — на него можно положиться. Ну, любезный маршал, мы пришли потолковать с вами.

— А я, кроме того, выслушать ваши приказания, — прибавил Шале.

— Вы нам особенно нужны, любезный маркиз, — ответил Кончини последнему. — На вашу верность и гениальность рассчитана главная часть задачи.

— Объясните нам ваши планы, — попросил Шале. — Вы, конечно, уже переговорили обо всем с ее величеством, и она все знает…

— Насколько это необходимо, разумеется, — высокомерно ответил Кончини.

— Ее величество ведь всегда полагается на опыт верных ей вельмож Франции, — самодовольно заметил д'Эпернон.

— Вечером мы соберемся во флигеле Лувра, который занимает королева-мать, — сказал маршал. — Со мной будет человек тридцать преданных мне дворян. С адъютантами и другими придворными штата ее величества у нас будет почти восемьдесят вооруженных людей. Да прибавьте еще человек тридцать швейцарцев. Как только в одиннадцатом часу вечера Ферморель сделает фальшивое нападение, цель которого перебить мушкетеров в галерее и отдать власть нам в руки, вы господин маркиз, с десятками четырьмя придворных займете и очистите флигель короля… разумеется, для того только, чтобы оградить его величество от всякой опасности.

— Один вопрос, господин маршал. Учтена ли возможность препятствий, которые могут явиться в Лувр извне при выполнении вашего плана? — спросил итальянца маркиз.

— Этого не случится! — вскричал д'Эпернон. — Ведь господин маршал, разумеется, распорядится поставить караулы у всех дверей дворца!

— В одиннадцатом часу, когда я покажусь в окне, — ответил Кончини, — Ферморель пробьется в галерею, оцепив перед тем Лувр. Кроме того, подъемный мост через ров, отделяющий дворец от улиц, будет в это время поднят, так что всякое вторжение извне невозможно! Заняв флигель короля, вы пошлете ко мне офицера с рапортом обо всем, а затем мы приступим к аресту графа де Люиня, герцога Сюлли и других господ из свиты короля.

— Может случиться, что во флигеле мы встретим сопротивление, все может случиться… — с сомнением заметил Шале.

— В таком случае вы употребите силу, маркиз!

— Конечно, — подтвердил д'Эпернон, — не надо никого щадить! Мы лишь тогда можем иметь успех, если будем давать быстрый и твердый отпор всякому сопротивлению. Надо в один час покончить все дело, чтобы не дать времени противоположной стороне прийти в себя.

— А если король вмешается в драку? — спросил Шале, искоса взглянув на собеседников.

— Его величество сам будет виноват в последствиях такого необдуманного поступка, — ответил д'Эпернон, с ироничным состраданием пожимая плечами.

— Вы не в ответе за случайности в драке, господин маркиз, ведь не от вас зависит предупредить ее! Если король сам не остережется, так сам и будет виноват. Можно ли разглядеть его в такой свалке, тем более в полумраке галереи и коридоров? Повторяю вам, кто сам идет на опасность, тот сам виноват в своей гибели! Надеюсь, это может успокоить вас?

— Это снимает с вас всякую ответственность, любезный маркиз, — суетливо уверял д'Эпернон. — Если каждый из нас будет исполнять свою обязанность, дело, несомненно, кончится в нашу пользу, и власть навсегда останется у нас в руках.

— Мы понимаем нашу задачу и ее значение, — сказал Кончини. — Всех нас соединяет одна цель!

Шале и д'Эпернон встали. Маркиз протянул маршалу руку.

— Принимаю данное мне поручение, — твердо сказал он, — то есть, можете считать его исполненным.

— Прекрасно, маркиз!

— До свидания в Лувре, и спокойной ночи двадцать четвертого апреля, — сказал д'Эпернон, подчеркивая фразу.

Любезно раскланявшись, они с маркизом де Шале вышли из комнаты. Заговор был вполне готов. Были все основания надеяться на успех.

Того же самого тайно ожидали и при дворе короля! Обе стороны рассчитывали на успех и победу. Которая ошибалась? Чьей партии суждено было оказаться побежденной?

Кончини с торжествующим видом стоял посреди кабинета. Так уверенно мог улыбаться только тот, кто наверняка знал, что его могущество непоколебимо, кто никогда не имел ложных надежд. Разумеется, до сих пор расчеты никогда не подводили этого авантюриста, поднявшегося до звания маршала Франции, маркиза, министра, вождя государства. Неужели теперь обманут, теперь, когда это важнее всего?

Его боялись… Тысячи людей добивались благосклонности всемогущего маршала, державшего в руках королеву-мать… В его приемных постоянно толпились придворные, просители и льстецы. Но не почтение к его личности приводило их туда, а желание добиться каких-либо выгод. Они гнулись и ползали перед ним, рассыпались в уверениях верности и преданности. А между тем, первыми были готовы бросить его, потеряй он свое могущество.

Антонио доложил маршалу, что его супруга у ее величества, в Лувре, а в приемных, по-прежнему, ожидает аудиенции множество представителей знати.

Кончини велел сказать, что никого больше не примет в этот вечер, а завтра они могут опять явиться, он выберет тех, которые заслуживают особенного внимания, и возьмет их с собой в Лувр представить ко двору.

Человек тридцать, настойчиво уверявших его в своей преданности, он уже решил использовать в дворцовом перевороте. За смелое и верное исполнение обязанностей им обещаны были места тех, кто будет убит или арестован во Бремя драки.

Антонио ушел. Камердинеры зажгли в кабинете бра и канделябры, и Кончини сел к большому письменному столу, покрытому бумагами, картами и разными актами. Между ними уже лежали приказы об аресте с непроставленными еще именами. Кончини стал вписывать имена ненавистных ему людей, скрепляя приказы своей подписью.

Работы было много: сотни несчастных посылались в Бастилию, в другие тюрьмы и на галеры.

В числе осужденных мушкетеров были виконт д'Альби, маркиз де Монфор, Генрих де Сент-Аманд, Джузеппе Луиджи, барон Витри и еще человек двадцать, казавшихся ему подозрительными. Всех их должны были ночью же отправить на галеры. Затем следовали смертные приговоры, которые Кончини писал сам, чтобы никто не узнал о них раньше.

До глубокой ночи занимался он бумагами, потом пошел спать, чтобы не слишком утомляться и завтра бодрее выдержать бессонную ночь.

Перед тем как ложиться, маршал, обыкновенно, сам запирал все двери, хотя в его дворце везде стояли надежные караулы. В этот раз, проделывая то же самое, он вдруг вспомнил, что две ночи кряду видит один и тот же сон, будто он гуляет между фруктовыми деревьями, ветви которых прогибаются от изобилия плодов. Он объяснял себе этот сон тем, что завтра вечером соберет все плоды, которых так добивался. Маршал заснул…

Опять ему приснилось, что он ходит по саду, и над ним склоняются тяжелые ветви с плодами… И Элеонора ходила поодаль, между деревьями… Его очень манили ярко-красные фрукты, но достать их он никак не мог, хотя они были очень близко; под ногами вместо травы был голый камень, а в глубине сада поднимался его дворец. Наконец они с Элеонорой схватили одну ветку, и вдруг его руки обагрились кровью. Мороз пробежал у него по коже. Он вдруг очутился в дикой пустыне. Деревья куда-то пропали, дворец исчез… Вдали чернели дымящиеся развалины… тысячи гигантских рук тянулись к нему и к Элеоноре. Он никак не мог вырваться, убежать — они окружали его со всех сторон. Холодный пот выступил у него на лбу. От страха он хотел закричать, позвать на помощь, но голос не повиновался ему…

Очнувшись от тяжелого сна, маршал обнаружил, что на лбу у него еще не высохли капли пота. Он улыбнулся собственному страху и встал, вполне уверенный в своем всемогуществе.

Занимался день, роковой день двадцать четвертого апреля! В следующую ночь будут устранены последние препятствия на пути к величию и власти!

Донесения из Лувра и города были самые удовлетворительные. Все шло в обычном порядке. Король не отдавал никаких особенных, выходящих из ряда вон, приказаний. Никто, по-видимому, не подозревал о готовящемся перевороте.

Дежурным офицером в галерее был барон Витри, что вполне устраивало Кончини: таким образом этот мушкетер будет убит одним из первых!

Чтоб устранить всякие подозрения, маршал велел подать экипаж и поехал кататься. Проехавшись по городу и по Булонскому лесу, он вернулся к себе во дворец и после аудиенции пригласил тридцать человек к обеду, пышно накрытому в большом зале. Кончини усердно пил с гостями, добивавшимися его милости, и был очень весел.

Было уже довольно поздно, когда он встал из-за стола и объявил, что приглашенные пойдут с ним на половину королевы-матери, которой он их представит. Избранные, буквально не чувствуя под собой ног от радости, отправились с маршалом в Лувр.

Кончини перешел подъемный мост рва, окружавшего королевский дворец, — все было в обычном порядке и спокойствии. У портала взад-вперед ходили часовые, в освещенной передней и на лестнице, как всегда, болтали лакеи. Ничего особенного нигде не было заметно.

Когда маршал подошел к порталу, часовые сделали на караул. Он вошел в переднюю. Его протеже следовали за ним немного поодаль. Ферморель со своими швейцарцами еще не занял караула. Кончини поднялся по мраморной лестнице, которая вела в галерею, и собирался повернуть к комнатам королевы-матери. Нов эту минуту к нему подошел барон Витри, а в глубине галереи показались солдаты…

— Именем короля! — громко сказал Витри, — вы арестованы, господин маркиз д'Анкр!

С зубцов Лувра раздался глухой выстрел.

— Вы с ума сошли, прочь с дороги! — крикнул Кончини, выхватив шпагу, чтоб ударить Витри.

— Стреляй, — скомандовал барон, отступая на шаг.

Раздалось пять выстрелов одновременно. Пули, по-видимому, были пущены метко… Маршал пошатнулся. Все совершилось в несколько секунд, так что побледневшие испуганные люди у лестницы растерялись, не зная, что делать.

— Отомстите… меня убивают… сюда! — крикнул глухим голосом Кончини и упал.

— Измена! Я опоздал!.. — проговорил он сквозь зубы.

Ковер на полу галереи обагрился его кровью. У портала слышны были мерные шаги часовых. Придворные, обернувшись, увидели, что подъезд Лувра занят мушкетерами.

В галерею вышел Люинь с придворными из свиты короля и подошел к балюстраде.

Звуки выстрелов привлекли внимание камергеров. Во всех коридорах раздавались шаги и голоса. Все куда-то бежали, сталкивались, спрашивали друг друга и ничего не понимали.

— Да здравствует король Людовик XIII! — громко крикнул Люинь с галереи.

И придворные, которые только что видели, как пронесли маршала, все без исключения и без малейшего колебания слились в единодушный хор, повторявший:

— Да здравствует король!

 

XXV. АРЕСТ КОРОЛЕВЫ-МАТЕРИ

Мария Медичи была со своими придворными дамами в приемной зале; Элеонора Галигай явилась к ней перед сумерками, чтобы сообщить о том, что дела шли именно так, как ей того хотелось, и что через час супруг ее прибудет в Лувр с большой свитой для того, чтобы в тишине и с полной осторожностью принять на себя дела правления. Она уверяла, что теперь уже не подлежит никакому сомнению благотворная перемена, которая произойдет сегодня в Лувре. Королева-мать приняла это известие весьма благосклонно, глаза ее ярко блестели, во всем лице появилось какое-то неуловимое выражение довольства.

В смежном зале ожидали маршала герцоги д'Эпернон и Гиз, маркиз де Галиас и некоторые другие важные и влиятельные лица партии королевы-матери. В прихожих, по обыкновению, теснилась толпа адъютантов, камергеров и придворных.

Королева, беззаботно смеясь, разговаривала с герцогиней Бретейльской и с Элеонорой. С наступлением темноты зажгли канделябры. Лакеи разносили на серебряных подносах маленькие чашечки, наполненные темно-коричневым напитком. Мария Медичи получала первый кофе из Италии, который был первоначально вывезен из Египта Проспером Альпинусом и прописывался им как лекарство. В Италии скоро оценили приятные свойства этого нового напитка, и королева-мать поспешила ввести его при своем дворе, несмотря на то, что обходился он совсем недешево.

В то время как присутствующие пили кофе и нетерпеливо ожидали маршала, в дверях зала, из-за портьеры, появилась высокая фигура Ришелье.

Милостынераздаватель королевы-матери вошел без доклада. Лицо его было бледнее обыкновенного, в темных глазах отражалось несвойственное для него беспокойство. Он прямо подошел к королеве-матери, возле которой все еще стояли герцогиня Бретейльская и Элеонора Галигай. Дамы смотрели на него с выражением нетерпеливого ожидания.

— Я пришел, чтобы довести до сведения вашего величества одно в высшей степени странное обстоятельство, — как-то глухо заговорил Ришелье. — В Лувре происходит нечто весьма таинственное.

— А я думала, что вы уже знаете о том, что должно произойти, — ответила Мария Медичи, вопросительно взглянув на Элеонору Галигай, — или, может быть, господина милостынераздавателя еще не предупредили?..

— Я знаю все, ваше величество, — быстро перебил Ришелье, — я знаю все, что могло и должно было произойти с этой стороны. Но именно поэтому-то я и поспешил сообщить вашему величеству о тех в высшей степени странных наблюдениях, которые я только что имел случай сделать.

— Говорите, — приказала королева-мать, которую, казалось, начинало заражать беспокойство Ришелье.

— Я видел сейчас, как через малые ворота, ведущие прямо к флигелю короля, в Лувр чрезвычайно тихо и осторожно въехало несколько весьма влиятельных людей, среди которых я узнал герцога Бриссака, Монтбазона, Вандома и Рогана, ла Вьевиля и шевалье д'Альберта.

Мария Медичи видимо испугалась: имена, которые назвал милостынераздаватель, не предвещали ничего хорошего, все это были люди влиятельные, принадлежавшие к высшему дворянству в стране и ни в чем не уступавшие преданным ей Гизу и д'Эпернону.

— Тем лучше, господин Ришелье, — холодно проговорила Элеонора Галигай, — тем лучше, потому что легче окажутся в наших руках все эти павшие величия.

— Излишняя самоуверенность лидеров, маркиза, уже не раз губила великие дела, — возразил осторожный Ришелье.

— Нам опасаться нечего! Смертные приговоры и приказы об изгнании многих из этих господ уже заготовлены, а через несколько часов они будут и подписаны! — улыбаясь, ответила энергичная помощница королевы-матери.

— Разрешите мне, ваше величество, окончить доклад, — обратился к Марии Медичи Ришелье, которому злоба и гордыня бывшей камер-фрау невольно внушали отвращение. — По берегу Сены к задней стороне Лувра, пользуясь темнотой, скрытно пробираются мушкетеры. Кроме того, я видел сейчас, что в галерее барон Витри расставил несколько вооруженных с головы до ног солдат, причем старался спрятать этих подозрительных часовых за статуями и тропическими растениями.

На лице Элеоноры появилось озабоченное выражение.

Королева-мать, очевидно, еще лучше поняла и оценила всю важность этих вестей. Она быстро встала и выпрямилась во весь рост.

— Нужно тотчас же известить от этом маршала. Только, мне кажется, мы уже опоздали! — громко проговорила она, и волнение ее непроизвольно передалось всем присутствующим. — Нужно немедленно послать к нему. Или, может быть вы, господин милостынераздаватель, возьмете на себя труд доставить маршалу эти крайне важные сведения.

В эту минуту оглушительно прогремели выстрелы стражи в галерее и мортир на Луврской башне. Этот звук потряс всех присутствующих и привел в невыразимый ужас. Молча и неподвижно смотрели они на смертельно побледневшие лица друг друга.

— Да, теперь уже поздно! — проговорил, наконец, Ришелье таким тоном, от которого холод страха пробежал по телу королевы-матери и болезненно вздрогнула неустрашимая Элеонора Галигай.

— Что значат эти выстрелы? Что происходит в галерее? — почти беззвучно произнесла Мария Медичи.

В зал быстро вошли герцог д'Эпернон и маркиз Галиас.

— Все погибло! — проговорил последний, посиневшими от волнения губами.

— Нас перехитрили, государыня! — сказал герцог. Пока королева-мать собиралась с мыслями и пыталась вернуть самообладание, Элеонора Галигай быстро вышла в соседний зал.

— Надо сейчас же разузнать, что происходит в Лувре! — повелительно проговорила королева.

Но никто не двинулся с места. Казалось, ни у кого не хватало духа выйти за пределы зала.

— Ну, так я сама добуду себе ответ! — вскричала Мария Медичи, бросая презрительный взгляд на своих совершенно растерявшихся сторонников. Она хотела уже выйти в смежный зал, но на пороге появился герцог Гиз.

— Все погибло! — глухо повторил он. — Маршал лежит в галерее, простреленный пятью пулями, мушкетеры осаждают Лувр, народ приветствует короля, который стоит у одного из отворенных окон дворца.

При этих словах Мария Медичи затрепетала. Глаза ее широко раскрылись, побелевшие губы дрожали. Это было уже слишком много для властолюбивой и гордой королевы. Несколько мгновений она стояла как окаменелая, но вдруг подняла руку и быстрым движением распахнула портьеру соседнего зала. Королева мгновенно отпрянула назад — представившаяся ей действительность была ужасна. В ее прихожей стояли мушкетеры. Теперь она стала узницей! Королева-мать выпустила из руки портьеру и упала.

Между тем, к побледневшей от злобы и волнения Элеоноре подошел барон Витри и показал ей указ, согласно которому ее следовало обыскать и отвести в тюрьму.

Весть о дворцовом перевороте быстро распространилась в народе. Парижане толпами бросились к Лувру, громко выкрикивая приветствия королю. Сквозь них прорывались угрожающие возгласы в адрес Кончини и проклятия его супруге — колдунье Галигай. Крики эти слышны были и в покоях королевы-матери. Так долго сдерживаемое озлобление народа прорвалось, наконец, наружу и достигло ушей скрывавшейся в своих покоях Марии Медичи.

Герцог д'Эпернон подошел к ней и усадил ее в кресло. Придворные дамы частью стояли, частью пали перед ней на колени. Некоторые скрывали свои искаженные лица носовыми платками. Маркиз Галиас с холодной решимостью подошел к герцогу Гизу, а великий милостынераздаватель Ришелье встал за креслом, на котором сидела королева-мать.

Элеонора Галигай не возвратилась в зал. Барон Витри отвел ее в хорошо охраняемую камеру городской тюрьмы, где она должна была ожидать решения своей участи от парламента. Муж ее был убит, и тело его в эту же ночь вывезли из Лувра и просто закопали.

Тем временем народ в порыве слепой злобы поджег дворец ненавистного маршала и приветствовал радостными криками падение его стен и гибель скопившихся там награбленных богатств. Несколько человек из прислуги, всегда относившихся к горожанам с нахальной гордостью, было брошено рассвирепевшей толпой в самую пучину пламени. Только один человек, и именно тот, против которого выражалось наибольшее негодование, сумел избежать народной ярости: Антонио покинул гибнущий корабль при первых же порывах бури.

Переворот в Лувре совершился с быстротой и четкостью, достойных удивления. Людовик вынужден был принять требования и советы графа. В полночь дворец был оцеплен мушкетерами, флигель королевы-матери перешел в их руки при соблюдении всех необходимых мер предосторожности. Капитан Ферморель был взят в плен, его швейцарские солдаты получили приказ не оставлять своих квартир под страхом тяжких наказаний. Люинь велел раздать им деньги и вино, и они радостно провозглашали здравицы королю Людовику, вовсе не заботясь и не спрашивая о том, будет ли ими командовать капитан Ферморель или кто-либо другой.

Однако возвратимся в покои королевы-матери, с которой оставалось теперь лишь несколько ее приверженцев. Большинству удалось бежать на юг государства или в свои собственные поместья. Мария Медичи смотрела теперь на происшедшее с мрачным и холодным спокойствием.

Наконец в покои королевы-матери явился граф Люинь в сопровождении нескольких вельмож из свиты короля, перед которыми королева, однако, не сочла нужным подняться с места. Люинь решил продемонстрировать всю свою власть и силу данными ему полномочиями и званием королевского посла.

— Я пришел к вам как посол его величества короля, облеченный всей безграничностью его власти, — проговорил он, гордо выпрямляясь.

Мария Медичи поняла значение этих слов и медленно поднялась со своего кресла.

— Я с нетерпением жду услышать то, что желает сообщить мне король после всего, что здесь произошло, граф, — ответила она.

— Его величество искренне сожалеет о только что происшедших событиях и о тех обстоятельствах, которыми они были вызваны. Теперь король решил взять на себя дела правления. Вы же, государыня, вероятно, не сочтете себя в должной безопасности, оставаясь в Лувре?

— То есть как это? Что это значит?

— Его величество желает, чтобы вы отказались от дел правления, которые отныне перейдут в кабинет самого короля. Поэтому он послал шевалье д'Альберта…

При этих словах графа сам шевалье появился в дверях зала.

— Его величество удостоил шевалье д'Альберта чести проводить вас в Люксембургский дворец сегодня же ночью, — резко продолжал Люинь, — и там охранять вас от всякого беспокойства.

— В Люксембургский дворец шевалье должен сопровождать и охранять меня! — с горечью повторила Мария Медичи. — Называйте вещи своими именами, граф. Меня просто приказано арестовать, посадить в тюрьму и приставить ко мне тюремщика.

— Если вашему величеству угодно так понять смысл высочайшего повеления, — ответил граф, слегка пожимая плечами, — то я не смею возражать.

— Но ведь это неслыханное насилие! — вскричала королева-мать. — Я желаю видеть короля, моего сына, и переговорить с ним.

— К сожалению, это невозможно! — возразил Люинь, становясь ей поперек дороги. — Его величество слишком занят, да и флигель этот лишен всякого сообщения с остальными частями дворца.

— Прекрасно задуманная и мастерски исполненная игра! — созналась Мария Медичи дрожащим голосом.

— В которой выиграл тот, кто действовал энергичнее, — подхватил граф резко. — Мы были хорошо осведомлены и имели все основания к тому, чтобы действовать подобным образом. Если бы обнародовать все принесенные жалобы, то можно было бы открыть в высшей степени скандальный процесс. Вследствие этого правительство его величества предпочло принять самые быстрые и решительные меры предосторожности.

— Король желает, чтобы я уехала непременно этой же ночью? — спросила королева.

— Непременно, ваше величество! Карета ожидает вас у малых ворот Лувра, — отвечал Люинь. — Шевалье будет иметь честь сопровождать вас. Если вы пожелаете, то и придворные дамы ваши могут последовать за вами.

— О, как ко мне милостивы! — горько и злобно вскричала Мария Медичи. — Проводите меня, герцог д'Эпернон, и вы, милая герцогиня Бретейль, разделите уж с нами нашу печальную и неожиданную участь.

Герцогиня опустилась на колени и со слезами поцеловала руку королевы-матери. Мария Медичи простилась со всеми придворными, после чего подала руку герцогу д'Эпернону. Шевалье д'Альберт и фрейлина пошли за ними.

Внизу у малых ворот стояла закрытая карета для государственных преступников. Королеву-мать не пощадили, не избавили от унижений, посадив в карету с военным конвоем, который сопровождал ее вплоть до Люксембурга. Здесь ей предстояла одинокая жизнь узницы.

Герцог Гиз и маркиз Галиас по повелению короля были посажены в Бастилию, из которой был освобожден принц Конде. Милостынераздаватель Ришелье был удален от двора и получил назначение епископа в Люсон. с тем, чтобы посвятить себя делам исключительно церковным. Остальные приверженцы королевы-матери также были частью удалены, частью изгнаны, и Лувр скоро совершенно очистился от лиц, неприятных ставшему во главе его графу де Люиню.

Всемогущий любимец короля прибег к самым гнусным интригам для того, чтобы удалить от Людовика даже тех его приближенных, которые чем-либо могли препятствовать его честолюбивым планам. В их числе были престарелый герцог Сюлли и принц Генрих Конде, поскольку именно эти люди могли стать на дороге Люиня. Он жаждал безраздельной и неограниченной власти и мечтал сделаться первым министром и маршалом Франции и, овладев душой слабого, всегда нуждавшегося в руководстве, Людовика, править страной так же самовластно, как это делал Кончини.

Король оказался под полным влиянием своего любимца и даже не пытался противиться власти этого человека, который управлял им с истинно демонской хитростью.

Результатом дворцового переворота стала лишь перемена имен правителей, а вовсе не перемена правления, которой так желал и которую так радостно приветствовал народ.

Мария Медичи скоро поняла, что Люинь не замедлит сам погубить себя. Своей непомерной гордостью, жадностью и отсутствием всяких способностей управлять страной, он, естественно, должен был внушить к себе такую всеобщую ненависть, что не исключалось появление у королевы-матери новых приверженцев и перемен в симпатиях народа.

Из уединения в своем Люксембургском дворце она постоянно и зорко наблюдала за жизнью при дворе. Неизменно преданный герцог д'Эпернон, получивший вместе с герцогиней Бретейльской разрешение навещать ее в изгнании, сообщал ей все более или менее важные новости.

Королева-мать, казалось, вполне подчинилась своей печальной участи и усердно занималась отделкой своего еще не совсем законченного дворца, из которого действительно должно было выйти нечто достойное удивления. Она выписала множество живописцев и скульпторов и сама руководила их работами.

Однажды вечером королеве-матери доложили о приезде герцога д'Эпернона. Она тотчас же догадалась, что только какие-нибудь важные события могли привести его к ней в такой необычный час. Королева приказала своей фрейлине пригласить герцога войти и позаботиться, чтобы никто не мешал их беседе.

Д'Эпернон вошел и поцеловал руку королеве.

— Ваша преданность — истинное благодеяние для моей души, герцог, — с грустью произнесла Мария Медичи, предлагая ему кресло.

— Я понимаю вас, ваше величество, — отвечал герцог, — понимаю уже потому, что вместе с вами несу тяжесть такого положения. Ноя начинаю опасаться, что недостойный любимец короля настолько ненавидит нас, что не удовлетворится даже этой степенью нашего несчастья и пожелает большего.

— Что случилось? Говорите и не скрывайте от меня ничего. Последние удары судьбы приучили меня выслушивать даже самые ужасные вещи с полным спокойствием и самообладанием.

— Подробных сведений у меня, к сожалению, нет, — отвечал д'Эпернон. — Вы сами знаете, теперь я не имею при дворе таких связей, но я слышал, как в прихожих говорилось о какой-то скорой здесь перемене.

— Как? Относящейся ко мне, герцог?

— Мне сообщили, что граф де Люинь уговаривает короля назначить для королевы-матери другую резиденцию, так как Люксембург недостаточно безопасен и недостаточно удален от двора.

— Или, выражаясь точнее, потому, что Люксембург недостаточно похож на тюрьму?

— Толкуют то о дворце в Фонтенбло, то в Блоа, — но король еще колеблется.

— Горе им, если они преступят границы возможного! — со злобой воскликнула Мария Медичи.

— К сожалению, я не мог доставить вам более точных сведений, ваше величество.

— Вы правы! Нам нужно во что бы то ни стало иметь преданного человека в Лувре. И знаете, что мне пришло в голову? Меньше всего подозрение может пасть на маркизу Вернейль, а ее прошлое, без сомнения, позволяет ей быть при дворе.

— Да, мне кажется, она была бы крайне для нас полезна, а на преданность маркизы, думаю, можем положиться.

— Она умна, осторожна и преданна, а супруга моего сына-короля, если я обращусь с ходатайством, сделает ее своей статс-дамой.

— Прекрасно! — согласился герцог. — Тогда мы достигнем двух целей сразу!

— Маркиза будет не только наблюдать за двором короля, но и за королевой. И если нам удастся отвратить от короля графа де Люиня и одновременно посеять недоверие к его супруге, то тяжкое время изгнания закончится гораздо скорее, чем думают наши враги. Я даю вам слово, герцог, что король не может обойтись без меня и непременно станет искать моей помощи, потому что ему необходим руководитель.

— Мне остается только прибавить, ваше величество, что ваше переселение в Блоа будет равносильно факелу, воткнутому в бочку пороха! Недовольные и большинство наших приверженцев собрались на юге Франции и ждут только знака, чтобы восстать с огнем и мечом. Если судьба вашего величества возмутит их, то ни за что нельзя будет поручиться, — война станет неизбежной.

— Остановитесь, герцог, пощадите меня! Я все еще не верю, что мой царственный сын решится на такую меру.

— Маркиза скоро найдет возможность доставить верные сведения. Я прошу ваше величество только об одном: надеяться на лучшее, но в то же время быть готовой и к худшему. Пока существует влияние этого Люиня, можно всего ожидать, даже междоусобной войны. О! Поверьте мне, ваше величество, что я вполне понимаю планы этого графа, только что назначенного констеблем Франции! Он теперь хочет, чтобы вспыхнуло восстание, затем, чтобы с мечом в руках положить ему конец и стать еще выше в глазах короля, уже как спаситель трона. Потому-то он и провоцирует недовольных, заставляет своих тайных противников высказаться открыто и надеется достигнуть этого ссылкой королевы-матери в какой-нибудь отдаленный замок.

— Пусть он остается при своих планах! — вскричала Мария Медичи, и глаза ее заблистали огнем энергии. — Меня не пугает участь мученицы! Но его планы против него же и обернутся.

— Да, он расшатывает власть, которая и без того уже готова пасть! Он забывает, что в предводительствуемых им войсках большинство составляют дворяне, которых он оскорбил своим высокомерием. У нас есть много храбрых военачальников, а Люинь способен лишь обучать соколов. И так уже ропщут, что меч Франции достался ему, тогда как люди, достойные этой чести, обойдены ею. И если когда-нибудь ему придется поднять этот меч для войны, никто не последует за ним.

— Браво, герцог! Ваше воодушевление радует меня, значит, вы предвидите счастливый исход нашего положения. Если враги осмелятся поднять руку на меня для того, чтобы еще более оскорбить и унизить, дело их получит достойную кару! Подождем же вестей от маркизы, которая через несколько дней начнет свою службу в Лувре. Нам нет нужды трудиться, чтобы вырыть яму нашему врагу. Я хорошо знаю своего царственного сына! Этот любимец скоро надоест ему и станет даже ненавистен, нам необходимо лишь воспользоваться этим обстоятельством. Обо всем мы будем знать через маркизу… Однако что это? — встревожилась Мария Медичи. — Сюда идут.

В комнату вошла герцогиня Бретейльская.

— Простите, государыня, шевалье д'Альберт пришел к вам с делом, которое не терпит отлагательства, — сказала фрейлина.

— Мой тюремщик! Прикажите ему войти, герцогиня, — отвечала королева-мать и, обратись к хотевшему уже откланяться д'Эпернону, прибавила, — останьтесь еще на минуту.

Шевалье д'Альберт вошел с низким поклоном. В руке у него была какая-то бумага.

— Из кабинета короля, моего сына? Покажите-ка, господин шевалье.

Мария Медичи взяла бумагу и взломала печать. Она вздрогнула, побледнела и подала письмо герцогу. Шевалье вышел.

— Прочтите, герцог. Они действуют быстро!

— В Блоа… завтра… так скоро! — пролепетал крайне взволнованный герцог.

— Да, в мои вдовьи владенья, — с ужасающей горечью засмеялась королева-мать. — Обо мне заботятся с трогательной преданностью, дорогой герцог! Прекрасно расположенный замок в Блоа совершенно готов и устроен к моему приезду. Лицо ее исказилось гримасой боли и ненависти. — Я поеду в Блоа, в тюрьму, а маркиза должна поступить ко двору. Прощайте, герцог, будьте счастливы!

 

XXVI. ПРЕСТУПНАЯ ЛЮБОВЬ

Анна Австрийская возвратилась из Сен-Жермена в Париж и снова поселилась со своим двором в Лувре.

Когда ей передали просьбу королевы-матери принять ко двору маркизу Вернейль, которая со времени падения Марии Медичи оставалась в стороне, она, ничего не подозревая, охотно назначила ее своей статс-дамой.

С этой женщиной, ставшей таким образом в ряд со знатнейшими особами государства, случилось некогда одно странное обстоятельство.

Король Генрих IV имел слабость часто менять предметы своей любви. После того, как он развелся с Маргаритой Валуа и уже отличил прекрасную и кроткую Габриэль д'Эстре, затем влюбился в девицу д'Антрег, женился на Марии Медичи, он подарил свое пылкое сердце возбуждавшей всеобщее удивление супруге Генриха Конде.

К числу фавориток короля принадлежала также одна благородная девица, скорее умная и привлекательная, чем красивая. Однажды добившись любви короля, девушка эта уже никак не хотела ее лишиться и не отказывалась при этом от всяких интриг и хитростей. Таким образом она сделалась маркизой Вернейль и была осыпана богатствами. Генрих позаботился даже о том, что ее принимали при Дворе и окружали полным почетом и уважением.

Когда же король потерял к ней интерес и она убедилась, что никакие ухищрения не могут возвратить его любовь, в сердце ее затаилась непримиримая ненависть к Генриху.

Весьма естественно, что утраченная любовь одного и того же человека создала между покинутой любовницей и нелюбимой женой некий союз. Мария Медичи и маркиза Вернейль сошлись гораздо скорее и теснее, чем того можно было ожидать, учитывая разность их общественного положения. Их отношения иногда походили на искреннюю дружбу.

После кончины Генриха IV маркиза примкнула к партии королевы-матери, но при этом вела себя так умно и осторожно, что никогда не выказывала ей своей преданности явно. Поэтому никто не подозревал о ее близости к королеве, и ни одна из партий не только не проявляла к ней никакой враждебности, но и вовсе не опасалась ее. При Дворе вообще с большим почтением относились к женщинам, которых некогда отличал Генрих IV. Маркиза же, сверх того, была очень богата и превосходно образована.

Молодая королева, несклонная к подозрительности, не могла и предполагать, что эта женщина была самая опасная интриганка среди тогдашнего Двора, что она не брезговала никакими средствами для достижения своих целей, и что с годами в наболевшем и озлобившемся сердце ее совсем не осталось никаких добрых чувств. Назначив маркизу своей статс-дамой, она сама приблизила ее к себе и допустила в свой самый интимный круг.

Анна Австрийская вообще была доверчива, а в последнее время так сосредоточилась на своих внутренних переживаниях, что совершенно неспособна была заметить чужую наблюдательность. Она стала любить уединение, подолгу молилась перед образом Мадонны, висевшем в ее будуаре, а по часто заплаканным ее глазам видно было, что беззаботная ясность покинула ее душу. Там бушевали теперь укоры совести, тоска и несчастная любовь, изгонявшие из нее то сознание невинности, которое прежде делало ее такой счастливой. Она не могла не сознавать, что эта невинность погибла безвозвратно, но не могла отказаться и от мечты быть любимой тем, кто так мощно ворвался в ее сердце.

Это была любовь постыдная, потому что она принадлежала не тому, с кем навеки соединила ее благословляющая рука священника. Это была любовь глубоко несчастная и безнадежная. Одновременно она чувствовала себя преступницей за то, что все помыслы ее стремились к человеку, который, не щадя чести и жизни, преодолел разделявшие их землю и воду лишь для того, чтобы припасть к ее ногам и признаться ей в своей любви.

Эстебанья заметила состояние Анны Австрийской и догадалась о породивших ее причинах. Она тосковала и страдала вместе с королевой, а иногда принималась спокойно рассуждать о ней. Она не могла ее осуждать, не могла сделать ей ни одного упрека, не смела и утешать ее, боясь усугубить и без того тяжелое состояние. Да и к чему бы привели всевозможные убеждения, просьбы и вопросы, если Анна Австрийская и без того была измучена упреками совести. Да и такой ли уж тяжкий грех она совершила? Разве страсть ее была таким уже великим преступлением?

Эстебанья тосковала молча, и в глубине души искренне сочувствовала королеве, потому что предвидела для нее тяжкие дни испытаний и горя. Она лучше чем кто-либо другой, знала, что Анна Австрийская приехала в Париж со светлыми надеждами и чистым сердцем, но Людовик своей холодностью и безучастием сам уничтожил в ее душе все ростки своего собственного счастья.

Холодны и натянуты были встречи супругов. В них не проглядывало даже намека на ту взаимную любовь, которая составляет семейное счастье и королей, и нищих. Эсте-банья ясно предвидела печальные последствия таких отношений. Сама она еще никогда не переживала блаженства любви, но женский инстинкт чует чужую любовь, ее счастье или муки, достаточно тонко распознает душевное состояние ближнего по таким ничтожным признакам, которые решительно ускользают от взора мужчины.

Добрая донна Эстебанья долго ломала себе голову над тем, как облегчить испытания, посылаемые ее королеве судьбою. Но она ни разу не позволила себе заговорить об этом ни с маркизой д'Алансонской, ни с де Вернейль, ни с герцогиней де Шеврез, хотя и знала, что герцогиня была посвящена в тайну королевы и что Бекингэм пользовался ее услугами как посредницы между ним и Анной Австрийской. Вся забота доброй девушки сосредоточивалась на том, чтобы оградить королеву от всякого огорчения, развлечь и развеселить ее.

Королева понимала ее страдания и часто нарочно принимала веселый вид. Она ценила эту многолетнюю преданность и знала, что Эстебанье должно быть обидно, что она не вполне открывает ей свою душу и часто ведет таинственные разговоры с герцогиней.

Однажды вечером королева сидела в обществе своих придворных дам, стараясь сохранить веселый вид, хотя сердце ее изнывало от тоски. Герцогиня де Шеврез всячески старалась приблизиться к королеве и переговорить с нею о чем-то, но стоявшие вокруг кресла королевы, очевидно, стесняли ее.

Маркиза де Вернейль тайком наблюдала за герцогиней, и по ее беспокойству поняла, что у нее есть какая-то цель. Ее предположение превратилось в полную уверенность, когда королева гораздо раньше обыкновенного возвратилась в свой будуар, куда всегда провожала ее одна донна Эстебанья.

Союзница королевы-матери решилась во что бы то ни стало разузнать, в чем дело. Она понимала, что во всем этом кроется какая-то тайна, мысленно связывая все виденное с тем, что ставший любимцем короля английского Бекингэм боготворил Анну Австрийскую. Слухи об этой безумной любви дошли до нее от некоторых знакомых дам английского двора.

Когда королева, любезно поклонившись ушла с Эстебаньей в свой будуар, маркиза стала наблюдать за двумя оставшимися дамами и заметила, что герцогиня как-то особенно спешила уйти.

Маркиза Алансонская тоже ушла в свои комнаты, а Вернейль пробралась в полуосвещенную прихожую, через которую непременно должна была пройти герцогиня, если бы захотела возвратиться к королеве.

Чтобы остаться незамеченной, хитрая интриганка решила спрятаться в складках тяжелой оконной портьеры, за которой герцогиня уж никак не могла ее увидеть. Маркиза не ошиблась в расчете.

Едва успела она войти в оконную нишу, как дверь прихожей тихо отворилась и появилась, оглядываясь по сторонам, герцогиня де Шеврез. Убедившись, что в комнате никого нет, она быстро направилась в зал, прилегающий к будуару. Теперь уже не оставалось никакого сомнения: дело шло о какой-то тайне, которую герцогиня должна была сообщить королеве. Маркиза решилась во что бы то ни стало разузнать ее. Но каким же способом осуществить это? Как проникнуть в покои королевы?

Вдруг в голове ее мелькнула хотя и опасная, но все-таки возможная для исполнения идея. Она нашла способ подслушать разговор в покоях королевы. Комнаты донны Эстебаньи примыкали к спальне королевы и отделялись от нее только толстой темной портьерой. Маркиза решилась войти к обергофмейстерине под предлогом, что разыскивает ее, и пробраться к этой портьере. Никто не мог застать ее там или помешать во время наблюдений, а когда королева отпустит обергофмейстерину, она услышит это и успеет тихо и быстро уйти.

Она тотчас же вышла из прихожей и стала тихо пробираться почти пустынным коридором. Подойдя к двери, она остановилась и прислушалась. Эстебанья не опасалась домашних врагов, а посторонние не могли бы к ней проникнуть, так как все входы дворца охранялись часовыми, поэтому дверь была не заперта.

Из приемной обергофмейстерины, освещенной только одной тускло горевшей лампой, одна дверь вела в спальню Эстебаньи, которая примыкала к спальне королевы, другая в кабинет, расположенный возле будуара Анны Австрийской. В комнатах никого не было… Вероятно, горничная Эстебанья ушла к себе наверх, где в маленьких комнатах размещалась дворцовая прислуга. С прежней осторожностью герцогиня открыла дверь в кабинет Эстебаньи…

Надежды ее оправдались! И здесь было темно и пусто, только сквозь портьеру, отделявшую будуар королевы, проникал слабый свет, излучаемый множеством свечей.

Маркиза услышала приглушенные голоса, ей послышались даже сдерживаемые рыдания. Она торжествовала! Она достигла своей цели!

Тихо скользя по ковру, она подошла к портьере, состоящей из двух полотнищ, слегка раздвинув которые можно было оглядеть весь будуар. То, что в нем происходило, в высшей мере поразило маркизу.

Герцогини де Шеврез уже не было. В будуаре стояла одна Эстебанья возле небольшого мягкого дивана, обитого темно-желтым шелком. В первую минуту маркиза даже не заметила королеву, и только потом рассмотрела, что Анна Австрийская склонилась на подушки дивана, закрыв лицо руками. Между ее тонкими дрожащими пальцами виднелось письмо.

Королева плакала, стараясь заглушить свои рыдания. Эстебанья пыталась утешить несчастную женщину.

— Ваше величество, будьте же тверды и мужественны, — говорила обергофмейстерина ласково и вразумительно, — поберегите же себя! Ведь вы заболеете!

— Эстебанья, — рыдала королева, приподнимая голову, — разве не жаль тебе моего истерзанного сердца? Разве в тебе нет сострадания?

— Неужели мне еще словами нужно разуверять вас в том, Анна, что я всегда готова доказать на деле, какое бы ни постигло вас несчастье? Такая жизнь разбивает ваше здоровье, она губит вас! Кроме того, если этот бурный и юношески легкомысленный герцог Бекингэм будет слишком энергично стремиться вступить с вами в отношения, страшных неприятностей вам не миновать.

— Я сама это знаю! Правда твоя! — отвечала королева несколько спокойнее. — Я должна пресечь все его попытки, исключить возможность всех контактов… Но как же быть? Как передать герцогу мое решение, мою волю, мой приказ пощадить честь женщины с такой несчастной судьбой?

— Нужно найти такое средство, Анна! Подумайте, что будет, если посланец герцога или одно из его писем попадет в руки наших врагов и они передадут его королю…

— Пощади! Не напоминай мне о короле!

— Нам необходимо обдумать все спокойно и на что-нибудь решиться! — серьезно и твердо продолжала Эстебанья, ласково поглаживая руки королевы. — Послушайте моего совета, Анна! Вы знаете, что в Лувре мы окружены шпионами, и сами подумайте, что выйдет, если одно из посланий герцога попадет на глаза королю. Необходимо послать герцогу серьезное предостережение, и оно должно быть написано непременно вашей рукой, потому что он никого другого не послушает.

— Ради Бога! Что ты говоришь, Эстебанья! Письмо, написанное мною! Да ведь это было бы моей погибелью! А если оно не дойдет до него и…

— Это действительно опасное дело, Анна, но, в то же время, и единственный путь к достижению цели.

— А ведь от этой цели зависит и жизнь, и честь моя!

— Я вполне это понимаю, и все-таки, мне кажется, мы можем ее достигнуть.

— Я просто воскресаю от твоих слов! Говори скорее.

— Здесь при дворе есть дворянин, на честь которого мы можем положиться. Ему вы можете доверить письмо такой важности, — сказала Эстебанья со спокойной уверенностью. — Я говорю о виконте д'Альби, о том молодом мушкетере, с которым мы уже посылали наши тайные письма в Испанию.

— В его честности и преданности я и сама уверена, но ты забываешь, что по дороге в Лондон с ним может случиться какое-нибудь несчастье, и тогда мое письмо станет доказательством, уликой в страшном для меня обвинении.

— Виконт храбр, умен и ловок, Анна. Он во что бы то ни стало исполнит ваше поручение, не пощадит даже своей жизни, чтобы оказать вам такую важную услугу. Умоляю вас, воспользуйтесь временем, прибавьте в письме к герцогу еще несколько слов, серьезно предостерегающих его от всяких необдуманных выходок, которые могут погубить все. А я позабочусь о том, чтобы письмо это дошло по назначению.

— Я сознаю, что должна решиться на это, Эстебанья; в этом письме герцог пишет, что намерен опять приехать в Париж. Этого не должно случиться! Я больше не должна получать таких писем.

— Он подчинится вашему решению, потому что вы назовете ему те важные причины, на которые он до сих пор, по-видимому, не обращал внимания. Он сам, наконец, придет к убеждению, что эти посещения делают и вас, и его только несчастнее, и что даже его собственная честь требует того, чтобы он перестал увеличивать число таких опасных улик, как это письмо.

— О! Я несчастнейшее создание! — воскликнула Анна Австрийская, и из глаз ее опять полились горячие крупные слезы.

Ей предстояло написать холодные слова отказа человеку, к которому стремились все ее помыслы, все самые страстные чувства ее сердца. Это было невыразимо тяжело!

Но по-другому поступить было невозможно. Действовать следовало именно так, чтобы не навлечь на свою голову и на голову любимого человека самых ужасных несчастий.

— Я сейчас позову виконта д'Альби, и не сомневаюсь, что он будет готов исполнить ваше поручение, — проговорила Эстебанья, придвигая стул к письменному столу. — Несколько слов будет совершенно достаточно, чтобы герцог понял, в чем дело.

Далее маркиза уже не могла подслушивать. Пора было оставить свой наблюдательный пост. Теперь она знала все, что ей было нужно. В ее руках была в высшей степени важная тайна.

Мушкетер д'Альби должен был отправиться в Лондон с чрезвычайно важным письмом. Партии королевы-матери следовало во что бы то ни стало овладеть этим обличающим документом, открытие которого могло иметь такие последствия, которые теперь трудно даже предвидеть.

Крадучись в обратном направлении, маркиза успела сообразить, что ей следовало делать. Придя в свою комнату, она надела темный плащ и так же тайком вышла из дворца.

Между тем, королева села к письменному столу писать это решавшее ее судьбу письмо, а Эстебанья вышла в свою комнату; ей и в голову не пришло, что здесь только что была шпионка.

Задыхаясь от сознания опасности взятого на себя дела, Эстебанья боковыми ходами прошла в галерею, к стоящему в карауле Этьену. Он тотчас же последовал за донной Эстебаньей, которая всегда была ему симпатична.

Анна Австрийская только что закончила письмо. Горячая слеза упала на него из ее глаз, и эта слеза должна была сказать графу Бекингэму о горестях и опасностях любимой им женщины гораздо больше, чем все содержание письма.

Королева сложила листок, надписала его и, запечатав своей королевской печатью, встала из-за стола.

Виконт д'Альби оставался у портьеры, почтительно ожидая приказаний прекрасной королевы. Вид ее бледного грустного лица болью отозвался в его сердце. Он думал в эту минуту, что служить этой женщине — великая честь и милость.

— Виконт, — заговорила Анна Австрийская тихим дрожащим голосом, — я хочу спросить вас, не можете ли вы тотчас же, очень спешно" и тайно съездить в Лондон. Никто не должен знать, куда вы едете и что станете там делать.

— Приказания вашего величества для меня священны! Чтобы отправиться в путь, мне нужно взять отпуск у моего начальника, капитана Бонплана. Я могу получить его, если не возникнет никаких препятствий, завтра в девять часов утра, а через четверть часа после этого я буду на пути в Лондон. Соблаговолите сказать мне, ваше величество, что я должен делать в Лондоне.

— Нужно передать это письмо герцогу Бекингэму, — ответила Анна Австрийская. — Я заклинаю вас, виконт, всем, что для вас свято, отдать его именно в руки самого герцога. Берегите его, как только можете, потому что это в высшей степени важный документ. Ни за что на свете не выпускайте его из своих рук, избегайте всяческих опасностей. Все остальное я представляю на ваше собственное усмотрение и вполне полагаюсь на вашу преданность.

— Это письмо будет доставлено, кому следует, — ответил д'Альби, — или я погибну. Через несколько дней я буду в Лондоне и увижу герцога Бекингэма!

— Да хранит вас Матерь Божья! — прошептала Анна Австрийская, поклоном отпуская молодого человека, в руки которого отдала судьбу свою.

 

XXVII. ПАРИЖСКАЯ КОЛДУНЬЯ

— Как! Маркиза де Вернейль, в такое время! — вскричал герцог д'Эпернон, в крайнем удивлении глядя на явившегося с докладом камердинера.

— Я не мог ошибиться, ваша светлость, хотя милостивейшая маркиза и одета сегодня в черный плащ.

Герцог сам вышел в прихожую.

— Ваше удивление весьма естественно, герцог, — улыбаясь, проговорила маркиза, — но мы переживаем такое страшное беспокойное время, когда могут происходить самые невероятные вещи.

— Приветствую вас со всем жаром моего сердца, маркиза! — отвечал д'Эпернон, вводя ее в свой ярко освещенный и великолепно отделанный кабинет. — Садитесь, пожалуйста. Вы совершенно правы, мы переживаем страшное время!

— Вы говорите это с таким мрачным видом, герцог! Разве случилось еще что-нибудь ужасное?

— Так вы, следовательно, не знаете сегодняшнего решения парламента, — ведь это нечто неслыханное!

— Вы говорите о маркизе д'Анкр?

— Именно о несчастной, которую, несмотря на ее блистательную защиту, приговорили к смертной казни на эшафоте.

— Да, это заслуживает кровавой мести!

— Я вполне с вами согласен, дорогая маркиза! Нам нужно только подождать, утвердит или отменит король это постановление.

— В этом нечего и сомневаться! Констебль Франции позаботится о том, чтобы он утвердил его.

— Да, чаша злодеяний этого человека переполнена. Горе ему, если Элеонора Галигай должна положить голову на плаху! Это будет новое оскорбление дворянству, новый удар по нему, — грозно проговорил герцог. — Какое преступление вменили они жене маршала? Не за то ли следует казнить ее, что она исследовала законы природы? «Долой, смерть колдунье!» — кричал народ перед домом маркизы, а судьи подхватили эти голоса. Они обвинили ее в том, что она руководила королевой посредством волшебства, а она объявила им, что волшебство заключалось лишь во влиянии сильной души на слабую. О, она говорила поистине удивительно!

— Посмотрим, что будет дальше! Я тоже принесла вам, герцог, в высшей степени важное известие, по которому нам следует принять быстрое решение.

— Вы усердная и сильная союзница, дорогая маркиза!

— Нам нужен теперь хороший меч в сильной и ловкой руке, — проговорила маркиза. — Я надеюсь, у вас найдется такой человек.

— Скажите мне сначала, что он должен сделать, тогда мы определим и необходимые качества этого человека.

— Так слушайте же! Завтра рано утром мушкетер д'Альби выедет из Парижа тайным гонцом от ее величества королевы в Лондон, чтобы там передать ее собственноручное письмо лично герцогу Бекингэму.

— Быть не может! — воскликнул герцог, широко раскрывая глаза. — Я просто не могу поверить в это.

— Я ручаюсь вам за достоверность своего сообщения, герцог, хотя и не отрицаю, что оно удивительно, каждый счел бы его делом невозможным. Нам следует теперь хитростью или силой добыть письмо у д'Альби на дороге в Лондон.

— Да, нам нужно это сделать, даже если бы пришлось послать сотню гонцов вслед этому беарнскому виконту, — вскричал д'Эпернон.

— Я думаю, что все несомненно удастся, если мы представим это дело доброму мечу, — заметила маркиза.

— Отлично! Отлично! У меня как раз есть под рукой человек, который и вам понравится. Кроме того, он знает виконта в лицо и не отступит ни перед какой опасностью, если будет знать, что ему за это хорошо заплатят.

— Мне кажется, ваш выбор удачен, герцог, только гонец ваш поступил бы разумнее, если бы отправился не один, а с несколькими товарищами, чтобы не пропустить этого случая, который для нас не имеет цены.

— Хорошо! Только когда вы узнаете его имя, ни на секунду не сомневайтесь в том, что он удачно справится с задачей.

— Это становится интересным, герцог! Кто же этот избранник, пользующийся у вас безграничным доверием? — спросила маркиза.

— Помните ли вы, маркиза, прежнего метрдотеля маршала Кончини, которого звали Антонио?

— Но я слышала, что он пропал, исчез.

— Совсем нет, он просто благоразумно скрылся от ярости толпы и оставался некоторое время под чужим именем в безопасном убежище на острове Гербер. На рассвете я потребую его к себе и передам ему наше поручение. Даю вам слово, маркиза, что он доставит нам это драгоценное письмо, — уверял д'Эпернон. — Теперь меня больше всего заботит положение бедной маркизы д'Анкр. Ведь это будет ужасно, если смертный приговор приведут в исполнение! Я серьезно опасаюсь, что парижская колдунья не сможет околдовать себя или палача.

— Подождите, может быть, нам еще удастся использовать волшебство Элеоноры и спасти ее, — задумчиво проговорила маркиза, — возможно, представится случай как-нибудь обмануть стражу.

— Вы наводите меня на чрезвычайно интересную мысль! Возмущенный народ, который с таким нетерпением ожидал приговора колдунье, переменит свое мнение и станет только удивляться, если удастся устроить нечто вроде волшебника или колдовства палача. Ведь толпа суеверна и увлекается всем сверхъестественным. Нам следует воспользоваться этим обстоятельством!

— Бегство для Элеоноры невозможно, герцог! — решила маркиза, заканчивая разговор и вставая. — Околдовать палача, может быть и удастся. Я представляю это интересное дело вашему столько раз доказанному остроумию. Теперь, до свидания. В Лувре могут заметить мое отсутствие, а этого не следует допускать. Да поможет вам всякое счастье!

Эпернон проводил маркизу до самой лестницы и, раскланявшись с ней самым почтительным образом, призвал одного из слуг, на верность которого мог вполне положиться. Он приказал ему на рассвете сходить на остров Гербер и разыскать там Антонио.

Бывший слуга маршала в назначенный час явился к герцогу, которому в эту ночь не пришлось выспаться, так как требовалось немало поломать голову над тем, как лучше устроить предстоящие дела.

Антонио слишком хорошо знал возможности и щедрость герцога, потому явился по первому же его зову и был готов на все, чего бы он ни пожелал.

Герцог не заставил себя ждать и принял Антонио тотчас, притом так приветливо, что хитрый лакей сразу догадался о необыкновенной важности предстоящего поручения. Он поклонился с выражением глубочайшего почтения и преданности, но проницательные глаза его ни на минуту не отрывались от лица д'Эпернона.

— Вы были искренне преданы маршалу, которого постигла такая печальная кончина, — начал герцог. — Он часто хвалил мне вас. Теперь вы будете продолжать служить делу покойного, то есть интересам королевы-матери, которая щедро наградит вас, если вы исполните поручение, требующее быстроты и храбрости.

— Я горю желанием выйти из моего вынужденного бездействия, ваша светлость, — отвечал Антонио.

— Вы сейчас же из него и выйдете. Есть у вас одна или несколько лошадей?

— Нет, ваша светлость, у меня ничего не осталось. Народ все сжег или* разграбил.

— Вы возьмете из моей конюшни трех лошадей, сверх того получите от меня деньги. Найдется у вас пара друзей, готовых выполнить ваше распоряжение и отправиться с вами в одно опасное путешествие? — спросил герцог.

— Есть, ваша светлость. Я знаю именно двух таких людей, которые не отступят ни перед каким делом.

— Нужно тотчас же отправиться в погоню за одним мушкетером, который теперь выезжает из города, устремляясь в Лондон.

— Мушкетером? — повторил Антонио со злобной улыбкой, — это дело хорошее.

— Вы еще охотнее возьметесь за него, если я скажу вам, что этот мушкетер — именно тот виконт д'Альби, который заслужил от вас смерти. Я отдаю его в ваши руки. Втроем вы не дадите ему увернуться. Он не должен доехать до Лондона, он должен гораздо раньше оказаться в ваших руках.

— Мы захватим его, ваша светлость!

— Настоящую цель этого дела вам не стоит сообщать вашим товарищам.

— В чем же состоит эта цель?

— Виконт везет в Лондон письмо герцогу Бекингэму. Это письмо вы должны отобрать у мушкетера и доставить его нам. Речь идет о документе чрезвычайной важности, который во что бы то ни стало, должен попасть в наши руки.

— Понимаю, ваша светлость, и считаю, что это письмо уже в ваших руках.

— Не будьте слишком самоуверенны и не забывайте о силе и храбрости мушкетера. Поймать его вам удастся только в том случае, если вы будете действовать с особенной осторожностью и твердой решимостью, — остановил герцог Антонио, продолжавшего самоуверенно улыбаться.

Крайне важно для нас узнать, поедет д'Альби один или со своими друзьями — теми тремя мушкетерами, которые поклялись по-братски делить радости жизни и опасности смерти. Если поедут четверо, нам нечего и рисковать против них втроем, — это невозможно!

— Мушкетер д'Альби поедет один!

— В таком случае, живой или мертвый, он попадет в наши руки! Письмо же к графу Бекингэму мы непременно добудем. Я радуюсь погоне за этим мушкетером, который осмелится безнаказанно поднять на меня руку! Но еще большую радость я испытывал бы, попадись мне в руки вся четверка!

Герцог подошел к своему письменному столу, выдвинул один из ящиков и достал из него кошелек.

— Здесь пятьсот розеноблей, — проговорил он, осторожно опуская кожаный кошелек в руки Антонио, — когда я буду держать письмо в своих руках, вы получите еще столько же. Видите, мой милый, эта работа хорошо вознаграждается. Так поспешите же и действуйте смело и быстро. Мой шталмейстер сейчас же прикажет отвести трех лошадей к заставе Сен-Дени, вы и ваши товарищи найдете их там. До свидания!

В ту минуту, как Антонио, пробормотав несколько слов благодарности, собирался уйти, а герцог приказал позвать своего шталмейстера, на лестнице появилась фигура женщины, лицо которой было закрыто густой вуалью, а в движениях чувствовалось сильное волнение.

Камердинер загородил было ей дорогу, однако не смог помешать без доклада ворваться в кабинет герцога. Войдя, она отбросила вуаль, протянула обе руки и бросилась к ногам герцога, который отшатнулся от удивления.

— Кого я вижу! — вскричал он, — камер-фрау маркизы д'Анкр! Он сделал ей знак встать, и усадил взволнованную даму в кресло.

— Да, это действительно камер-фрау несчастной маркизы которая в своем глубочайшем горе прибегает к вам за советом и помощью!

— Вы просто пугаете меня! Что случилось? Вы пришли по поручению вашей госпожи?

— Это страшное происшествие, кажется, сведет меня с ума! О, сжальтесь! Пойдемте со мною к маркизе. То спокойствие и холодность, которые она внешне сохраняет, наводят на меня ужас. Женская душа не может быть настолько спокойна после такой вести!

— После какой вести, говорите же все?

— Парламент, и это уже неизменно, вынес смертный приговор!

— Мне это известно, но король не утвердит его.

— Он уже утвердил. Через несколько дней он будет приведен в исполнение.

— Так, значит документ этот уже возвращен из кабинета короля?

— Да, и на нем стоит подпись Людовика XIII, должно быть, он подписал его сегодня ночью, — сообщила камер-фрау.

— Не обошлось тут без де Люиня, — проворчал герцог.

— Маркизе сейчас объявили этот отвратительный приговор и предложили утешения церкви. Она стояла так спокойно и гордо, как будто слова эти относились вовсе не к ней: ни один мускул не дрогнул на ее лице, из груди не вырвался ни один стон, ни один вздох. У меня от ужаса подкосились ноги, я упала на колени, плакала, ломала руки, а она все стояла — холодная и неподвижная. О, сжальтесь, пойдемте со мной к несчастной маркизе, я боюсь, что она помешалась! Пойдемте и помогите! Я просто не знаю, к кому мне и обратиться, если откажетесь вы, последний друг этого павшего дома!

Герцог приказал своему шталмейстеру распорядиться, чтобы отвели трех его лошадей к северным воротам города, а для себя велел подать экипаж и предложил камер-фрау проводить его к осужденной на смерть Элеоноре Галигай. Он посадил ее в свою закрытую карету, и они отправились к тюрьме.

Герцога беспрекословно допустили к ней, думая, что он из вежливости приехал проститься с маркизой. Камер-фрау и ключарь проводили его к камере, в которую некогда был заключен убийца короля Генриха; очевидно, это было сделано не без умысла, что сообщницу Равальяка посадили не в Бастилию, а именно сюда. Во время процесса, который велся по делу жены маршала Кончини, ничего не говорилось о ее участии в этом преступлении, об этом умолчали, потому что опасались тех показаний, которые она могла дать. Против нее было достаточно обвинений, чтобы вынести смертный приговор.

Когда герцог д'Эпернон вошел в камеру, Элеонора Галигай пошла к нему навстречу, но не с видом уличенной преступницы или кающейся грешницы, а гордо выпрямившись, с мраморной неподвижностью черт лица, величавая, как королева.

Она молча указала камер-фрау остаться за дверью вместе с ключарем, и осталась с герцогом с глазу на глаз, сообразив, что эти двое, подозрительно наблюдая друг за другом, не смогут подслушать их разговор.

— Вы явились к узнице, к колдунье Парижа, — проговорила Элеонора с глубокой иронией.

— Я пришел именно к чародейке, маркиза! Горькая улыбка скользнула по губам Элеоноры.

— К колдунье, которая так плохо изучила магию и знает так мало средств, что не может даже помочь себе самой! — сказала она насмешливо. — Вы, разумеется, знаете, что мне предстоит.

— Знаю, маркиза, вас обвиняют в колдовстве, будто вы употребляли его, чтобы избавиться от власти ваших врагов. Мера за меру! Вы теперь вполне имеете право разыграть колдунью. Я готов помочь вам усилить правдоподобие колдовства.

Элеонора слушала герцога с возрастающим интересом.

— Кажется, я вас понимаю, герцог! — сказала она, вопросительно глядя на него.

— Магический фокус с палачом мог бы, вероятно, освободить вас от него. Для нас выиграть время — значит выиграть все. Мы изобретем и другой фокус: сделаем вас невидимкой, то есть дадим вам возможность исчезнуть из этой камеры.

— Я сомневаюсь в успехе, для этого нам необходим помощник, а они, как вы знаете, всегда опасны.

— А разве он, помогая вам спастись, не станет соучастником?

— Трудно будет отыскать такого помощника, герцог.

— О, не говорите этого! У меня есть план, который, я надеюсь, должен удаться! Выслушайте меня, маркиза, — проговорил д'Эпернон, понижая голос. — Вы, без сомнения, знаете, что Филипп Нуаре, которому придется исполнять приговор, мне знаком и даже обязан за некоторые привилегии, которых я прежде для него добился.

— Знаю, и он, без сомнения, мог бы многим помочь нам.

— Сегодня вечером я с ним увижусь, я поеду к нему.

— Как! Вы, пэр Франции? — с удивлением спросила Элеонора.

— Да, я сам поеду к нему. В такие дела нельзя вмешивать прислугу, маркиза, — отвечал д'Эпернон, многозначительно улыбаясь. — До сих пор у меня еще не было случая испытать его благодарность, но я не сомневаюсь, что он примет мое предложение, особенно, если к тому же я пообещаю ему хорошую сумму. Я знаю, что он беден, этот Филипп Нуаре.

— А чего именно, какой жертвы хотите вы от него потребовать?

— Разрешить этот вопрос я предоставлю ему самому. Пусть он сам изобретает пути и средства, я же поставлю ему только одно условие.

— Которое состоит?..

— …в том, чтобы исполнение приговора не состоялось в назначенный день и чтобы он не исполнял его.

— Это решительно противоречило бы воле короля и привело бы к тому, что Филиппа со стыдом и бранью выгнали бы со службы. Тяжелое для него условие собираетесь вы поставить, герцог.

— Но ведь я же представляю ему право самому придумать средство, как сделать исполнение воли короля просто невозможным. Да если даже его и выгонят из города, то с теми деньгами, которые он получит, он везде найдет себе пристанище. Между тем, мы выиграем время и в ту же ночь похитим вас из тюрьмы. Ваша репутация колдуньи облегчит для нас дело и очень просто объяснит ваше исчезновение.

— Я вижу, что имею счастье встретить в вас человека, готового для моего спасения на любую жертву, герцог. И если это дело удастся, я останусь вашей благодарной должницей на всю жизнь, — сказала Элеонора, которая вовсе не рассчитывала на помощь своих прежних сообщников и была очень удивлена участием герцога. Она не могла понять, зачем он это делает, потому что сама никогда не решилась бы на такой поступок, не зная наверняка, что от него зависит какая-нибудь ее личная выгода. На что же рассчитывал герцог?

Он ушел от нее, и вдова маршала Кончини, которой предстояла позорная смерть на эшафоте, если бы на помощь ей не подоспел этот человек, осталась одна. Он подал ей надежду на возможность бегства, но когда он откланялся и ушел, в душе ее снова возникло сомнение в возможности спасения. Она знала очень хорошо, что народ ожидал ее смерти так же нетерпеливо, как год тому назад ждал казни Равальяка. Во всем этом словно была какая-то таинственная связь: ей угрожала та же участь, которую она подготовила убийце короля; ее также стерегла разъяренная толпа; она сидела в той же государственной тюрьме, в той же камере, расположенной как раз возле Гревской площади, посреди которой Равальяк взошел на эшафот.

Кончини сошел в могилу раньше ее, их дворец был разграблен и погиб в пламени пожара, имения разделили между собой наследники ее мужа. Разве здесь, на земле, возможна была беспощадная кара? Казалось, небо решило еще в этой жизни страшно наказать ее за бесчисленные преступления и на ее примере показать людям всю неотвратимость своего неподкупного правосудия.

Она понимала, что для нее нет надежды на спасение, но доказать силу своего духа она могла, оставаясь гордой и спокойной, даже на пути к эшафоту. Для этого она собрала всю свою энергию, всю силу своей непреклонной воли. Она была создана не так, как все женщины; в ней присутствовала какая-то непоколебимая твердость, отличающая ее даже среди мужчин. Колдовство ее таилось, скорее всего, в ее хитрости, властолюбии и силе характера. Она могла бы стать одной из величайших и славнейших женщин своего времени, если бы обратила свои силы и способности к добру и пользе отечества, а не к злу и преступлениям в угоду личной корысти.

В то время, как колдунья Парижа, гордо и непреклонно вынося удары судьбы, сидела в тюрьме, а народ радовался, что через три дня смертный приговор будет приведен в исполнение, герцог д'Эпернон дожидался темноты, чтобы пуститься в свое таинственное и опасное предприятие. Д'Эпернон еще никогда в жизни не бывал в той части города, где жил палач, но отлично знал, где именно она располагалась. Ему приходилось действовать особенно осторожно, потому что все и всегда избегали человека, личность и ремесло которого считались постыдными.

Опасность этого посещения состояла для д'Эпернона в том, что если бы кто-либо узнал его, или палач, отказавшись от его предложения, объявил о нем, — он неминуемо стал бы жертвой народной ярости. Народ не пощадил бы его, поскольку д'Эпернон не принадлежал к числу народных любимцев. Ему тоже приписывали деяния, которые способствовали угнетению народа, и громко говорили, что он избежал заслуженного наказания только потому, что власти не хотели разоблачать злоупотреблений, совершаемых всеми представителями знати. Если бы он еще чем-либо задел толпу, она овладела бы им, и погибель его была бы неизбежна.

Жилище палача стояло перед воротами Св. Антуана, далеко позади Бастилии, близ дороги, ведущей в Венсен. Это была почти необитаемая местность. Кое-где виднелись одинокие кусты и деревья, холмистые поля были лишь частью обработаны. Если на пути в Венсен еще можно было встретить телеги и возвращавшихся с работы крестьян, то широкая дорога, ведущая к жилищу палача, была совершенно пуста.

Около девяти часов вечера плотно закутанный в темный плащ д'Эпернон появился на этой дороге. На душе у него было неспокойно, и он держал руку на эфесе своей шпаги. Знатный и богатый человек, никогда не показывавшийся в бедных кварталах города, одиноко шагал теперь по пустынной песчаной дороге и боязливо оглядывался по сторонам. Он подошел к большому глубокому озеру, которое простиралось до самого жилища палача, окруженного стеной из грубых камней. Вокруг царила мертвая тишина. Даже старые липы, окружавшие воду, стояли неподвижно.

Подойдя к стене, д'Эпернон скоро отыскал огромные ворота. Они были на замке, но рядом оказалась узенькая калитка, которая легко отворилась. Герцог очутился на пустынном дворе, посреди которого высился дом, сложенный из таких же грубых камней, как и стена. Часть окон его была освещена. В стороне располагались сараи и конюшни, возле которых были сложены балки, доски и шесты.

Проходя по двору, д'Эпернон увидел, что из сарая вышел человек с фонарем и тоже направился к дому. Свет падал в лицо, и герцог узнал палача Филиппа Нуаре.

Герцог быстро подошел к нему, и он поднял фонарь, чтобы осветить гостя.

Филипп Нуаре узнал герцога лишь тогда, когда тот сдвинул со лба свою роскошную шляпу.

— Светлейший герцог! Здесь и в такой час! — вскричал палач, быстро и почтительно сдергивая с головы свою черную бархатную шапку.

— Молчите! Не называйте меня по имени! Никто не должен знать, что я был у вас, Филипп Нуаре!

— Так вам угодно сделать мне честь войти в дом? — с удивлением спросил Филипп.

— Непременно! Ведите же меня, мне нужно поговорить с вами по секрету. Мы будем дома одни?

— Все равно что одни, потому что старая ключница, которая живет со мною, очень глуха.

— А ваши помощники?

— Они живут вон там, — отвечал палач, указывая на один из сараев, в котором виднелся свет, слышались грубые голоса.

— Ступайте вперед и посветите мне! — приказал герцог. Филипп Нуаре направился к дому, держа фонарь так,

чтобы он освещал путь знатному гостю.

Старая ключница вышла было им навстречу, но один взгляд ее хозяина заставил ее быстро убраться.

Палач отворил одну из дверей и впустил герцога в скромную, но очень чистую комнату, затем запер за собой дверь и зажег две стоявшие на камине свечи.

— Дайте мне стул, мастер, — проговорил д'Эпернон, — я устал шагая по вашей песчаной дороге.

— Неужели вы пришли пешком, светлейший герцог? — спросил палач, предлагая гостю удобное кресло.

— Да разве мне можно было ехать, когда, повторяю вам, никто не должен даже подозревать, что я был у вас, понимаете, никто в мире.

— Вы приказывайте, господин герцог, — я исполню.

— Да, раньше так оно бывало, а что и теперь так осталось, — это вам придется доказать мне, мастер…

— Я совершенно готов к вашим услугам, светлейший герцог.

— Получили ли вы королевский указ относительно казни, которая должна произойти через три дня?

— Указа я еще не получил, но мне прислали из парламента приказание построить послезавтра вечером эшафот на Гревской площади, — отвечал Филипп Нуаре. — Я только что был в сарае и проверял доски и балки. Черная обивка уже готова, да и ремень с блоком я уже заготовил.

— А знаете ли вы, на ком вам придется в этот раз демонстрировать ваше искусство?

— Слышал я, что над вдовой маршала Кончили, которую прозвали колдуньей Парижа. Не знаю, что это за колдовство такое, только думаю, что на этот раз оно ей не поможет.

— Нет, оно спасет ее от смерти, мастер Нуаре, но только если этого захотите вы.

— Как понимать это, светлейший герцог? — спросил палач, понижая голос и устремляя на д'Эпернона свои большие темные глаза.

— Приговор, вынесенный вдове маршала, — постыдная несправедливость. Ее не могли упрекнуть ни в чем, кроме колдовства. Если бы ее сожгли, я бы молчал и был бы доволен, но такой позорящий всю Францию приговор возмущает все мои чувства, и я готов все поставить на карту, лишь бы не допустить его исполнения.

— Вы сказали, что приговор этот уже утвержден королем, — проговорил палач, задумчиво опуская голову, — теперь уже нет спасения, вы сами знаете это, господин герцог.

Лицо герцога омрачилось. Палач, сам того не подозревая, напомнил своему гостю, то бесчисленное множество смертных приговоров, которое утверждалось и приводилось в исполнение в то время, когда Кончини и д'Эпернон были министрами.

— Только вы один можете спасти маркизу, мастер Нуаре, — сказал герцог после краткого молчания, — только один вы!

— Да как же, светлейший герцог, ведь те времена, когда осужденных приводили на двор к палачу, давно прошли! Тогда было возможно сделать всякое дело, а теперь это невозможно. Приговоренные остаются в государственной тюрьме до самого утра казни, их выводят при народе и уже тогда передают мне.

— До этого нельзя и допустить, мастер Нуаре, — таинственно проговорил герцог. Он встал и, превозмогая отвращение и ужас, совсем близко подошел к палачу. — Вы должны воспользоваться этой басней о колдовстве и сделать так, чтобы исполнение приговора оказалось невозможным. Сколько получаете вы за обезглавливание?

— Десять розеноблей, кажется?

— Ну, так вы получите в сто раз больше, если сумеете каким бы то ни было способом отложить исполнение казни, — проговорил д'Эпернон почти шепотом.

Всегда неизменно спокойный и серьезный Филипп Нуаре с напряженным вниманием вслушивался в этот шалот.

Герцог хвалился тем, что палач был обязан ему благодарностью, и это, кажется, оправдывалось на деле. Сомнения, появившиеся было на его неподвижном и задумчивом лице, наконец, видимо были побеждены. Палач решился подчиниться воле герцога, и проводил его до ворот, а затем до поздней ночи задумчиво шагал взад-вперед по комнате.

С нетерпением ожидали парижане утра казни ненавистной Элеоноры Галигай. Возбуждение народа все возрастало. Некоторым казалось, что смерть от топора палача была еще слишком мягким наказанием для отвратительной итальянки, с которой связывали все зло в государстве. Одни считали, что ее следовало растерзать раскаленными крючьями, другие находили, что ее место на колесе, наконец, третьи утверждали, что для такой проклятой народом ведьмы единственно справедливым наказанием может стать только костер.

На следующий день после посещения герцога палач приказал своим помощникам выкатить во двор окрашенный в черную краску фургон и, открыв его заднюю стенку, велел сложить в него все необходимые для эшафота балки, доски, черную суконную обивку, гвозди, топоры и другие инструменты, и отвезти все это на Гревскую площадь.

Филипп Нуаре проследил за погрузкой, еще раз осмотрел тяжелую плаху, на которой был обезглавлен уже не один преступник.

Этот зловещий фургон должен был появиться на Гревской площади вечером, а эшафот предстояло возвести в течение ночи, так как казнь производилась обыкновенно в седьмом часу утра.

Когда все приготовления были окончены и фургон откатили к самым воротам, где он должен был простоять до следующего вечера, помощники палача по обычаю устроили пирушку.

В этот вечер они получили немало вина и всякой снеди и расположились повеселиться в своем сарае. Они ели, пили и распевали песни и лишь далеко за полночь разошлись по своим углам. Их сон был так крепок, что ни один из них не слышал странного шума, доносившегося из соседнего сарая, в котором лежали тела найденных за последние дни самоубийц и жертв несчастных случаев. Никто ничего не видел и не слышал из того, что произошло в эту ночь во дворе палача…

На следующее утро все выглядело так же, как и накануне вечером: дверь сарая была заперта, черный фургон по-прежнему стоял у ворот, Филипп Нуаре с обычным спокойствием отдавал последние распоряжения.

В десятом часу вечера в черный фургон впрягли пару лошадей, и палач со своей свитой медленно направился к Гревской площади. Обыкновенно после полуночи, при нервном свете факелов, они начинали воздвигать свое зловещее сооружение. Хотя все части эшафота были давно и хорошо пригнаны, работа эта требовала не менее четырех часов.

С наступлением темноты на площади собралась толпа, желавшая поглядеть на постройку эшафота, как на некое театральное действие. Все знали, что если на площади сооружен эшафот, казнь произойдет именно в утро ближайшего дня.

Настроение народа доказывало, что не провести казнь или даже отложить ее было бы делом крайне рискованным.

Толпа заранее радовалась, что скоро увидит, как знатная дама, советчица королевы-матери, ведьма Парижа пойдет на плаху.

Некоторые толковали о разных ее чарах, которым она подвергала королеву-мать, другие притащили большие камки и устроились на них играть в карты, чтобы таким образом не спать всю ночь и не терять из виду ворот городской тюрьмы.

— Ну, теперь пусть она колдует, эта ведьма! — вскричал один из них, — пусть докажет, что она может сделать!

— А вот мы увидим, как она станет колдовать, — сказал другой, — я не отойду от ворот, и ей придется проходить как раз мимо меня.

— А если она обратится в невидимку? Тогда ведь она может как нечистая сила выбраться даже через замочную скважину, — заметил третий. — Ну, да мы и этого не пропустим. Как только запахнет серой, значит, дело нечисто!

— Ого! А меня одна старушка-родственница научила такому слову, которое стоит только сказать, ведьму сейчас же всем станет видно.

— Только бы не вздумала она выкинуть какую-нибудь другую штуку! Превратится в кошку или крысу, от нее ведь всего можно ждать.

— Мне кажется, ты побаиваешься ее, Луи!

— Гм… Да ведь она колдунья, ведьма!

— А я повторяю вам, что ее чары не удадутся! — вскричал первый и грозно взмахнул рукой.

— У тебя всегда была широкая глотка, Анри!

— А разве никто из вас не знаком с моим кулаком? Разве я не доказал, что я не из трусливых, — вскричал Анри. — Не сойти мне с этого места, если ведьма ухитрится улепетнуть от нас. Я готов своими руками втащить ее на эшафот.

— Ого! Слушайте, поймаем его на слове! — воскликнул другой.

— Да, я стою на своем, — продолжал каменщик Анри, — моей силы ей не околдовать.

В эту минуту на площади раздались голоса:

— Едут, едут! Вон черная карета!

Была полночь, когда черный фургон остановился на середине площади, и рабочие воткнули в землю свои факелы. Народ расступился, чтобы не мешать им заниматься своим делом. Двое из них подошли к фургону и открыли его заднюю стенку, чтобы достать оттуда доски и балки, которые накануне сами уложили, но тотчас же в ужасе отпрянули.

— Это дело ведьмы! — вскричал один из них. Этот крик стал сигналом к общему смятению. Его подхватили сотни голосов. Каждому хотелось заглянуть в фургон и собственными глазами увидеть то, что так напугало таких грубых и бесстрашных молодцов, какими были прислужники палача.

Все теснились к фургону, силясь заглянуть в него, но там было темно, как в прогоревшей печи.

— Это ведьмино дело! — кричали помощники, — мы уложили вчера доски и балки, а теперь…

— Эй, вы, назад! — громко распоряжался Филипп Нуаре, пробираясь с факелом в руке к фургону, — пропустите! Что там такое? Чего вы раскричались?

— Да вот подойди и посмотри сам, мастер! Это не иначе, как дело рук ведьмы. Она хочет построить себе трон из мертвых тел и костей.

Палач с серьезным и мрачным видом подошел к фургону и осветил его факелом. И он также содрогнулся от ужаса. Народ дико выл от удивления и ярости.

Вместо уложенных накануне частей эшафота в фургоне лежали лишь трупы и кости. Они были взяты из сарая во дворе палача, но кто мог догадаться об этом в момент всеобщего смятения.

Мысль о том, что ведьма сотворила одну из своих чародейских штуковин, чтобы помешать исполнению казни, с быстротою молнии облетела всю площадь.

— Смерть колдунье! Сжечь ее! — раздавалось повсюду. — Она обратила доски эшафота в кости и трупы, чтобы построить себе из них трон. Она не хочет, чтобы мы видели, как будут отрубать ее голову! Она смеется над нами и над палачом.

К фургону пробрались и каменщики, беспощадно растолкав мешавшую им толпу. Тот, которого называли Анри, подошел первый и, заглянув в фургон, казалось, был не в состоянии вымолвить ни слова. Прислужники палача вопросительно смотрели на своего хозяина, который должен был на что-нибудь решиться.

— Заприте фургон! — проговорил он наконец, — и поезжайте домой. Я не могу работать, когда случаются такие чудеса. Пусть парламент поищет на этот раз другого мастера.

— Слушайте! Палач отказывается! Палач боится ведьмы! — яростно вопила толпа.

— Да, — твердо и громко сказал Филипп Нуаре, — казнь не может состояться завтра, потому что части эшафота исчезли.

— Нет! Ведьма должна умереть! — кричал каменщик, грозно размахивая руками. — Пусть без эшафота, но она должна погибнуть здесь, перед нашими глазами, завтра на рассвете!

— Прочь с дороги! — приказал палач, в свою очередь размахивая факелом, чтобы проложить себе дорогу сквозь разъяренную толпу. — Ступайте за мной! — крикнул он своим помощникам, которые тотчас же захлопнули фургон и двинулись следом за своим начальником.

 

XXVIII. НАРЦИСС

Прежде чем продолжить рассказ о дальнейшем развитии событий на Гревской площади, необходимо возвратиться к утру, когда д'Эпернон призвал к себе Антонио и дал ему таинственное и важное поручение, которое тот обещал в точности исполнить.

В ту ночь, когда был разграблен и сожжен дворец Кончини и Антонио удалось скрыться, ему пришло в голову, что верное убежище он может найти у двух нищих, которых он уже не раз использовал для своих темных дел. Он знал, что жили они на острове Гербер (ночлежный), а потому поспешил к мостику, который соединял остров с твердой землей.

Оба брата охотно предоставили ему приют за обычную плату, которую брал король нищих со своих гостей. Антонио сообразил, что на этом уединенном островке он в безопасности может выждать, пока утихнет всеобщее волнение, спокойно обдумать, что предпринять впоследствии. Он хотел во что бы то ни стало пробыть в Париже или в его окрестностях до тех пор, пока окончательно не будет решена участь маркизы. Маршал погиб, но вдова его, которая, без сомнения, сумела укрыть часть своих богатств в безопасном месте, могла выйти из тюрьмы и нуждаться в его услугах, что сулило ему немалую выгоду.

Довольно скоро он вошел в самые лучшие отношения со всеми посетителями «Белой голубки», в особенности, с Жаном и Жюлем. Такие ловкие, умные и интеллигентные люди, как он выражался, могли быть весьма полезны ему.

Кроме этого у Антонио появился еще один интерес оставаться на Ночлежном острове. Связан он был с Белой голубкой, хотя и решительно против ее воли, потому что этот

человек, так близко сошедшийся с ее братьями, был ей просто отвратителен.

Жозефина старалась даже не встречаться с этим нахалом, особенно после того, как однажды вечером он подстерег ее за дверью и обхватил руками, чтобы сорвать поцелуй. Она тотчас же дала ему звонкую пощечину, но он, казалось, вовсе не обиделся, потому что на другой же день подошел к девушке и признался в своей любви к ней.

Жозефина коротко и ясно объявила ему, что не хочет слушать его уверений и советует беречься, поскольку ей отвратительна его навязчивость, и в следующий раз он рискует иметь дело с ее отцом, который шутить не любит.

Антонио только осклабился, но в душе почувствовал, что отказ внуши