Дон Карлос. Том 1

Борн Георг

Часть II

 

 

I. Карлисты

Глубокая темная ночь опустилась на волнистые равнины северной Испании, простирающиеся до самых Пиренеев.

Сочные луга и нивы, прежде так радовавшие крестьянина, теперь оставались невозделанными, о стадах нигде не было и помину. Все точно вымерло кругом.

Крестьяне едва решались выходить из своих селений, стойла стояли пустые, амбары тоже — на всем лежал отпечаток горя и нужды. Если где-нибудь слышалось мычание коровы, жадные карлисты тут же присваивали себе это последнее достояние какой-нибудь бедной вдовы или разоренного поселянина, они замечали все, чем можно было бы поживиться даже в самом скромном хозяйстве. И горе тому, кто осмеливался сопротивляться! Дерзкого тут же убивали как врага короля Карла VII, так называл себя дон Карлос.

Кровавая народная война принесла бедность и тяжелые страдания в города и селения. Банды дона Карлоса все прибывали на север Испании, и лагерь его растягивался дальше и дальше. Делясь на отряды, карлисты прятались в болотах и в лесах и, нападая оттуда, жгли и грабили окрестные городки и селения.

Дон Карлос создал свое министерство и правительство и позволил уничтожать все, что не хотело ему покориться.

Еще больше встревожило испанцев распространившееся в июле известие, что король Амедей с королевой и группой верных ему людей уехал из Мадрида к себе на родину, в Италию. Он отказался от трона, который, несмотря на стремление короля дать мир Испании, не принес ему ничего, кроме неблагодарности и тревоги за собственную жизнь.

Республика была неминуема. Во главе ее встал Кастелар, очень умный человек, глубоко уважаемый всеми партиями. Но народ пришел в уныние и потерял последнюю надежду; нужен был не ученый, пользующийся доверием известных партий, а человек, к которому бы с полным доверием отнеслась вся Испания, человек с железной силой воли и непоколебимой энергией, диктатор — второй Кромвель!

Карлисты, между тем, торжествовали и все смелее продвигались дальше. Их дела шли теперь как нельзя лучше. Единственный, кого они еще опасались, был Серрано, герцог де ла Торре, но он, казалось, уклонялся от деятельного вмешательства.

В Пиренеях шла оживленная жизнь. Граница кишела множеством авантюристов всех стран и наций, ряды дона Карлоса пополнялись. Этот безземельный принц, казалось, разом приобрел силу и значение! Беспрестанно мчались поезда и тянулись суда с провиантом, амуницией и оружием, дона Карлоса и его брата Альфонса окружал многочисленный генеральный штаб, принц раздавал чины и должности, как будто уже был признанным королем Испании, Карлом VII. Такой оборот дела вызвал внимание и доверие банкиров, они стали вступать с ним в сотрудничество. Он сделал заем, позволяющий ему развернуться еще сильней, и получил обещание на дальнейшие ссуды, когда перейдет границы Бургоса и Сарагосы и переправится через Дуэро.

Король Амедей уступил ему свое место, республиканские войска не слишком энергично продвигались вперед, его же банды были полны надежд на успех, что и самому дону Карлосу придавало уверенность в близости его торжественного въезда в Мадрид. У него было до восьми генералов и около десяти так называемых вождей, командовавших отдельными отрядами.

Прошло несколько месяцев со времени последних событий нашего рассказа.

В одну темную осеннюю ночь в прекрасной долине у Логроньо, окруженной лесистыми возвышенностями, ярко горели сторожевые огни. Здесь спали, пели, играли в карты и пили человек сто мужчин самой странной наружности: желтолицые, как турки, в костюмах всех видов, в шляпах, шапках, а то и с непокрытой головой. Это были карлисты. Многого еще недоставало в их снаряжении, но это только придавало им еще более страшный и воинственный вид. Они напоминали шайку разбойников, которых так много в горных лесах.

Однако же это были не разбойники, а войска его величества короля Карла VII, боровшиеся или готовые к борьбе за корону и святую церковь и по всей форме присягнувшие дону Карлосу. Около них лежало оружие всевозможных видов и систем, а в стороне паслось штук двенадцать худых, измученных кляч.

Шло шумное веселье, как будто это была не война, а какая-нибудь пирушка. Одни жарили над огнем куриц, другие пели, третьи шумно спорили о деньгах, деля их по жребию, бутылки шли по кругу. Многие спали, накрывшись плащами, успев вдоволь попировать с сельскими красавицами.

Карлистам жилось отлично, их банды увеличились еще больше с тех пор, как патеры стали всюду убеждать своих духовных детей поддерживать дело дона Карлоса.

Огонь ярко пылал посреди долины, в него беспрестанно подбрасывали сучья и ветви, и его прекрасный свет придавал картине живописный вид. Вверху, на возвышенностях, еле заметно для глаза, стояли караулы этого далеко растянувшегося форпоста карлистов. Несколько поодаль от огня спал начальник отряда Изидор Тристани.

Ему вполне подходила эта роль, так как он знал военную службу и обладал явным талантом шпиона.

Вдруг на высотах послышался оклик, щелкнули курки, и вскоре один из караульных подошел к отряду Изидора, ведя с собой солдата. В нем сразу можно было узнать карлиста по куртке и грибообразной шапке, отороченной по канту бахромой. Желтое лицо его обрамляла всклокоченная черная борода. Караульный, подойдя к Изидору, разбудил его.

— Что такое? — спросил Изидор, вскакивая.

— Посланный генерала Доррегарая, — отвечал караульный, указав на стоявшего поодаль солдата.

— От Доррегарая? Поди сюда, сын мой, — сказал Тристани, — что скажешь?

— Неужели вы не узнаете меня, капрал? — спросил карлист.

— Черт возьми! Как не узнать? Винцент?

— У вас хорошая память, капрал!

— Стрелял в короля, не попал, а я из-за этого попал в Адский замок, ха-ха! — посмеивался Изидор. — Как не узнать! Ну, какое известие принес?

— Тайное известие от генерала. Славная штука! Вы сразу можете попасть в командиры, капрал, вам ведь вообще везет!

— Льстишь, сынок!

— Нисколько! Я принес такое известие, которое даст вам возможность попытать счастья.

— Говори!

— Во втором часу утра в Риво приходит военный поезд… Риво — это маленькая станция по эту сторону Логроньо…

— Знаю, сынок, милях в двух отсюда!

— В этом поезде генерал Мануэль Павиа де Албукерке и бригадир Жиль-и-Германос с отрядом, за которым завтра последует еще большая партия их солдат. Они хотят выйти в Риво и, без сомнения, готовят атаку.

— Во втором часу? Теперь скоро полночь… Хорошо! — сказал Тристани.

— Генерал Доррегарай велел напомнить вам, что поезд проходит по мосту через реку Риво, и с ним легко может случиться несчастье.

Изидор усмехнулся.

— Генерал напрасно беспокоился и напоминал мне об этом. Скажи ему, что у Тристани есть хороший план и он выполнит его.

— Дело отличное, завидую вам, капрал… Дон Карлос здесь недалеко, он едет, говорят, на границу с доном Альфонсом и со своим штабом, чтобы там жениться. Если дело с поездом удастся вам, капрал, вы вполне можете рассчитывать на богатое вознаграждение.

— Будем надеяться, сыночек, — отвечал Изидор. — Возвращайся же скорее к генералу и скажи ему, что я исполню его приказание, но прошу все-таки быть наготове. Он со своей тысячей теперь почти в шести милях отсюда, а если у нас дойдет до стычки, я со своей сотней окажусь в большом затруднении. С такой лошадью, как у тебя, ты через три часа будешь в своем лагере, а если в четыре вы выступите, так к десяти приедете в Логроньо, что и нужно, чтобы захватить второй поезд! Предусмотрительность часто ведет к неожиданным успехам!

— Доложу об этом, капрал.

— Торопись же, Винцент, ведь и тебе что-нибудь перепадет… Без награды или повышения какого-нибудь не останешься! — сказал Изидор.

Карлист еще раз поприветствовал капрала и быстро ушел.

Вслед за его уходом по долине раскатилось эхо барабана, и спавшие карлисты вскочили. Все схватились за оружие, и через несколько минут отряд был готов к выступлению.

Отдав приказание трем офицерам немедленно вести солдат к местечку Риво и спрятаться поблизости в роще, Изидор выбрал десять человек самых отчаянных и сильных храбрецов и отправился с ними верхом.

Сторожевые огни были потушены, караулы сняты, и три отряда двинулись в ночной темноте к городку Риво, куда направился и Тристани со своими всадниками.

Еще не пробило полуночи, когда отряды покинули .лагерь. Им нечего было бояться встречи с неприятелем, он здесь еще не появлялся. Кроме того, офицеры хорошо знали окрестности и могли вывести отряды кратчайшей дорогой к роще, находившейся недалеко от городка. Но никто из них не знал цели экспедиции.

Один Тристани посвящен был в тайну Доррегарая, вошедшего в милость у дона Карлоса и произведенного им в генералы. И лучше Тристани для подобного дела Доррегарай не мог бы найти человека.

Изидор со своими всадниками мчались вперед, проехали селение, погруженное во мрак и сон, и, наконец, достигли рощи, через которую можно было выехать на станцию Риво.

Оставив одного из своих солдат в роще ждать подхода остальных, чтобы потом осторожно вывести их на дорогу, когда получит от него приказание, он поскакал дальше и скоро подъехал к железной дороге, идущей с юга, из Мадрида в Логроньо.

К часу они были у моста, соединяющего берега реки Риво, по которому шли поезда. Сторожевого домика поблизости не было, в этом Изидор удостоверился прежде всего. А если б и был, так ничего не стоило лишить сторожа возможности подать голос. Никакая война не несет столько бед, как народная.

Карлисты, спрыгнув с лошадей, привязали их к телеграфным столбам и принялись за работу. Забравшись на насыпь железной дороги, они быстро начали разбирать путь прямо перед мостом.

Тристани подавал самый деятельный пример в этой ужасной работе. Никто им не мешал. Ночь была темная, безлунная, ни одна звездочка не осветила ее мрака. Вокруг пустота, кое-где торчал кустарник или дерево, как призрак, возносило к небу свою вершину. Поднявшийся ночной ветер тихо пел в телеграфных проводах, шелестел высокой травой, росшей по обеим сторонам железной дороги, пригибал ее к земле, и эти звуки заглушали шум работы карлистов.

Вдруг Тристани поднял голову, прислушиваясь. Ему показалось, будто кто-то вскрикнул. Но вокруг опять все смолкло, верно, прокричала какая-то птица. Они продолжали свою работу, и скоро все было готово. Поезд, подойдя на всех парах к мосту, перед которым у самого обрыва, круто уходящего к реке, были сняты рельсы, сорвется и полетит вниз с насыпи!

Тристани хорошо выбрал место, тут уж несчастным не было спасения! Выпрямившись, он довольным взглядом окинул дело своих рук. В эту минуту далеко-далеко впереди показался слабый свет… Изидор осклабился…

— Два часа, — сказал он, — поезд идет!

Отойдя с помощниками в сторону, он наслаждался картиной произведенного разрушения и пристально вглядывался в свет фонарей локомотива, приближавшихся как два огненных глаза.

Это огромное чудовище, пыхтевшее и свистевшее среди ночного безмолвия, было еще далеко, но с каждой секундой приближалось ксвоей гибели, к гибели и смерти всех тех, которые доверились ему…

Поезд подходил ближе и ближе…

 

II. Последняя ночь в монастыре

Прежде чем продолжать рассказ, вернемся к тому дню, когда Амаранту, в присутствии графа Кортециллы, пытали водой, чтобы заставить отречься от дона Карлоса.

Мы видели, что она выдержала пытку и ее, потерявшую сознание, снова отнесли в мрачный каземат.

В коридоре за колонной стоял молодой патер не в обыкновенной монашеской рясе, а в широком черном одеянии. Он увидел искаженное страданием лицо Амаранты, когда ее понесли в подземную келью, и сердце его сжалось от сострадания…

Это был патер Антонио. Он узнал Амаранту и решил непременно помочь ей. Помимо того, что подруга молодой графини могла подсказать ему, где скрывается Инес, чувство сострадания к несчастной призывало его помочь ей. И он остался на время в монастыре, чтобы обдумать свой план действий.

У патера Антонио всегда и прежде была келья в монастыре, и он отправился туда сказать старшему в этот день патеру о своем прибытии.

Патер удивился, что Антонио, так давно служивший во дворце графа Кортециллы, снова очутился в монастыре. Он сообщил о его возвращении великому инквизитору, но тот, оказалось, уже знал об этом.

Антонио держался в стороне от других монахов и большую часть времени проводил в заглохшем монастырском саду, углубившись в свои книги.

Старый привратник Эзебио, которого он знал много лет, рассказал ему, что Амаранта медленно поправляется от мучительной пытки, но так слаба, что едва может подняться с постели.

Через несколько дней Антонио ночью позвали в аббатство. Он еще не ложился и при свете маленькой лампы читал в своей келье, размышлял и думал об Инес.

Дежурный брат привел его в круглую комнату башни, где происходили заседания трех инквизиторов.

— Ты вернулся в монастырь, брат Антонио, — серьезно начал великий инквизитор, — ты ушел из дворца графа Кортециллы после того, как порученная твоему надзору графиня внезапно и бесследно исчезла… Тебя подозревают в том, что ты знал о бегстве и способствовал ему.

Антонио серьезно покачал головой.

— Нет, достойнейшие отцы, — сказал он, — это подозрение безосновательно, я ничего не знал о намерениях графини.

— И не знаешь, куда она ушла?

— После того как граф бросился на меня со шпагой и велел мне оставить его дворец, я сделал все, чтобы отыскать молодую графиню, но мне не удалось, достойнейшие отцы! Теперь я решил остаться на некоторое время в монастыре, а затем снова продолжать свои поиски, иначе мне не будет покоя!

— Ты получишь наши указания на этот счет! А вот почтенный брат Бонифацио говорит нам, — с угрозой в голосе продолжал великий инквизитор, — что ты позволяешь себе недостаточно почтительно разговаривать! Не забывай, что ты дитя Ордена и не имеешь иной воли, кроме той, которая руководит тобой в этой благочестивой общине! Ты знаешь строгость святых обетов…

— И не нарушу их, достойнейшие отцы, но надеюсь, что вы не сделаете их невыносимым бременем для меня! Не мешайте мне уходить, когда меня тянет отсюда!

— Ты принадлежишь Ордену и должен быть глубоко благодарен ему, патер, потому что он заменил тебе отца и мать, приняв к себе бессловесным младенцем, воспитав тебя и дав такое положение, которому многие завидуют!

— Если уж ты сам затронул этот темный пункт моего прошлого, достойнейший отец, позволь задать тебе несколько вопросов, которые так сильно волнуют меня! Однажды я уже слышал от тебя подобные слова, и они заронили в мою душу горькое чувство. Ты говорил, что мои родители, давшие мне жизнь, оттолкнули меня от себя! Скажи, правда ли это? Неужели меня отдали в монастырь, в чужие руки, когда родители еще были живы? Неужели они не захотели слюбовью взглянуть на свое дитя?

— Да, они были живы в то время, — отвечал великий инквизитор, — и отдали тебя в монастырь, зная, что здесь ты получишь лучшее воспитание и достойную цель в жизни. Что может быть выше той цели, которую они определили для тебя?

— Но как же сердце позволило им оттолкнуть от себя и отдать чужим родное дитя, не умевшее еще говорить? Так я могу заключить из твоих слов, достойнейший отец, и сознание этого причиняет мне горе. Они при жизни отдали меня! А теперь они живы?

— Не наше дело доискиваться этого, молодой патер!

— Ты этого не знаешь, а мне хотелось бы знать, достойнейший отец! Хотелось бы взглянуть на них, несмотря на то, что они отказали мне в своей любви. Кто они? Как их зовут?

Этот вопрос Антонио, казалось, сильно удивил трех инквизиторов и даже вызвал их негодование.

— Ты забываешь, что у тебя одна мать — церковь! — вскричал Бонифацио, строго взглянув на него. — Ты — дитя церкви и отказался от всего остального. К чему спрашивать о тех, кто совершенно тебе чужд, кто должен быть чужд тебе с той минуты, как ты вступил в нашу общину? Или ты изменил первым условиям нашего Ордена?

— Я знаю, что должен забыть отца и мать, братьев и сестер, достойнейший отец, знаю, что теперь между мной и ними стоит непреодолимая преграда, но мне хотелось бы знать имя моих родителей и хоть раз увидеть их!

— Это безумное, суетное желание! Вообще ты, кажется, очень любишь мир, — сказал великий инквизитор, начиная сердиться, — ты беспрестанно возвращаешься к прошлому и, доставляя себе напрасные страдания, упускаешь из виду обязанности, налагаемые на тебянастоящим!

— Прости, достойнейший отец, это не так! Я верен своему долгу и своим обетам, но если иногда в уединении и в тишине у меня является желание узнать свое настоящее имя…

— Разве тебя не удовлетворяет прекрасное имя Антонио? — прервал его Доминго.

— Да, оно прекрасно, но мне хочется знать имя, которое я получил от своих родителей, хочется услышать что-нибудь о них, увидеть место, где я родился…

— И это грешные желания! — вскричал Бонифацио. — Их не допускают твои обеты и отречение от всего мирского!

— Жестоки твои слова, достойнейший отец! Я знаю, ты имеешь право высказать мне это, но, тем не менее, это жестоко, в человеческом сердце есть чувства, которые невозможно искоренить. Мы должны отречься от всего, что нам было дорого, считать чужими отца и мать! Когда я произносил это, достойнейшие отцы, я был молод и так предан науке, что не думал о чувствах и не подозревал об их существовании. Да, я был ребенком, невинным ребенком, не спрашивающим о своем прошлом, о том, что было! Но наука породила во мне вопросы… много вопросов… из них возникли чувства… и, наконец, появилось желание узнать, кто мои родители!

— Так докажи свою нравственную силу, поборов в себе эти желания и чувства, молодой патер! Задача достойна тебя! Оставайся в своей келье, молись и кайся, чтобы одолеть суетные мысли. Тебе, видимо, предстоит высокое назначение, если ты покажешь себя достойным его! Углубись же в себя, молодой патер, вернись в келью и жди там нашего решения.

Антонио молча исполнил приказание. Он не возобновлял больше своих настойчивых расспросов и вернулся в крошечную комнатку, в которой провел юность.

Через несколько дней, сойдя в подземелье, патер Антонио вошел в мрачный каземат, где Амаранта лежала на скудной соломенной подстилке, уже немного окрепшая после пыток. Увидев патера, она заломила руки…

— О, сжальтесь, отдайте мне мое дитя! — вскричала несчастная.

Антонио подошел к ней со словами утешения, сказал, кто он, и обещал избавить ее от заточения. Затем он спросил, знает ли она, куда девалась графиня.

— Инес ушла? — вскричала Амаранта… — Еще один удар для меня! Теперь я понимаю, что она мне тогда сказала…

— Она ушла, чтобы избежать брака с доном Карлосом! Я везде искал ее, чтобы ей помочь, так как она теперь совершенно одинока и беззащитна, но нигде не мог найти…

— Не нашли!.. Бедная Инес! Я не знаю, куда она могла пойти!

— Я вас освобожу, и мы вместе отправимся на поиски. Хотите помочь мне в этом, Амаранта?.

— От всей души, патер Антонио! Но вы подвергаетесь страшной опасности из-за меня!

— Обо мне не думайте и не беспокойтесь. Не бойтесь ничего, не тоскуйте! Может быть, объединив усилия, мы сумеем найти графиню Инес!

— Да, вы правы, патер Антонио, это моя святая обязанность!

— Вдвоем нам удастся напасть на ее след. Будьте же готовы в одну из следующих ночей уйти со мной из монастыря. Предоставьте мне позаботиться обо всем, и я избавлю вас от заточения! Не возбуждайте только подозрений привратника и не горюйте, помощь близка!

Амаранта поблагодарила его со слезами на глазах. Тут только Антонио увидел, как страшно она изменилась.

Привратник не знал о том, что молодой патер посетил келью Амаранты, потому что ключи от подземелий висели в столовой, чтобы патеры могли свободно входить к монахам, осужденным на тяжкое заточение, утешать их и выслушивать их исповедь.

Когда Антонио вернулся в монастырь, повесив ключи на прежнее место так, что этого никто не заметил, к нему вошел старший патер.

Инквизиторы поручили ему расспросить Антонио — у них, по-видимому, было для него какое-то важное задание, и они хотели его испытать. Антонио долго беседовал с патером, прохаживаясь взад и вперед по монастырскому двору.

Результатом их разговора было появление в келье Антонио патера Бонифацио; тот сообщил Антонио, к немалому его удивлению, что ему опять поручена миссия вне монастыря. На другой день ему велели готовиться к отъезду, а на следующий — патер Доминго сам пришел в его келью и объявил, что он избран для выполнения важной миссии. Завтра же ночью ему предстояло уехать на север, к дону Карлосу. Обязанность его состояла в том, чтобы всюду сопровождать принца, не выпускать его из виду и доносить обо всем происходящем.

Великий инквизитор дал ему письмо к дону Карлосу и пропускное свидетельство, открывающее дорогу всюду во владениях карлистов, затем большую сумму на проезд и приказание патерам всех монастырей оказывать брату Антонио всевозможную помощь и содействие.

Настоящая цель поездки должна была оставаться тайной для всех, а главное, Антонио должен был уехать ночью так, чтобы никто не знал.

Все это как нельзя более соответствовало его планам.

Зашив, согласно приказанию, необходимые бумаги и деньги в рясу, под которой совершенно скрывалось его обычное платье, Антонио простился вечером с великим инквизитором и старшим патером.

Он должен был уйти из монастыря по окончании полночной мессы, когда все кругом заснет.

Брат-привратник получил короткое приказание в назначенный час отворить ворота брату Антонио. Все было готово к отъезду, и молодой патер ждал только случая освободить Амаранту, чтобы вместе уйти из монастыря. Никто и не подозревал о его планах.

После полночной мессы, на которой он присутствовал с другими патерами и братьями в монастырской капелле, монахи разошлись по кельям.

Все стихло, благочестивые братья улеглись на свои жесткие постели, все огни погасли, только внизу, у портала, грустно и тускло горел фонарик привратника. Поверх своей дорожной рясы Антонио надел еще одну и тихонько прокрался в столовую, где в этот час ночи, конечно, никого не было.

Взяв ключ от подземелий, он пошел в аббатство.

На монастырском дворе было тихо, только ночной ветер шептался с листьями каштановых деревьев.

В коридорах аббатства тоже царило молчание. Конечно, можно было случайно встретить патера или дежурного брата, шедших на тайное заседание инквизиции в круглую комнату или возвращавшихся оттуда.

Но Антонио этого не боялся. Он хорошо знал все ходы и выходы и шел теперь по темным как могилы коридорам, ощупывая руками стены. Выйдя на старую широкую лестницу, он поднялся по ней и пошел к той, которая вела вниз, в комнаты пыток и в подземелья.

Но в ту минуту, как он уже собирался спуститься по скользким ступеням, под сводами коридоров послышался шум и вдали показался приближающийся свет.

Кто-то шел из подземелья — без сомнения, старый Эзебио.

Старик не должен был видеть его здесь в такой час, иначе завтра утром тотчас узнают, что Амаранту освободил Антонио.

Если ему удастся спрятаться, то осмотр келий старым привратником пойдет еще и на пользу молодому патеру; старик сможет тогда подтвердить, что после полуночи выпустил из монастыря патера Антонио, и никому в голову не придет заподозрить его в освобождении Амаранты.

Но как спрятаться в коридоре от Эзебио, когда тот с фонарем?

Антонио, не долго думая, вернулся и проскользнул в один из узеньких, темных боковых коридоров, куда редко кто заходил. Подождав здесь, пока Эзебио удалился, он вышел из своей засады и теперь еще смелее пошел к подземельям. Времени терять было нельзя!

Тихонько подойдя к двери и нащупав замок, он вставил в него ключ и осторожно повернул. Дверь отворилась.

— Кто здесь?.. Кто вы такой? — робко спросила Амаранта, в темноте не видя входившего.

— Вставайте! Это я, Антонио! Я пришел вывести вас из монастыря.

— Это вы!.. О святая Мадонна!.. Я боюсь до смерти… нас увидят…

— Не бойтесь, идите за мной!

— Из-за меня вы подвергаете себя опасности, патер Антонио! Лучше оставьте меня в моей тюрьме!

— Если вы не сбежите сегодня, то не выйдете отсюда никогда!

— Инес права! Вы благороднейший человек!

— Торопитесь, пора! Где вы? Тут так темно, хоть глаз выколи!

Амаранта протянула к нему руки.

— Я здесь, — прошептала она.

— Наденьте вот это, — сказал Антонио, накинув ей на плечи захваченную им вторую рясу, — она вам еще пригодится.

Теперь никто не догадался бы, что с патером идет женщина. Капюшон Амаранта надвинула на лицо.

— А мое дитя… — робко прошептала она, — что будет с моим мальчиком, которого у меня отняли?..

— Не горюйте, оставьте его пока здесь, за ним хорошо присмотрят, — отвечал Антонио. — Я сам воспитывался в монастыре с самого раннего детства.

— Я больше не увижу его…

— Никто не может отнять его у вас, если вы не захотите отдать его сами. Послушайтесь меня, оставьте дитя пока здесь! Пойдемте же!

Патер запер келью и, взяв Амаранту за руку, повел ее к лестнице. Поднявшись по ней в совершенной темноте, они осторожно и неслышно вышли, наконец, из аббатства. Антонио провел Амаранту к дальней стене; тут, в тени каштановых деревьев, никто не мог ее увидеть.

— Подождите минуту, — шепнул он молодой женщине, оставляя ее одну.

Сердце ее сильно билось… Ей так хотелось на свободу… Она вполголоса читала молитву.

Антонио вернулся с маленькой лестницей, приставил ее к широкой толстой стене и взобрался наверх, за ним последовала и Амаранта. Тогда он опустил лестницу по другую сторону стены, шепнув Амаранте, чтобы она спускалась, а он присоединится к ней чуть позже.

Амаранта спустилась на улицу; тогда Антонио подтянул лестницу и, опустив ее в монастырский двор, сошел вниз, отнес лестницу на место, а ключ от кельи Амаранты — в столовую и вернулся во двор монастыря. Теперь молодая женщина была в безопасности.

Он постучал у двери привратника, который без слов с поклоном отворил ему и пошел со связкой ключей к наружным воротам. Отворив ворота, он еще раз поклонился.

— Да сохранит тебя Бог, брат мой, — сказал Антонио.

— Да не оставит Он и тебя вовеки своей милостью, — отвечал привратник.

Патер был на улице. Ворота за ним заперли. Когда шаги дежурного брата затихли на монастырском дворе, Антонию подошел кожидавшей его Амаранте, и два монаха направились по улице Гангренадо, окутанной безмолвием ночи.

 

III. Тайна герцогини

После описанного нами кровопролития ночлежку дукезы велено было закрыть. Старуха притворилась очень удивленной, когда альгвазилы объявили ей это. Затем в продолжение некоторого времени полиция являлась неожиданно, по ночам, чтобы удостовериться, соблюдается ли ее приказание, и, не находя больше ничего подозрительного, перестала тревожить дукезу.

Старуха перенесла этот жестокий удар безропотно и очень спокойно. У нее были уже другие, новые планы, для осуществления которых не хватало какой-нибудь тысячи дуро, но была уже готова очень крупная сумма.

Однажды, когда дукеза только что успела позавтракать в знакомой нам уже первой комнате домика, где она пересчитывала деньги, к воротам подъехал экипаж.

Осторожно выглянув в окно, она увидела несколько старомодное, но еще очень приличное ландо с хорошо одетым кучером.

В экипаже сидела или, лучше сказать, полулежала какая-то сеньора; на вид ей можно было дать от сорока до шестидесяти лет, но вообще, глядя на черный цвет ее крашеных волос и сильно набеленное и нарумяненное лицо, возраст ее определить было трудно. На ней была модная парижская шляпка с дорогими французскими цветами, огромная яркая, пестрая шаль и до того пестро убранное платье, что не было возможности определить его настоящий цвет. Рядом с этой сеньорой сидел маленький человечек, напоминающий хомяка своим красненьким, безбородым лицом с длинными бакенбардами. Он был в белом жилете, таком же галстуке и нарядной летней накидке.

Увидев, что сеньор вышел из экипажа и подошел к воротам, дукеза поспешно оправила свое старое атласное платье и взглянула в маленькое туалетное зеркало. Оно дало ей удовлетворительный ответ. В это время у двери раздался резкий голос, спрашивающий, дома ли дукеза Кондоро?

— Дома, сеньор, — отвечала Сара, отворяя сама за неимением прислуги.

Крошечный господин в модной, гладкой как зеркало . шляпе вернулся к ландо и ловко, несмотря на свои годы, помог выйти даме. При этом она кокетливым движением руки, обтянутой сиреневой лайковой перчаткой, приподняла платье, так что можно было видеть богато вышитые белые юбки и хорошенькие ботинки. Затем, оглядев невзрачный домик и узкую, низенькую калитку, она жеманно спросила супруга, пропустившего ее вперед:

— Туда ли мы пришли, Капучио?

— Да, душечка, дукеза отворила дверь и отвечала на мой вопрос.

— Сама? — удивленно спросила сеньора, спуская немного с плеч темно-красную шаль.

— Сама, — подтвердил супруг, любезно наклоняя голову в завитом парике.

Оригинальная пара вошла в дом. Кучеру было велено заняться лошадью; кучера хороших домов никогда не стоят у подъезда, а ездят шагом взад и вперед по улице, чтобы лошадь не застоялась. И этот кучер сделал так же, хотя его лошадь горячностью не отличалась.

Следуя приглашению дукезы, сеньора и за ней сеньор вошли в комнату. Последний снял шляпу и провел рукой по волосам, чтобы удостовериться, крепко ли сидит темно-рыжий парик.

— Позвольте представиться, сеньора дукеза, — сказал он, слегка кланяясь, и прибавил, указывая на, видимо, разочарованную супругу, а потом на себя:— Сеньора Капучио, сеньор Капучио!

— Очень приятно, чему обязана честью? — отвечала Сара Кондоро со всеми манерами прежней герцогини.

— Сама дукеза? — с непостижимым нахальством спросила сеньора, слегка указывая пальцем на старую Сару.

— Да, душечка, — отвечала последняя, показывая на себя, — сама дукеза Кондоро, не прежняя, конечно, но все-таки дукеза!

Сеньор Капучио, видимо, был сконфужен манерами жены. Он казался образованнее ее, а она же сильно напоминала особу с сомнительным прошлым, разыгрывавшую из себя сеньору.

— Мы пришли кое-что предложить вам, сеньора дукеза, — сказал он.

— Прежде всего, — прервала жена, схватив его за руку, — позвольте нам сесть, сеньора дукеза!

— Пожалуйста, — отвечала Сара, указывая на старую коричневую софу.

Сеньор взял себе стул, любезно предоставив дамам место на софе.

— Да, предложить кое-что, сеньора дукеза, — продолжала его жена, — но мне все кажется, что мы…

Капучио видел, что его дражайшая половина все еще недоверчиво оглядывает убогую комнату и готовится опять сделать какое-нибудь неприличное замечание, но он знал, что у нее бывают страшные припадки гнева и что с ней надо действовать крайне осторожно.

— Я хозяин большого кафешантана на улице Сиерво, — перебил он ее. — Салон Капучио принадлежит к самым элегантным в Мадриде.

— В целом свете! — вскричала сеньора с уверенной, самодовольной улыбкой. — Что перед ним «Клозери де Лила», «Шато де флер»… Я все это видела… Что все эти кафе! Помойная яма, сеньора дукеза, мусорная яма!

— Вы, конечно, знаете мое заведение? — снова вмешался супруг. — Мой салон великолепен, у нас ангажированы самые хорошенькие, интересные певицы.

— Вчера, например, две цыганки! — вскричала сеньора, целуя кончики пальцев. — Прелесть!

— И танцовщицы тоже, — продолжал Капучио. — Каждую ночь заведение полно народу!

— На улице Сиерво? — спросила дукеза. — Это таверна где-то во дворе?

— Салон Капучио не таверна, — отвечала оскорбленная сеньора.

— Нельзя сказать, чтобы он был во дворе, — старался замять резкое замечание супруги сеньор Капучио. — Вход находится между двумя домами, а за ними, в глубине, и само заведение с прекрасным садом.

— А, знаю, знаю! — сказала дукеза. — Я на прошлой неделе видела его — маленький, закоптелый зал с четырьмя отдельными кабинетами и биллиардной; перед окнами сад, не больше этой комнаты…

— О, гораздо, гораздо больше! — вскричала сеньора.

— Да, больше, — подтвердил, улыбаясь, сеньор Капучио. — И у нас всегда такая отличная публика. Мы слышали, сеньора дукеза, что вы хотите устроить такое же заведение, а мы хотим продать наше, так не угодно ли вам будет взглянуть на него?

— Вы хотите продать его, сеньор Капучио?

— Настоящее золотое дно, — отвечал он с грустной миной и пожимая плечами, — но сеньора хочет уехать!

— Нам это уже надоело, сеньора дукеза, — подтвердила жена. — Мои нервы больше не выносят такого шума! У нас хорошенькое именье в Аранхуэсе, мы уедем туда!

— Да, хотя салон очень прибыльный, — сказал сеньор Капучио, — нам хочется отдохнуть; мы еще, конечно, не стары, но нервы моей жены…

Капучио снова пожал плечами в знак сожаления.

— Я действительно хочу устроить большое заведение, — отвечала Сара Кондоро, говорившая очень мало и сдержанно, — но гораздо больше и изящнее вашего!

— Его можно увеличить, и денег много не понадобится для этого.

— А какова цена, сеньор Капучио?

— Двадцать тысяч дуро, с полной обстановкой.

— Пустячная цена, конечно, — прибавила сеньора, — но, повторяю, мы уезжаем, мои нервы требуют этого.

— Ну вот, и меня нервы заставляют продать ночлежку…

— И заменить ее салоном, где постоянно будут петь и танцевать? — пошутил сеньор Капучио.

— Непременно! Я продам этот дом и ночлежку или отдам их внаем…

— Так, очень жаль… а я думала… — с улыбкой сожаления сказала сеньора, вставая.

— Двадцать тысяч дуро чистыми деньгами, — повторил муж, взявшись за шляпу.

— Подумаю. Во всяком случае, мне надо решить дела с этим домом, — сказала дукеза, — и тогда уж начать действовать. Вы ведь немножко уступите, сеньор?

— Конечно, сеньора дукеза, если вы купите на чистые деньги. Но уверяю вас, это настоящее золотое дно; если с умением взяться за дело, можно удвоить доход от него. А если к тому же его хозяйкой станет дукеза, салон через несколько месяцев получит огромную известность, сделается местом сбора всей знати… О, да, одним словом, не пересчитать всего, что может принести этот салон, сеньора дукеза!

— Я думаю, мы сойдемся, — отвечала Сара Кондоро, провожая чету Капучио до двери.

— Мне больше всего хотелось бы продать свой салон вам, — любезно сказал супруг, кланяясь дукезе.

Сеньора Капучио простилась с ней дружески снисходительным жестом, который, по ее мнению, должен был показать, что она знатная дама, но вышло совершенно наоборот.

Супруги уехали.

— А ведь покупка-то была бы славная, — прошептала дукеза, жадность которой вновь пробудилась после этого разговора, — тут может выйти отличное дельце! Но двадцать тысяч дуро! Черт возьми! У меня не будет и четвертой доли! Сколько я тогда насчитала? Надо еще раз пересчитать. Салон Капучио… Салон дукезы! Последнее совсем иначе звучит. Кафешантан… балы… маскарады…

Отвратительное лицо старой сгорбленной дукезы оживилось при этих словах. Она заперла на ключ дверь маленькой комнатки и достала из-за софы большой сундук, при виде которого глаза ее засветились любовью и радостью, — тут были ее деньги!

— Непременно устрою это! Еще раз поживу!.. Балет — красивые мужчины! Пение… Живые картины, разумеется, самые соблазнительные!.. Гроты с нимфами и сильфидами… Хорошенькие девушки, одетые баядерками…

Глаза дукезы сверкнули.

— Устрою что-нибудь вроде цыганских вечеров в Москве, — так, чтобы внешний вид не бросался в глаза, а внутреннее убранство горело и сияло, чтобы везде были бархат и шелк, и всюду — красивые мужчины и женщины. Да, непременно устрою, как в Москве. Я мастерица на эти вещи! Но прежде всего — сосчитаю…

Старуха таяла от блаженства при мысли, что еще раз увидит деятельную чувственную жизнь, красивых мужчин и женщин.

Открыв сундук, она достала оттуда сверток из газетной бумаги и принялась перебирать костлявыми пальцами банковские билеты. Ее красное лицо сделалось еще краснее. Прежде, вся в золоте, она мотала его, а теперь — не могла наглядеться на скопленные деньги.

Повторяя шепотом суммы, чтобы не забыть, она стала вынимать один за другим кошельки и свертки с золотом, но вдруг остановилась и выпрямилась.

Уже наступал вечер — лучше закрыть ставни и запереть двери. Так она и сделала. Потом зажгла лампу и, запершись в маленькой комнатке, уже спокойно продолжала свое занятие. Теперь уж никто не потревожит ее.

Эта сгорбленная старуха, длинными цепкими пальцами перебиравшая золото, широко раскрыв глаза, словно хотела вобрать его все в себя, выглядела как алчная, отвратительная колдунья.

Огромную сумму она насчитала — четыре тысячи дуро! Но если даже за продажу дома она выручит еще несколько тысяч, все же этого будет недостаточно для покупки и отделки нового заведения.

В это время, когда все ее богатства были разложены на столе, раздался звонок.

Сара Кондоро вздрогнула, точно ее застали на месте преступления, и застыла, не решаясь отворить. Но звонили все настойчивей; прикрыв золото платком, старуха вышла с лампой в переднюю.

— Кто бы это был? — говорила она. — Верно, прегонеро! Кто тут? — спросила она, подойдя к двери.

— Отворите! Дома ли сеньора дукеза?

Старуха не отвечала, припоминая, чей это мог быть голос.

— Здесь живет сеньора дукеза Сара Кондоро? — нетерпеливо повторил между тем голос.

— Где же она его слышала?

— Кто вы, сеньор? — спросила она вместо ответа.

— Отворите, пожалуйста! Я не могу сказать вам своего имени.

— Какая-то тайна, — прошептала дукеза, — а мои деньги! Вдруг он сквозь какую-нибудь щель…

— Да отворите же! — громче повторил голос. — Мне сказали, что здесь живет сеньора дукеза, у меня для нее важное известие, но могу передать только ей самой.

— Ловушка, — усмехнулась Сара. — Дукеза живет здесь, — громко сказала она, — но говорит только с теми, кого знает.

— Гм-м… — в затруднении протянул стоявший за дверью. — Так позовите сеньору дукезу!

— Это я сама!

— Будьте добры, сеньора дукеза, отворите, я принес важное известие. Вам нечего бояться!

— Ну, посмотрим, — пробормотала старуха, — можно не впускать его в другую комнату!

Она отворила. Перед ней стоял пожилой человек, завернутый в плед, как путешественник; поля черной шляпы совершенно закрывали его лицо.

Взглянув на дукезу при свете лампы, он как будто испугался и, внимательно всматриваясь в нее, спросил с некоторым удивлением, но почтительно:

— Простите… вы… сеньора дукеза?

— Да, да, дукеза Кондоро, сеньор, — отвечала старуха, усмехаясь и разглядывая гостя. — Но подойдите поближе!

— Простите… я совсем не узнал вас, — отвечал он, проходя за старухой в другую комнату. Поставив лампу на стол, она указала незнакомцу стул.

— Садитесь, — сказала она, — что привело вас сюда?

Гость продолжал смотреть на дукезу…

— Странно, — в недоумении сказал он, — неужели я ошибся… Или вы так изменились?..

— Да скажите, пожалуйста, сеньор, кто вы? — сказала наконец Сара Кондоро, смутно припоминая что-то и складывая руки. — Где-то я видела вас давно, прежде… да, да… У нас тогда был слуга, очень похожий на вас…

— Ну, так я не ошибся! Меня зовут Рикардо Малеца, сеньора дукеза!

— Рикардо! Святой Антонио, как ты постарел, Рикардо! — вскричала дукеза. — У тебя совсем седые волосы, и с этими длинными баками ты совершенный англичанин-путешественник…

— Двадцать лет, сеньора дукеза, как я не имел чести видеть вас, — отвечал Рикардо, обращаясь к ней с прежней почтительностью, несмотря на удивительную перемену дукезы, поразившую его гораздо сильнее, нежели перемена в нем поразила ее.

— Двадцать лет! Да, двадцать лет, как мы разошлись с герцогом! Садись, Рикардо. Откуда ты?

— Издалека, очень издалека, сеньора дукеза!

— А герцог? Жив он еще? Ты все у него служишь? Как хорошо, что ты навестил меня, Рикардо!.. Двадцать лет! Господи, Боже мой! — тараторила она. — А я-то все еще живу, как видишь!

— И совсем одни? — спросил Рикардо, манеры и наружность которого сразу выдавали камердинера или дворецкого из знатного дома, где он приобрел некоторый лоск.

— Да, — смеялась дукеза, — у меня уже больше нет многочисленной прислуги, сеньора дукеза сама себе прислуживает. О, прежде бывало и хуже… ну, да что об этом! А скажи-ка, ведь меня трудно было тебе узнать, а?

Рикардо смущенно улыбнулся.

— Столько времени прошло… мне много приходилось путешествовать.

— Ну да, да! Я тоже состарилась, но еще не чувствую этого!

— Приятно, когда человек может это сказать, сеньора дукеза!

— Приятно, когда еще живется… Гадко, когда жизнь делается в тягость, Рикардо!

— Но ведь у вас до того не дошло!

— Доходило, и как еще! Но теперь нет! У меня столько планов, и для выполнения их нужно столько сил! А скажи, однако ж, жив ли герцог?

— Точно так, сеньора дукеза.

— Здоров, весел? — спрашивала Сара Кондоро таким тоном, как будто дело шло о совершенно постороннем человеке.

— Его светлость немного слаб и болеет.

— Так, так! Ведь ему уже за семьдесят?

— Шестьдесят восемь, насколько я знаю.

— Ах, да, правда, мне ведь шестьдесят шесть минуло в прошлом месяце. Где же он живет?

— На востоке, сеньора дукеза, этого требует его здоровье.

— А ты у него больше не служишь?

— Я дворецкий его светлости.

— Ишь, как славно продвигаешься! А что герцог — не приехал сюда погостить?

— Нет, сеньора дукеза, его светлость остались на востоке и поручили мне устроить здесь некоторые дела.

— Верно, денежные? — сказала старуха с подавленным вздохом. — И что он делает теперь с таким огромным богатством, когда некому больше тратить его?

Рикардо тихонько усмехнулся.

— Его светлость и теперь живут совсем одни, — отвечал он.

— И ты пришел ко мне по собственному побуждению?

— Не совсем, сеньора дукеза.

— Герцогу так не терпелось узнать, не умерла ли уже та, что носит его имя?..

— Меня не это привело сюда, сеньора дукеза, — вежливо поспешил объяснить Рикардо. — Его светлость, напротив, надеялся, что я найду сеньору дукезу в полном здравии!

— Надеялся… ну, и я желаю ему еще долго пожить, передай от меня это герцогу Кондоро.

— Его светлость уж несколько лет сильно грустит, — сказал Рикардо. — Полное одиночество, мысль, что когда-то у него был сын, беспокойство о его участи…

Лицо Сары изменилось.

— А, значит, у него болит сердце, — сказала она довольным тоном, — я предвидела это!..

— Его светлость поручили мне спросить у сеньоры дукезы, на каких условиях ей угодно будет сказать, как найти сына светлейшего герцога…

— Так, так, — пробормотала старуха, — насколько я знаю, Рикардо, этот сын умер! Я уже раз передавала это герцогу; у меня было много детей — одиннадцать человек, и все сыновья! Число не маленькое, а? Но жив из них только один!

— Один… Где же он?

— Его зовут Христобаль Царцароза, но это не тот, о котором ты спрашиваешь, Рикардо; он родился гораздо раньше моего замужества с герцогом. Отец его был алькальд, он умер, несколько лет тому назад1 Затем у меня было два сына от арендатора Альмадо — и отец, и дети давно умерли. Потом еще от министра Брильяра, за которым я была замужем перед тем, как сделалась герцогиней Кондоро. Министр уехал на Кубу и там давно уже умер, дети умерли раньше него. Наконец, у меня была связь с графом Вэя; один из двух моих сыновей от него убит в битве с карлистами, а другой не знаю куда исчез. Вероятно, и он умер, потому что со дня смерти графа Вэя я нигде больше не слышала его имени.

— Но остался еще дукечито Кондоро!

— Единственное дитя от брака моего с герцогом, но ты знаешь, Рикардо, что дукечито был слабый, болезненный ребенок! Расставшись с герцогом, я взяла мальчика к себе и, не имея средств воспитать его, отдала в пансион, откуда получила известие о его смерти.

— Простите, сеньора дукеза, — несколько смущенно сказал Рикардо, — но я должен высказать вам мнение его светлости… Светлейший герцог говорит, что вы всеми средствами старались скрыть все, что касалось дукечито.

— Очень возможно, Рикардо, очень возможно!

— И я имею поручение во что бы то ни стало узнать эту тайну.

— Если только тебе это удастся, Рикардо.

— Я рассчитываю на доброту сеньоры дукезы.

— Обманчивая надежда, Рикардо, я и сама ничего не знаю о дукечито.

— Его светлости угодно отыскать дукечито, сделать его своим единственным наследником, а сеньоре дукезе назначить большую сумму.

Эти слова заставили Сару Кондоро с большим участием отнестись к делу.

— То есть герцог хочет купить у Меня тайну, — сказала она, — и, судя по его обещанию, готов хорошо заплатить за нее, так как он страшно богат.

— Сумма будет соответствовать богатству его светлости.

— Интересно знать, Рикардо, во сколько герцог оценивает эту тайну? — спросила старуха.

— Мне поручено предложить двадцать пять тысяч дуро и выплатить их в тот день, когда дукечито найдется.

— Двадцать пять тысяч дуро! Сумма большая, — сказала старуха, кивая головой, — но увы, дукечито умер!

Рикардо понял, что дукеза действительно старается сохранить тайну, окружающую сына герцога, и не удовлетворена предложенной суммой.

— Я думаю, — сказал он, — его светлость с радостью заплатит вдвое больше, чтобы отыскать дукечито; Ведь и в самом деле жаль было бы допустить, чтобы все эти богатства перешли по частям к дальним родственникам. Со смертью дукечито даже его законная часть наследства переходит обратно к его светлости, а значит, все богатства достанутся боковым линиям.

Последнее замечание дворецкого заставило дукезу задуматься.

— Вы думаете, что после дукечито ничего бы не осталось? — спросила она.

— Если он умер, то первый наследник после него — светлейший герцог.

— А если он жив?

— Тогда у него будут оспаривать наследство, если его светлость при своей жизни не перепишет все на его имя.

— Значит, все зависит от моей тайны? — прошептала довольная дукеза.

— Какой ответ угодно будет сеньоре дукезе дать мне? — спросил Рикардо.

— Пока еще никакого. Я подумаю, припомню прошлое, а ты можешь между тем продолжать свои личные розыски…

— Так приказывал мне и светлейший герцог, и мой долг исполнить его приказание!

— Ищи же хорошенько, а не найдешь, приходи ко мне.

— Я приложу все свои старания, потому что речь идет не только о счастье дукечито, но и о горячем желании его светлости, — сказал Рикардо, вставая. — Честь имею кланяться сеньоре дукезе!

Сеньора Кондоро кивнула дворецкому и заперла за ним дверь.

— Вот теперь все в моих руках, — сказала она, улыбаясь и останавливаясь посреди комнаты. — От моей тайны зависит судьба герцогских богатств! Если б он знал, что вся тайна состоит в том, что дукечито умер! Но надо, в конце концов, заменить его кем-нибудь, подыскать какого-нибудь молодого сеньора, подходящего к этой роли… Все это надо обдумать и рассчитать!..

 

IV. Дон Карлос и Маргарита

На севере Испании, недалеко от Памплоны, у подножия могучих Пиренеев стоит огромный старый замок, окруженный густыми лесами и оврагами. Своей архитектурой он напоминает могучие постройки средних веков и в продолжение многих столетий использовался для королевской охоты. После того он перешел в руки какого-то неаполитанского принца, который в начале нынешнего столетия заново отстроил его в современном стиле.

Затем замок перешел к одному из его сыновей — графу Фалькони, до сих пор живущему там со своей женой и многочисленной прислугой.

Два принадлежащих замку селения лежат в нескольких милях от него, и граф нисколько не заботится об их состоянии. Всем занимается его управляющий и время от времени представляет графу отчет.

Местоположение замка романтично: он стоит на холме, у подножия гор, густо поросших лесом. Перед ним сияет большое светлое озеро, и все это великолепие обрамляет лес, который тянется до самой Памплоны.

Позади замка расположены хозяйственные угодья, амбары, помещения для егерей и лесничего, пекарня, а дальше — конюшни и сараи.

Огромный замок имеет два этажа, середину его занимает капелла, золоченый купол которой высоко поднимается над плоской крышей здания. В нижнем этаже помещаются великолепные арсеналы, коллекция древностей и дорогих картин. Одним словом, это небольшой музей, полный таких редкостей и драгоценностей, какие едва ли нашлись бы и в королевском дворце.

Наверху — комнаты графа, графини, приемные, гостиные и, наконец, комнаты для приезжих. Внутри двора живет прислуга.

Великолепный сад террасой поднимается от озера к порталу. Экипажи должны подъезжать к замку сбоку.

В то время, о котором мы говорим, обыкновенно тихий и молчаливый замок был очень оживлен — приехали знатные гости из Италии, родственники графини, герцог Пармский с сестрой Маргаритой и братом графом Барди. Им отвели часть бесчисленных комнат во флигеле для гостей и делали все возможное, чтобы они не скучали в замке. Устраивали охоту и поездки в горы, а в один из вечеров граф Фалькони пригласил к себе большое общество самых знатных дворян, живущих по соседству.

Кроме того, ждали еще двоих гостей, приезд которых граф Фалькони считал для себя большой честью. Предназначенные им комнаты были убраны с царской роскошью.

Блестящее общество уже собралось; веселый, живой граф Фалькони и его супруга приветливо встречали всех.

Графу было лет пятьдесят, он был в мундире неаполитанского генерала, не имевшем никакого значения после падения королевства, и в орденах, пожалованных монархами, уже сложившими с себя короны, поскольку герцоги Пармы и Модены отказались от престола. Графиня была немногим моложе своего супруга, это была настоящая аристократка, строго придерживающаяся правил этикета.

Ее желтое атласное платье, кружевная накидка и бриллианты уступали в роскоши наряду и бриллиантам лишь одной дамы в этом обществе — молодой принцессы Маргариты.

Маргарите Пармской было лет двадцать. Молодость и прелесть костюма скрашивали некоторое несовершенство ее красоты. Белые цветы перехватывали на белой атласной юбке светло-голубые подзоры, богато убранные кружевами. В темно-русых волосах сияла бриллиантовая диадема, шею охватывало бесценное жемчужное ожерелье.

Герцог Пармский и граф Барди были в партикулярном платье с орденскими лентами в петличках. Они были несколькими годами старше сестры и приехали с ней к графу Фалькони потому, что здесь должна была решиться ее судьба.

Несколько бледное, тонко очерченное лицо принцессы Маргариты отличалось холодным, надменным выражением, так же как и лица ее братьев; оно не оживлялось даже при разговоре. Большие глаза можно было бы назвать прекрасными, если бы в них было больше жизни и тепла.

Гостей представили друг Другу, и они перешли в бальный зал, залитый ослепительным блеском люстр; в галереях развевались знамена не только Неаполя и Пармы, но и той Бурбонской линии, к которой принадлежал принц Карлос.

Никто, однако же, не знал, кому именно готовились оказать такое внимание, и гости шепотом делились своими догадками, поскольку тут собрались истые приверженцы старых династий.

Слуги разносили на золотых подносах прохладительные напитки, вино и конфеты.

Камердинер доложил графу Фалькони о новых гостях. Старик радостно поспешил из зала, через переднюю, на лестницу. По ней поднимались в генеральских мундирах со звездами королевских принцев дон Карлос и дон Альфонс в сопровождении двух адъютантов.

— Как я счастлив и рад, — вскричал граф Фалькони, — что имею честь приветствовать в своем скромном доме ваше величество и ваше высочество.

Дон Карлос ответил ему любезным приветствием И подал руку, дон Альфонс взял его за другую — и Фалькони повел гостей через галерею в назначенные им комнаты.

Адъютанты следовали на некотором расстоянии.

— Часть верных приверженцев вашего величества собралась у меня, чтобы встретить вас и выразить свою преданность, — сказал граф.

— А герцог Пармский? — спросил дон Карлос.

— Герцог, как и светлейшая принцесса и граф Барди, горят желанием приветствовать ваше величество И ваше высочество.

— Очень хорошо, любезный граф! Мы принимаем ваше гостеприимство и просим вас вернуться к гостям, мы скоро выйдем. Только я желал бы, чтобы вы представили меня гостям как принца Карлоса Бурбонского!

— А меня как принца Альфонса Бурбонского, — прибавил брат претендента на престол.

Граф Фалькони поклонился и, попросив их распоряжаться комнатами как своими, проводил адъютантов в отведенное им помещение. Он был в прекрасном расположении духа: в его замке собрались самые знатные, высокие гости, и, по его мнению, он должен был войти в историю. Старик мечтал, что дон Карлос в скором времени вступит на престол Испании. Он вернулся в зал, где быстро распространилось известие о приезде двух принцев.

Молодой герцог Пармский сообщил сестре, что нынче вечером должна решиться ее судьба. У него с братом уже было частное свидание с доном Карлосом в Логроньо, где они провели тайные переговоры.

Между тем в зале играла прекрасная музыка; граф Фалькони выписал целый оркестр из Памплоны.

Двери балкона, живописно убранного тропическими растениями и освещенного китайскими фонариками, были отворены, чтобы в зал шла прохлада.

Графиня, разговаривая с племянником, молодым графом Барди, таяла от блаженства при мысли, что у нее собрались такие знатные гости.

Остальные мужчины и дамы прохаживались по залу и ждали появления дона Карлоса, мысленно готовя слова, чтобы приветствовать его.

Но вот распахнулись обе половины дверей, граф Фалькони махнул музыкантам и поспешил навстречу входившим.

Зазвучали трубы. На пороге показались гордые фигуры дона Карлоса и дона Альфонса. За ними шли адъютанты.

Все поклонились. Принцы подошли к хозяйке дома, принявшей их по всем правилам этикета и самым приветливым образом. Затем они обменялись приветствиями с герцогом Пармским и графом Барди, и те представили их принцессе Маргарите.

Осушили бокалы шампанского за победу карлистов, потом стали говорить о скором и удачном окончании борьбы за трон и святую церковь; дон Карлос оживленно рассказывал о своих смелых планах, демонстрируя непреклонную решимость, и этим еще больше воодушевлял своих приверженцев. Лицо его дышало уверенностью в успехе, большие темные глаза горели. Он был мужественно хорош в эти минуты и казался еще выше ростом от гордого сознания, что сам начал борьбу.

А рядом с ним стоял принц Альфонс, волосы и борода его были медно-желтого цвета, лицо покрыто веснушками. Его банды уже прославились несколькими жестокими поступками, и он давал понять, что жестокости эти еще увеличатся, если карлистов будут раздражать сопротивлением.

Все одобряли принца и соглашались с ним, дивились отваге дона Карлоса, не переставая уверять его в своей преданности.

Сам дон Карлос был настолько убежден в правоте своих притязаний и святости своей борьбы, что его вполне можно было бы назвать фанатиком. Поглощенный одной идеей, шедший к ней, не считаясь со средствами, он считал, что этим служит Богу и выполняет свой долг.

Но такие люди самые опасные, потому что не дают себе отчета в своих действиях и непоколебимы в решениях. Они не остановятся ни перед грабежом, ни перед убийством, чтобы достигнуть своей цели.

В этом они сходны с иезуитами. Те так же фанатично ведут борьбу за свое господство, только делают это тайно. Это-то и сблизило с ними претендента на престол, и, таким образом, личная борьба Карлоса стала борьбой за трон и церковь.

Дону Карлосу такое сближение было очень выгодно: оно доставляло ему деньги из иезуитской казны и обеспечивало другие вклады, превращавшиеся в порох и пули, которыми он испепелял города и селения — и все во имя трона и церкви!

Сначала у него в Испании было очень немного приверженцев; испанцы не хотели, чтобы ими управлял Бурбон. Но по мере того как росли его успехи на севере, росло и число приверженцев, как это всегда бывает. Этому способствовали родственные связи, различные надежды и виды на будущее и тому подобное, так что, наконец, он мог уже открыто действовать здесь, организовывать войска и устраивать склады.

Он рассказывал теперь графу Фалькони и герцогу Пармскому, что собрал уже три отряда тысяч по пять превосходно вооруженных солдат, что создаст еще столько же, давая понять, что готовит планы решительных атак, которые покажут искусство его и его генералов.

Принцесса Маргарита и графиня Фалькони стояли недалеко от них. Последняя с удивлением и восхищением смотрела на молодого героя, слушая его рассказы.

Дон Альфонс расхаживал по залу с графом Барди.

— Так это правда, — спрашивал последний, — что Медина отправился к праотцам?

— Да, мне недавно сообщили о его смерти, — отвечал дон Альфонс, — он был ведь уже просто развалиной— прежде слишком хорошо жил!

— Так герцогиня теперь молодая вдова?

— Самая очаровательная! — прибавил дон Альфонс.

— О, герцогиня, еще будучи доньей Бланкой де ла Ниевес, стояла в ряду первых красавиц, и я помню, дорогой принц, как тогда уже поговаривали о том, что вы неравнодушны к ней.

— Это правда, я ею интересовался.

— Всех очень удивило, когда она вышла за герцога.

— Старый дон Мигель желал этого.

— Ну, теперь герцогиня свободна и долго носить вдовьего покрывала не станет, — сказал граф Барди.

— Кто знает! — усмехнулся некрасивый, рыжий дон Альфонс. — Уж, конечно, она никогда не любила своего старого мужа!

Тщеславный и, как многие некрасивые люди, уверенный в своей неотразимости, брат дона Карлоса сказал это таким тоном, который ясно показывал, что он уверен в ее любви к нему. Глупец! Если среди множества своих интриг она и отличала его или подавала втайне надежду, так единственно потому, что считала его, в крайнем случае, пригодным на роль любовника, который может помочь ей добиться власти. А этот отвратительный и, как мы увидим позднее, бессердечный брат дона Карлоса мечтал, что его любит роскошно-прекрасная Бланка Мария! Рассмеялась бы она, если бы услышала об этом; она, у ног которой лежали самые красивые мужчины Мадрида, которой подчинялся Мануэль Павиа де Албукерке! Да, она рассмеялась бы, но не стала бы отнимать у него этой уверенности!

Дон Карлос между тем воспользовался случаем, чтобы подойти к принцессе Маргарите. Он уже обговорил условия с герцогом, ее братом, и в этот вечер надо было окончательно решить дело. Принц не любил этой холодно улыбающейся принцессы — у него были чисто политические соображения. Об Инес он и не думал, да и никогда серьезно не собирался жениться на дочери какого-то миллионера с несколько темным происхождением. Принцесса Маргарита Пармская казалась ему более достойной разделить с ним трон Испании. Кроме того, союз с ней обеспечивал ему постоянные денежные источники. Что ему было за дело до договора, заключенного с графом Кортециллой! Он отказывался от него и от помолвки с его дочерью, а в случае необходимости, если иначе нельзя будет сделать, вернет данные ему миллионы. А пока они оказали хорошую услугу этому донжуану, и это было главное!

Принцесса Маргарита не знала прошлого принца Карлоса Бурбонского, да если бы и знала, так не испугалась бы — что ей до прошлого! Ей сказали, что, сделавшись супругой дона Карлоса, она станет сначала герцогиней Мадридской, а затем — испанской королевой. В этой перспективе для принцессы с мраморным сердцем заключалось все. Ее привлекало будущее, манившее королевской короной!

— Как я счастлив, что имею наконец удовольствие видеть вас и говорить с вами, принцесса Маргарита, — говорил дон Карлос, идя с ней по залу. — Уже давно я ждал этого случая и сегодняшний вечер считаю счастливейшим в моей жизни!

— Меня удивляет, принц, как можно желать встречи с кем-нибудь, кого совсем не знаешь!

— Виноват, дорогая принцесса, я имею удовольствие знать вас.

— Невозможно! Тогда и я имела бы честь… — недоверчиво усмехнулась Маргарита.

— Это мой секрет, принцесса. Вы видите меня сегодня в первый раз, но я видел вас и раньше.

— Вы говорите это из любезности, принц… Но мне все-таки хотелось бы знать…

— Вижу, дорогая принцесса, что вам хочется разгадать загадку, и считаю своей обязанностью помочь — у меня есть ваш портрет!

— Опять новая загадка! Кто вам дал его, принц?

—Вам неприятно, что он у меня?..

— Нет, но все-таки…

— Вы хотите знать виновного, кто дал мне его? Я назову этого виновного — герцог уступил моим бурным просьбам.

— Мой брат? Он ничего мне об этом не говорил.

— Вы на него сердитесь?

— К чему бы это привело, принц?

— О, благодарю вас, принцесса, за позволение оставить у себя ваш портрет! Позвольте мне сказать вам, что я часами глядел на него. Вы не видели моих глаз, вы не слышали тех слов, которые у меня вырывались… но пойдемте на балкон, там прохладнее, — прибавил он, подводя принцессу к дверям ярко освещенного, уставленного душистыми цветами балкона, от которого гости стали теперь почтительно отходить. — Что за прелестный уголок! — продолжал принц. — Как тут прохладно, как хорошо!

— Это правда, принц, здесь очень свежо, — согласилась Маргарита.

— И никто не наблюдает за нами, и не слышит нас, дорогая принцесса… Я страстно ждал этой прекрасной минуты!

— Что такое? Что с вами, принц?

— Ничего, кроме желания, чтобы вы выслушали меня, Маргарита! — вскричал дон Карлос, сдерживая голос и упав на одно колено… — О, скажите одно слово, хотите ли вы быть моей? — прибавил он, страстно схватив ее руку.

— Но так скоро, так страстно, принц…

— Простите нетерпение, с которым я спешу высказать вам мою любовь! Увидев ваш портрет, Маргарита, услышав о вашей доброте, наконец, увидев вас сегодня, — я забыл всякий этикет! Я у ваших ног и прошу вашей руки и сердца! Вы одна можете осчастливить меня, вы рождены для того, чтобы разделить со мной трон Испании. Теперь вы знаете все — осчастливьте же ответом, хотите ли принадлежать мне?

— Да, — прошептала принцесса. — Но встаньте, принц, вас могут увидеть.

— О, теперь, когда вы дали согласие, все должны знать о моем счастье! Пойдемте, дорогая Маргарита, и позвольте мне представить вас нашим приверженцам как мою избранницу, как возлюбленную невесту. Я все равно ведь не в состоянии был быскрыть от них своего счастья!

И дон Карлос вышел с Маргаритой Пармской в зал, где уже все с нетерпением ожидали их.

Через несколько минут бокалы были наполнены шампанским и провозглашен тост за здоровье жениха и невесты! Со всех сторон выражались пожелания счастья принцу и принцессе.

 

V. Неожиданное свидание

На платформе северной железной дороги в Мадриде стояли совершенно готовые к походу против карлистов солдаты республики, во главе которых встал Кастелар. Длинный состав готов был отправиться.

Солдат провожали родные и близкие. Мать совала сыну последние скопленные гроши, сестра спешила пожать руку брату, молодая жена, рыдая, бросалась впоследний раз в объятия мужа, невеста долго прощалась с женихом, который уходил от нее на войну, чтобы, может быть, никогда больше не вернуться!

Это были душераздирающие сцены! Но вот солдаты вырвались из объятий, крикнули на прощанье еще несколько утешительных слов, кое-где слышались даже шутки, но они были только на словах, в душе многих из них говорило другое. Они сели в вагоны. Это происходило вечером, накануне той ночи, когда Тристани со своими карлистами разобрал рельсы у моста.

В вагонах где-то раздавалась веселая солдатская песня, где-то шла по кругу бутылка, там какой-нибудь разудалый солдат целовал хорошенькую буфетчицу, да так быстро и крепко, что пока она собиралась обороняться, его уже и близко не было…

Никто не подозревал о несчастье, ожидавшем всех в эту ночь, никто не думал, что у моста через Риво они должны погибнуть все разом по расчету карлистов.

В поезде шло веселье! Ранцы еще не опустели, жалованье и материнские гроши еще звенели в карманах, походная бутылка была полна, солдаты еще не уехали из Мадрида, еще не раздавался гром пушек…

И все эти сильные, мужественные люди должны были погибнуть из-за мошеннической проделки, не имея даже возможности защищаться! Карлисты ждали, притаившись, как гиены, — нет, и с гиенами их нельзя было сравнивать, потому что животные повинуются только инстинкту, а карлисты были людьми и обладали разумом!

Но вот раздался сигнал, солдаты поспешили в вагоны, офицеры заняли отдельные купе. Генерал Мануэль Павиа де Албукерке и Жиль-и-Германос сели в передний вагон, за ними адъютанты и остальное начальство команды.

Дверцы с шумом захлопнулись.

Военные музыканты грянули песню, и поезд тронулся.

На платформе еще стояла тесная толпа, кланяясь, махая платками, крича последнее «прости»…

Последнее! Вглядитесь в эти уносящиеся от вас милые лица, издали кивающие вам на прощанье, вглядитесь в эти черты, чтобы они не стерлись в вашей памяти, — вы видите их в последний раз! Вы навеки прощаетесь с ними!

Раздался резкий свисток… локомотив зашипел, выпуская клубы дыма, колеса завертелись быстрей и быстрей… Поезд исчезал из глаз; солнце начало клониться к горизонту.

Родные и близкие расходились. Матери утешали плачущих невест, говоря им о радости свидания, о том, что война ведь долго продолжаться не может, и толпа постепенно рассеялась.

Только одна бледная, поникшая женщина стояла неподвижно, глядя вслед удалявшемуся поезду. Он уносил ее мужа, отца ее детей, их кормильца. Она отдала ему с собой последнее, что у нее было, чтобы он не нуждался в дороге, и теперь осталась одна, беспомощная, покинутая… Предчувствие говорило ей, что больше им уже не свидеться, вот почему она все стояла тут, пристально глядя на поезд, как будто хотела удержать его.

У нее больше не было слез; покрасневшие веки говорили, что в эти последние ночи она выплакала их все.

В ту минуту, как поезд двинулся, она готова была броситься на рельсы, если бы не мысль о детях, о несчастных покинутых детях! Нет, она не смела даже подумать о том, чтобы найти забвение в смерти, доступной каждому в часы отчаяния.

Бледная жена солдата все глядела вдаль, где в тумане исчез поезд, хотя уже наступил вечер и тьма окутала окрестности.

Вдруг она с испугом опомнилась, ей надо было спешить к детям, к своим бедным детям! Она должна жить ради них!

Еще один, последний взгляд в ту сторону, куда ушел поезд, — и бедняжка, шатаясь, побрела домой…

Что почувствовал бы Изидор Тристани, увидев эту бедную женщину, неужели не бросил бы он своего проклятого дела?

Каменное сердце и то было бы тронуто ее видом, но у Тристани и его соратников не было сердца, они не знали сожаления, как мы увидим дальше.

Мануэль сидел в одном купе с Жилем. Он откинулся на подушки сиденья, а Жиль смотрел в окно.

— Странно, — начал последний после нескольких минут молчанья, — что все наши старания отыскать молодую графиню остались безуспешны. Куда она могла уйти?

— Она просто не хочет, чтобы мы ее отыскали, — серьезно и тихо сказал Мануэль. — Это ясно!

— Я по-прежнему уверен, что она в Мадриде, — продолжал Жиль, — оттого мы и не смогли напасть на ее след. С каждым днем, чем больше я обдумываю это дело, тем сильнее становится мое убеждение.

Жилю очень хотелось вывести друга из его мрачной задумчивости, и это сделало его разговорчивее, чем когда-нибудь.

— Ты говорил еще о чем-нибудь с графом Кортециллой? — спросил он.

— Только о том, что тебе уже известно.

— А в последнем разговоре?

— Когда я ему объявил, что ничего не знал о намерении графини и о том, куда она пошла, что не хочу и не должен драться с ним на дуэли, потому что люблю, уважаю, боготворю его дочь, он повторил все-таки свой вызов. Я отвечал, что та же любовь не позволяет мне принять на себя кровь отца девушки, которой принадлежит все мое сердце, так как, разумеется, не я, а он будет убит.

— И он успокоился?

— Ушел, и с тех пор я его больше не видел.

— Странный, таинственный человек этот граф Кортецилла; никто не знает, кто он и откуда его богатства… Ты хорошо сделал, отказавшись от дуэли, — сказал Жиль, — тем более, что вы ведь ничем друг друга не оскорбили!

— Разве что он меня, — отвечал Мануэль, снова сделавшийся лаконичным и задумчивым.

— Знаешь, Мануэль, а я очень рассчитываю на Антонио, может, ему удастся найти графиню? Наш неизменно серьезный патер, увидев тебя сегодня, от ужаса забыл бы свою серьезность.

— Отчего же?

— Оттого, что ты сделался мрачнее и серьезнее его! Это мне очень не нравится, Мануэль, — отвечал Жиль со своей обычной откровенностью, — нам надо поговорить прямо, и ты должен объяснить причину такой перемены. Одно бегство графини Инес не могло произвести ее в тебе. Тут кроется еще что-то. Куда девался наш прежний веселый, беззаботный Мануэль, любимец дам, первый гость во всех салонах? Господи, помилуй! Что с тобой сделалось! Ты будто на смерть идешь!

— У меня именно такое чувство, Жиль!

— Черт возьми, откуда и с каких пор у тебя эти черные мысли? Это все из-за твоей любви к молодой, прекрасной графине!

— Меня мучает странное тяжелое предчувствие, Жиль!

— Ну вот, еще новости! Предчувствие! Уж не скажешь ли, что видел какой-нибудь страшный сон!

— Не шути! У меня такое чувство, будто мы идем на смерть!

— На смерть? — вскричал Жиль. — Каким это образом? Или ты думаешь, что с поездом может случиться несчастье? Каждый день ходит множество поездов, и ни с одним ничего не происходит, почему же именно с нашим должна быть беда? Нет, Мануэль, будем уповать на Бога! У нас святой долг впереди — защита родины, и Бог не даст нам умереть, когда мы его еще не исполнили.

— А между тем мне тяжело, у меня на груди словно камень. Ведь предчувствия, ты знаешь, не в моем обыкновении, — отвечал Мануэль. — Мне кажется, что мы должны со всем проститься и что мне не суждено больше видеть графиню Инес!

— Пустяки! Нам, наверное, предстоит еще долгая, веселая жизнь! Вот скоро мы поколотим проклятых карлистов, а затем выпьем на твоей свадьбе с графиней за многочисленное потомство! Так-то я думаю, Мануэль!

Становилось темно. На следующей станции в вагонах зажгли лампы.

— Странная вещь — человеческое чувство, — сказал Мануэль после продолжительного молчания. — Сколько раз я думал, ухаживая за той или другой красавицей в гостиных, что это и есть настоящая избранница моего сердца, и твердо был в этом убежден; мне казалось, что ей принадлежит вся моя жизнь, потом начинал думать то же самое о другой, третьей… Но ни одна из них не была настоящей избранницей, Жиль!

— Ну, так почему же ты думаешь, что графиня Инес — настоящая? Как поручиться, что и о ней через какое-то время ты не скажешь того же?

— С другими я не испытывал того, что с Инес. То, что прежде я принимал за любовь, было только минутной вспышкой. Теперь — другое, теперь я люблю, Жиль! Я чувствую, что могу быть истинно счастлив только с Инес! Но она потеряна для меня!

— А по-моему, нет еще, мой друг! По-моему, Инес своим опасным и решительным шагом только дала тебе прочное и сильное доказательство своей любви!

— Ты так думаешь? Мне эта мысль тоже не раз приходила в голову.

— Это ясно, как Божий день, — отвечал Жиль. — Ей предстояло замужество с доном Карлосом, а она любила тебя и решилась на самую крайнюю меру, на какую может решиться девушка: ушла из отцовского дома, одна, без защиты, не зная куда.

— Я должен признаться тебе, что недавно узнал кое-что, успокоившее меня, но одновременно вызвавшее некоторую тревогу!

— Наконец-то разговорился!

— Но это ведь только предположение, Жиль, у меня нет доказательств.

— А любящее сердце, я слышал, всегда много значит в подобных случаях, — заметил Жиль.

— У графини Инес на севере, кажется в городке Пуисерде, есть тетка, сестра ее покойной матери. Может быть, она там.

— Ну конечно, тут и сомнений не может быть!

— Эта мысль кажется мне тем более правдоподобной, что между графом Кортециллой и его свояченицей очень натянутые отношения.

— Так нечего и думать! Конечно же, она у тетки в Пуисерде. Чего ж тогда бояться!

— Но ты забываешь, мой друг, что именно там-то и расположились или по крайней мере скоро расположатся карлисты. В таком случае Инес придется уйти от тетки, а тогда ее ждут еще худшие опасности!

— Не предавайся бесполезным тревогам, отгони предчувствия и опасения! Не лучше ли надеяться, чем бояться? Так выберем же первое.

— Согласен, Жиль, — отвечал Мануэль, крепко пожав ему руку, — но ведь человек не может прожить без горьких мыслей. Так и со мной случилось сегодня. Ну, теперь кончено! Прочь всякий страх! Жизнь наша в руке Божией, и Бог будет над нами.

— Вот и хорошо! — вскричал Жиль. — Согласен с этим! Что же касается меня, не будь я Германос, если не сделаю все, чтобы соединить вас с Инес!

— Послушай, — сказал Мануэль, — еще около двух часов осталось до приезда в Риво, расскажи мне о происхождении герцогини Медины и о ее прошлой жизни, ты ведь родился на португальской границе. Мне давно хотелось спросить тебя об этом.

— Охотно. Ты помнишь португальского узурпатора дона Мигеля?

— Этого принца, выросшего в Бразилии, сына короля Иоанна VI Португальского и испанской инфанты Иоахимы?

— Того самого. Когда дон Мигель приехал в Португалию, мать восстановила его против отца, который по слабости не принимал решительных мер. Маркиз Лулэ, посоветовавший королю быть осторожнее, был убит по приказанию Мигеля 1 марта 1824 года, после этого Мигель стал действовать смелее и уже открыто стремился взойти на престол, как теперь у нас дон Карлос.

— Но ведь старый король был еще жив?

— Несмотря на это, Мигель велел арестовать министров, принял на себя звание генералиссимуса; короля по его приказанию стерегли в его собственном дворце. Тут, однако же, французский посол серьезно предостерег короля, и дон Мигель был вынужден наконец сознаться в своей вине и просить помилования. Его изгнали, и он жил в Париже и в Вене, где вел сильно разгульную жизнь.

— Так этот дон Мигель…

— Позднее принял частное имя де ла Ниевес.

— И Бланка Мария Медина?..

— Его дочь, следовательно, кровная принцесса! Но слушай дальше; теперь ведь все это уже давно забыто, и полного рассказа больше нигде не услышишь.

— Говори, говори, Жиль, меня это очень интересует. Так этот самый дон Мигель — отец Бланки Марии?..

— После смерти старого короля, кажется, в 1826 году, возник спор о престолонаследии между Мигелем и его братом, императором Педро Бразильским, заявившим свои притязания на престол в качестве старшего сына и первенца. Он отказался, однако же, от этой короны в пользу своей старшей дочери, доньи Марии Глории, и, чтобы положить конец спору, предложил дону Мигелю жениться на ней. Последний согласился, обручился с племянницей, и в 1827 году дон Педро провозгласил его регентом. Такой оборот дела не понравился, однако же, старой королеве, и по ее наущению дон Мигель объявил себя законным королем Португалии. Вследствие этого дон Педро расстроил предполагаемый брак и выслал войско против Мигеля, но Мигель разбил его и стал действовать, как самый гнусный узурпатор, убивая и губя все, что сопротивлялось ему. Он был истинным тираном по отношению ко всем, даже к своим сестрам. Наконец, в 1834 году он был с позором изгнан из Лиссабона. Отправившись в Геную, а затем в Рим, он некоторое время еще продолжал именовать себя королем, большей же частью назывался доном Мигелем де ла Ниевес.

— Ну, — заметил с улыбкой Мануэль, — уж чистой-то как снег его жизнь никогда не была!

— Через несколько лет он женился и жил то в Германии, то в Испании. От этого-то брака и родилась прекрасная донья Бланка Мария, вышедшая замуж за герцога Медину, а теперь овдовевшая. Следовательно, как ты видишь, она кровная принцесса по отцу, который, однако же, в Испании никогда не назывался королем Мигелем; многие даже не знают, что дон Мигель и дон де ла Ниевес — одно и то же лицо. Я мог бы рассказать тебе много фактов из жизни этого дона Мигеля, умершего восемь лет тому назад, фактов возмутительных, унизительных, доказывающих, что он был тираном без души и сердца, но мы оба, я вижу, устали. Отдохнем немного до приезда в Риво.

— Спокойной ночи, Жиль, — сказал Павиа, и друзья заснули, прислонясь к подушкам сидений.

Здоровяк бригадир Германос храпел и пыхтел по обыкновению, а Мануэль спал спокойно, ему снились Инес и Бланка Мария, стоящая в окровавленном платье на поле, усеянном трупами; дон Мигель, громко одобрявший ее, дон Карлос, дон Альфонс и страшный шум битвы…

Карлистов было больше, чем республиканцев, и они бились с ожесточением. Мануэль видел, что его смерть близка, но все продолжал продвигаться со своим отрядом. Тут ему вдруг показалось, что он окружен какой-то пестрой толпой, которая теснила его со всех сторон и шумела… Все кричали… Раздались отдельные голоса… Явствено послышалось восклицание Инес…

— Что случилось? — Мануэль вскочил, огляделся… Проснулся и Жиль. Поезд шел все медленнее и медленнее. Его останавливали с такой силой, что вагоны скрипели и качались из стороны в сторону.

— Что это? Мы уже в Риво? — с удивлением спросил Жиль.

— Нет, нет… С поездом несчастье… Но, Боже мой! Не во сне ли это?.. Откуда этот голос? Слышишь, Жиль?

— Да, черт возьми! Откроем вагон.

— Благодарю тебя, святая Дева! — раздалось чье-то восклицание. — Он спасен… Спасен!

— Стой! Рельсы сняты! — кричал какой то человек в монашеской рясе.

— Клянусь душой, это Антонио!.. — сказал Жиль, выскакивая вслед за Мануэлем из вагона. — Эй, Антонио!

Поднялся страшный шум и гам… Вагоны опустели… Офицеры кричали и теснились к генералу… Машинисты и кондуктора бросились осматривать локомотив и рельсы… Патер Антонио поддерживал какую-то молодую донью, лишившуюся чувств от волнения и страха; около нее хлопотала другая донья, стараясь привести ее в сознание.

Жиль подбежал к патеру.

— Это в самом деле ты… Ты спас поезд! — вскричал он. — Дай обнять тебя, старый друг! Но как ты здесь очутился?

В эту минуту подошел и Мануэль, собиравший свои отряды.

Увидев Амаранту, Инес и патера Антонио, он не мог удержаться от радостных слез: дорогим для него женщинам он обязан своим спасением, и теперь они не одни, с ними Антонио!

Инес пришла в себя. Она лишилась чувств из-за тревоги и страха, оттого, что пришлось долго бежать навстречу поезду и кричать, пытаясь остановить его. Увидев Мануэля, она с невыразимой радостью подняла глаза к небу и молитвенно сложила руки.

Антонио между тем рассказал Жилю, что ночью пришел сюда с девушками, намереваясь обойти линии карлистов, и вдруг увидел по ту сторону моста несколько человек, снимавших рельсы.

Так как один он ничего бы не смог сделать, то поспешил со своими спутницами навстречу поезду. Девушки не помнили себя от ужаса. Все трое остановились, наконец, на открытом месте и, когда поезд стал приближаться, замахали платками и закричали, чтобы привлечь внимание.

— И в результате спасли нас, патер Антонио, — прибавил Жиль, обняв друга. — А теперь надо посмотреть, нет ли где поблизости злодеев, ведь это наверняка шутка карлистов! Оставайся пока здесь, — шепнул он Мануэлю, — я поведу отряды к Риво и захвачу мошенников.

В ночном безмолвии и мраке раздались команды, и солдаты двинулись вперед, а Инес и Мануэль праздновали свое короткое, но полное горячей, трогательной любви свидание! Всего рассказать не было времени, По уже то одно утешало и успокаивало Мануэля, что Антонио был все это время защитником девушек, долгое время скрывавшихся под монашескими рясами.

Отряды перешли мост. Мануэль с Инес, Амарантой и Антонио хотели следовать за ними в Риво, как вдруг раздались выстрелы.

Девушек охватил страх… Инес держалась за Мануэля… Начиналась атака, где-то в засаде скрывались карлисты, и Мануэлю нужно было спешить к своим отрядам!

Увидев, что поезд готовится в обратный путь, он решил, что Антонио лучше взять с собой девушек и уехать… Наскоро они простились, последний раз помахали рукой на прощанье, локомотив свистнул, и поезд ушел.

Догнав солдат, Мануэль увидел, что на них напал отряд карлистов из соседней рощи.

Жиль вел колонны прямо к месту засады, и атакующие, казалось, начали отступать, потому что огонь ослабел.

Мануэль тотчас повел другую колонну в обход, чтобы напасть на неприятеля с фланга, — вскоре, несмотря на сумрак, загремели выстрелы, завязался горячий бой.

Подкрепление к Изидору Тристани могло подойти не раньше утра, а его небольшой отряд не выдержал бы до рассвета, поэтому он быстро стал отступать, проклиная свою неудачу.

Республиканцы между тем прекратили преследование неприятеля, уложив большую часть его солдат, и пошли в Риво, где расположились на квартирах.

Тристани, потеряв двадцать человек, вернулся в горы, расставил караул и стал ждать прибытия Доррегарая.

 

VI. Рикардо Малеца

Прежде чем мы расскажем, каким образом Инес оказалась под защитой Антонио, вернемся на некоторое время к тому персонажу нашего романа, на долю которого выпала очень трудная задача, а именно, к дворецкому старого герцога Кондоро.

Герцог ждал известий о своем сыне и наследнике с нетерпением и страхом, что часто случается с богачами в старости, когда их начинает заботить судьба накопленных богатств.

Герцог, почувствовав угрызения совести, послал своего верного Рикардо на поиски дукечито. Он дал ему право распоряжаться огромными суммами, выдал большие полномочия и приказал не возвращаться без дукечито или, по крайней мере, без определенного известия о его участи.

Сам герцог не хотел ехать в Испанию, особенно в Мадрид. Он боялся за свое здоровье и хотел бы избежать встречи с дукезой, он стыдился этой женщины, так как знал о ее постепенном падении.

Преданный Рикардо Малеца не только обещал своему господину сделать все, чтобы отыскать молодого герцога, но и дал себе самому слово ничего не упустить при розысках. Однако он даже не знал, жив ли дукечито! Дукеза сказала ему и, как мы видели, сама считала, что мальчик умер. Но дворецкий не полагался на слова дукезы, поскольку знал, что она в прежнее время вовсе не заботилась о дукечито и его судьбе. Старик хотел удостовериться хотя бы в его смерти, чтобы принести герцогу какое-то верное известие.

Где искать? С чего начать? Мадрид велик, а с тех пор, как ушла дукеза, прошло целых двадцать лет. Она ушла ночью, после очередной сцены с герцогом, и унесла с собой дитя. Ее отыскали и потребовали, чтобы она отдала ребенка, но она отказала и отдала его в пансион, куда — никто не знал! При ней остался также и бывший воспитатель ее сына, очень молодой, но удивительно статный и крепкий мужчина. В пансионе, как она уверяла, дукечито умер, и это было очень похоже на правду, потому что мальчик всегда был нежным и слабым ребенком. Между дукезой и бывшим гувернером тоже не обошлось без ссоры, и они разошлись. Никто не знал, куда он потом девался; о нем-то прежде всего и вспомнил теперь дворецкий. Гувернер, думал он, был в таких близких отношениях с дукезой, что непременно должен был что-то знать о мальчике. Рикардо припомнил не только лицо, но и некоторые случаи из его жизни в доме герцога.

Гувернер был странным молодым человеком. Всегда тихий, благовоспитанный, трудолюбивый и аккуратный, он однажды вдруг пришел в такое страшное волнение, увидев кровь, хлынувшую носом у одной из служанок, что его с трудом могли успокоить. Он весь дрожал, как в припадке. Рикардо с ужасом вспоминал об этом.

Хотя все потом и забыли о происшествии, у старого Рикардо оно не выходило из головы. Лицо молодого человека в эти минуты настолько страшно изменилось, что старик не мог его забыть.

Дворецкий тотчас приступил к своим розыскам и начал с того, что отправился к священнику церкви, где крестили молодого герцога. Перерыв все церковные книги, с большим трудом нашли документ, в котором были записаны имена свидетелей священного обряда, под ним подписались: всесильный тогда Эспартеро, герцог Рианцаресский, супруг королевы Христины, генерал Наварес и несколько других влиятельных лиц. Мальчику дали имя Викториет Клементо Ильдефансо Родриго.

Вот все, что можно было узнать. О смерти его никаких сведений дать не могли, так как Рикардо не знал ни года, в который она последовала, ни церкви, ее засвидетельствовавшей.

Не надеясь получить сведений от дукезы, он отправился в тот дом, где она жила после размолвки с мужем. Тогда она существовала на средства, которые давал ей герцог, и не жалела их, как известно было Рикардо. Ему удалось найти там одного старика, помнившего еще дукезу.

Заметив, что он нуждается, Рикардо предложил ему деньги, и старика так обрадовала эта неожиданная помощь, что он даже заплакал.

— Я вам расскажу все, что знаю, сеньор, — сказал он, — и это, верно, наведет вас на след. Герцогиня занимала бельэтаж; обстановка у нее была царская. Она жила с ребенком, молодым гувернером, лакеем и горничной. Вскоре я услышал, что у нее с гувернером вышла ссора и он оставил дом…

— А вы не знаете, куда он ушел?

— Постойте, сеньор… надо припомнить… Ведь это было давно, очень давно, но тогда об этом много говорили… Постойте… Да, да! Говорили, что гувернеру наскучило его занятие, затем разнесся слух, что он и дукеза дошли до ужасной крайности… А потом я услышал, что он нанялся в вольтижеры!

— Значит, его след пропал!

— Через некоторое время герцогиня увезла свое дитя, и уезжала она куда-то далеко…

— Значит, дукечито не в Мадриде?

— Нет, нет, сеньор, она его увезла отсюда, но куда, никто тогда не знал. Через несколько дней герцогиня вернулась без маленького герцога и стала вести самую разнузданную жизнь! Ну да вам-то нечего рассказывать, вы сами знаете. Прислугу отпустила, квартиру пришлось освободить! Меня интересовала эта герцогиня, я узнавал потом, что с нею сталось. Она жила уже на чердаке, а через год и совсем нигде не жила, так, ночевала то там, то тут!

— Это ужасно! — сказал Рикардо.

— Да, и я тогда очень удивился такой перемене. Больше, сеньор, я ничего не могу вам сообщить.

— Дайте, мне, пожалуйста, адрес того дома, где жила потом дукеза, — попросил Рикардо, и старик сказал ему улицу и номер дома.

Поблагодарив обрадованного деньгами бедняка, Рикардо отправился по его указанию. Но дом был теперь заново отстроен и отделан, жильцы были новые, и никто ничего не мог рассказать о давно прошедшем времени. След был опять потерян!

Всю дорогу Рикардо пытался вспомнить имя гувернера, но никак не мог, и это сильно затрудняло его поиски.

Тем не менее верный слуга герцога еще раз вернулся в тот квартал, где герцогиня жила с ребенком и гувернером.

Отыскав справочную контору, он обратился с вопросами к одному из чиновников. Но чиновник, пожимая плечами, отвечал, что все это было слишком давно и теперь розыски не приведут ни к чему. Однако ж, когда Рикардо объявил, что герцог Кондоро обещает тысячу дуро тому, кто найдет гувернера, и две тысячи тому, кто отыщет дукечито, чиновник сделался сговорчивее. Он выяснил у Рикардо подробности, принес старые документы и списки и нашел-таки журнал того года, о котором шла речь.

Долго перелистывал он пожелтевшие страницы, пока не отыскал, наконец, имя дукезы Кондоро. Она с дукечито, гувернером сеньором Оттоном Ромеро и прислугой действительно жили в одном доме. Рикардо еще на шаг продвинулся вперед!

Теперь он знал имя гувернера.

Чиновник стал думать, как же напасть на след этого молодого человека. Услышав от Рикардо, что гувернер бросил свою профессию и нанялся в вольтижеры, он подумал, что, может быть, стоит в таком случае поискать сведения о нем в главном управлении, в списках арестованных или находившихся под подозрением.

.Отправились туда, опять стали перерывать старые акты. Труд был громадный, на это ушел не один день, но тысяча дуро сильно привлекала чиновника, получившего разрешение на поиски от своего главного начальства, и он продолжал розыски. Наконец, в одной запыленной кипе бумаг нашлись сведения, что Оттон Ромеро был замешан в драке, где дело дошло до кровопролития, и затем оставил Испанию. После того, уже в других документах нашлись указания, что Оттона Ромеро взяли за убийство. Тут уж были записаны все места ареста и все преступления бывшего гувернера до самого последнего времени; не раз приходилось ему иметь столкновения с законом. В журнале в разделе об «опасных» рядом с именем Ромеро стояло: «Одержим страстью к кровавым сценам».

Но этот совершенно обнищавший в конце концов молодой человек, сделавшийся потом прегонеро, никогда не подвергался серьезному наказанию, Большей частью он попадался за участие в драках, несколько раз его высылали из Испании, но затем он снова возвращался. В одной из последних записей значилось, что прегонеро стал смотрителем ночлежки дукезы Кондоро. Для Рикардо это было важным указанием. Значит, бывший гувернер и герцогиня опять сошлись.

Последние сведения, найденные чиновником в бумагах, показывали, что Оттон Ромеро принимал участие в кровавой драке в ночлежке, вследствие чего ее закрыли, а палач Царцароза взял его к себе работником.

Обрадованный таким успехом, Рикардо отсчитал чиновнику тысячу дуро и отправился к палачу.

Дукеза и бывший воспитатель ее сына, все больше и больше опускаясь, встретились опять в самом низу, в грязи, как когда-то на самом верху: она — знатной дамой, он — служителем науки! Теперь ничто в них не напоминало о прежнем высоком положении. Обоим много пришлось пережить до своей второй встречи! Занятый такими мыслями, Рикардо шел узкими, грязными, смрадными переулками к дому палача, где надеялся найти наконец бывшего гувернера и получить от него необходимые сведения.

Спрашивая у прохожих дорогу, он пробирался по тем закоулкам, где, скрываясь, живет порок, где из-за пестрых занавесок показывались полные плечи и смеющиеся лица женщин, весело кивавших ему, где беспрестанно попадались грязные старухи и разные подозрительные, оборванные личности, и очень обрадовался, выбравшись наконец на свежий воздух набережной.

У берега стояло несколько гондол. Рикардо спросил гондольера, как пройти к палачу Царцароза. Тот с удивлением взглянул на него, указал дом, который все обходили стороной, и долго смотрел с товарищами ему вслед, качая головой. «Что могло понадобиться этому человеку в иностранном костюме у палача?» — спрашивали они друг друга.

Рикардо смело пошел вперед и вскоре увидел черный забор, цель своего путешествия. Как-то жутко и неловко стало ему, когда он приближался к дому, но старик преодолел робость, повторяя себе, что это самый важный шаг, он может помочь исполнить волю и горячее желание герцога. Он хотел после того еще раз пойти к дукезе, надеясь, что, получив большую сумму и узнав, что он говорил уже с прегонеро, она не станет больше скрывать от него истины. Ему все казалось, что у дукезы есть свои тайные причины скрывать дукечито. Он не мог отрешиться от этой мысли, хотя не имел никаких доказательств верности своего предположения.

Подойдя к забору, он позвонил у калитки; через несколько минут она отворилась, и на пороге показался высокий стройный мужчина с темно-русой бородой и серьезным благородным лицом.

— Кто вам нужен, сеньор? — спросил он Рикардо, глядя на него с удивлением.

— Позвольте вас спросить, — сказал дворецкий, — есть в вашем доме кто-нибудь по имени Оттон Ромеро?

— Оттон Ромеро? — повторил палач, а это был он. — Я не припомню имен всех моих слуг, но мне кажется, сеньор, что вы не туда обратились!

— Нет, я не ошибаюсь и помогу вам припомнить. Я ищу того, кто в последнее время назывался просто прегонеро!

— А, да, прегонеро здесь, сеньор!

— Мне нужно переговорить с ним о важном деле, — сказал Рикардо:

— Хорошо, пойдемте! — коротко отвечал палач и, заперев калитку, повел Рикардо к домику. — Подождите здесь, я позову прегонеро.

Он ушел, и через минуту прегонеро вышел к дворецкому, а Тобаль Царцароза вошел через заднюю дверь обратно к себе в домик. Увидев огромного человека с геркулесовским сложеньем и безбородым, отвратительным, почти зверским лицом, Рикардо не мог прийти в себя от изумления. Правда, бывший гувернер и прежде обещал сильно развиться, но старик все-таки не ожидал того, что увидел теперь перед собой! Засученные рукава и панталоны открывали икры ног и рук с сильно развитыми мускулами.

— Это к вам меня послал хозяин? — спросил прегонеро, уставившись на Рикардо.

— Да, сеньор Ромеро, я хотел сказать вам кое-что наедине!

— Ого… а откуда вы знаете мое имя? — вскричал прегонеро с удивлением и внимательно посмотрел на него.

Рикардо не мог без содрогания видеть этого человека, он помнил слова, которые чиновник прочел о нем: «Одержим страстью к кровавым сценам».

— Вы сейчас это узнаете, сеньор Ромеро, — отвечал он. — Отойдемте немножко от дома. То, что я вам скажу, должно остаться между нами.

— Ого, тайна, значит! — заметил прегонеро, недоверчиво поглядывая на собеседника; ему пришло в голову, что это посланец от того человека, который в один таинственный вечер склонял его к покушению на Царцарозу. — Говорите, сеньор, но прежде объясните, откуда вы знаете мое имя?

— Неужели вы не узнаете меня, сеньор Ромеро? Тот смотрел на него во все глаза.

— Нет, — проговорил он басом, — я не припомню, чтобы где-нибудь видел вас. Впрочем, став прегонеро, я объездил много мест… не были ли вы содержателем цирка в Лионе? Да, да, верно, это вы… Рикардо покачал головой.

— Нет, сеньор Ромеро, — сказал он.

— Нет? Так я вас не знаю.

— Но вы узнаете, если я вам напомню кое-что. Не были ли вы много лет тому назад воспитателем маленького герцога Кондоро?

Прегонеро еще с большим удивлением уставился на него.

— Откуда же вы все это знаете? Ведь мое звание неизвестно никому, кроме меня самого и…

— Сеньоры дукезы, вы хотите сказать… Но, как видите, и я тоже знаю.

— Так старуха разболтала! К чему?

— Сеньора дукеза ничего не разболтала, я — Рикардо Малеца; в то время как вы были воспитателем дукечито, я был слугой в герцогском дворце!

— И смогли узнать меня? Странно, сеньор Рикардо, потому что я вас совсем не помню.

— Узнать и я бы вас не узнал, но припомнил, — отвечал Рикардо.

— Как же вы меня нашли?

— С большим трудом, сеньор Ромеро, но вы мне были очень нужны.

— Много чести! С тех пор прошло столько времени… и многое изменилось.

— Да, очень многое, сеньор!

— Кто бы тогда мог это предвидеть!

— Я должен задать вам один вопрос от имени его светлости, — начал, понизив голос, Рикардо.

— Много чести! Неужели его светлость еще помнит меня?

— Мне поручено спросить у вас по секрету об одном обстоятельстве… Дело давнее, но вы должны это хорошо помнить. Герцог назначил за разъяснение этого обстоятельства значительную сумму, несколько тысяч дуро…

— Возможно при его богатстве… посмотрим! Скажите, в чем дело.

— Вам не трудно будет заслужить деньги, сеньор Ромеро. Герцогу нужны сведения о его сыне! Он хочет отыскать его живого или мертвого.

— Вот как? Так спешно понадобилось?

— Его светлость давно и горячо желает этого.

— А сколько герцог назначил за сведения?

— Двадцать пять тысяч дуро, сеньор Ромеро!

— Двадцать пять тысяч!.. — вскричал с удивлением прегонеро. — Сумма не пустяшная! Стоит приняться за дело.

— В таком случае скажите, что вы знаете о судьбе дукечито?

— Разве этого будет достаточно, чтобы получить условленную плату?

— Нет, надо отыскать дукечито.

— А!

— Что же вы мне скажете, сеньор Ромеро?

— Я знаю, что маленький герцог после размолвки герцогини с его отцом остался у матери и оставался еще тогда, когда я ушел из ее дома.

— Это мне уже известно.

— Затем дукеза отдала его в пансион, в… — прегонеро никак не мог припомнить, куда, и с досады топнул ногой.

— Позабыл, черт возьми! — со злобой сказал он.

— Так нам недостает главного!

— Но я припомню! Дукечито отдан был в пансион, где вскоре, как я слышал, умер.

— Это точно?

— Я не сомневаюсь в этом.

— В таком случае надо найти место, где он жил и умер, потому что герцог хочет отыскать хотя бы могилу дукечито, а значит, надо найти свидетельство о его смерти по церковным книгам. Этого герцогу будет достаточно.

— Правда ваша!

— Мне поручено выдать двадцать пять тысяч дуро тому, кто приведет дукечито или принесет церковное свидетельство о его смерти.

— Я устрою это, сеньор! Но сегодня, во всяком случае, еще ничего не могу сказать. Мне надо самому разведать кое-где втихомолку…

«Ага! — подумал Рикардо. — Он хочет поговорить с дукезой! Это хорошо; может, ему удастся вытянуть из нее правду».

— Сколько времени вы пробудете здесь, сеньор? — быстро спросил прегонеро; обещанные деньги не замедлили оказать на него свое влияние.

— Я не уеду до тех пор, пока не найду дукечито.

— Ну и хорошо, потому что я не знаю сейчас, когда смогу сообщить результаты моих поисков.

— Не беспокойтесь, сеньор Ромеро, дня через четыре я сам зайду сюда.

— Хорошо, сеньор, хорошо! Положитесь на меня, я помогу вам. До свидания!

Прегонеро проводил Рикардо до калитки и запер за ним дверь.

— Вот дельце! — пробормотал он, когда дворецкий ушел. — Надо переговорить со старухой, конечно, не объясняя ей ничего, она расскажет мне! Славная шутка!

И он, посмеиваясь, ушел в глубину двора.

 

VII. Снова найдена!

С рассветом, счастливо выбравшись из гостиницы, Инес бежала дальше. Она благодарила небо, что наконец вырвалась из этого ужасного места, и не спрашивала себя, куда теперь пойдет; она только бежала, как преследуемая лань, как тень, убегающая от лучей солнца.

В чаще леса, где оказалась Инес, было темно; платье мешало ей, постоянно цеплялось за сучья. Она подхватывала его и опять бежала без отдыха, без оглядки. Но вдали, как ей казалось, раздавались крики преследователей. Страх ускорил ее бег.

Но что это, воображение ли пугает ее или сыщики в самом деле напали на ее след? Недалеко слышалось уже, как кто-то бежит за ней, слышалось так ясно, как будто вот сейчас она должна попасть в руки преследователей.

Грудь ее тяжело вздымалась, дыхание становилось все прерывистее, пот струился по лицу, распустившиеся волосы развевались на ветру… Она стрелой летела дальше, а шаги все приближались, и ужас охватывал ее…

Между тем наступило утро; лучи солнца осветили лесной сумрак… Инес чувствовала, что силы отказывают ей… Вот уже совсем близко слышны голоса сыщиков… Еще минута, и она не в состоянии будет бежать дальше. Наконец, бросившись в сторону, она упала между кустами…

Она не помнила, сколько времени пролежала, а когда очнулась, солнце стояло уже высоко над горизонтом; в огромном лесу царила торжественная тишина, преследователей больше нигде не было слышно.

Но теперь Инес почувствовала голод и жажду. Ягоды и плоды не спасали. Пройдя еще немного, она увидела стоявший посреди леса хорошенький домик. Какая-то старушка, выйдя из него, прошла в хлев, потом вернулась и принялась за хозяйство.

Наружность ее внушила Инес доверие, и она подошла к женщине. Попросив дать ей чего-нибудь поесть и напиться, графиня в виде платы предложила свое кольцо, так как денег у нее больше не было. Но старушка отказалась от вознаграждения, накормила девушку и предложила остаться переночевать. Это была жена лесничего, которого часто по нескольку дней не бывало дома.

Инес с благодарностью воспользовалась ее добротой и осталась в домике еще на целые сутки, чтобы восстановить силы, затем отправилась дальше, от души поблагодарив жену лесничего, указавшую ей дорогу к ближайшему городу.

С горем и страхом в сердце пошла Инес в указанном ей направлении и через несколько часов добралась до города.

Она попыталась обдумать свое положение. Если б даже, продав свои серьги, она решилась войти в какую-нибудь гостиницу — за кого бы ее приняли? Что, кроме неприятностей, могло ее ожидать в этом случае!

Инес уже решилась, наконец, продать кольцо и взять билет на поезд, чтобы скорей уехать на север, в маленький городок Пуисерду. Она отправилась на станцию узнать, когда отходит ближайший поезд, и пришла как раз в тот момент, когда подошел поезд, останавливающийся на несколько минут в этом городке. Из вагонов стали выходить пассажиры, и среди них Инес узнала патера Антонио!

Страх овладел ею, она подумала, что он ищет ее по приказанию отца. Дрожа от ужаса, Инес уже хотела поскорее уйти, но Антонио увидел и узнал ее. Он побледнел и с секунду неподвижно смотрел на девушку, потом быстро подошел…

— Слава Богу! — вскричал он. — Наконец я вас нашел, донья Инес!

— Оставьте меня, патер Антонио, умоляю вас, оставьте меня здесь! — просила молодая графиня.

— Вы не должны отталкивать моей помощи, вы одни и беззащитны!

— Нет, нет! Я не хочу и не могу вернуться в Мадрид!

— Своей цели я отчасти достиг, я нашел вас, донья Инес! Теперь мне остается только проводить вас, куда вы хотите.

— Так вы не возвращаетесь в Мадрид, отец Антонио?

— Донья Амаранта тоже здесь, — сказал Антонио с сияющим взором, поспешно направляясь к вагону.

В это время из него вышла Амаранта, и девушки бросились в объятия друг друга. Поезд ушел.

— Богу угодно было, чтобы я нашла тебя и отца Антонио, — вскричала Инес. Обе сбивчиво, торопясь, рассказывали о своих злоключениях.

— Я тоже вынуждена была оставить Мадрид, — завершила Амаранта свое повествование, вызвавшее у Инес глубокое сострадание и сильнейший гнев, ибо она считала дона Карлоса причиной всех несчастий. — Этот честный человек, отец Антонио, спас меня, переодев в монашескую одежду, и увез с собой! Он тоже вынужден был оставить Мадрид и спешить на север! Вдвоем мы надеялись отыскать тебя, а теперь…

— Теперь мы вместе, — прервала Инес свою подругу, — отец Антонио защитит нас! Мы вместе пойдем на север, и он проводит нас до Пуисерды! Все заботы и опасности теперь позади! Не правда ли, отец Антонио, вы берете нас под свое покровительство?

— Прошу вас верить, донья Инес, что цель моей жизни — служить вам и защищать вас!

— О! Примите мою сердечную благодарность за эти слова, полные любви! Но послушайте, — обратилась она к Амаранте и Антонио, — поступок дона Карлоса в отношении Амаранты такая неслыханная, позорная низость, что наши проклятья и наша ненависть должны преследовать его! Он должен знать и чувствовать, что за эту подлую измену его ждет кара! Твой образ, Амаранта, будет вечным укором его совести за то, что так бесчеловечно отплатил он тебе за твою любовь. Но вот что я еще хотела сказать, отец Антонио: мне кажется, что опасно ехать на север по железной дороге, нам лучше пробираться проселочными дорогами. Я боюсь, что нас и теперь будут искать и преследовать!

— Да, да, ты права, — согласилась Амаранта, боязливо осматриваясь. — Послушайте совета графини, отец Антонио. Лучше воспользоваться другим путем, а не железной дорогой. Я боюсь преследования не только из-за нас с графиней, но и из-за вас, потому что, защищая нас,вы сами подвергаетесь опасности!

— Хорошо, будем продолжать путь на лошадях, — согласился отец Антонио, — а для большей безопасности наденьте эти монашеские рясы.

Инес с удовольствием приняла это предложение. Антонио, оставив девушек на станции железной дороги, сам поспешил в город и купил там трех сильных, смирных лошадей; с наступлением вечера он забрал девушек, и они, закутавшись в темные монастырские рясы, оседлали с его помощью своих лошадей.

После этого все три всадника покинули город, следуя обходными путями и направляясь на север.

Никто теперь не смог бы их узнать в патере и двух монахах. На своих сильных лошадях путешественники быстро продвигались вперед и на следующий день прибыли в городок, где и остановились для отдыха. Потом они снова продолжили путь, и отец Антонио был счастлив, что ему удалось исполнить свой долг — защитить Инес и Амаранту от опасности. Он хотел доставить их в Пуисерду, а затем следовать в соответствии с распоряжениями своих отцов.

Без всяких приключений путешественники быстро ехали вперед и в один из следующих дней прибыли в местечко, где услышали, что этой ночью генерал Павиа прибудет с отрядом на поезде в Логроньо.

Ближе к вечеру беглецы оставили местечко и ночью добрались до моста через Риво, по которому шли проезжая и железная дороги. Тут и увидели они карлистов, снимавших рельсы с железнодорожного полотна.

Инес невольно вскрикнула, ей представилась неизбежная гибель дона Павиа, этот крик и услышал Тристани.

Антонио и обе девушки в страхе рванулись навстречу приближающемуся уже поезду, чтобы спасти его от неминуемой гибели.

В трех разных местах стояли они около рельсов, махали белыми платками и кричали. И они сумели остановить поезд, приближавшийся к своей гибели.

Как благодарили они Бога за то, что им удалось отвести страшную опасность, угрожавшую поезду, на котором они теперь возвращались на предыдущую станцию.

Но как велика была новая тревога, охватившая Инес при мысли о начавшейся битве, в которую ринулся ее возлюбленный!

Антонио пытался утешить и ободрить ее. Вскоре они уже подъезжали к ближайшей станции, к тому местечку, из которого они ушли вечером, оставив там своих лошадей.

Здесь они вышли из вагонов и поспешили туда, где привязали лошадей. Уже рассветало, когда они добрались до места; Инес и Амаранта закутались в свои рясы, все трое верхом направились в Логроньо.

Скоро услышали они вдали нарастающий шум битвы, и тревога снова вкралась в их сердца, но там была и гордость: ведь Мануэль выполнял высокий долг перед своим отечеством, и там была радость, потому что он вел свои войска против презренного изменника, предавшего Амаранту и обрекшего ее на гибель.

Так продолжали они свой путь, становившийся все опаснее и опаснее по мере приближения к местам, наводненным карлистскими бандами; каждую минуту они могли очутиться в руках кровожадного, ничего не щадящего сброда. Единственное, что внушало им надежду попасть в Пуисерду, безопасно миновав карлистские линии, это бумаги отца Антонио, в которых ему предписывалось присоединиться к генеральному штабу дона Карлоса.

 

VIII. Арфист

Сара Кондоро после того, как ее посетил Рикардо, тут же начала думать, как ей заполучить награду, назначенную герцогом тому, кто найдет дукечито, и вскоре она нашла решение, которое давало ей возможность достичь заветного желания: приобрести богатую, роскошную обстановку для ее нового заведения.

Одно обстоятельство казалось ей еще не совсем ясным, но в следующую ночь, большую часть которой она провела, не смыкая глаз, ей пришла мысль, безгранично ее обрадовавшая, которой она даже гордилась, потому что в этом случае можно было не бояться разоблачения. Она нашла способ наверняка достичь цели, то есть получить максимально возможное вознаграждение. Восхищенная дукеза решила немедленно отправиться к Рикардо, надела свое шелковое, затканное цветами платье, завернулась в шелковый темно-синий платок и надела старую соломенную шляпу, потом тщательно заперла все двери своего домика и отправилась в гостиницу, где остановился гофмейстер двора герцога Кондоро.

Но там, к своему неудовольствию, узнала, что его нет, тогда она велела передать гофмейстеру, чтобы он посетил ее как можно скорее, так как у нее есть для него очень важные сведения, а сама, продолжая обдумывать свои алчные планы, отправилась домой.

— Он ищет, подслушивает везде, старая лисица, — бормотала она, — но все напрасно! Только от дукезы ты можешь что-нибудь узнать, только с ее помощью чего-то достигнешь, если не пожалеешь денег! Да, дукеза откроет свою тайну, но только тогда, когда ей хорошо заплатят! Лучше тайны не найти, — самодовольно посмеивалась она, поворачивая на улицу, где стоял ее низенький старый домишко.

— Ого! Кто это там перед моей дверью? Что такое? Клянусь всеми святыми, да это прегонеро!

Она ускорила шаг.

— Не стучи, — кричала дукеза издалека, — не стучи, никого нет дома!

Прегонеро обернулся.

— Теперь и сам вижу, что нет, — сказал он.

— Что привело тебя сюда, прегонеро? — спросила Сара Кондоро не очень любезно. — Ты мне и так уж испортил дела своей проклятой кровожадностью и сам себя приведешь когда-нибудь на виселицу, да, да!

— Чем же я виноват, — возразил прегонеро, — когда это сильнее меня? На виселицу, думаешь ты? Пожалуй, да только пока что я сам могу другим предложить виселицу!

— Значит, Тобаль тебя принял? Прегонеро утвердительно кивнул:

— Да, принял! Отопри же, — добавил он, — мне нужно переговорить с тобой!

«Со мной переговорить? Это недурно!» — думала; старуха, входя в дом со своим прежним любовником.

Это была такая парочка, в обществе которой любой чувствовал бы себя не очень хорошо, парочка, представлявшая собой воплощение всех темных тайн большой столицы.

У прегонеро было сегодня особенно отталкивающее выражение. От быстрой ходьбы рубцы на его широком отвратительном лице стали огненно-красными, глаза блуждали. Он сел на один из старых стульев, который подозрительно заскрипел.

— О-о! — запричитала дукеза. — Это чудовище переломает мне все. Ты мог бы сесть поосторожнее, старый дружище!

— Все будет вознаграждено, — бормотал прегонеро себе под нос. Он сегодня был в особенно хорошем расположении духа. Обратившись к дукезе, 0 н громко прибавил: — Садись рядом, Сара, я должен спросить тебя об очень важном деле!

— Это любопытно, — сказала старуха, последовав его приглашению, — в чем же дело?

— Ночью я вспомнил кое о чем, что мне не дает покоя, — начал прегонеро, — и поспешил к тебе сюда, чтобы спросить… Собственно, я вспомнил, что ты тогда дукечито…

Старуха с удивлением посмотрела на бывшего возлюбленного, и лицо ее приняло хищное выражение.

— Что ты тогда… давно уж это было, когда с тобой разошлись… выпроводила дукечито из своего дома, — продолжал прегонеро.

— Ну, что же о дукечито?

— Я об этом думал ночью.

— Что это вдруг?

— Иногда ведь вспоминаешь разные разности из прошлого, так вот я невольно думал о дукечито и что именно вышло из него…

— Что такое ты там толкуешь?

— И я решил спросить тебя, где остался этот несчастный мальчик, которого я как-никак воспитывал?

— Ай-ай? Вдруг жалко стало дукечито, так что ли?

— Ведь он же мне был поручен. Захотелось узнать, где он шатается?

— А! Значит, где он шатается? Это я тебе могу совершенно точно указать — сыночек мой умер!

— Умер! Куда же ты его тогда дела?

— Видно, хочешь к его могиле на поклонение отправиться, а?

— Где же он умер?

— Я верю, что ты бы очень хотел это знать, хитрая бестия, — воскликнула дукеза с саркастическим смехом, — посмотрите на этого тихого молодца! Ты думаешь, я не знаю, откуда взялось твое участие и сожаление, старый дружище? Старый Рикардо, видно, и тебя разыскал, а?

— Разве он был и у тебя?

— Во всяком случае, раньше, чем у тебя! Ты у меня хотел выведать! Хотел сам получить деньги и посмеяться над глупой Сарой? Это была бы злая шутка с твоей стороны!

— Чего же ты сердишься, старая? Разве ты дала бы мне что-нибудь из барыша, а? Раз он и у тебя был, то мы оба имеем равные части в деле, и мне кажется, было бы лучше, если бы мы действовали сообща и поделились барышом. Ты ведь от этого ничего не потеряешь! Пусть платит побольше! Можешь ты хоть раз поспособствовать моей выгоде, не твои ведь деньги! Такой случай, могу тебя уверить, представляется только раз в жизни!

— В этом ты совершенно прав! Не часто предлагают продать тайну какого-то дукечито.

— Будем себе на уме, Сара! Рикардо предлагает двадцать пять тысяч; разделим деньги пополам и откроем ему нашу тайну, — доверчиво сказал прегонеро.

— Нашу тайну? — спросила дукеза, вытаращив глаза. — Разве у тебя тоже есть тайна?

— Мы вытянем из него пятьдесят тысяч дуро, и ты, вероятно, не откажешь мне в половине?

— А ты хитер! — воскликнула старуха.

— Ты говоришь, что дукечито умер, — продолжал прегонеро. — За свидетельство о смерти он так много дать не захочет, а если ему вместо мертвого доставить живого дукечито? Что тогда? Он с радостью заплатит вдвое, могу тебя уверить! И если мы оба будем говорить одно и то же, то он скорее поверит, чем одному из нас! Ты должна согласиться на дележ, иначе я сам приведу ему дукечито, тогда он отнесется с недоверием и не поверит никому!

Старая Сара Кондоро надолго задумалась, наконец она медленно заговорила:

— Пусть будет так, пусть и тебе что-нибудь достанется. Сделаем дело сообща. Я тоже думала доставить ему дукечито, ха-ха-ха, славная будет шутка, могу тебя уверить! Настоящий наследник умер, почему же деньги должны достаться отдаленным родственникам герцога? Лучше осчастливим бедняка, подставим поддельного вместо настоящего дукечито!

— Верно, — согласился прегонеро, — верно! Это можно сделать, если мы будем действовать сообща!

— Мне ночью вспомнился один, который отлично пригодился бы для этой роли! Он немного моложе настоящего дукечито, в метрические книги не внесен, о его прошлом и его имени не знают ничего, кроме того, что я его родила и я его мать.

— Ты думаешь о Клементо? — спросил прегонеро, широко раскрыв глаза.

— Да, именно о нем!

— Клянусь спасением души моей, это славная мысль, Сара! Что, Клементо еще в Мадриде?

— О ужасный отец! Не знаешь даже, где Клементо!

— В Мадриде, или нет, не знаю! Я хорошо знаю, что он таскался с арфой, но уже довольно давно я его не видел!

— Ты совершенно не заботился о нем, и теперь это нам на руку, потому что он и не подозревает даже, кто его отец. Он знает только, что я его мать!

— Черт возьми, это будет отчаянное дело! Ведь выходит, что мы заботимся о сыне, как самые примерные родители!

— Он знает одну кличку: Клементо, и всему миру он известен только под этим именем, другого у него нет! Кстати, дукечито получил тогда имена: Клементо Ильдефансо Родриго, — сказала старуха.

— Это кстати! И он нигде не записан?

— Нигде, ты ведь сам это знаешь!

Прегонеро вскочил, сделал несколько крайне неуклюжих прыжков, от которых задрожали стены.

— Да ведь дом рухнет! — вскричала дукеза.

— Дай же простор моей радости! Нет ли у тебя чего такого, что бы я разорвал своими руками, мне нужно хоть что-нибудь уничтожить!

— У него опять эта безумная ярость, — дрожа, заметила старуха. — О святой Франциско!

— Клементо-арфист станет дукечито! Это будет для нас золотое дно! — воскликнул прегонеро.

— Да, так-то так, — бормотала старуха, — да ведь тогда ты для меня будешь всю жизнь как пиявка, как вампир, ты воспользуешься моей тайной!

— Отыщем Клементо! И сейчас же сообщим о том Рикардо…

— Ты с ума сошел, что ли? Нельзя так скоро! Предусмотрительность необходима прежде всего! Предусмотрительность и обдуманность!

— Ты права, Сара, предусмотрительность и обдуманность! Все должно быть своевременно!

— Клементо играет по дворам и площадям. Правда, у него не все дома, но он мягкосердечен и добродушен сверх всякой меры!

— Это он от меня унаследовал!

— Люди думают, что он немного свихнулся и называют его юродивым Клементо! Он теперь таскается в той стороне, в восточном квартале! Я только что была у Рикардо и передала, чтобы он пришел сюда! Ты пока сходи и отыщи Клементо; если отыщешь, ничего ему не говори, но иди скорее сюда за мной и за Рикардо, чтобы мы его нашли все вместе! Когда вернешься, то скажи только, что ты нашел его следы. Слышишь, больше ни слова, сам понимаешь!

— Он не будет сомневаться, и мы подставим Клементо вместо мертвого дукечито! Из арфиста Клементо получится молодой, пропавший без вести герцог, — воскликнул прегонеро, — и ты выхлопочешь нам пятьдесят тысяч дуро!

— Поспеши, — приказала Сара Кондоро и выпроводила из дверей своего прежнего возлюбленного. — Смотри, не проговорись, — крикнула она ему вслед.

— Нельзя было иначе устроить, — бормотала она, оставшись одна, — другого выхода не было, но его сообщничество может быть для меня пагубным! Да ведь Клементо его плоть и кровь; впрочем, что ему до этого, когда помимо выгод он не видит ничего, уж я-то его знаю! Он совершенно прав, Рикардо будет нам больше доверять, когда услышит от нас обоих одно и то же, а уж я постараюсь, чтобы у него исчезли последние сомнения, его нужно убедить, что он нашел дукечито, от этого зависит все. О рождении Клементо не знает никто, кроме прегонеро и меня. Он не крещен при рождении, нигде не записан, лишь несколько лет спустя его крестили, но при этом никто уже не мог выяснить его происхождения. Теперь явлюсь я со своей тайной, и выяснится, что какой-то юродивый арфист… Тише, кажется кто-то стучит?..

Сара Кондоро выглянула в окно.

— Это Рикардо, — пробормотала она, — очень кстати! Она вышла в переднюю и отперла дверь… Старый

гофмейстер герцога, поклонившись, вошел. Старуха заперла двери и предложила Рикардо пройти в комнату.

— Сеньора дукеза спрашивала меня? — спросил он, и в голосе по-прежнему слышалось почтение, несмотря на нынешнее положение его бывшей госпожи.

— Я была у тебя, Рикардо, потому что ночью я, наконец, решилась, — ответила Сара Кондоро.

— Дай Бог, чтобы ваше решение позволило мне выполнить желание его светлости!

— Я все думала, что для меня выгоднее, потому что, видишь ли, Рикардо, когда человек так стар, как я, он должен заботиться о своей выгоде! Я взвешивала, в каком случае больше выиграю — сохранив свою тайну или продав ее тебе теперь же? Ты сказал, что герцог облек тебя широкими полномочиями?

— Конечно, сеньора дукеза, его светлость этим поручением дал мне новое доказательство своего доверия, и я всеми силами постараюсь его оправдать.

— И ты говорил, что уплатишь двадцать пять тысяч дуро и можешь даже удвоить эту сумму, если я наведу тебя на верный след дукечито, так что дальше тебе будет уже нетрудно найти его!

— Так дукечито жив! Я надеялся на это, — сказал, обрадовавшись, Рикардо… — Сумма чересчур велика, сеньора дукеза, но его светлость пойдет на любые траты, лишь бы отыскать молодого герцога и назвать его своим сыном.

— Получение этой суммы лишает меня моих прав навсегда, — сказала Сара Кондоро, — поэтому она не так ужи велика.

— Именем его светлости обещаю вам выплатить всю сумму сполна, после того, как вы укажете мне, где искать дукечито, и у меня не останется ни малейших сомнений в том, что это действительно он, сеньора дукеза, — заключил Рикардо.

Старуха старалась подавить свое возраставшее нетерпение.

— В таком случае, я должна тебе признаться, — сказала она после небольшой паузы, — что дукечито живет здесь, в Мадриде, и мы с ним в самых лучших отношениях!

— И дукечито знает, что он сын герцога? Сара Кондоро отрицательно покачала головой.

— Это ему неизвестно, Клементо знает только, что он мой сын!

— Несчастный молодой герцог! — Для того, чтобы у тебя не возникало сомнений, я вызвала сюда бывшего воспитателя дукечито Оттона Ромеро, который подтвердит тебе мои показания; он сказал, что недавно ты сам был у него.

— Я исполняю свой долг, сеньора дукеза!

— Я сегодня поручила бывшему воспитателю дукечито отыскать его и дать нам знать сюда, чтобы мы вместе могли отправиться за ним!

— Так вы в самом деле хотите обрадовать герцога Кондоро, возвратить ему его сына и наследника…

— За назначенное мною вознаграждение, Рикардо!

— Я с радостью вручу сеньоре дукезе расписку на эту сумму и уплачу ее сразу, как найду дукечито!

— Ты, возможно, удивишься и ужаснешься, увидев его, и не признаешь его за дукечито, но доказательством того, что это действительно мой сын, послужит наша встреча с ним, Рикардо!

— Я бы хотел скорей получить это доказательство!

— Я думаю, что моя встреча с дукечито, помимо моего свидетельства и свидетельства бывшего воспитателя, убедит тебя в том, что это он, и развеет последние сомнения. Само собой разумеется, что судьба преследовала его не менее…

— К чему вы хотите меня приготовить, сеньора дукеза… было бы ужасно, если б единственный сын и наследник его светлости… я не могу даже выговорить… если бы единственный отпрыск его светлости унизился до преступления! Этот удар мой господин не перенес бы никогда!

— Нет, нет, дело не так скверно, Рикардо, — успокоительно проговорила старуха, — об этом и речи нет! Дукечито Клементо — бедный арфист…

— Арфист!

— …который, с трудом зарабатывает кусок хлеба, но честь его ничем не запятнана!

— Слава Богу!

— Он обижен природой, и к тому же обстоятельства не давали мне возможности сделать для него что-нибудь, но я уверена, что при других условиях дукечито изменится в лучшую сторону!

— Это ужасно… но ярадуюсь одному, что светлейший герцог избежит страшного горя: быть свидетелем его… арфист… собиратель милостыни…

— Но не преступник!

— Конечно, при нынешних обстоятельствах и это утешение, сеньора дукеза, вы правы. Ярадуюсь уже тому, что нашел дукечито. Значит, он знает, что его мать сеньора дукеза? — спросил Рикардо.

— Ты сам это увидишь! Но это все, что ему известно о его прошлом!

— А суд?

— Ему тоже об этом ничего неизвестно. В это время кто-то постучал.

— Позволь мне открыть, — сказала старуха, — я уверена, что это бывший воспитатель дукечито.

Она вышла и оставила за собой дверь открытой. Тутже в дом вошел прегонеро.

— Подойдите поближе, сеньор Ромеро, — торжественно и вместе с тем дружелюбно проговорила дукеза. — Что вы узнали?

— Уже и Рикардо здесь, это очень кстати, — сказал прегонеро. — Я только что нашел Клементо!

— Дукечито…

— Он играет на арфе, сейчас он на маленькой площади Карбонес и окружен многочисленными слушателями, — подтвердил прегонеро.

— Если хочешь, Рикардо, то отправимся, — обратилась Сара Кондоро к глубоко растроганному гофмейстеру. — Если тебе неловко идти вместе с нами на площадь Карбонес, то следуй за нами на таком расстоянии, чтобы ты мог все видеть и слышать! Да это и лучше, если ты не будешь рядом со мной, потому что Клементо стесняется в выражении своих чувств, он какой-то странный в этом отношении.

— Делайте, как вам угодно, сеньора дукеза, я согласен на все! Вы лучше знаете, как надо!

— Итак, вперед! Сделаем бедного арфиста Клементо сыном герцога, — воскликнула Сара Кондоро и в сопровождении обоих мужчин вышла из дома. Уже наступали сумерки. Она с прегонеро шла впереди, а сзади, на расстоянии нескольких шагов, — Рикардо.

Вскоре они были уже на маленькой грязной площади Карбонес, окруженной серенькими, низкими домишками. Площадь эту назвали угольной, потому что сюда днем в открытых повозках свозится огромное количество угля. В районе этой площади живут преимущественно рабочие, мастеровые, мелкие торговцы и нищие.

Сейчас на краю площади стоял, сгорбившись, молодой человек с серовато-желтой безбородой физиономией, окруженный толпой ребятишек. На вид он казался моложе, чем был на самом деле, ему можно было дать лет двадцать с небольшим, но его вялость заставляла предполагать, что он много старше.

У него была большая старая арфа, на которой не хватало половины струн, но юноша своей беглой игрой так искусно скрывал этот недостаток, что его положительно никто не замечал. На нем была старая испанская шляпа, серый сюртук и панталоны из темного бархата. На груди висела большая ладанка.

Арфист Клементо старательно играл и, казалось, совсем не замечал окружающих слушателей, но время от времени он прерывал игру, чтобы принять от кого-нибудь монету, и прятал ее в карман.

Сара Кондоро подошла к Рикардо.

— Вот дукечито, — прошептала она.

Старый гофмейстер с глубоким умилением сложил руки и остался стоять в стороне.

— Сейчас ты получишь еще одно доказательство, — сказала старуха и подошла к арфисту.

— Эй, Клементо, — воскликнула она, — как поживаешь? Ты хорошо играешь, мой сынок, право, хорошо!

— Матушка Сара! — проговорил арфист, и его застенчивая физиономия несколько оживилась, он перестал играть, закинул арфу на спину и поспешно подошел к дукезе. — Матушка Сара, я давно не видел тебя и не был у тебя с тех пор, как ты меня…

— Родственников не принимают, — прервала его старуха.

— Но я рад, что вижу тебя, матушка!

— Это он… это дукечито, — бормотал Рикардо, полностью убежденный словами Клементо, и последовал за дукезой, прегонеро и арфистом в дом Сары, чтобы принять того, кого с таким трудом наконец разыскал.

 

IX. Привидение на свадебном пире

Обручение дона Карлоса с принцессой Маргаритой Пармской открыло ему не только новые денежные источники, но и новый круг родных, которые могли оказать ему большую поддержку. Дон Карлос добивался этого союза не ради глубокой сердечной привязанности, но ради личных выгод, и его признание в любви на пиру у графа Фалькони было не более как посредственно разыгранная комедия, потому что все заранее было решено между доном Карлосом и братьями принцессы.

Маргарита была старшей дочерью герцога Фердинанда Карла III, убитого в 1864 году, и принцессы Луизы Бурбонской, сестры графа Шамбора, который тщетно добивался французского престола.

Последним действительным королем, носившим имя Карлоса, был Карл IV, который был принужден к отречению Наполеоном I в 1808 году и одиннадцать лет спустя умер в Риме.

Старшего его сына и наследника, Фердинанда VII, за произвол и жестокость называли человеком с бычьей головой и сердцем тигра. Фердинанд не хотел, чтобы после его смерти престол наследовал младший брат дон Карлос, родившийся в 1788 году, поэтому он отменил в 1830 году введенный его предком Филиппом V закон, по которому только мужская линия могла наследовать престол; сделал он это потому, что сам не имел сыновей, и потому, что хотел оставить корону дочери своей Изабелле.

В 1833 году после смерти Фердинанда дон Карлос объявил себя претендентом на престол, назвавшись Карлом V. Первая карлистская война тянулась до 1839 года, когда генерал Эспартеро вынудил противника Изабеллы оставить Испанию.

Этот дон Карлос умер в Триесте в 1855 году, 10 марта, передав свои притязания на престол старшему сыну Карлосу, родившемуся в 1818 году. Карл VI, как он был назван своими приверженцами, долго жил в Бургосе под именем графа Монтемолин и оттуда бежал в Триест в сентябре 1846 года. Отсюда с братом своим Фердинандом Гортозским он пытался 3 апреля 1860 года свергнуть Изабеллу, королеву Испанскую. Попытка эта кончилась смертью генерала Ортеги и пленением обоих братьев. Они были освобождены с условием полного отказа от притязаний на престол, но, едва увидев себя вне опасности, братья взяли назад свой отказ под самым неблаговидным предлогом. Вскоре после того они оба умерли, а также и жена старшего из них, Каролина Неапольская, сестра Христины, королевы Испанской.

Так как Карл VI умер бездетным, то притязания на престол перешли к его брату дону Жуану, который, в свою очередь, уступил их в 1868 году после изгнания королевы Изабеллы своему старшему сыну, дону Карлосу. Таким образом добрались мы до Карла VII. Этот дон Карлос, родившийся 30 марта 1848 года, и есть тот самый, о котором мы повествуем, тот, который изумил Европу своими притязаниями и своими ужасными действиями. Он, родственник графа Шамбора! И родственник не только через Маргариту Пармскую, но через свою мать, принцессу Беатриче Моденскую, младшую сестру претендента на французский престол.

После этого краткого отступления мы вернемся к нити нашего рассказа. Женитьба дона Карлоса на Маргарите Пармской была так поспешна, что после обручения немедленно произошло венчание. Долго совещались насчет того, где отпраздновать торжество, и решили наконец сыграть свадьбу скромно, в местечке Лескар, близ По, где находился новый замок с собором и могилами Маргариты Валуа, Екатерины Наваррской, Иоанна д'Альберта и других герцогов.

Казалось, что дон Карлос забыл все обещания, данные им графу Кортецилле, и все свое прошлое; он с железным упорством добивался исполнения своих честолюбивых планов. Ради них он жертвовал всем: своим именем, своим словом, своими чувствами, своей честью! Он считал себя ничем не связанным, забыл свое прошлое. Итак, он обвенчался с Маргаритой Пармской, принявшей титул герцогини Мадридской.

За исключением родственников, на венчании в соборе присутствовали граф Фалькони со своей супругой, граф Казертский, младший брат короля Франца II Неапольского, Киралет, министр иностранных дел дона Карлоса со своей супругой, Игнасио Пиана, впоследствии его военный министр, и несколько знатных басков.

Из собора все поехали в замок, где и состоялся роскошный свадебный пир.

Гости сидели за богато убранным столом, образуя громадный круг; бесчисленное количество тостов было провозглашено за Карла VII, короля Испании, и королеву Маргариту. Вино лилось рекой, и необузданное веселье все больше охватывало новобрачных и их гостей.

В просторной и высокой столовой, с галереи которой раздавалась свадебная музыка, все окна были завешены плотными занавесями; таким образом была устроена искусственная ночь, освещаемая множеством ламп и свечей. Сновали слуги, наполняя бокалы и предлагая гостям новые блюда. Между тем в салоне никто не замечал наступления вечера. .

В конце пира, когда был подан десерт вместе с пенящимся шампанским, отворились двери соседнего зала, и все увидели изумительно сделанные живые картины в духе верноподданства дону Карлосу.

Перед зрителями предстал храбрый карлист — герой, попирающий своих врагов, держа в одной руке поднятый меч, а в другой — знамя; потом последовала картина из детства принцессы Маргариты; потом демонстрация Испанией верноподданства дону Карлосу — беспримерная ложь, потому что вся Испания сопротивлялась стремлению этого претендента взойти на престол; и, наконец, представлено было коронование дона Карлоса.

Понятно, что вся эта лесть очень нравилась новобрачным.

По окончании представления все поднялись.

Этой ночью новобрачные должны были уехать, а за ними и гости. Дон Карлос хотел только проводить свою супругу на морские купанья и тут же вернуться к своим войскам вместе с братом Альфонсом.

В просторном зале при звуках музыки, приятно беседуя, гости сидели за кофе; кое-где образовались группы, обсуждавшие происшествия дня.

В это время один из слуг подошел к дону Карлосу, разговаривавшему с герцогиней Маргаритой Мадридской и Пармской, и шепотом доложил ему о чем-то. Слова слуги, казалось, удивили принца, но он быстро овладел собой и вполголоса ему что-то ответил.

Снова повернувшись к герцогине, будто ничего не случилось, он продолжал прежний разговор. Но как только представился случай, дон Карлос направился к одной из роскошно убранных галерей, в которых царил нежный полумрак.

Он быстро шел между колоннами, осматриваясь по сторонам. Ожидание и удивление читались на его лице, когда спешил он через пустую галерею… Вдруг он остановился и попятился…

Из-за колонны, прошуршав платьем по мрамору, вышла высокая женская фигура в черном.

Как привидение, как гневная богиня мести появилась она перед доном Карлосом. Лицо было закрыто черной вуалью. Дон Карлос стоял неподвижно, пристально всматриваясь в нее…

— Кто вы такая, и что вы здесь ищете? — спросил он наконец.

— Тебя я ищу, — отозвался голос, при звуках которого кровь застыла в жилах принца… Женщина отбросила вуаль.

Дон Карлос узнал Амаранту; она явилась, как привидение, как укор его совести, — и в такой момент! Она, которую он считал устраненной! Как попала она сюда? И действительно ли это она?..

Никогда дон Карлос не принадлежал к числу тех, кто верит в появление духов или теряется в неожиданных ситуациях, но сейчас он в первый раз ощутил ледяной холод и какое-то странное чувство, которое не в состоянии был объяснить себе в первое мгновение…

Он, не отрываясь, смотрел на Амаранту; больше всего поразила его ее красота, никогда не сиявшая так, как теперь, когда она вся была в черном. У него потемнело в глазах от этих до совершенства правильных очертаний, от этих глаз, полных страдания и ненависти, от этой величественной осанки; им овладело чувство, победившее и поработившее его в одно мгновение, — желание обладать этим прекрасным существом, которое он оттолкнул от себя!

Никогда он не видел ее такой, никогда в такой степени не возбуждалось в нем желание, значение которого оставалось еще неясным ему. Им овладели сожаление и тоска, отнявшие способность владеть собой в эту минуту.

Поодаль, в стороне, скрытые полумраком, стояли отец Антонио и Инес, бывшие свидетелями этой встречи!..

— Ты отшатнулся, ты боишься, потому что я явилась в этот час, как привидение, — говорила Амаранта. — Ты думал, что убрал меня со своего пути и покончил все счеты со мною, потому что публично отрекся и назвал меня обманщицей. Смотри же! Это я, Амаранта, я снова перед тобой, чтобы еще раз спросить: ты и теперь отказываешься от меня? Ты оттолкнул меня, ты убил во мне последнюю искру любви. Ты хладнокровно обрек меня на гибель, лишь бы устранить меня! Все это будет прощено тебе, все, что ты сделал мне, потому что я принимаю это как страшную казнь за свое преступление! Но ты отрекся от своего ребенка, от плоти и крови своей и принял ложную присягу, мерзавец, ты отказался от невинного мальчика, которого я в страданьях родила, — это не простится тебе никогда! Позор тебе и проклятье за эту низость! Все получат прощение у престола Бога, все преступники и злодеи найдут милость, но не ты, который не пощадил даже своего ребенка, отняв его у меня и заклеймив печатью греха! Да падет на тебя это клеймо, и мой последний вздох будет проклятием тебе, низкому игроку человеческими сердцами, делающему теперь еще одно существо несчастным, благословляющему своей преступной рукой новую несправедливость!..

— Я хочу говорить с тобой в другом месте, не здесь должны мы вести переговоры… — отвечал донКарлос глухим голосом, оглядываясь по сторонам.

— Вести переговоры? — спросила Амаранта с презрением. — О чем еще должны мы говорить после того, как ты отказался и от меня, и от ребенка своего, после того, как ты пыткой хотел вынудить меня к ложному признанию, когда ты подкупил того негодяя, чтобы он принял на себя твое преступление! О чем осталось нам вести переговоры, подлец…

— Молчи! Или не знаешь, где ты?

— Возле зала торжества, в котором ты сочетаешься браком с другой, возле торжественного зала, откуда доносятся радостные крики. Ты страшишься меня… Я стою на твоей дороге. Так зови своих слуг, докончи дело, прикажи вытолкать меня за порог, как навязчивую просительницу. Ты не боялся отречься и обмануть меня, да, ты не постыдился поднять на меня свою руку! С пылкой любовью я принадлежала тебе; не имя, не положение твое влекли меня, я их не знала! Я любила тебя, потому что верила твоим словам, потому что рядом с тобой была невыразимо счастлива! Я была невинной девушкой, полной доверия, но ты подло злоупотребил и моим доверием, и моей любовью. С холодным расчетом предал ты меня, ты пришел ко мне с намерением обмануть и покинуть меня, в каждом слове твоем была ложь…

— Ты должна знать все! Я отыщу тебя… но только не здесь, — воскликнул дон Карлос, стремясь оправдаться…

— Ты боишься стыда, ты боишься, как бы гости твои не увидели и не услыхали меня…

— Я готов на всякую жертву!

— Я презираю тебя и твои жертвы, негодяй! Но бойся меня! Как голос твоей совести, как дух мщения буду я являться тебе! И везде, где ты меня увидишь, везде проклятие будет преследовать и настигать тебя! Трепещи! Не надейся и не рассчитывай на прощение, не думай, чтобы в сердце моем нашелся хоть след любви, что ты сможешь смягчить меня…

— Несмотря на все это, я хочу, я должен поговорить с тобой!

— Это тебе не удастся! Между нами лежит бездна, через которую невозможно перешагнуть! Или ты хочешь обманывать и ту, с которой обвенчался сегодня? Едва прозвучала клятва, данная тобой твоей новой возлюбленной, а твоя черная душа уже стремится нарушить ее, как это всегда было с тобой! Другое дело, если она отдала тебе свою руку, чтобы вместе с тобой сидеть на троне, — о, тогда, конечно, она, не чувствуя ни малейшей любви к тебе, не будет страдать, если ты ей изменишь!

— Постой! Назначь мне свидание! Я должен еще раз переговорить с тобой, — воскликнул дон Карлос, рванувшись к ней.

— Не смей приближаться ко мне, — отвечала Амаранта угрожающим тоном. — Я снова повторяю — между нами непреодолимое препятствие! Ты муж другой. Я знаю, что ты обманешь и ее, как обманул меня, и я не завидую несчастной. Когда-то ты отыскивал меня в моем уединенном жилище, ты убедил меня своими ложными словами и клятвами, ты оторвал меня от бесконечно любящего сердца моей старушки-матери, которая, не вынеся моей беды, моего позора, сошла в могилу… Ты обольстил меня и сумел рассеять мои тревоги, ты клялся мне в любви и верности — и я, бедное, ослепленное дитя, ни разу не слыхавшее притворной речи мужчины, прельстилась тобой… Это было самое безбожное дело в твоей жизни! Но ты спешишь от одного греха к другому и не останавливаешься ни перед какими преступлениями! Земля испанская, которую ты называешь отечеством своим, землей своих предков, дымится от крови убитых тобой. Как когда-то со мной — ласками и клятвами заманив меня в свои объятия, уверяя в любви и в то же время замышляя низкий обман, — так теперь ты поступаешь с несчастной страной, которая отворачивается от тебя, потому что видит насквозь твои планы и намерения! Кровь и пламя отмечают твой путь… Но бойся суда небесного! Как для того, чтобы сломить меня, ты обратился к помощи церкви, так и теперь ты используешь церковь как щит, прикрывающий твое истинное намерение — поработить Испанию; для этого написал ты на знаменах своих: «За трон и алтарь!» Это низкая ложь, негодяй! Не за церковь и алтарь сражаешься ты, но за свою корыстную цель, и как только достигнешь ее, первой твоей заботой будет предать и обмануть, как и меня, тех, которые теперь верят тебе и стоят за тебя!

— В твоем голосе я слышу невозможность примириться и все-таки говорю, что должен еще раз увидеть тебя! — воскликнул дон Карлос глухим голосом. — Ты бледна от гнева и все же до того хороша, что я не слышу, а только вижу тебя. Ты никогда не была так дивно хороша! Я должен еще раз увидеть тебя, и даже если б мне это стоило жизни, я все равно найду тебя, потому что теперь во мне внезапно проснулось то, что я никогда не чувствовал! Выслушай меня! Назначь мне только одно свидание, ты должна это сделать, ты должна дать мне возможность объяснить тебе все, что случилось!

— Ты еще увидишь меня, только я приду как дух мщения и проклятия, везде преследующий тебя, — сказала Амаранта и отвернулась от дона Карлоса, который смотрел на нее пылающим взором…

Была ли это рассчитанная лесть, чтобы снова привлечь ту, которая клялась ему в вечной ненависти, а потом уничтожить, или силы небесные, для того чтобы сильнее наказать его за подлую измену, вызвали в нем внезапно мучительную страсть — трудно решить.

Амаранта исчезла между колоннами полутемного зала.

Дон Карлос стоял как вкопанный, с ощущением, что все это было во сне…

 

X. Ночное нападение

После битвы у железнодорожного моста близ Риво Мануэль Павиа и Жиль-и-Германос расположились со своими войсками в маленьком городке.

Небольшая карлистская шайка под началом Тристани была разбита и обращена в бегство. Первой заботой Мануэля было восстановить поврежденный участок дороги; затем произведена была рекогносцировка в окрестностях, в то время как сам он хлопотал об обеспечении безопасности его отряда и размещении прибывшего к вечеру резерва в ближайшем селении. В Риво было расквартировано около шестисот солдат. Обыватели городка, напуганные последним сражением и всеми ужасами междоусобной войны, приняли их с испуганными и озабоченными лицами.

Положение республиканских войск было и вообще невыгодно, а на севере страны в особенности. Полагаться на указания местных жителей и брать их проводниками было невозможно, потому что никогда не было уверенности в том, что они не состоят в тайной связи с карлистами. В гористой местности немыслимо было двигаться развернутым фронтом; на возвышенностях же беспрестанно встречались пещеры, позволявшие карлистам скрываться без риска быть атакованными.

Здесь был доступен единственный способ войны — двигаться по равнине небольшими отрядами, отыскивая неприятельские шайки. Это обстоятельство, вследствие непривычки регулярных войск к таким военным действиям, сильно вредило им, облегчая в то же время действия карлистов, не привыкших к войне другого рода и извлекавших из него все возможные выгоды для себя.

С наступлением сумерек на расстоянии одной мили от Риво, по горной дороге, поросшей молодыми деревьями и густым кустарником, скакал всадник, пригнувшись к шее лошади. По обеим сторонам дороги возвышались скалы, тянувшиеся до Логроньо, большого города на севере Испании.

Всадник пришпоривал своего коня и беспрестанно оглядывался по сторонам, готовый в любой момент отразить нападение; поводья он держал в левой руке, а заряженное ружье — в правой. В кобурах седла виднелось два пистолета. На нем была синяя карлистская шапка, старая куртка и поверх всего плащ, развевавшийся за плечами.

Его косые глаза посматривали по сторонам; гладко выбритое лицо было худощавым, коротко остриженные волосы взъерошены.

Через некоторое время он пустил своего коня тише, потому что подъехал к плоскому, открытому месту, расположенному между хребтами гор. Прежде чем выехать со скрывавшей его дороги в долину, он осмотрел ее. Убедившись, что все тихо и безопасно, всадник быстро пересек открытое место в уже спускавшихся густых вечерних сумерках.

Вскоре доехал он до старого, обросшего мхом и сорной травой развалившегося колодца.

— Его еще нет, — пробормотал всадник, спрыгивая с коня; это был Изидор Тристани. Он набросил поводья на остатки развалившейся стенки колодца, вытащил фляжку и сделал изрядный глоток. — Солнце зашло. Вероятно, его задержал лесничий. Или полковник настолько горд, что не желает слушать планы капрала? Во всяком случае, если он не приедет, то Изидор сделает попытку и без него. А лучше и вернее было бы, если бы он был тут со своими людьми… но сколько же ждать?.. Ведь ночь пройдет, а ее никак нельзя пропустить!

Изидор подошел к своему коню, потрепал его по загривку и пустил щипать молодую траву, росшую вокруг колодца.

Вдруг он остановился и прислушался: ему послышалось ржанье лошади. Еще положительно ничего не было видно. Тогда Изидор лег на землю и приложил к ней ухо. Наконец, он уловил глухие удары копыт.

— Кто-то едет, должно быть, это он, — бормотал Изидор, вставая с земли.

Через несколько минут он разглядел неясные очертания приближающегося всадника.

На небе появилось уже несколько одиноких звезд.

Изидор сделал несколько шагов навстречу всаднику и начал махать ему рукой.

К колодцу подскакал Доррегарай. На нем была плоская шапка и суконный плащ, обшитый по краю бахромой. Капрал поздоровался с вновь прибывшим без всякого подобострастия.

— Благодарю вас, господин полковник, что вы приехали, — воскликнул он, — а то я уже не надеялся, что вы будете.

— Я был бы здесь четвертью часа раньше, если бы не встретился с неприятельским разъездом из двух кавалеристов, — отвечал Доррегарай, соскакивая с коня. — Я должен был прежде разделаться с ними. Негодяи раздобыли фураж.

— Вы обоих, конечно, уложили! Это славно! — сказал Тристани со смехом. — Напрасно же будет Мануэль де Албукерке ожидать их возвращения.

— Он их заставляет на славу рыскать по всем окрестностям, — продолжал Доррегарай. — Где ваши люди, капрал?

— В получасе отсюда, в лесной чаще, господин полковник, в одной миле от Риво.

— Их там разыщут!

— Будьте спокойны! Тристани до тех пор не оставляет своих людей, пока не уверится окончательно в их безопасности! На меня вы можете положиться: я отлично знаю всю окрестность и линейную службу. То, чем я теперь занимаюсь в карлистских войсках, я давно уже освоил в Мадриде.

— Я понимаю! Ваши действия в последнюю ночь не могут остаться без награды!

— Благодарю вас, господин полковник! Я знаю, что вы всегда заботитесь о своих служащих.

— Что вы хотите сообщить мне? — спросил Доррегарай.

— Я хочу устроить внезапное нападение, при котором мы захватим большую добычу, рискуя пустяками. Но это надо сделать как можно скорее.

— Что вы имеете в виду?

— Речь не о разведках, а о самом решительном нападении, господин полковник. Мы должны это устроить непременно сегодня ночью.

— Вы так думаете?..

— Само неожиданное появление наше в Риво, господин полковник…

— Но силы республиканцев гораздо больше наших.

— Во всяком случае, ночь будет нашим сильным союзником, господин полковник. Ночь и сон сыграют нам на руку. План следующий: после полуночи окружить Риво со всех сторон, быстро подойти, снять расставленных часовых и ворваться в городишко. Застигнутые во время сна солдаты не смогут устоять против нашего натиска, и мы их поколотим прежде, чем они как следует проснутся. Я бы не хотел оставаться вечным капралом, господин полковник; невозможно достичь чего-то существенного, следуя заведенному порядку, и я решил отличиться, чтобы получить повышение!

— Это похвально, капрал.

— Лучшего случая трудно ожидать, господин полковник.

— Я сомневаюсь в успехе нападения, —сказал задумчиво Доррегарай, — оно может стоить многих жертв и не принести никакой пользы.

— За успех, господин полковник, я ручаюсь вам своей жизнью, — запальчиво сказал Изидор Тристани. — Но если вы не примете участия в нападении, то сюда явится вся неприятельская армия.

— Вы мало сражались, капрал, я это вижу по вашей самонадеянной уверенности…

— Внезапное нападение удастся наверняка, господин полковник, я за это отвечаю головой.

— Если храбрость ваша и ваших людей так же велика, как и самонадеянность, то, может, стоит попробовать.

— Мои люди сгорают от нетерпения идти за мной в огонь.

— В таком случае, пусть будет так, — согласился, наконец, Доррегарай. — До самого последнего момента все должно происходить как можно тише. Мы должны появиться, как молния в ночную пору, только в этом случае можно рассчитывать на победу.

— Как молния в темную ночь, как волк в стадо, бросимся мы, — сказал, задыхаясь, Тристани. — Так оно должно быть, и именно так оно и будет, господин полковник. Чудесная будет ночка!

— Вы должны уйти из городка как можно раньше утром, тогда вблизи найдете и меня. Риво должен быть окружен без малейшего шума… Да, вот еще что, капрал: солдаты должны уважать как граждан, так и их собственность.

— Насколько это возможно, господин полковник.

— Я буду на месте, — закончил разговор Доррегарай. Капрал отдал ему честь. Полковник вскочил на коня и быстро ускакал.

— Лавры не должен пожинать ты один, старый дружище, — ворчал Изидор. — Хотя мне и известно, что дон Карлос произвел тебя в генералы, для меня ты все-таки остаешься мексиканским полковником. Если я буду величать тебя генералом, то ты, по меньшей мере, должен называть меня бригадиром, и обоим будет хорошо.

Ха-ха! Вот было бы красиво, если бы я побывал здесь и остался тем, чем прежде был в линейных войсках в Мадриде! Для чего же и идут в карлистские войска? За короля Карла VII? За таких дураков мы друг друга не считаем! Мы служим делу ради собственной выгоды, и я надеюсь, что добьюсь чего-нибудь вроде генерала! Ночь должна показать это! Вперед, Изидор! Через час после полуночи мы должны быть в Риво!

Карлистский капрал вскочил на коня, повернул его налево кругом и поскакал в направлении, противоположном тому, которым отправился Доррегарай. Топот копыт раздавался в долине, освещенной теперь лунным светом; кругом все было тихо и пустынно, как и прежде.

Через полчаса Тристани был уже среди своих людей, разложивших сторожевой огонь и с нетерпением ожидавших возвращения своего начальника. Он сообщил, что скоро наступление, и известие это было встречено громким «ура». Необходимо было действовать очень осторожно и тихо, и Изидор призвал своих людей к благоразумию. Огни были потушены, отряд выступил в поход на Риво под прикрытием ночной темноты. Местечко покоилось в глубокой тишине.

Отряд Мануэля и Жиля давным-давно отдыхал. Улицы были тихи и пусты. Нигде не видно было ни одного огонька. Республиканские войска и жители совершенно не ожидали нападения. Городок спал; солдаты, по обыкновению, спали полуодетые, готовые в любую минуту собраться и выступить по сигналу тревоги. Ружья и прочее они держали около себя, чтобы во всякое время иметь их под рукой. Зачастую солдаты спали до десяти человек в одной каморке, укладываясь вплотную друг к другу на пшеничной соломе. У квартир старших офицеров и у городских ворот стояли или прохаживались взад и вперед часовые, завернутые в свои плащи, с ружьями на плечах.

Конные разъезды возвратились перед наступлением ночи в Риво, ровно ничего не узнав про карлистов. Поэтому в республиканских войсках решили, что здесь безопасно и можно позволить себе хорошенько отдохнуть; предосторожности найдены были излишними; между тем они были крайне необходимы на таком близком расстоянии от врага.

Мануэль Павиа де Албукерке поджидал в Риво подкрепление, по прибытии которого рассчитывал отправиться искать карлистов. Кроме того, он горел желанием снова увидеть Инес. Его возлюбленная, которой он обязан был жизнью, не выходила у него из головы; мечтой его жизни было навеки соединиться с нею, ведь она дала такое трогательное и высокое доказательство своей любви к нему. Он чувствовал, что она уже принадлежит ему, но, несмотря на это, хотел устранить все препятствия, еще лежавшие между ними.

Из боязни быть обвенчанной с тем, кого она не любила, Инес обратилась в бегство… Теперь она была под защитой Антонио и рассчитывала отправиться к своим родным в Пуисерду. Она любила Мануэля… но собственный отец стал преградой для ее любви. Граф Кортецилла ненавидел того, кого любила его дочь, и можно было быть уверенным, что он никогда не даст своего согласия на брак графини с Мануэлем Павиа де Албукерке, несмотря на то, что лелеемый им расчет относительно Дона Карлоса провалился окончательно. Мануэль знал, что Инес относилась к своему отцу с уважением и преданностью, что она никогда не решится бежать за границу и там обвенчаться со своим возлюбленным против воли графа.

Лежа без сна в своей квартире в этот роковой вечер, Мануэль думал об опасностях, которые подстерегают Инес, и искал способ облегчить ее положение; мучительные мысли одолевали его. Наконец он заснул. Во сне он видел Инес, он объяснялся ей в любви и был счастлив, что может назвать ее своею.

После полуночи городок, погруженный в глубокую тишину и мрак, со всех сторон начали окружать враги. Тихо пробирающиеся закутанные фигуры, как привидения, мелькали то тут, то там.

Внезапно раздался сигнал горниста, и в то же мгновение карлисты со всех сторон ринулись в городок, убивая часовых, встречавшихся на их пути…

Ни одному часовому не удалось сделать ни одного сигнального выстрела, чтобы поднять на ноги караульных и ударить тревогу, предупредить об опасности. Все они пали под ударами прикладов своих врагов, которые, ворвавшись в улицы, бросались в дома.

Началась ужасная резня, страшный бой завязался в темноте, сражались во дворах, в жилищах, где квартировали республиканцы, поднятые со своих постелей. Полуодетые, не в состоянии различить друг друга, солдаты резали своих. Раздались выстрелы с той и с другой стороны, полилась кровь, плач и вопли перепуганных детей и женщин сливались с грохотом и треском ежеминутно усиливавшегося боя.

Часть солдат успела выскочить из домов, заняв оборону на площади; кучка их росла, но медленно, потому что приходилось прорываться сквозь карлистов; солдаты дрались отчаянно, и карлистов пало очень много. Нападение было настолько внезапным, что у республиканцев возникла страшная неразбериха.

Тревожный звон колокола сливался со звуками труб и криком людей на улицах городка. Городские жители попрятались в погребах, чтобы укрыться от кровопролитного боя.

Тристани с группой самых смелых карлистов проник в дом, где беззаботно спал Мануэль. После мгновенной свалки часовые, стоявшие перед его домом, были перебиты, и вскоре карлисты, предводительствуемые Тристани, уже взбегали на крыльцо.

При первом шуме Мануэль вскочил с постели и подбежал к окну, чтобы посмотреть, что случилось. А неприятель уже проник в комнату и с криками «ура» бросился на беззащитного.

— Хватайте! Берите его в плен! — кричал Тристани, и приказание его было немедленно исполнено. С головы до ног вооруженные карлисты тесно обступили Мануэля.

Он пытался защищаться, но был осилен многочисленными врагами; отчаянное горе охватило его, когда он понял, что городок в руках неприятеля. От гнева и боли он не помнил себя; у него не было возможности избавиться от этого позорного плена; предусмотрительные карлисты позаботились не подпустить его к оружию и, чтобы окончательно лишить его возможности сражаться, ранили его в правую руку. Убийственно действовали восторженные крики на отважного, а теперь беспомощного Мануэля. Его вывели из дома; на улице ему стало ясно, что в такой непроглядной темноте нечего и думать об освобождении, ночное нападение удалось карлистам как нельзя лучше.

Шум, стрельба, крики — и все это в полной темноте, сумятица и неразбериха усиливались с каждой минутой. Разобраться во всем этом не было никакой возможности.

Тристани вывел Мануэля из городка под сильным прикрытием и приказал конвою отвезти его в недавно оставленный лагерь.

Мануэля усадили в повозку, изъятую у обывателя; три карлиста сели с ним, а конвойные расположились по бокам, и они направились в лагерь.

В это время в квартиру, где остановился Жиль-и-Германос, тоже ворвались карлисты, но он успел схватить свое оружие и с таким остервенением и силой кинулся на окруживших его врагов, что в несколько мгновений уложил троих на месте, а остальные сами бросились бежать от него.

Через минуту Жиль был уже на улице.

Карлисты звали на помощь, и она немедленно явилась, но Жилю и нескольким солдатам, рубившимся неподалеку от него, удалось осилить врага и пробиться через густую толпу карлистов к площади, на которой собралось уже много солдат, сдерживавших натиск кар-листов.

Жиль и его сподвижники были встречены дружным «ура»; с их прибытием уличная резня приняла совершенно другой оборот.

С ожесточением бросились республиканцы на карлистов, начали теснить, а вскоре уже немилосердно гнали их и, наконец, очистили городок от неприятеля. Жиль и несколько всадников преследовали бегущих, продолжая сеять смерть, мстя за ночное нападение.

Теперь только стало ясно, что Мануэль Павиа пропал. Его искали между убитыми, но тела не нашли и решили, что он уведен карлистами в плен.

Поутру оказалось, что те, кто устроил резню, ограбили не только многих граждан, но и городскую кассу, находившуюся в Риво.

 

XI. От греха к греху

Дон Карлос прибыл в лагерь своих войск, расположившихся в палатках недалеко от границы. Осмотрев лично вновь набранные войска, он объявил им, что их ждут награды и слава, он поведет их на Мадрид, и они уничтожат врагов.

Карлисты в ответ на это кричали громкое «ура» своему монарху, королю Карлу. В обширном лагере царило веселое оживление, все ждали скорого получения оружия, день прибытия его был уже известен.

Пока военный министр дона Карлоса был в состоянии аккуратно выплачивать жалованье, в войсках если и не было особенного повиновения и дисциплины, то все-таки видна была храбрость и готовность сражаться; солдаты ждали военных действий, надеясь на хорошую добычу.

Желающие сражаться за дона Карлоса все прибывали на север Испании, и уверенность претендента на корону росла день ото дня. Его вербовщики работали усердно: им щедро платили; делом этим занимались преимущественно офицеры, в обязанности которых входило раздобыть оружие и пушки; они без устали разъезжали по тем местам, где поддерживали карлистов.

Силы дона Карлоса крепли, и он наслаждался своим растущим успехом. Женитьба на Маргарите Пармской открыла ему новый источник, который он немедленно обратил в свою пользу. Он получил огромные суммы, и это чрезвычайно увеличило его силы.

Понятно, что не любовь заставила его жениться на принцессе; точно так же, не по любви, женился бы он и на графине Инес. Один расчет, никогда его не покидавший, руководил им, в жертву ему шло все.

Вскоре после свадьбы дон Карлос отвез принцессу, получившую титул герцогини Мадридской, на воды во Францию; там он простился с ней и вернулся в Испанию, чтобы принять на себя командование войсками. Понятно, что разлука была нетяжела для обоих, и если они как-то скрывали холодность своих отношений, то это ради этикета. Король без короны и трона окружил свою супругу и себя всевозможной роскошью и пышностью, создав всю видимость и порядки королевского двора. Он назначил министров и советников, организовал канцелярию, приказал издавать газету, в которой печатались его приказы и сообщения, и создал генеральный штаб, который должен был повсюду сопровождать его.

Итак, был король и нечто вроде правительства, недоставало только страны, которой бы они правили.

Испания единодушно не признала его притязаний на трон и решилась с оружием в руках принудить его отказаться от попытки силой захватить корону.

Но дон Карлос не собирался так просто отказываться от своих намерений. Он рассчитывал захватить свободный трон Испании с помощью шайки необузданных удальцов, жаждущих добычи. Он хотел возложить на себя корону против воли всей страны, основываясь на своем давно утраченном праве, которого никто, кроме него, не признавал. Он думал силой, при помощи меча, добиться трона и устилал дорогу к нему трупами; он хотел быть королем Испании, хотел называться отцом народа и ради этого разорял и опустошал страну, ничего, кроме ненависти, не питавшей к нему. Могла ли Испания любить дона Карлоса, страна, ввергнутая им в войну, познавшая все ее ужасы, истребление полей и нив? И этой страной он хотел править? Вместо преданности и любви он добился проклятий от испанского народа!

Но ослепление этого человека, переполненного тщеславием и жаждавшего почестей, было так велико, что он ни о чем не думал, кроме своей власти, все принес ей в жертву, добиваясь ее любой ценой. Он не пренебрегал никакими средствами. Да, человек этот был так глубоко убежден в своем праве, что считал законными любые свои действия и любые средства, ведущие к цели.

Дон Карлос находился в своей палатке, он только что закончил совещание с генералами и стоял один около походного стола, на котором лежали развернутые планы.

Честолюбие рисовало ему картины победы. Он не сомневался в ней, тем более что число его войск росло с каждым днем. Он не сомневался в исполнении своих ужасных, кровавых намерений, тем более что бессовестные льстецы, окружавшие его и рассчитывавшие впоследствии получить щедрую награду и теплые места, поддерживали в нем уверенность в победе и в законности его прав.

Наряду с честолюбивыми планами в душе дона Карлоса горело тайное желание, проснувшееся в нем в тот вечер, когда он снова увидел Амаранту. До того времени, пока она не появилась перед ним, он не вспоминал о ней, захваченный своими планами, но с того вечера родилось в нем неодолимое желание видеть ее опять своей. Ее красота, ее обольстительный стан зажгли в нем могучую страсть; Амаранта, прекрасная в своем гневе, заставила его чувства пылать гораздо сильнее, чем в то время, когда она любила его. В нем проснулась мучительная любовь, неодолимое влечение к Амаранте; ни того, ни другого не было в нем прежде.

Было ли это наказание свыше за его измену?

Теперь он любил с неукротимой страстью ту, которую так подло оттолкнул от себя! Он постоянно видел ее перед собой: когда оставался один, когда ложился в постель, образ ее не покидал его и во сне, и тогда он простирал к ней свои руки с мучительной страстью; образ Амаранты всюду преследовал его. Он проклинал себя за то, что не может теперь обладать ею…

Неподвижно стоял он, задумавшись, в своей палатке, неотрывно глядя в одну точку, и снова Амаранта как живая предстала перед ним во всей обольстительной, дивной ее красоте, с ее навсегда исчезнувшей любовью…

Занавес над входом в палатку заколебался… Вошел адъютант и остановился у входа, приняв почтительную позу.

— Что там такое? — отрывисто спросил дон Карлос.

— Бывший капрал Тристани, произведенный в капитаны по приказанию вашего величества, просит аудиенции, — доложил адъютант.

— Он хочет поблагодарить меня за повышение в чине, — отвечал дон Карлос, — он заслужил его внезапным нападением на гарнизон в Риво, и я принимаю его благодарность! Передайте это ему.

— Ваше величество, позвольте доложить, что капитан Изидор Тристани утверждает, будто у него важное донесение.

— Снова задумал что-нибудь?

— Он говорит, что свое сообщение хотел бы лично доложить вашему величеству!

Дон Карлос был недоволен причиняемым ему беспокойством, он немного помедлил и, быстро обернувшись к адъютанту, с недовольной миной сказал:

— Пусть войдет, но только скорей!

Офицер вышел из палатки, и вскоре худощавая, гибкая фигура Изидора появилась на пороге.

— С позволения вашего величества… — сказал он, поклонившись, и закрыл за собой занавес у входа.

Его косой взгляд выжидательно остановился на доне Карлосе, который внимательно рассматривал непрошеного гостя.

— Вы капитан Тристани? — спросил он.

— По милости вашего величества, — отвечал Изидор. — Я надеюсь, что ваше величество не изволили забыть меня! Тристани и Изидор — одно и то же лицо.

— Что привело вас сюда? — помедлив, быстро спросил Карлос, напоминание об Изидоре не очень-то понравилось ему.

— Тристани, командир отряда карлистов, хочет принести вам благодарность за все ваши милости…

— Я уже знаю, — прервал Карлос, отворачиваясь, — есть другой способ вместо пустых слов! Я принимаю вашу благодарность!

— Я бы не хотел навлечь на себя недовольство вашего величества, — быстро проговорил Изидор, — но я все-таки считаю своей обязанностью сообщить вам об одном случае, который имеет большое значение как для вашего величества, так и для меня!

— Говорите скорей!

— Внезапное нападение на Риво, которое было придумано мной…

— Все это я уже знаю! Смертный приговор дону Мануэлю Павиа уже подписан!

— В таком случае, вашему величеству известно, что в ту же ночь городская казна в Риво была похищена, — продолжал Изидор, несмотря на нетерпение дона Карлоса. — В городской казне было около семи тысяч дур о! Похищенное было вывезено, но между тем никто из нас не получил ничего!

— О казне ничего не известно и в штаб-квартире, — сказал дон Карлос, становясь более внимательным. — Что вы знаете об этом происшествии?

— Да будет известно вашему величеству, что внезапное нападение было придумано мною одним, но не один я участвовал в нем!

— Кто же еще, кроме вас?

— Генерал Доррегарай.

— Что это значит? Вы, кажется, обвиняете генерала?

— Сохрани Бог, ваше величество! Я хочу только сказать, что как я и мои солдаты не принимали участия в грабеже кассы, так и солдаты генерала Доррегарая ничего не знали о деньгах. Только два ривосских жителя, спрятавшихся в ту ночь в винном погребе недалеко от здания банка, говорят, что видели, как в дом вошел кто-то из высших военных чинов и с ним еще восемь человек.

— Этот офицер был из моих? '

— Жители говорят, что так, и по описанию… я не смею всего говорить вашему величеству…

— Но я хочу знать, и приказываю вам ничего не утаивать!

— Боязнь заслужить немилость вашего величества… Опасность…

— Ничего не бойтесь, я не буду взыскивать с вас за это.

— По описанию, — сказал, понижая голос, Изидор, — это был генерал… но я не говорю ничего!

В подобострастной фигуре Изидора было что-то неприятное, отталкивающее. Так подумал и дон Карлос, взглянув на него.

— Счастье ваше, что я дал слово не накладывать взыскания, — сказал он мрачно.

— Я считал своей обязанностью сообщить вашему величеству все, несмотря на опасность. Я не верю никому и считаю, что всегда лучше все знать и за всем наблюдать. У меня есть еще донесение…

— Если это опять какое-нибудь обвинение, так поберегите его для себя, — сказал дон Карлос.

— Это касается частных дел вашего величества, и я прошу милостиво простить меня, если мое сообщение окажется некстати. За эти дела ваше величество одно время платили мне, и потому я считаю до сих пор своим долгом служить вам. Ваше величество, может быть, помните девушку…

Дон Карлос насторожился. Изидор, наблюдавший за ним, заметил эту перемену в его лице.

— …Амаранту Галло, — продолжал он, — ее увели в монастырь, но она каким-то чудом скрылась оттуда.

— Как вы это узнали, капитан?

— Ваше величество, я случайно видел ее сегодня утром.

— Видели? Где же? — поспешно спросил дон Карлос.

— Я шел через Ирану — это небольшое местечко милях в двух отсюда.

— Амаранта в Иране?

— Могу заверить ваше величество, что я не ошибся, у меня хороший глаз! Это точно была Амаранта, она стояла на коленях перед изображением пресвятой Мадонны.

— Одна?

— Одна!

— Видела она вас?

— Изидор предпочел остаться незамеченным. Я тотчас же решил донести об этом вашему величеству, ведь кто знает, какие намерения…

— Видели вы, куда потом пошла эта девушка? — перебил дон Карлос.

— Как же, ваше величество, я аккуратен в подобных случаях! Амаранта пошла в одну из улиц предместья, где много садов, к небольшому домику. Ее встретила какая-то сеньора, которой я не мог разглядеть, и они вместе вошли в дом, они обе живут там.

— Можете вы описать мне этот дом?

— Это низенький домик с оленьими рогами на верхней части фронтона.

— Знаете вы, кто там живет, кроме них?

— Какая-то вдова-старушка, больше никого.

— Ступайте к своему отряду, — сказал дон Карлос, — и продолжайте так же усердно служить, как служили до сих пор.

Изидор поклонился и вышел.

— В Иране… — прошептал дон Карлос. — Я должен ее отыскать сегодня же вечером! Не могу дольше переносить этого мучительного желания снова увидеть ее! И что меня так тянет к ней? Вся кровь кипит, как вспомню эту девушку. Никогда она еще не была так прелестна, как теперь, так обольстительна! Нет, она моя, она должна быть моей. Сейчас же еду туда и снова страстно обниму ее! На коня! В Ирану! К Амаранте!

Дон Карлос вышел из палатки, велел оседлать лошадь и объявил адъютанту, что поедет один. Уже был вечер, когда он отправился.

Осень вступала в свои права, и на смену летнему зною пришла благотворная свежесть ее вечеров.

Дон Карлос свернул на узенькую дорожку.

В полях царила глубокая тишина. Нигде не видно было стад. Жители селений большей частью оставили свои жилища и, захватив имущество и скот, спешили уйти от карлистов. Все бежало от ужасов народной войны, грозившей охватить весь север.

Дон Карлос не обращал внимания на эти явные предостережения. Что ему до участи городов, селений и их жителей? Он сурово преследовал только свои честолюбивые цели.

Не прошло и часа, как уже показались сады и засеянные поля, а вскоре в вечернем сумраке можно было различить маленькие домики городка — цель его поездки. Соскочив с лошади и привязав ее к дереву, он пошел по узенькой улочке, вившейся между деревьями.

Вдали видны были еще девушки у колодца, в садах гуляли люди, пользуясь тихим, прохладным вечером, чтобы отдохнуть перед сном от дневных трудов. Густые деревья так затеняли улицу, что дон Карлос легко мог оставаться незамеченным. Иногда он останавливался, чтобы осмотреться и разглядеть дома.

Свернув в узенькую боковую улицу, он вдруг услышал недалеко от себя голоса. Быстро прижавшись к дереву, он увидел в ближайшем к нему садике две фигуры — две девушки, гуляя, разговаривали между собой.

Не отрываясь от дерева, он постарался рассмотреть их. Холодная улыбка скользнула по его губам, когда в одной из них он узнал Амаранту. Но кто была другая?

Между тем девушки, дойдя до противоположного конца садика, повернули и пошли обратно, приближаясь к дону Карлосу. Каково же было его удивление, когда при слабом свете месяца он узнал в спутнице Амаранты графиню Инес!

В первую минуту он подумал, что ошибся, но затем, услышав голоса, перестал сомневаться.

Это было неприятно ему — графиня мешала его плану. И как Инес попала сюда? Что так тесно связывало ее с Амарантой? Они казались двумя сестрами, доверчиво разговаривавшими между собой.

Кругом все было тихо, ночь заявляла свои права. Девушки повернули домой. Дон Карлос поспешно отправился за ними, прячась в кустах и очень осторожно ступая; они не слышали легкого хруста песка под его ногами. Он видел, как, войдя в прихожую, они поцеловались, прощаясь на ночь, затем Инес вошла в комнату налево, а Амаранта — направо.

Значит, у них были отдельные спальни; это отвечало страстным желаниям Карлоса.

Окно комнатки Амаранты осветилось: она, войдя, зажгла свечу, потом опустила наружный занавес и закрыла окно.

Тихонько прокравшись между кустами к дому, дон Карлос встал под окном девушки и осторожно приподнял край занавеса.

Теперь он мог видеть внутренность комнаты. Тут было три-четыре старых стула, недалеко от окна — стол, на котором горела свеча, небольшой шкаф, скромная постель и над ней несколько пестро раскрашенных образов.

Прекрасная девушка расстегнула корсаж и стала снимать крошечные башмачки. Глаза дона Карлоса загорелись, он мог теперь беспрепятственно любоваться этими чудными формами. Кровь в нем закипела, он дрожал всем телом.

Амаранта распустила густые волосы, упавшие на обнаженные плечи, и начала молиться. Слезы струились из ее поднятых к небу глаз, и это придавало ее лицу какое-то невыразимо лучезарное выражение.

Но дон Карлос не обращал внимания на глубокое страдание Амаранты, его горящие глаза видели в ней лишь красоту форм, он наслаждался видом ее тела. Она была теперь так близко! Лицо его дрогнуло, белки глаз налились кровью, ударившей в голову.

В эту минуту свет в комнате погас, и Карлос опустил занавес.

Амаранта легла в постель. Он хотел подождать еще несколько минут и потом войти к ней, просить ее любви, любви женщины, которой он когда-то обладал и которую так бессовестно оттолкнул! Ему хотелось обнять ее, сказать, что он не знает покоя с той поры, как снова ее увидел. Он был так ослеплен, что надеялся вернуть любовь обманутой, брошенной им женщины, надеялся, что она выслушает и снова обнимет его! В случае же сопротивления этот человек решил овладеть ею насильно, потому что не в силах был справиться со своим желанием.

Сознание близости молодой женщины наполняло его блаженством. Горя нетерпением, он подождал, пока графиня заснет, и наконец взялся за ручку двери. Она была только притворена, в этом городке никто не запирался на замок.

Открыв дверь, дон Карлос остановился на пороге; слабый свет, проникнув с улицы, дал возможность разглядеть Амаранту. Она спала спокойно, ничего не подозревая, и была так хороша!

Затворив за собой дверь, он с минуту стоял неподвижно; сердце у него замерло при мысли, что эта прекрасная женщина, цель его желаний, в его руках.

В эту минуту он напоминал кровожадного тигра, склонившегося над своей жертвой, зная, что она не уйдет от него, и нарочно выжидая, чтобы распалить свой голод и увеличить наслаждение.

Подойдя к постели Амаранты, дон Карлос прислушался к ее ровному дыханию. Невыразимое блаженство доставляла ему эта близость любимой женщины, но, наконец, бешеная страсть овладела им. Он прижался губами к ее губам…

Раздался тихий, приглушенный крик.

Амаранта, еще не вполне очнувшись от сна и грез, но инстинктивно чувствуя страшную опасность, отталкивала его.

Кругом было темно. Она ничего не могла различить, а чьи-то руки уже обхватили, и кто-то привлек ее к себе. Невыразимый страх овладел ею, только теперь она начала ясно понимать, что случилось.

— Святая Мадонна! — вскричала она. — Ступайте прочь! Кто вы, кого вам надо?

— Тише, тише! — шептал Карлос. — Разве ты не узнаешь меня? Это я!

Услышав его голос, Амаранта сначала подумала, что это во сне, а потом ею овладело невыразимое отчаяние.

— Ты? Это ты? — вскричала она в ужасе. — Прочь от меня, презренный, или я позову на помощь!

— Никого здесь нет! Отдайся мне, я с ума схожу от страсти!

— Прочь! Когда я любила тебя, ты меня обманул, а теперь опять вернулся ко мне? Ступай вон!

— Постой! Выслушай!

— Прочь, или…

— Не зови — выслушай!

— Я проклинаю тебя, богоотступник! Вспомни, что ты сказал мне в монастыре Святой Марии! Ты отрекся от своего ребенка…

— Я не могу жить без тебя!

— Теперь моя любовь превратилась в ненависть! — вскричала Амаранта, изо всей силы оттолкнув дона Карлоса. Ей, наконец, удалось вскочить. — Я ненавижу тебя, презираю, негодяй! И ты смел прокрасться сюда, снова прийти ко мне?

— Ты должна быть моей, хотя бы это стоило мне жизни! — прошептал он в диком порыве страсти и сжал в своих объятиях Амаранту.

Она сопротивлялась, как могла; страх удесятерил ее силы. Но, наконец, молодая женщина почувствовала, что ей не устоять. Она громко закричала, зовя на помощь.

— Молчи, — прошипел Карлос, — или ты умрешь. Выбирай — быть моей и жить или умереть!

— Лучше умереть, — вскричала она, задыхаясь, и снова оттолкнула его, еще раз громко позвав на помощь.

На этот раз ее зов услышали. Послышались шаги.

— Змея! Так умри же! — сказал дон Карлос, вырвав из-за пояса кинжал.

У ворот дома уже были слышны шаги бежавших на помощь.

Обезумев от страсти и ярости, он ударил кинжалом Амаранту, бессильно упавшую на пол, выбежал из комнаты, оттолкнув кого-то, и исчез в темноте ночи.

 

XII. Дукечито

— Это славно! Рикардо Малеца, мне каждый день будут подавать шоколад на завтрак? — спрашивал бывший арфист Клементо, с удовольствием прихлебывал шоколад из золоченой чашки.

На нем было нарядное темное бархатное утреннее платье, панталоны самого тонкого сукна и красные кожаные сапожки.

— Ваша светлость все изволите забывать, что вы дукечито, единственный сын и наследник богатого герцога Кондоро, — отвечал Рикардо.

— Да, да, дукечито! Это правда! Видите ли, чтобы привыкнуть к такой перемене, нужны не одни день, не одна неделя! Дукечито! Так, так! Но право, я никогда не думал, что буду каждый день пить шоколад и есть за обедом по десять блюд, право, никогда не думал, Рикардо! Но теперь я дукечито! Ха-ха-ха! — смеялся дурачок Клементо, ощупывая свое платье, глядясь в зеркало и необычайно радуясь сам себе. — Этим я обязан моей матери, дукезе. Очень благодарен ей, что она моя мать, Сара Кондоро. Вы говорите, герцог Кондоро мой отец? Похоже, очень похоже!

— Когда ваша светлость прикажете готовиться к отъезду? — спросил Рикардо, всеми силами стараясь приучить дукечито к новой обстановке.

— О каком отъезде вы говорите, Рикардо?

— Об отъезде к светлейшему герцогу, которому очень хочется увидеть дукечито.

— Так, так, к герцогу! Так ему хочется увидеть меня? Это замечательно, Рикардо, ему хочется меня видеть, а между тем он ведь меня совсем не знает!

— О, как можно! Светлейший герцог знает дукечито, — отвечал старый дворецкий, сильно радуясь, что пропавший сын герцога, наконец, найден.

— Будто? — сказал Клементо, с удивлением взглянув на Рикардо. — А я его совсем не знаю!

В каждом слове, во всех манерах этого арфиста, так внезапно превратившегося в сына герцога, видно было отсутствие не только всякого воспитания, но и всякого природного развития. Нельзя сказать, что Клементо вовсе был лишен разума, но его круглое лицо и бессмысленный взгляд без всякого выражения указывали на очень слабые умственные способности. В народе его иначе не называли, как «дурачок Клементо».

Стоило взглянуть, как он радовался своему новому положению, с каким удовольствием рассматривал себя, чтобы тотчас заметить недостаток его ума. Часто даже страшно было слышать его бессмысленный смех и видеть его кривлянье перед зеркалом.

— Я не знаю герцога, — повторил он, — а он меня знает, говорите вы? Да, меня знают многие!

— Светлейший герцог — отец ваш, и ему очень бы хотелось видеть вашу светлость.

Клементо задумался на минуту.

— Мой отец… а дукеза — моя мать, — пробормотал он, — но почему же мать Кондоро я знаю, а отца Кондоро — нет?

— Светлейший герцог живет не в Мадриде.

— А! Так где же он? — спросил с удивлением Клементо.

— Светлейший герцог с нетерпением ждет дукечито, поэтому я осмелился спросить, когда мы будем собираться, — отвечал Рикардо.

На лице Клементо выразилось неудовольствие.

— Собираться? — спросил он. — Мне бы хотелось остаться здесь, мне нравится, как я теперь живу!

— Но светлейший герцог!

— Пусть он сюда приедет! Отчего его здесь нет?

— Он слишком слаб для путешествия, мы должны сами ехать к светлейшему герцогу.

— Только не сегодня, милый Рикардо, только не сегодня, — просил дукечито.

— Ваша светлость говорили это вчера и третьего дня.

— Говорил, Рикардо? Уж я этого не помню теперь!

— Бедный герцог, — прошептал старый дворецкий, грустно глядя на дукечито, жадно допившего шоколад и вылизавшего даже блюдечко. — С позволения вашей светлости, — остановил его старик, — этого не надо делать, лучше я велю подать вам еще чашку, но с блюдечка не годится…

— Еще чашку! — вскричал обрадованный Клементо. — Отлично, милый Рикардо, принесите мне еще чашку! Я прежде никогда не пил шоколада, я пил только воду из колодца.

Дворецкий позвонил и велел вошедшему слуге принести еще чашку, а сам между тем обдумывал, как бы ему уговорить дукечито поскорее уехать из Мадрида.

Пока Клементо жадно пил принесенный шоколад, Рикардо начал так:

— Вот уж у светлейшего герцога, вашего отца, будет вдоволь шоколада и разных сластей!

Дукечито поднял голову.

— Что же еще такое у него есть? — спросил он.

— Все, что вам так нравится есть и пить, ваша светлость, — и прекрасное пухеро, и конфеты из апельсинов, и вино!

— И вино?

— Какое только пожелаете, ваша светлость!

— Ну, так мы лучше отправимся туда, — решил Клементо.

— Значит, завтра можно, не правда ли?

— Да, завтра, Рикардо! Только мне кажется, я не смогу идти так далеко, у меня разболятся ноги, — сказал дукечито, вообразивший, что они пойдут пешком.

— Но мы ведь поедем по железкой дороге, — объяснил Рикардо.

— Я еще никогда не ездил в этих летящих вагонах!

— Но так удобнее и быстрее ехать, ваша светлость!

— Я боюсь, милый Рикардо!

Новое препятствие. Клементо не хотел ехать по железной дороге, а ехать на лошадях было гораздо дольше.

— Все ездят так, ваша светлость, и не боятся, — успокаивал Рикардо, — и вам понравится, когда вы попробуете.

— И не говорите об этом, мне страшно подумать, — говорил Клементо с невыразимым страхом на лице, — я хотел однажды посмотреть на эти вагоны, да пришлось скорей убежать — не могу их видеть!

— Но я буду с вами, ваша светлость, попробуйте!

— Ах, не говорите об этом, милый Рикардо! — просил Клементо, и лицо его исказилось от страха.

— Святой Антонио, — шептал старик, — что я теперь буду делать?

— Доставьте-ка мне лучше удовольствие, Рикардо, — сказал снова просиявший Клементо, подходя к нему.

— Что прикажете, ваша светлость?

— Вы взяли у меня мою арфу — отдайте мне ее, мою старую, милую арфу!

— Она была расстроена, ваша светлость, — отвечал Рикардо и прибавил, принеся ему из другой комнаты прекрасную, новую: —Вот эта лучше!

— О, нет, не эту!

— Но эта лучше, ваша светлость!

— Дайте мне мою старую, я не хочу новую! — кричал Клементо, отворачиваясь от красивого инструмента в богатой золоченой отделке.

Рикардо покачал головой и принес старую арфу.

— О, благодарю вас, добрый Рикардо! — вскричал Клементо, засмеявшись и радостно захлопав в ладоши.

Он схватил грязную, расстроенную арфу, в которой недоставало половины струн, осмотрел ее со всех сторон и, забившись в угол прекрасно убранной комнаты, принялся сначала тихо трогать струны, потом громче и громче бить по ним.

Рикардо стоял поодаль, смотрел и слушал — грусть и сожаление выразились на морщинистом лице старого слуги. Так вот он, дукечито, наследник миллионов, надежда и последняя отрада больного старого герцога! А дукечито и не знал, и не понял бы того, что чувствовал Рикардо. Сидя в углу со своей ободранной арфой, он вспоминал о старой жизни, которая, несмотря на все ее лишения, была мила ему. Хотя теперь у него было все, чего бы он ни пожелал, его опять тянуло на улицу, потому что эта перемена не давала ему истинного удовольствия, он почти не понимал ее!

Старый Рикардо с тайной грустью думал о герцоге. Его потерянный сын найден, но в каком виде!

Горькие думы дворецкого были прерваны стуком в дверь. Он отворил.

— Это я, я, Рикардо, —сказала, входя, сгорбленная дукеза. —Мне хотелось посмотреть, как идет дело! Вот он —играет, милый человек этот Клементо, такой кроткий, непритязательный —и такой богатый! —Сара Кондоро указывала удивленному и смущенному ее появлением Рикардо на Клементо, который не видел и не слышал ее, продолжая спокойно играть. — Мое сердце не выдержало, — продолжала дукеза, — я не могла больше скрывать истину. Пусть мальчуган будет счастлив! А герцог не заслуживал, чтобы я отдала ему сына. Но я не злопамятна. Прошлое забыто и похоронено! Но что же это у вас такой вид, как будто надо горевать, а не радоваться?

Рикардо не решился высказать свои мысли и чувства. Он молча пожал плечами.

— Вы не благодарите меня, что я открыла вам свою тайну, — продолжала Сара Кондоро, — а?

— Я сожалею, сеньора дукеза, что воспитание дукечито было так заброшено! Это очень огорчит светлейшего герцога!

— Да кому же было заботиться о его воспитании, уж не мне ли? — горячо спросила Сара Кондоро. — Я сама нуждалась во всем, рада, что он хоть жив-то остался! А вы еще с выговорами!

— Я думаю только о светлейшем герцоге.

—Светлейший герцог, все герцог! —с неудовольствием сказала дукеза. —Прежде говорили, что герцог умер бы, если б не нашел своего сына! А теперь его же жалеете, когда этот сын возвращен ему!

В эту минуту Клементо услышал наконец голос старухи и обратился к ней.

— Матушка Кондоро! — вскричал он, протягивая ей одну руку, а другой держа арфу. — Ты здесь, матушка Кондоро?

— Пришла взглянуть, каково тебе здесь, сыночек!

— Хорошо, очень хорошо, матушка Кондоро, у меня и моя старая арфа, видишь? Только знаешь ли, — прибавил он, дружески подмигнув ей, — надо ехать по железной дороге, спроси старого Рикардо, вот история-то будет!

— Уж я знаю, вам не сладить с ним.

— Отчего нам не остаться здесь, матушка Кондоро? Здесь так славно!

— Уговорите, пожалуйста, дукечито, ради герцога, сеньора дукеза, — тихонько попросил Рикардо старуху, — времени нельзя терять.

— Что делать! — сказала Сара Кондоро. — Клементо, несмотря на свою кротость, тоже бывает настойчив!

— Я просто не знаю, что делать!

— Верю, верю, Рикардо, да ничего поделать нельзя. Уговоры ни к чему не приведут, уж я его знаю.

— Мне здесь дают вкусный шоколад, матушка Кондоро, — продолжал Клементо. — А посмотри только, как я нарядно одет!

— Совсем не узнать тебя, сынок!

— А когда мне теперь отдали мою старую арфу, так мне больше ничего и не надо, я совершенно доволен!

— Как он скромен! — расхваливала Сара Кондоро. — Милый Клементо! Его можно вокруг пальца обвести! Рада, рада твоему счастью, сыночек! Но о путешествии и не заикайтесь, — прибавила она, обращаясь к Рикардо, — на это и не рассчитывайте.

— Так что же это будет? Я в большом затруднении, сеньора дукеза! Будьте добры, посоветуйте.

— Ну уж в этом мне нечем помочь вам, Рикардо! Но, послушайте, отчего бы вам не поехать на лошадях?

— Путешествие заняло бы не один месяц!

— Кроме того, Клементо не выдержит жизни в чужой стороне. Он затоскует. Не правда ли, сыночек, ведь ты не хочешь уезжать из Мадрида?

— Нет, матушка Кондоро, здесь лучше всего!

— Но светлейший герцог, ваш отец… — проговорил Рикардо, взглянув на Сару, как бы ожидая от нее совета.

— Поезжай с добрым Рикардо к герцогу, — сказала она, — а потом вернешься в Мадрид.

— Да, да! Вот это славно, милый Рикардо! — согласился Клементо. — Мы вернемся сюда после! Ведь и арфу я возьму с собой?

— Ваша светлость, можете взять все, что хотите, вам стоит только приказать.

— Что хочу? — с довольным смехом сказал Клементо. — Э! Да это хорошо! Но мы ведь вернемся?

— Ну, вот вам, — обратилась дукеза к дворецкому, — долго жить у вас он не останется! Во всем же остальном он настоящий ягненок! Ну, сынок, теперь я видела тебя, знаю, что тебе хорошо, прощай же, мне пора идти.

— Прощай, матушка Кондоро! — равнодушно отвечал Клементо, снова взявшись за арфу и наигрывая на ее немногих оставшихся струнах.

Дукеза ушла, поклонившись старому слуге и унося с собой убеждение, что Клементо надолго не уедет из Мадрида. А это входило в ее тайные планы.

На следующий день все повторилось. Клементо опять давал обещание уехать завтра, хотя сначала, по-видимому, вполне осознал необходимость ехать к отцу, к герцогу.

Старый Рикардо был в отчаянии, он отправился к себе в комнату, чтобы придумать какой-нибудь решительный план, как вдруг к дому подъехал экипаж, и старик услышал, что слуги побежали встречать приезжего.

Подойдя к окну посмотреть, что за знатный гость приехал, он остановился в изумлении, не веря своим глазам. С запяток соскочили двое слуг герцога и откинули подножку. Во втором экипаже были чемоданы.

— Его светлость, сам… — пробормотал в испуге Рикардо.

Слуги высадили между тем болезненного старика, и тут только дворецкий, опомнившись, бросился встречать его.

Герцог Кондоро был высокий, худощавый гранд, правда, годы сильно согнули его. На нем был широкий сюртук, плед, меховые сапоги и серо-зеленая дорожная шапка с огромным козырьком.

У него было морщинистое лицо, впалые щеки, заострившийся нос, седые усы и длинные бакенбарды.

Увидев Рикардо, он оживился, даже глаза заблестели, так ему не терпелось узнать, что же с дукечито.

— А, и ты здесь! Помоги-ка мне, — крикнул он Рикардо.

— Ваша светлость… приехали… — сказал Рикардо.

— Нашел ты его? — спросил герцог, опираясь на своего поверенного и поднимаясь с ним по лестнице, между тем как слуги спешили приготовить для него комнаты и суетились около чемоданов.

— Точно так, ваша светлость, — отвечал Рикардо, знавший наперед, какое горе предстояло старику.

Неописуемая радость выразилась на лице герцога при этих словах.

— Нашел!.. Дукечито здесь! Слава пресвятой Мадонне! Я предчувствовал это и не мог спокойно ждать, сам поехал сюда!

— Но болезнь вашей светлости!

— Я ее теперь и не чувствую, Рикардо! Где же он? Где дукечито?

— На верхнем этaжe!

— Веди меня к нему, Рикардо! Мое старое сердце дрожит от нетерпения увидеть дукечито!

Рикардо не отвечал, помогая герцогу подниматься по ступеням. Он не решился подготовить его к предстоящему удару и вместе с тем боялся той минуты, которая должна будет разочаровать его!

Отец надеялся увидеть цветущего юношу, если и бедного, то все-таки одаренного всеми умственными способностями, и вдруг встретит несчастное существо, обиженное и природой, и воспитанием!

— Что это за странные звуки? — спросил герцог. — Уличная песня, но какая скверная, крикливая музыка, и инструмент совсем расстроен! Что за несносная музыка! Кто это здесь играет?

— Дукечито, — ответил Рикардо. Герцог посмотрел на него во все глаза.

— Дукечито? — спросил он, останавливаясь у дверей своих комнат, чтобы перевести дух. — Где ты нашел его, Рикардо? Ты колеблешься? Говори, я все хочу знать!

— На улице, ваша светлость! Старый гранд содрогнулся.

— Этого и надо было ожидать, — сказал он тихо. — Кем же он был? Ведь, конечно, не…

— Арфистом, ваша светлость.

— И этого можно было ожидать! — отвечал герцог, боявшийся, не преступник ли его сын. — Это тяжело, но еще не так ужасно.

Слуги отворили двери, и Рикардо ввел гранда в комнаты, смежные с теми, которые занимал сам с Клементо.

Старый герцог с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к нестройным, неприятным звукам, доносившимся из соседней комнаты, но эта ужасная музыка начинала теперь казаться ему совсем иной — отцовская любовь отыскала мелодию в самых нестройных звуках. Он молча прислушивался, и вдруг глаза его наполнились слезами… Он задрожал…

— Пойдем, Рикардо… пойдем к моему сыну, — проговорил он и направился к двери.

Растроганный слуга отворил ее.

Клементо не заметил вошедших, весь поглощенный своей арфой, он, вероятно, представлял себя снова на улице, перед толпой, теснившейся к нему послушать его музыку, и кривлялся…

Несмотря на то, что Рикардо позаботился придать его наружности, насколько это было возможно, благопристойный вид, герцог был поражен, увидев дукечито — несчастного идиота!

Этого уж гранд никак не ожидал! Удар был слишком жесток для сердца старика. Глубоко потрясенный, он закрыл лицо руками и не сказал ни слова.

Рикардо отвернулся, чувствуя, что у него на глазах выступают слезы.

Седой сгорбленный герцог выглядел в эту минуту таким несчастным, что верный старый слуга не мог этого вынести. Подойдя к дукечито, он сказал ему вполголоса несколько слов и взял арфу.

Клементо осмотрелся, вытаращив глаза, и встал в сильном смущении.

— Так вы… вы мой отец? — открыто спросил он, с удивлением глядя на герцога, старавшегося скрыть свое горе, боясь огорчить этим своего сына. Он думал, что тот мог заметить и понять его чувство!

Старик раскрыл ему объятия и прижал его к сердцу. Тут уж горе или тяжесть разочарования взяли верх — крупные слезы потекли по его седой бороде.

— Вот это хорошо, сеньор, что вы приехали, — сказал дукечито, — отлично! Теперь ведь мы уже не уедем отсюда, не правда ли?

— Да, сын мой, я приехал сюда, потому что мне хотелось поскорей увидеть тебя!

— Вот славно! Так мы не уедем? А мне здесь очень нравится. Рикардо отдал мне мою старую арфу, мне. дают шоколад, а он такой вкусный…

Старый герцог все смотрел на дурачка Клементо, сделавшегося разговорчивее. Он был так мал ростом, что герцогу приходилось смотреть на дукечито сверху вниз. Так вот дукечито, его сын, наследник его огромного богатства и герцогского титула! «Но он ли это? — спрашивал себя герцог. — Возможно ли, чтобы это был так давно отыскиваемый дукечито?»

После первых приветствий, которые со стороны Клементо были совершенно холодны, герцог попросил Рикардо рассказать ему, что он знает о найденном дукечито, и внимательно выслушал рассказ старика о дукезе и бывшем гувернере.

Сомневаться больше было невозможно — Клементо действительно дукечито! Старый герцог, в первую минуту отшатнувшийся от него, пересилил себя, чтобы не дать заметить этого Клементо. Он решил, что должен любить его как сына, и сожаление понемногу уступило место сочувствию. Недостатки сгладились в глазах старика, и тайная грусть смягчилась утешительным сознанием, что ведь все-таки дукечито найден.

Трогательно было видеть, как старик принуждал себя любить сына, чтобы вознаградить его за долгое время лишений. Он даже решил некоторое время тайно пожить в Мадриде, чтобы избавить дукечито от ненавистного ему путешествия, и велел Рикардо отдать приказание слугам не разглашать его приезда, чтобы к нему не стали съезжаться прежние знакомые.

Тяжко ему было видеть, что дукечито даже не сознает того, что он для него делает, и не любит ничего, кроме старой арфы. И этому, однако же, герцог нашел причину: Клементо слишком долго был одиноким и заброшенным, поэтому не может сразу привязаться к кому-нибудь. Он все извинял своему сыну и заботился только о том, чтобы окружить его всем тем, чего он был лишен волею обстоятельств, но потерянное не восстанавливалось, и дукечито Кондоро по-прежнему оставался несчастным существом, не жившим, алишь прозябавшим.

 

XIII. Последняя ночь

Карлисты спленным генералом Мануэлем Павиа остановились сначала в брошенном лагере, в лесу, и здесь ждали Тристани с его отрядом. Отряд этот, обращенный в бегство, через несколько часов в беспорядке начал прибывать в лагерь.

Жиль преследовал их и Доррегарая с его кавалеристами и совершенно разбил их.

Быстро отступая к северу, карлисты тащили за собой и пленника, которому приходилось терпеть страшные оскорбления и лишения, но он переносил их с мрачным спокойствием.

Изидор Тристани послал дону Карлосу верховых сообщить о результатах атаки и о захвате в плен Мануэля, потом велел завязать последнему глаза, чтобы он не знал численности их войска и чтобы не видел дороги, по которой они шли.

Отступление совершалось день и ночь с такой поспешностью, которая доказывала, что карлисты находятся в большой опасности. Это пробудило в Мануэле надежду, что Жиль освободит его, но вскоре надежда исчезла, так как он слышал, что маленький отряд Тристани увеличивается и карлисты громко ликуют.

Они хвастались атакой, говорили о новых нападениях и клялись не оставить в живых ни одного республиканца. Это было для Мануэля тяжелым ударом, и он просил Тристани дать ему какое-нибудь оружие, чтобы поскорее покончить с собой.

Но Изидор отвечал смехом,

— Такая геройская смерть не для вас, генерал Павиа! — говорил он презрительно. — Вы пленник короля Карла VII, и военный суд определит, быть вам расстрелянным или вздернутым на дерево. А пока вы пленник Тристани. Вот ведь судьба-то как изменилась, генерал! Капрал, которого вы прежде едва удостаивали взглядом, теперь ваш начальник, и вы должны относиться к нему с величайшим почтением, а? Кто бы мог ожидать? Не хотел бы ябыть в вашей шкуре! Что вы узнали? — обратился он к двум подошедшим карлистам.

— Не так далеко отсюда, капрал, есть старый замок, — сообщил один из них, — владелец уезжает в Мадрид и оставляет его в полное наше распоряжение. Тут можно устроить отличную тюрьму.

— Только бы нам покрепче запереть пленника, тогда он не станет больше задерживать нас! Вы уверены, что замок надежен?

— Его очень хорошо будут стеречь, а вверху, под крышей, есть комнаты, из которых бежать невозможно, — отвечали оба карлиста.

— Ну, так пусть пленник там ожидает приговора. Кто живет в этом замке?

— Теперь никто, кроме старого кастеляна.

— Отведите туда генерала Павиа Албукерке, да стерегите хорошенько! Вы отвечаете мне за него жизнью!

— Не беспокойтесь, капрал, оттуда не уйдет!

— Завяжите ему сначала глаза, — сказал Тристани. Карлисты увели Мануэля в старый замок, находившийся недалеко от Ираны.

Это было здание старинной архитектуры, в Испании еще встречается очень много подобных построек.

На нем не было никаких украшений, толстые, крепкие, грязно-серые стены его поднимались у подножия крутого горного хребта, поросшего деревьями. Здание имело всего три этажа, окна верхнего и нижнего несколько выдавались вперед. Портал и окна среднего, в котором жил обыкновенно сам хозяин, имели стрельчатую форму. Комнаты здесь были высоки и обширны, как залы.

Тяжеловесные каменные ступени лестницы были так же грубы и лишены украшений, как и стены.

Невысокие окна нижнего этажа, занимаемого обыкновенно прислугой, а теперь одним стариком кастеляном, были заделаны крепкими решетками. На внутреннем дворе, куда выходило широкое мощеное крыльцо, находились конюшни и разные хозяйственные постройки.

Владелец мрачного замка предпочел уехать в Мадрид от беспорядков войны, взяв с собой семейство и драгоценности.

Хозяин рассчитывал, что старый замок, добровольно оставленный карлистам, будет сохранен от разрушения. Замок окружали вековые деревья парка, а невдалеке шла дорога в Ирану. Теперь по ней никто не ездил, кроме карлистских отрядов.

Здесь предстояло Мануэлю ожидать своего приговора и умереть преждевременной насильственной смертью!

Вооруженные с головы до ног карлисты привели его в замок с завязанными глазами. Там их ожидал еще третий.

— Ну что, Джулио? Как дела? — крикнули они ему,

подходя.

— Это вы, Педро и Фернандо? Все хорошо, — отвечал он, идя к ним навстречу. — Что это за птицу вы привезли?

— Его надо запереть там, наверху, — сказал Фернандо, — и мы втроем будем стеречь.

— О, да это генерал! — вскричал Джулио. — Я уже вижу по пестрым перьям. Ну, теперь конец его командованию, теперь мы командиры!

— Ха-ха-ха! — смеялся Педро. — Птица-то онемела, не поет!

— Говорил ты с кастеляном? — спросил Фернандо.

— Все устроил. Мы можем распоряжаться и верхним, и нижним этажами, — отвечал Джулио. — В доме много хлеба, вина и мяса, кастелян готов поделиться с нами, а в лесу — бездна дичи.

— Ну и прекрасно, — сказал Педро. — Ступайте, — прибавил он, повернув Мануэля за плечо и подтолкнув к порталу.

Там было совершенно тихо и пусто, так как кастелян поселился в маленькой комнатке нижнего этажа и не показывался оттуда.

— Где ключи от верхней комнаты? — спросил Фернандо у Джулио.

— Там, в двери, — отвечал последний.

— Отведите скорей пленника, заприте его хорошенько, да возвращайтесь, можем поиграть в карты. У меня еще есть несколько реалов, а пока в моем кошельке деньги, я играть не перестану.

— Позаботься о вине, пока мы отведем пленника, — сказал Педро, и Мануэля повели к узенькой каменной лестнице. На площадке перед лестницей, которая вела в верхний этаж, была неуклюжая, толстая дверь, что очень обрадовало карлистов. Они отворили ее и, пройдя наверх, ввели Мануэля в маленькую комнатку. Толстые стены и крепкий замок не позволяли и думать о бегстве отсюда.

В комнате был сводчатый потолок, как в монастырских кельях, кровать с одеялом, стол, несколько старых стульев и низенький шкаф. Свет поступал через небольшое окно. Эта комната производила мрачное, неприятное впечатление, как настоящая древняя тюрьма. Из окна, находившегося как раз под плоской крышей, виден был только кусочек голубого неба.

Бесчисленное множество пауков опутало своими тонкими сетями потолок, все углы и рамы окна, отчего в комнате казалось еще темнее, тем более что пленника привели сюда уже вечером.

Развязав ему глаза, карлисты вышли из комнаты, заперли ее на ключ и сошли вниз к ожидавшему их Джулио. Он уже приготовил вино и карты, и все трое начали играть, пить, ругаться, стучать кулаками и петь.

Мануэль стоял со сложенными на груди руками и неподвижно смотрел в одну точку. Лицо его было мрачно. При нем не было даже оружия, чтобы он мог покончить с жизнью! Это, впрочем, была бы не слишком почетная смерть. Подойдя к окну и сняв паутину, он посмотрел на вечернее небо, загоревшееся первыми звездами. Долго стоял он в глубокой задумчивости, и, наконец, сердце его стало биться спокойнее, хотя грудь по-прежнему тяжело вздымалась. Он решил безропотно перенести все, даже смерть, потому что погибнет за родину, а что лучше такой смерти?

Он не увидит больше Инес, прекрасная девушка останется одна на свете, эта мысль заставляла его страшно страдать! Инес потеряла отца, должна была уйти из отеческого дома, а теперь, с его смертью, лишится последней опоры и всех надежд в жизни. Конечно, патер Антонио готов для нее на любую жертву, но Мануэля она любила со всем жаром первой любви! Его смерть будет для нее сокрушительным ударом! Он не мог даже проститься с ней.

Единственный выход из замка выводил на открытую лесную поляну, где его тотчас настигли бы пули карлистов.

Мануэль молча глядел на звездное небо, мысленно прощаясь со своей любимой. Наконец сон начал одолевать его, он лег и заснул.

На другое утро Педро принес ему хлеб, воду и фрукты. Он ни слова не сказал пленнику и, казалось, еще не опомнился от вчерашней попойки или остался в проигрыше, это заметно было по налитым кровью глазам и черным кругам под ними.

Мануэль подкрепился. Теперь, при дневном свете, он мог лучше рассмотреть свою комнату, а открыв окно, рассмотрел, насколько было можно, и местоположение старого замка.

Он не знал, в каком направлении его вели, но догадывался, что находится недалеко от Логроньо, и твердо знал, что в этой местности сосредоточены главные силы дона Карлоса, так как иначе его не привели бы сюда.

В полдень Педро снова явился, принеся дичь, добытую его товарищами. Мануэль слышал их выстрелы, но приписал их начинавшемуся где-то сражению. Следующие два дня по очереди дежурили Джулио и Фернандо.

Дни проходили за днями в томительном однообразии. Пленнику уже делалось невыносимо, приговор дона Карлоса слишком долго заставлял себя ждать. Наконец однажды послышался топот лошадей, а затем громкие приказания. Немного погодя у его дверей раздались шаги и голоса.

— Отвори дверь, — раздался голос Тристани. Наступила наконец решительная минута! Карлист Педро, открыв дверь, встал на пороге с большим подсвечником в четыре свечи.

Вошел Изидор Тристани с двумя карлистскими офицерами. Мануэль с достоинством встретил их, стоя у окна.

— Мануэль Павиа де Албукерке, — начал Тристани, — я пришел объявить вам приговор! Его величество, всемилостивейший король Карл VII, приказал расстрелять вас завтра рано утром здесь, в лесу, как вождя бунтовщиков, идущих против него с оружием в руках. Следовательно, эта ночь будет для вас последней!

— Я готов умереть за родину, — отвечал Мануэль.

— Мы привели вам патера, который проведет эту ночь вместе с вами и приготовит вас к смерти, — продолжал Тристани и прибавил, обращаясь к Педро, — принеси сюда вина и свечей. Ступай!

Карлист ушел за офицерами, поставив на стол подсвечник.

Мануэль стоял неподвижно. Итак, судьба его решена! Он должен умереть. Смерть была ему не страшна, его мучила только мысль об Инес.

Вскоре ключ опять повернулся в замке, и вошедший карлист пропустил маленького, откормленного монаха, поставил на стол кувшин вина и вышел, заперев дверь.

Монах откинул капюшон и, взглянув на Мануэля, серьезно поклонился ему. У него было круглое лицо и скудный венчик коротких, темных волос вокруг гладко выбритой, огромной лысины. Он опустился на стул, тяжело дыша, — высокая лестница утомила его.

— Я пришел приготовить вас к последнему пути, а завтра, рано утром, приобщить святых тайн, генерал, — сказал он наконец, и таким равнодушным тоном, как будто говорил о самых обыкновенных вещах, но уж никак не о смерти. — Я останусь у вас всю эту ночь, хоть это и нелегко для меня, потому что я болезненный человек, но так повелевает мне святой долг!

Толстяк все продолжал сидеть, по-видимому, сильно утомившись ходьбой. Его лицо отличалось добродушием и очень красным носом.

Вино, стоявшее на столе рядом с подсвечником, казалось, больше всего его привлекало; он беспрестанно поглядывал на кувшин, как будто пытаясь по запаху оценить достоинство вина.

— Несмотря на свою слабость, я решился ехать с этим отрядом благочестивейшего короля Карла, чтобы напутствовать умирающих, — продолжал он. — Лучше было бы, если бы бунтовщиков не существовало, но если уж иначе не может быть, так они должны погибнуть, это их собственная воля!

Мануэль терпеливо выслушал его, не говоря ни слова. Он знал, что невозможно заставить патера изменить свое мнение. Мадридские инквизиторы повелевали всем служителям церкви на севере признать дона Карлоса королем и содействовать всеми силами его планам. Приказание это исполнялось со слепым повиновением.

—Раскайтесь и принесите покаяние перед смертью, — продолжал монах деловым тоном нараспев. —Вся сила в покаянии. Сохрани Бог предстать перед вечностью нераскаявшимся грешником! Да, сын мой, это ваша последняя ночь. Искупление близко! Смерть не должна пугать вас, потому что за вратами ее блаженство… но позвольте один вопрос, не выпьете ли немножко из этого кувшина? Тогда и я позволю себе сделать глоток. Ядолго шел по пыльной дороге, и у меня пересохло горло!

Монах придвинул к себе кувшин и с видимым удовольствием стал тянуть вино.

—Мы, люди, должны заботиться о подкреплении сил во время нашего земного странствия, —заговорил он снова, прищелкивая языком, —но вы завтра уже будете у цели его! Послушайте моего совета, раскайтесь! Вы согрешили, поднимая оружие на своего короля и повелителя, но раскаявшемуся грешнику прощаются все грехи, когда он искупает их смертью. Да, сын мой, я обязан возвращать грешников на путь истины, хотя это и очень мне трудно, силы мои слабы! — и монах снова поднес к губам тяжелый кувшин, довольно долго подкрепляя свои слабые силы, и основательно подкрепил их! Когда он поставил кувшин на стол, тот был наполовину пуст.

Мануэль, стоя поодаль, смотрел на него.

— Свет полон лжи и зла, — продолжал монах, — и потому часто приходится применять наказания. Много крови прольется, но это необходимо для примера! Людей поражает ослепление и безумие, они не хотят признать своего короля! Это-то и терзает мне душу, сынмой! Раскайтесь же и принесите покаяние!

Еще раз подкрепившись вином, монах уже не мог продолжать своих увещеваний, унего заплетался язык, и около полуночи ему уже хотелось спать.

—Видите, какой я хилый, —сказал он слабым голосом. — Если вам не нужна постель, я бы прилег на несколько часов, чтобы потом с обновленными силами приготовить вас к предстоящему последнему пути.

— Я не могу спать, — отвечал Мануэль.

Монах улегся, вздохнул, еще раз пожаловался на свою слабость и хилость и заснул.

Свечи догорали и понемногу потухли совсем. В замке царила глубокая ночь. Кругом было совершенно темно, все спало, под сводами комнаты Мануэля слышался только равномерный храп крепко спавшего монаха. Вино так разгорячило его, что он не только не накрылся одеялом, но откинул даже и свою рясу.

Мануэль думал об Инес, о завтрашней смерти —и глядел в темную ночь, окружавшую его со всех сторон.

Эта последняя его ночь наполовину прошла, а утром он будет расстрелян.

 

XIV. Салон дукезы

Сеньор Капучио и его супруга договорились с Сарой Кондоро насчет покупки их салона на улице Сиерво, и дукеза, наконец, купила его на деньги, полученные от Рикардо за найденного дукечито.

Она добилась своей цели и тотчас приступила к устройству заведения, еще не виданного в Мадриде. Прежде всего она сняла старую вывеску с надписью черными буквами и прибила новую, золоченую, на которой было написано: «Бальный салон дукезы».

Это было благозвучнее, нежели «Салон Капучио». Капучио — такое обыкновенное имя! Но «Салон дукезы» — совсем другое: сюда пойдет знать, этот салон много обещает!

Хитрой старухе, умеющей обделывать дела, удалось выгодно продать свою ночлежку, и она тотчас же приступила к отделке заведения, ничего не жалея на его убранство.

Между тем сеньор и сеньора Капучио осуществили свой план — уехали к себе на виллу, около Аранхуэса, чтобы наслаждаться полным спокойствием. Они не заботились больше о своих бальных залах, с помощью которых, да еще сводничества, составили себе изрядное состояние.

Что касается декоративного убранства салона, дукеза многое решала сама, припоминая виденное в былое время при дворе, она сама приглашала танцовщиц и певиц, слуг и служанок, выбирая непременно красивых.

Затем она занялась своим костюмом, чтобы выйти на сцену достойной хозяйкой, наняла метрдотеля, который должен был заправлять всем от ее имени, сама же она хотела оставаться только главной распорядительницей.

На открытие салона съехалось много знати. Дукеза достигла своей цели, спустя долгое время опять получила возможность вволю наслаждаться издавна любимым напитком — шампанским, конечно, только в торжественных случаях! Но эти торжественные случаи у нее почти не прекращались, и она блаженствовала.

Салон вызвал общие похвалы в высших кругах аристократии. Все восхищались его убранством.

Главный зал, где давались балы, был убран с восточным великолепием. Пунцовые с золотом обои покрывали стены, в которых сделаны были ниши, закрывавшиеся при желании портьерами. В промежутках между нишами били маленькие фонтанчики или львиные головы выбрасывали воду из пастей. С прекрасно расписанного потолка спускалось множество люстр, зеркала в глубине зала увеличивали его до бесконечности.

Внутренность каждой ниши была отделана пунцовым бархатом, там стояло несколько кресел. С потолка спускалась круглая лампа, а в стене был сделан звонок, чтобы вызывать прислугу.

С одной стороны зала, на галерее, помещался оркестр, а высокая дверь под этой галереей вела в стеклянный, или театральный, зал.

Если бальный зал можно было назвать верхом великолепия, то этот был поистине волшебным.

Нигде не видно было ни одной лампы, а между тем зал был залит морем света. С трех сторон стены обвивала искусственная зелень, с четвертой находилась сцена, предназначенная для танцовщиц и певиц. Верхнюю часть зала занимали ложи, богато украшенные тропическими растениями, потолок и стены были стеклянные, и, глядя сквозь них, гости дукезы переносились в какое-то царство фей. Тут горели мириады разноцветных огней и фонарей, качались высокие пальмы, на освещенных месяцем водах красовались цветы лотоса, и тенистые своды зелени уводили куда-то вдаль. Местами поднимались живописные группы скал и виднелись каменные гроты, освещенные красными и зелеными огнями. Раздвижные двери, искусно устроенные в зелени по углам залы, вели в другие комнаты меньших размеров и отдельные маленькие кабинеты, устроенные со всевозможным комфортом; всякий мог найти здесь то, чего желал и что ему нравилось.

Дукеза при устройстве своего салона позаботилась о том, чтобы они были доступны только высшей знати и первым богачам Мадрида.

Во время длинных осенних и зимних вечеров сюда приезжали посмотреть танцовщиц и послушать певиц или посидеть за бутылкой вина. Скоро салон дукезы стал постоянным местом встреч первых грандов и богачей столицы. Каждую ночь собиралось множество посетителей, а чтобы дать возможность и знатным дамам познакомиться с удовольствиями этого запретного для них места, по временам давались маскарады; под маской они могли беспрепятственно смотреть на прекрасных танцовщиц и слушать певиц, собранных со всей Европы. В большом бальном зале между тем звучали кадрили и полонезы — одним словом, все способствовало развлечению и удовольствию.

Дукеза же, роскошно одетая, сидя в своей ложе, наблюдала за всем и пила вино. Сюда к ней заходили обычно некоторые из посетителей похвалить ее салон, стремясь стать здесь своими людьми, или просто ради забавы посмотреть на оригинальную герцогиню.

На один из маскарадов дукезы съезжались в ее салон любопытные, жадные до удовольствий посетители. У большого подъезда останавливались великолепные экипажи, слуги с галунами бросались откинуть подножку и принять платье.

На этот раз съезжались, как водится, не только мужчины и женщины полусвета, но и графини и герцогини, чтобы собственными глазами взглянуть на прославленные вечера дукезы и на великолепие ее комнат, рассказы о которых возбуждали их любопытство.

Везде шуршали атласные, шелковые, бархатные платья, шитые золотом и серебром, горели бриллианты и драгоценные камни на костюмах, специально для этого вечера выписанных из Парижа. Здесь ведь труднее было блеснуть нарядом, а тем более соперничать, чем на балах в богатейших дворцах: всем известно, что дамы полусвета могут гораздо больше истратить на свой туалет, чем дамы самого высшего круга, самого древнего рода. Поклонники первых не решаются экономить на своих возлюбленных, которые в таком случае тут же покажут им спину. С женами же подобных опасений не существует. Чем дороже наряд какой-нибудь из красавиц, тем выше торжество ее обожателя. Это мало-помалу породило соперничество, которое довело роскошь до высшей степени и сильно почистило карманы молодых богатых донов.

Дукеза, улыбаясь, смотрела из своей ложи на пеструю толпу. Какая разница между ее салоном и прежней ночлежкой! А между тем ей невольно подумалось, что многие из этих дам, разодетых в бархат и усыпанных бриллиантами, вынуждены будут искать убежище в тех же ночлежках, когда пройдут их красота и молодость!

Толпа перетекала под чарующие звуки музыки в большой бальный зал, кто-то, ища прохлады, переходил в стеклянный зал, двери которого были открыты настежь. Все смеялись, шутили — самое заразительное веселье царило кругом.

Выбор маскарадных костюмов как нельзя лучше характеризовал место, где все это происходило, — место, единственным лозунгом которого было бесконечное наслаждение жизнью. То там, то тут беспрестанно появлялись эльфы, танцовщицы или сильфиды в таких открытых костюмах, которые давали полнейшую возможность любоваться их прекрасными формами; они могли служить моделью художнику или ваятелю и возбуждали тайную зависть во многих графинях и герцогинях, выражавших друг другу шепотом свое справедливое негодование.

В соблазнительных сценах также не было недостатка, они напоминали самые дикие оргии и вакханалии, потому что шампанское, лившееся рекой в нишах и отдельных кабинетах, заставляло переходить последние границы приличий. Везде раздавался веселый смех, слышались шутки, пары обнимались и целовались при всех в бешеном разгаре чувственности и жажды наслаждений.

Салон дукезы предназначался для знатной молодежи и высших сфер полусвета; те же, кого влекло сюда любопытство, не должны были возмущаться, наталкиваясь на не совсем приятные для себя вещи. Несколько поодаль от толпы, в глубине зала, стояли рядом два домино, одно очень богатое, а другое гораздо попроще. В последнем зоркий наблюдатель тотчас узнал бы подчиненное лицо. Оба с интересом рассматривали зал и толпу посетителей, потом направились в стеклянный зал, где в эту минуту было пусто, так как на сцене еще никого не было.

Вдруг богатое домино остановилось, взглянуло на ложу, в которой сидела дукеза с раскрасневшимся лицом, еще более отвратительным, чем всегда, напоминавшая хищную птицу, и шепнуло, наклоняясь к своему спутнику:

— Посмотри, только чтоб никто не заметил, на эту ложу вверху, это ли дукеза?

— Точно так, ваша светлость, это сеньора дукеза.

— Я узнал ее только по твоему описанию, в ней нет ничего от прежней дукезы, ни одной сходной черты; мне очень хотелось видеть ее здесь, — сказал старый герцог. — Она выставила на позор мое имя, но я уж не обращаю больше на это внимания, в старости делаешься снисходительнее и равнодушнее. А много здесь народа! Дукеза Кондоро недурно рассчитала.

В эту минуту раздался звонок, и толпа поспешила в стеклянный зал.

Занавес поднялся. На сцену вышли две очень красивые цыганки и стройный цыган. Загремев тамбуринами и защелкав кастаньетами, они начали свой страстный танец. Дамы и мужчины были в восторге: гитанам громко аплодировали, бросали не только венки и цветы, но даже кошельки с деньгами.

Девушки продолжали танцевать еще оживленнее; их слегка прикрытые тела были так гибки, так эластичны и притом так красивы, что танец вызывал все более и более оглушительные аплодисменты.

За ними на сцену вышла парижанка, пропевшая одну из тех двусмысленных шансонеток, которые так легко запоминаются и приобретают таким образом совсем незаслуженную популярность.

Француженка пела прекрасным голосом и с обычной рассчитанной небрежностью, присущей французам, придавая песне особый шарм мимикой и жестами, вызывавшими громкие взрывы смеха.

По окончании шансонетки маски снова вернулись в большой зал, где двадцать человек в польских костюмах танцевали полонез.

Вокруг танцующих составился большой круг зрителей. Только несколько пар ходило взад и вперед по залу.

К высокой маске в рыцарском костюме времен Людовика XIV, стоявшей поодаль, скрестив на груди руки, подошел дон, одетый странствующим певцом.

Рыцарь вопросительно и зорко посмотрел на него.

— Твою руку, маска, если смею просить, — сказал певец и написал на поданной руке Р. и С.

— Это вы, капитан? — спросил рыцарь.

— Точно так, принципе, я явился по вашему приказанию.

— Давно вы здесь? — сказал граф Кортецилла.

— Около двух часов.

— Что скажете?

— Мало хорошего, — отвечал капитан Мигель Идесте, который, как мы помним, и прежде тайно встречался с графом. — Несмотря на поиски всей северной Гардунии, до сих пор следов графини отыскать не удалось.

— А в Пуисерде? — поспешно спросил Кортецилла.

— И там нет.

— Непостижимо! Мне кажется, компаньерос теперь уже не так ревностны, как прежде, — мрачно сказал граф, — иначе они отыскали бы какой-нибудь след. В прежнее время не было ни одной норки, в которую бы не пробралась Гардуния, капитан.

— Начальник Доррегарай, пользующийся теперь полным доверием дона Карлоса, произведен им в генералы, он продолжает искать графиню и скоро надеется достичь успеха.

— Получили вы от него какие-нибудь сведения?

— Точно так, принципе, он сообщает вам, что слухи о браке дона Карлоса справедливы

— Он уже совершен, значит?

— В замке близ По, по ту сторону границы. Принцесса Маргарита Пармская отдала ему свою руку. После того дон Карлос уехал к своим войскам, а супруга его — на воды во Францию.

— Дальше, дальше? — поспешно сказал граф Кортецилла, чтобы скрыть действие, произведенное на него этим известием.

— Затем начальник сообщает, что Мануэль Павиа де Албукерке взят в плен и приговорен к смерти.

— Этому я очень рад!

— Доррегарай ожидает ваших дальнейших приказаний, принципе!

— Пусть пока старается усилить расположение к себе дона Карлоса и продолжает способствовать проникновению членов Гардунии в ряды карлистов. Сообщал он вам, сколько у него компаньерос?

— Больше восьмисот, принципе. Деньги государственной казны в Риво будут выданы Толедскому правителю по квитанции.

— Хорошо. На рассвете вы опять должны уехать, капитан.

— Ожидаю ваших приказаний, принципе.

— На востоке, преимущественно в Картахене, набирает силу новая партия. Поезжайте к правителю Картахены и передайте ему мое приказание поощрять эту партию и втайне поддерживать ее.

— Что это за партия, принципе?

— Недовольные, коммунары! Вы сами должны примкнуть к ним, капитан, и поджигать их недовольство.., но, тише… за нами следит вон та группа…

— Донья и двое мужчин в плащах?

— Да.

— Разве вы их не узнаете, принципе?

— Только сейчас заметил.

— А я видел и раньше. Это овдовевшая герцогиня Медина с доном Альфонсом и своим духовником. Герцогиня и брат дона Карлоса — жених и невеста. Об этом уже говорят в лагере карлистов.

— Пойдемте в стеклянный зал, капитан, — сказал, понижая голос, граф Кортецилла. — Смешайтесь с толпой и уезжайте — вы теперь знаете мои приказания.

Серебряные звуки колокольчика снова позвали публику к сцене.

Капитан Мигель Идесте исчез в толпе и уехал вместе с принципе тайного общества, к которому принадлежал и которое чрезвычайно осторожно выбирало места своих сходок. Принципе назначал их всегда там, где они меньше всего привлекали внимание и где члены общества могли свободнее действовать. В этот вечер салон дукезы был очень удобным местом.

'Занавес поднялся. На сцену вышли четыре пары, готовясь исполнить танец, едва ли заслуживающий этого названия, одним словом — канкан! Этот танец отличается полнейшим отсутствием всякой деликатности, всякого приличия.

Сумасбродная выдумка парижан воспроизводилась здесь, в Испании, в салоне дукезы четырьмя француженками и четырьмя французами именно в том духе, как она исполнялась в Париже, в «Клозери де Лила».

Чтобы дать понятие об этом танце и о представителях коммуны, приводим рассказ одного парижского корреспондента венской газеты.

«Как известно, — пишет он, — у Парижской коммуны есть свое министерство. Министры соперничают в нравственной и внешней беспорядочности. Грязь и неопрятность считаются высшим шиком. Исключение допускается только в дипломатии, перед глазами Европы; тут представители коммуны являются не только в сюртуках, но даже во фраках, даже в белых галстуках, не только в перчатках, но даже с новыми платками в карманах! Невозможно только найти между ними такого, у которого, в довершение ко всем этим достоинствам, хватило бы духу еще и умываться в особенных, торжественных случаях.

На рассвете одного прекрасного утра министры Парижской коммуны, отягченные своими великими заботами, провели целую ночь в пирушке с дамами полусвета, известными под названием кокоток; один из министров пожаловался этим дамам на то, что правительство все еще не в полном составе, так как не могут найти подходящего министра иностранных дел.

Дамы всегда придумывают что-нибудь удачное там, где мужчины заходят в тупик, так и эти дамы вспомнили, что один из их близких знакомых был очень подходящий для данного случая человек. Он был мал и худ, но тем не менее очень мил и красноречив, и хотя природа упорно отказывала ему в бороде, зато прачка каждый день давала напрокат чистый галстук и жабо; образованность его доказана, он сообщал парижским листкам множество самых разнообразных сведений об убийствах, самоубийствах и тому подобных вещах.

Правительство, разумеется, не могло найти лучшего человека для предполагаемого важного поста; оставалось теперь решить великий вопрос, куда его в настоящую минуту закинули бури непогоды.

— Который час? — спросила одна из дам.

— Четыре, — отвечал министр.

— Ну, так теперь он, наверное, в «Клозери де Лила», — сказала она, и через несколько минут все высшее министерство коммуны мчалось в указанное место.

«Клозери де Лила», последнее слово в танцевальных вечерах, принадлежит к достопримечательностям Парижа и славится канканом, доведенным до высшей степени совершенства. Залы, в клубах табачного дыма, всегда набиты народом.

Вот и теперь танцующие едва могли поворачиваться, остальные сторонились, чтобы их не задели в этих витиеватых плясках. Голов женщин было почти не видно, чаще всего мелькали их открытые ноги, а мужчины скакали не только на ногах, но и на руках. Министры коммуны пробрались, наконец, в «Клозери», окунувшись в веселье, шум и гам. Дамы, составлявшие авангард, скоро увидели предмет своих поисков. Он в эту минуту, стоя на руках, выделывал в воздухе соло ногами.

Как кошка, прыгнула к нему одна из кокоток и, громко смеясь, дала такого пинка, что он перекувыркнулся.

Вскочив, взбешенный танцор готов был ответить на милое приветствие, но тут выражение гнева на его лице сменилось выражением восторга, перед ним стояло с полдюжины дружно хохотавших знакомых кокоток.

— Ну-с? Паскаль Груссе, — вскричала маленькая кокотка, вдруг делаясь серьезной, — мы пришли говорить с вами о деле. Перед вами славные министры коммуны, им нужен еще министр иностранных дел, и я рекомендовала вас.

И Паскаль Груссе прямо из «Клозери де Лила» отправился в министерство иностранных дел, где на другой день занял свой пост».

Испания готовилась к подобному состоянию, коммуна уже поднимала в ней голову, в салоне дукезы канкан танцевался совершенно так, как на танцевальных вечерах в латинском квартале Парижа. Наконец пляска кончилась к величайшему сожалению публики, и маски снова перешли в бальный зал, где начались танцы.

Три маски в шелковых плащах стояли несколько поодаль, это были герцогиня Бланка Мария со своим духовником Иларио, не отходившим от нее ни на шаг, и дон Альфонс.

— Вы умно придумали, принц, выбрать это место, — сказал патер Иларио. — Здесь нас никто не узнает, и вы можете говорить обо всем без помехи.

Принцесса и Альфонс, казалось, едва выдерживали присутствие навязчивого монаха.

— Мы договорились уже относительно всех пунктов, — отвечал дон Альфонс.

— Можно и мне тоже узнать о них?

— Нет, к чему же? Это касается только нас с герцогиней.

— Прошу не забывать, принц, что я — поверенный, советник и духовник светлейшей герцогини, и мне вполне подобает…

— Ждать, пока нам заблагорассудится посвятить вас в нашу тайну, патер Иларио, — с досадой перебила его Бланка Мария. — Кто имеет право вмешиваться в подобные дела?

— Никто, светлейшая герцогиня. Но вашему постоянному советнику и духовнику, знающему все ваши тайны, может быть сделано исключение.

Герцогиня едва сдержалась при многозначительных словах патера.

— Вы знаете все тайны герцогини? — сказал Альфонс. — Странно!

— Не удивляйтесь, принц! Все мы нуждаемся в утешении и поддержке, особенно в тяжелое время жизни! Поддержку эту я, по мере сил, оказывал герцогине как до смерти герцога, так и после. Надеюсь, ее сиятельство не оттолкнет и теперь моей руки!

— А если б оттолкнула? — разгорячился Альфонс. Бланка Мария украдкой сжала ему руку, чтобы сдержать его.

— Если б оттолкнула, — повторил Иларио, — тогда я пожалел бы не себя, а ваше дело, принц!

— Что вы этим хотите сказать, патер?

— То, что вы всегда и во всем можете рассчитывать на меня, пока будете следовать моим советам. Если же гордость заставит вас отвернуться от меня, это может иметь дурные последствия для вас и даже для самого короля Карла. Вспомните императора мексиканского;; Максимилиана, принц!

— Отчего это вы напоминаете мне о нем?

— Оттого, что и его дело решилось, когда он отвернулся от нас. Следовательно, моя просьба основательна, принц!

— У вас, добрый патер, всегда найдется пример, чтобы, так сказать, запугать. В таком случае, если мы должны остаться в будущем добрыми друзьями, будьте осторожнее и сдержаннее, — заключил Альфонс. — То, что было условлено между доньей Бланкой Марией Мединой и мной, уже совершилось, и я предоставляю герцогине сообщить вам об этом, если она сочтет нужным. А теперь, надеюсь, вы благополучно доставите ее сиятельство во дворец. До свидания, дорогой друг, — обратился он к Бланке Марии, целуя ее руку, — до скорого свидания! Он уехал. Герцогиня была, по-видимому, в самом дурном расположении духа.

— Уведите меня, патер Иларио, — шепнула она повелительным тоном.

— Повремените несколько минут, ваше сиятельство, этого требует крайняя осторожность. Принца могут узнать.

— В таком случае, только вы могли выдать его, — сердито сказала Бланка Мария.

— О, какой жестокий упрек, ваше сиятельство! Как мог заслужить его я, ваш верный слуга и советник? Я ожидал скорей благодарности и доверия! Вы предполагаете в самом непродолжительном времени соединиться браком с доном Альфонсом, не так ли?

— Опять вы подслушивали?

— Вот еще жестокий упрек, герцогиня! Я не подслушивал, а говорю то, что вижу!

— Я хочу принять участие в борьбе короля Карла, — решительно сказала Бланка Мария, — что вскоре случится, вы увидите.

— Вы бы не должны были избегать моих советов и лишать меня вашего доверия, герцогиня. Подумайте, что могло бы быть, если бы я перестал заботиться о вас и доверять вам? — тихо, с ударением сказал Иларио. — Помните сцену вечером в спальне герцога, я был свидетелем поневоле…

— Молчите! — шепнула сквозь зубы Бланка Мария. — Вы мой злой демон… и молчите!

— А я надеялся быть скорей вашим добрым гением, который бы охранял вас и руководил вами, герцогиня, — мягко сказал Иларио, подавая руку молодой женщине. — Угодно вам уехать?

— Он знает тайну той ночи… я у него в руках, — прошептала Бланка Мария. — Но если он смеет напоминать мне об этом, он умрет… Пойдемте, почтеннейший отец, — прибавила она громко, обращаясь к Иларио, — и простите мои необдуманные слова; мы останемся друзьями, и вы всегда будете моим советником.

 

XV. Чудесное избавление

Окрестности Ираны и лес, тянувшийся до самого замка, были погружены в глубокое ночное молчание. Только легкий ветер шелестел засохшими листьями, разбрасывая их по земле, окутанной мраком.

Наступало время осенней сумрачной погоды и частых дождей. Облака неслись по небу, и лишь изредка сквозь них выглядывал серп луны.

Старый замок на опушке леса казался какой-то рыцарской крепостью прошлых времен, в темноте он производил еще более мрачное впечатление. Окна и ворота были заперты. У ворот не было ни одного карлиста. Они все спали в галерее, так что пришлось бы наступить на них или разбудить, чтоб пройти. Трое лежало внизу у крыльца, а остальные девять, два офицера и начальник отряда Тристани помещались в комнатах верхнего и нижнего этажей.

Все давно спали; утром надо было рано встать, казнь Мануэля Павиа была назначена на семь часов утра на лесной поляне.

Кругом было темно, но нет, в самом верхнем этаже под крышей мелькнул огонек. Не в окне ли пленника? Нет, этого не могло быть. Вот огонек потух, потом сверкнул в другом окне. Кто-то шел наверх со свечой.

Внизу, однако, царила прежняя тишина, даже крика ночной птицы не раздавалось в чаще леса. Напрасно ждал и надеялся пленник, что вот-вот раздадутся сигналы и выстрелы его солдат!

Да и откуда могли знать его друзья и подчиненные, что он в плену в уединенном замке. Кроме того, вокруг стояли карлисты, превосходившие их и численностью, и силой.

В Мадриде все колебались, не решаясь на крайние меры, и дошли наконец до того, что карлистов стало столько и мощь их так возросла, что теперь победить их было гораздо труднее, чем вначале.

Мануэль смотрел в окно на темную ночь. Монах храпел на постели, свечи давно потухли. Уж и полночь прошла, всего несколько часов жизни осталось! Сознание этого даже для самых отважных, самых преданных и готовых умереть за родину страшнее, чем встреча со смертью на поле сражения лицом к лицу. В сражении гром выстрелов и необходимость действовать не дают человеку задуматься, он, презирая опасность, идет на врага, готовый победить его. Здесь же другое! Мануэль ожидал смерти в одиночестве и бездействии. Другое дело, если б он мог выйти на врагов с оружием в руках и с честью отдать жизнь за родину, но ему в этом было отказано.

Его мучило сознание того, что он пленник. Он не заслужил этого, он стал жертвой какого-то несчастного случая; эта мысль не выходила у него из головы.

Но тут встал перед ним образ его Инес. Воспоминание о ней согнало мрачную думу с его лица. Любовь этой девушки была бальзамом на раны его сердца. Но и с ней ему приходилось расстаться, даже не простившись, не взглянув на нее последний раз!

Он знал, что эта вечная разлука будет и для нее тяжелым ударом, осиротит ее! А как хороша и полна могла быть их жизнь!

Мануэль все смотрел в темную ночь. Он задумался о вечности…

Облака, затемнявшие небо, на мгновенье разорвались, месяц и две-три звездочки блеснули, оживив безотрадный мрак, затем снова все погрузилось во тьму… Мрачно было и на душе пленника: смерть забирала его, полного молодых сил, жаждущего смелых, отважных подвигов, жаждущего жизни и счастливой любви! Монах, вместо того чтобы утешать его и готовить к смерти, спал крепким сном. Мануэль рад был этому: он мог, по крайней мере, беспрепятственно отдаваться своим мыслям, утешения и увещевания патера не принесли бы ему ни малейшей пользы.

Вдруг послышался легкий шум, будто кто-то шел к его комнате. Мануэль прислушался. Шум стих. Мануэль стоял недалеко от постели монаха и смотрел на дверь. Ключ тихонько повернулся в замке, и дверь без шума отворилась…

На пороге стояла женская фигура в белом, освещенная, как сиянием, свечой, которую держала в руке. Это была Инес, его милая Инес! Не сон ли это? Он неподвижно смотрел на нее, она искала его глазами… Нет, нет! Это не сон, она действительно пришла… верно, проститься с ним… как она узнала о приговоре? А если монах проснется и увидит ее?

Мануэль внимательно посмотрел на него и тихо подошел к Инес, протягивавшей ему руку.

— Ты здесь, моя возлюбленная! — прошептал он, целуя ее. — Ты пришла проститься со мной?

— Спасти тебя… — тихо отвечала она дрожавшим от волнения голосом. — Это единственная цель моего прихода.

— Тише, милая, — предостерег пленник, — со мной здесь патер.

Тут только Инес увидела монаха и вздрогнула от ужаса.

— Слава Богу, он спит! Иди скорей!

— Ты подвергаешь себя опасности из-за меня, ведь внизу карлисты!

— Не беспокойся, их нам нечего бояться, — прошептала Инес, — я поведу тебя той дорогой, которая им не известна, по которой я и пришла сюда.

— Но скажи, как ты узнала о моем плене?

— Антонио устроил меня и Амаранту здесь недалеко, в Иране, у одной старушки-вдовы. Тут я и узнала от проезжавших карлистов, что ты в плену… и… о, я не могу и выговорить этого! Уйдем скорей отсюда!

— И ты решилась идти, чтобы спасти меня?

— Не расспрашивай, иди за мной, время дорого нам.

Твоя великая жертва напрасна, моя возлюбленная! Если даже нам удастся уйти из замка, то за его воротами я попаду в руки карлистов, они здесь повсюду.

— Умоляю тебя, беги… а чтоб тебя не узнали по мундиру… вот… — сказала Инес, взглянув на монаха, — его ряса может прикрыть тебя.

Опять вернуться к войскам и вести их против этого разбойника, дона Карлоса… Да, ты права, я должен бежать! — с воодушевлением вскричал Мануэль. — Монах пьян и спит, — прибавил он, указывая на патера — можно попробовать взять у него рясу. Выйди со свечой в коридор, чтоб он не увидел тебя, если проснется!

— Торопись, каждая минута дорога, — просила Инес.

— Ты явилась мне сегодня ночью, как ангел-избавитель! Как я тебе благодарен! — прошептал Мануэль.

Инес ушла в коридор, притворив за собой дверь. Монах все храпел. Желание свободы охватило Мануэля. Он осторожно стал вытягивать рясу из-под патера, но тот всем телом лежал на одном ее конце.

Монах забеспокоился, перевернулся на другой бок и прижал теперь тот край рясы, который был прежде свободен. Мануэлю пришлось начинать сначала. Он стал вытягивать другой конец. Но тут уж монах проснулся совсем.

— Где я?.. Кто вы такой? — вскричал он, озираясь в темноте. — А, это вы! Теперь я вас узнаю. Я немного вздремнул, кажется? Ну, теперь я опять бодр!

Это было вовсе не утешительно для Мануэля. Он проклинал свою попытку.

— Зачем вы потушили свечи, сеньор? — спросил монах.

— Они сами потухли, — отвечал Мануэль. —• Здесь очень холодно, и я хотел взять вашу рясу.

— Возьмите, мне очень жарко… только вот пить хочется.

Эти слова снова пробудили в Мануэле надежду.

— В кувшине осталось вино, святой отец, — сказал он. — Я уступаю его вам.

— Так, так, сынок! Я старше вас, мне оно нужнее. Мануэль подал кувшин монаху, сидевшему на постели.

— Хорошо, хорошо, — похвалил он, — добрый знак, я вам за это после скажу еще утешительное слово.

Выпив вино и пробормотав еще несколько увещеваний, монах наконец уснул снова. Мануэль, завернувшись в его рясу, нетерпеливо следил за ним. Время шло. Инес ждала в коридоре.

Но наконец желанная минута настала. Убедившись, что монах спит крепко, Мануэль вышел в коридор, заперев за собой дверь на ключ. Карлистам осталось только ломать голову над тем, как ушел их пленник. Инес уже начала беспокоиться, свеча ее почти догорела.

В замке никто еще не просыпался, хотя ночь наполовину прошла.

— Пора, пора, завернись хорошенько в рясу, — прошептала она, ведя своего жениха по узкой лестнице к противоположной части замка. Они спустились в нижний этаж, прошли через низенькие ворота и вышли на улицу.

Почувствовав свежий утренний воздух, Мануэль вздохнул свободнее и, глубоко взволнованный, обнял свою спасительницу. Вскоре они уже были далеко от замка.

 

XVI. Бланка и Альфонс

— Вашему сиятельству пора было бы снять вдовье покрывало, со смерти вашего супруга прошел уже не один месяц, — говорил патер Иларио Бланке Марии, сидевшей напротив него в своей комнате. — О мнении света заботиться нечего, люди суетны и любят болтать. Мы отвечаем за наши поступки только перед Богом!

— Благодарю вас за эти слова, патер Иларио! Я действительно собираюсь второй раз выйти замуж за дона Альфонса!

— Как могло это укрыться от меня? — с циничной улыбкой сказал монах. — Хотя людские страсти чужды мне, тем не менее я хорошо умею угадывать их в других. Ваше расположение к принцу Альфонсу теперь совершенно ясно для меня, и ваш выбор радует меня. Принц — настоящий герой, энергичный и мужественный. Именно такой супруг вам и нужен!

— Вы правы, патер Иларио, и я буду поддерживать в нем эту энергию и мужество! Самое горячее мое желание — принять участие в делах дона Карлоса и дона Альфонса. Я не рождена для спокойной, мирной жизни. Скакать на бешеной лошади рядом с супругом, поощрять войска словом и делом, наказывать изменников и бунтовщиков, жечь их дома — вот удовольствия для дочери дона Мигеля, вот истинная жизнь Бланки Марии де ла Ниевес; вот за что дон Альфонс полюбил меня и предлагает мне свою руку.

— И я могу принимать участие во всем этом, могу оставаться при вас?

— Если желаете, отчего же, патер Иларио, — отвечала принцесса, чтобы обмануть его, — мне очень нужен рядом такой верный советник и благочестивый патер. И вам тогда найдется много дела, потому что, если Бланка Мария будет заодно сдоном Карлосом и его партией, дела пойдут с такой силой, которая поразит Европу и приведет в ужас его врагов. Дон Карлос победит только тогда, когда с неустрашимой энергией пойдет к Мадриду по трупам неприятелей. Полумерами он не сделает ничего. Бланка Мария придаст этой войне тот характер, который она должна иметь, и тогда братья победят!

— Все кровь и ужасы! Тяжело мне это будет, но не могу не согласиться, ваше сиятельство, — отвечал сглубоким вздохом Иларио. — Лучше разом, с большими жертвами достигнуть цели, чем двигаться понемногу и в результате в сотни раз увеличить число жертв. Ваши принципы заслуживают полного одобрения, ваше сиятельство, и вы можете рассчитывать на всевозможную поддержку.

— Вы сегодня рано утром были в монастыре Святой Марии, патер Иларио, — сказала принцесса, — какие известия вы принесли оттуда?

— Очень хорошие для вас. Дон Альфонс опять будет сегодня вечером в Мадриде, а вчера он прислал почтенному патеру Доминго гонца спросить, угодно ли будет ему совершить бракосочетание.

— Что же ответил достойнейший отец?

— Он согласен исполнить ваше желание.

— Патер Доминго сказал вам, когда он думает благословить наш брак? — спросила Бланка Мария, не показывая вида, что ее в высшей степени удивили такие подробные сведения Иларио о самых тайных ее планах.

— Так как дон Альфонс подвергается большим опасностям, оставаясь в Мадриде, то достойнейший патер Доминго решил сегодня же ночью совершить священный обряд.

— И вам поручили пригласить меня?

— Да, и проводить вас после полуночи в монастырскую церковь, — отвечал Иларио.

— И вы сообщаете мне такое важное известие в последнюю очередь?

— Мне хотелось знать, пользуюсь ли я снова доверием вашего сиятельства.

— Я вам дала новое высокое доказательство этого, — отвечала Бланка Мария. — Вы хотели испытать меня, я выдержала испытание, сказала вам все.

— И это очень радует меня, — отвечал патер, угадавший ее тайную мысль. — Я ведь столько лет был поверенным ваших тайн! А теперь прошу позволения вашего сиятельства проводить вас сегодня около двенадцати часов ночи в монастырь Святой Марии.

— Буду ждать вас! Отдайте приказания прислуге приготовить к этому часу закрытый экипаж, пусть он ждет меня у заднего крыльца. Дон Альфонс привел с собой свидетелей?

— Нет, принцесса, свидетелями будут почтенные патер Доминго, Амброзио, Бонифацио и неизменный духовник вашего сиятельства.

— Хорошо! Так до свидания!

Иларио поклонился и, неслышно ступая, ушел к себе.

— Ты в моих руках, — шептал он, уходя. — Ты, кажется, забыла о той ночи, когда герцог так внезапно заболел, и о вечере, предшествовавшем этой ночи? Ты даже попробовала отдалить меня, но я сейчас напомнил тебе, что знаю все, теперь ты меня боишься и, конечно, воспользуешься любым случаем, чтобы избавиться от меня, но я буду тоже настороже и заставлю тебя послужить нашему ордену! Мы хорошо знаем друг друга, Бланка Мария!

— Я чувствую твои когти, —думала в то же самое время Бланка Мария, со страшной ненавистью глядя вслед уходившему патеру. — Ты мне их беспрестанно показываешь! Ты знаешь мою тайну, ты мне опасен, и ты умрешь! Но пока я еще нуждаюсь в тебе и буду с тобой добра, чтобы усыпить твою бдительность, а потом разом уничтожить и сделать безвредным. Сегодня же ночью я сделаю первый шаг к цели, которая меня так влечет, тотчас после свадьбы вон из Мадрида, от этой спокойной, бездеятельной жизни, в битву, а когда дон Карлос вступит на престол, Бланка Мария, жена его брата, сумеет взять над ним власть!»

Она ушла в будуар и велела камеристке Фелине достать белое атласное платье и дорогую кружевную вуаль.1 Потом открыла резной ящичек с драгоценностями и вынула оттуда бриллиантовый головной убор, стоивший целое состояние.

Прислуге велено было укладывать в чемоданы все вещи госпожи, цели этого она не объяснила.

Фелина зажгла в будуаре канделябры, Бланка Мария поужинала, а затем стала одеваться к венцу. Камеристка все еще ничего не понимала. Она заметила только, что в этот вечер, несмотря на все свои старания, никак не могла угодить своей госпоже.

Бланка придавала сегодня особенное значение своему туалету/ что еще больше подстрекало любопытство камеристки, которая наконец начала догадываться, в чем дело. Госпожа велела ей укрепить в своих чудесных волосах диадему, украшенную множеством бриллиантов, и миртовой веткой приколоть сзади длинную вуаль.

Тут Фелина уже не могла дольше сомневаться, но не смела спросить, особенно после того, как госпожа приказала ей ничего не рассказывать об этом остальной прислуге. В двенадцатом часу Бланка Мария была готова. Фелина поправила ей длинный шлейф и складки вуали.

В этом наряде Бланка была еще величественнее. Она взглянула в зеркало, чтобы убедиться в безукоризненности туалета. Это была настоящая королева, только не милостивая и кроткая, а жестокая и властная, ожидающая только минуты, когда сможет произнести какой-нибудь кровавый приговор.

Даже Фелину испугало ледяное выражение ее лица. Никогда еще ее госпожа не была такой! Казалось, теперь только она стала сама собой, такой, какой назначила ей быть судьба, теперь только обнаружились ее наклонности и развились вполне мрачные стороны ее характера. Она хотела прославиться и действительно прославится, все узнают Бланку Марию, но имя ее будут произносить с ужасом и отвращением! Не будем, однако, забегать вперед. Дочь дона Мигеля Португальского еще не вступила на свое кровавое поприще.

Через несколько минут, когда стрелка золотых часов на мраморном камине будуара почти подошла к двенадцати, камеристка доложила о патере Иларио.

Монах знал, как держать себя в подобных торжественных случаях. На нем была теперь хотя и простая черная ряса, но сшитая из самой дорогой материи, и совершенно новая, так же как и башмаки, и перчатки.

Он молча поклонился Бланке Марии, пораженный ее величественным видом.

— Я готова, патер Иларио, пойдемте, — сказала она и велела камеристке подать карету к заднему крыльцу. —Неси шлейф!—прибавила она. —Вашу руку, патер Иларио, если позволите.

Иларио с ловкостью и грацией придворного подал ей руку, камеристка взяла шлейф, и они, кновому удивлению последней, прошли через внутреннюю маленькую дверь будуара. Значит, собирались идти задними ходами, чтоб незаметно выйти из дворца. В коридорах не было никакой прислуги, кроме выездного слуги.

Посадив Бланку в карету, патер сел напротив нее,вполголоса велев кучеру ехать на улицу Гангренадо.

Узенькая улица, на которую выходило заднее крыльцо дворца, была совершенно пуста в этот час ночи, никто не видел Бланки.

Карета поехала переулками и наконец остановилась у ворот монастыря Святой Марии

Полуночная месса уже кончилась, братья разошлись по кельям, огни погасли. Только окна маленького монастырского храма были еще ярко освещены.

Иларио позвонил. Брат-привратник отпер ворота, и патер, высадив из кареты принцессу, провел ее через монастырский двор в храм.

Карета осталась на улице, ворота затворились снова.

Бланка и Иларио вошли в храм. Легкий запах ладана встретил их. Принцесса и патер совершили короткую молитву, потом к ним подошел инквизитор Бонифацио и, поклонившись, повел Бланку к ступеням ярко освещенного, обитого пунцовым сукном алтаря; в то же время с другой стороны Доминго и Амброзио подвели дона Альфонса. Жених и невеста, рука в руку, подошли к алтарю, и сам великий инквизитор Доминго начал священный обряд.

Обменялись кольцами, произнесли обычные обеты, Доминго благословил союз, и церемония кончилась.

Патер Иларио первый поздравил новобрачных, и рыжий дон Альфонс на этот раз преодолел свою неприязнь к нему. Затем поздравили остальные патеры, жених и невеста записали свои имена, подписались свидетели, и молодая чета в сопровождении Иларио вышла из храма. Условившись заранее, дон Альфонс и Бланка Мария в четвертом часу утра встретились на станции Северной железной дороги, взяв с собой только самые необходимые вещи. Неотвязный патер Иларио должен был сопровождать принцессу. Прислуги не брали. Каждый приезд дона Альфонса в Мадрид грозил ему опасностью, и потому он рад был поскорее уехать из столицы во владения карлистов. В Мадриде у него теперь ничего не оставалось, так как молодая жена уже была с ним.

Закутавшись в плащи и пледы, новобрачные сели в отдельное купе и помчались на север.

— Когда мы вернемся в Мадрид, дон Альфонс, — сказала Бланка, — мы вернемся через триумфальные ворота или по трупам убитых.

— Да, милая супруга, — отвечал дон Альфонс, — мне приятно слышать это от тебя.

— Но я повторю еще раз мою прежнюю просьбу, — продолжала Бланка. — Ты не должен увозить меня, как твой брат сделал со своей супругой, куда-нибудь в тихое место, где я буду мучиться бездействием и тревогой. Я всегда хочу быть возле тебя. Никогда ты не услышишь от меня жалоб на неудобства лагерной жизни, даю тебе слово!

Мне не нужно экипажей: я буду ездить верхом рядом с тобой, воодушевляя солдат, даже в битвах они будут видеть меня рядом с тобой. Это моя цель, она составляет мое счастье, дон Альфонс! Обещаешь ли ты исполнить мою просьбу?

— С радостью, милая супруга! В этой просьбе я слышу новое доказательство твоего мужества и горячей преданности нашему делу. Я знаю, что ты всей душой отдашься ему.

— С каким блаженством я поеду рядом с тобой во главе твоего отряда! — с пылающим взором воскликнула Бланка. — Я буду вместе с тобой въезжать в покоренные города и первая бросать факел в мятежные селения, превращая их в груды пепла.

— Твое воодушевление и мужество восхищают меня! — вскричал Альфонс. — Твой геройский дух будет иметь необыкновенное влияние на войска. В тебе воскреснет новая Орлеанская дева!

— Я забуду, что я женщина, и не допущу в себе женской слабости. Я буду сильна и неумолима, как мужчина. Пусть никто не скажет, что Бланка Мария поддалась чувству! Только наедине с тобой, в твоей палатке, ты найдешь во мне женщину. Однообразная, пустая жизнь со старым герцогом никогда не удовлетворяла меня и не делала счастливой! Только теперь, принадлежа тебе, Бланка Мария станет такой, какой она хочет быть!

— Благодарю тебя за эти слова, они невыразимо радуют меня! — вскричал Альфонс, схватив ее руку. — Возле меня ты найдешь все, что может доставить тебе счастье. Через несколько часов мы будем перед нашими войсками, жаждущими войны, и они встретят тебя громкими приветствиями. Мы будем служить делу моего брата с хладнокровием, которое всегда ведет к цели. Враги не дождутся от нас пощады!

Некрасивое лицо Альфонса, усыпанное веснушками, горело при этих словах, глаза его сверкали зловещим огнем. Вид этой четы говорил, что она сдержит свое грозное слово и станет бичом страны, в которой она готовилась сеять ужас и несчастья.

Иларио слышал этот разговор. Ему поручено было следить за их планами, и он одобрял их, ведь дон Карлос боролся не за один свой трон, но и за власть духовенства, с которым вступил в союз, чтобы приобрести больше силы.

К вечеру проехали Риво и в скором времени были в Логроньо. Тут уже почти миновала всякая опасность, и новобрачные могли остановиться на несколько часов.

Они отправились к ферме, находившейся недалеко от города, где, как было условлено, их ожидали адъютанты принца Альфонса с лошадьми, каретой и слугами.

Утро чуть брезжило. Донья Бланка приняла поздравления офицеров, и сама приветствовала их. Ей предложили карету, чтобы ехать в ближайший лагерь кар-листов, но она отказалась, заявив, что поедет верхом, вместе с супругом. В экипаж сел один патер Иларио.

По приказанию Альфонса Бланке привели красивую вороную лошадь. Принцесса попросила мужа дать ей выбрать что-нибудь для себя из его костюма и, надев голубой карлистский берет на свои роскошные волосы, вскочила на лошадь. Она так превосходно управлялась с лошадью и сидела в седле так красиво и смело, что вызвала общее изумление и восторг.

Поклонившись офицерам, она поехала с принцем впереди всех. Свита и экипаж следовали за ними. Эта поистине живописная кавалькада вызывала удивление у жителей селений, по которым они проезжали.

Через несколько часов они прибыли в лагерь карлистов, растянувшийся на большое расстояние по откосу холма. Бланка Мария махнула своим голубым беретом в знак приветствия, и отряды отвечали громким «виват» принцу и его супруге. Это зрелище должно было вызвать восторг у приверженцев дона Карлоса.

Авантюристы дивились, глядя на донью Бланку, смело сидевшую на лошади и каждым взглядом, каждым движением доказывавшую свой воинственный характер.

Подъехавшим офицерам она объявила, что будет жить в лагере и делить с ними все лишения и невзгоды. Это вызвало бурные восклицания восторга, и дон Альфонс сразу понял, что такой пример супруги будет оказывать сильное влияние на войска, воодушевляя их и вдохновляя на храбрость.

Он отвел Бланку в свою палатку, стоявшую в середине лагеря; она хотела разделить ее с ним и просила дать ей в распоряжение отряд солдат.

Альфонс охотно исполнил ее желание, у него было сто человек зуавов-телохранителей, он дал такой же отряд и ей, тут же представив ее солдатам.

Бланка выразила желание всегда оставаться во главе их, и начальник отряда, голландец Авилльс, поблагодарив ее от имени солдат за честь и выбор, обещал всегда быть достойным его.

Кроме того, Альфонс командовал еще двумя батальонами пехоты, человек в шестьсот.

Бланка велела сшить себе нарядный мундир зуавоз, и этот алжирский костюм с голубым или пунцовым беретом, а иногда с шапочкой, шитой золотом, так шел ей, что дон Альфонс пришел в восторг. Ее появление в лагере каждый раз вызывало громкое «виват».

Образ жизни этой четы носил самый романический характер. Ночь они проводили под кровом палатки, а весь день — верхом на лошадях.

Вскоре о донье Бланке говорили повсюду, жители Валенсии рассказывали чудеса о молодой чете, которую беспрестанно видели то там, то тут верхом на лошадях.

Вечера Бланка и Альфонс проводили в палатке, обсуждая свои планы. Они делили с солдатами их часто очень скудный стол и тяготились только присутствием Иларио, который неотступно следил за ними.

Избалованная дочь дона Мигеля, бывшего португальского претендента на престол, принцесса, привыкшая к всевозможным наслаждениям жизни, поистине вызывала удивление! Она делила все с мужем и карлистами и не хотела никаких привилегий!

Раз вечером, незадолго до заката солнца, в палатку принца, где он сидел с Бланкой, вошел офицер и доложил, что карлистский начальник отряда Тристани приехал с несколькими своими солдатами и просит быть допущенным к дону Альфонсу и его супруге.

Едва вошел офицер с этим донесением, как вслед за ним неслышно проскользнул и патер Иларио, чтобы из угла незаметно наблюдать за всем, вызвав страшный гнев Бланки Марии, который она, однако, подавила, сделав вид, что не замечает ненавистного монаха.

— Пусть Тристани войдет, — приказал Альфонс. Через минуту Изидор быстро вошел в палатку и поклонился принцу и Бланке.

— Вы — начальник отряда, Тристани? — спросила она с изумлением.

— Точно так, ваше сиятельство! Изидор Тристани, произведенный в капитаны за то, что взял в плен Мануэля Павиа де Албукерке. Я счастлив, что вижу высокую супругу дона Альфонса…

— Мы немного знакомы, — сказала Бланка, обращаясь к супругу, — сеньор Тристани был в штате моего отца, короля дона Мигеля.

— Имя вашего сиятельства, — продолжал Изидор, — переходит из уст в уста; во всех лагерях, во всех отрядах говорят о вас; я счастлив, что в настоящую минуту могу принести к вашим стопам мои верноподданнейшие чувства…

— К делу, к делу! — перебил его Альфонс. — Что вы имеете сообщить мне?

— Я со своими солдатами иду в замок, недалеко от Ираны, принц, и пользуюсь случаем сообщить вам известие, которое вас заинтересует.

— Вы хотите сказать о завтрашней казни генерала? — спросил Альфонс.

— Вашему высочеству это известно? Я иду объявить генералу приговор, который будет приведен в исполнение в лесу, недалеко от замка. Но есть еще новость! Замок, в котором заключен генерал, находится недалеко от местечка Ираны, а в этом местечке недавно поселилась домике одной старой вдовы графиня Инес де Кортецилла с другой испанкой, неизвестной нам…

— Как, графиня Инес? Возлюбленная этого генерала? — вскричала Бланка Мария.

— Она самая, принцесса, я сразу ее узнал.

— Она уже давно пропала из замка отца, и ее никак не могли до сих пор отыскать. Так вот где эксцентричная маленькая графиня! Она, конечно же, ушла за генералом Мануэлем Павиа! Ну, это известие важнее, чем я ожидала, потому что если графиня решилась убежать из дома отца, так, наверное, решится на самый отчаянный поступок ради своего возлюбленного.

— Ваше сиятельство не ошиблись!

— Как, неужели попытка устроить побег? — спросил Альфонс.

— Нельзя знать… — сказал, пожав плечами, Изидор.

— От графини Кортециллы можно всего ожидать, — сказала Бланка. — Я знаю, она по уши влюблена в этого генерала Павиа и не остановится ни перед чем, чтобы спасти его от опасности.

— Так велите усилить караул, — поспешно сказал Альфонс.

— Эта мера уже принята, ваше высочество, только я велел стеречь не пленника, а графиню.

— Это лучше и умнее, — подтвердила Бланка. — Пусть наблюдают за графиней, а ночью или к утру донесут мне о том, что узнают. Графиня, услышав, что сегодня последняя ночь ее возлюбленного, не станет спокойно сидеть в Иране; ступайте теперь в это местечко и прикажите караульному, которому вы поручили стеречь графиню, сообщить мне, что заметит, около четырех часов утра.

— Куда прикажете ему явиться, ваше сиятельство?

— Куда ему прийти, дон Альфонс? — спросила Бланка, обращаясь к мужу и искоса взглянув на патера, стоявшего, как черное привидение, в глубине палатки и слушавшего их разговор.

— Я отдаю это на ваше усмотрение, — любезно отвечал дон Альфонс.

— Так скажите вашему караульному, который, конечно, должен быть вполне надежен, — продолжала Бланка, — чтоб он не являлся с донесением сюда, в лагерь, а пришел на то место дороги между Ираной и старым замком, которое находится на скалистой возвышенности, недалеко от обрыва, где виден между скалами черный крест…

— Я знаю это место, принцесса!

— Ну, так мы будем ждать там вашего солдата! А теперь торопитесь, скоро ночь, а вам еще целый час езды. Смотрите же, в точности исполните мое приказание…

— Слушаюсь, принцесса! Можно ли надеяться, что я буду иметь честь приветствовать ваши высочества завтра при совершении казни?

— Выслушав донесение караульного графини, мы приедем в замок, — отвечала Бланка. — Казнь генерала — это событие, и мы будем присутствовать при ней.

Изидор с поклоном вышел. Начинало темнеть, слуга принес свечи.

Патера, казалось, удовлетворил услышанный разговор; он подошел к принцу и донье пожелать спокойной ночи и вышел из палатки. Как только дверь за ним закрылась, Бланка быстро схватила руку Альфонса.

— Завтрашнее утро избавит нас и от него, — сказала она, понизив голос, — он умрет по своей же вине, именно из-за своей страсти шпионить!

— Как я его ненавижу!

— И я тоже, поэтому мы должны избавиться от него. Теперь представляется удобный случай.

— Как же это можно сделать?

— Иларио слышал разговор с ристани, и я голову даю на отсечение, что завтра, в четвертом часу утра, он будет на том месте, которое я назначила солдату.

— Да, но я не вижу, как это поможет нам избавиться от него?

— Недалеко от того места, где стоит старый черный К рест> — тихонько отвечала донья Бланка, — есть дорога к маленькому мостику, он перекинут с одного выступа скалы на другой и едва держится. На рассвете, когда Иларио проберется туда подслушивать, мост проломится под ним, и монах упадет в расщелину…

— План хорош, если удастся… Но как же мы сами пройдем к назначенному тобой месту в скалах? — спросил дон Альфонс.

— Есть еще другая дорога, по ней мы доедем до подножия крутого обрыва, потом взберемся на него, и когда удем подъезжать к замку, несносного патера, наверно, уже не будет на свете!

— Только бы все это удалось!

— Разумеется, удастся, как же иначе, дон Альфонс? — сказала с удивлением Бланка Мария. — Надеюсь, завтра с нас свалится тяжелое бремя, а пока спокойной ночи!

 

XVII. Штаб-квартира

Лагерь дона Карлоса тянулся до самой Памплоны, а полученные в последнее время средства дали возможность растянуть его еще дальше.

У принца, кроме министерства в полном составе, был тут еще маленький генеральный штаб, а при нем двести конных телохранителей и отряд зуавов, множество флигель-адъютантов, камергеров, егерей, военные казначеи и, наконец, два патера.

Задумав выпускать газету, где печатались бы сообщения из его лагеря и приказы, он сам набрал людей для этого.

У него были фельдъегеря, служившие курьерами там, где не имелось телеграфного сообщения. Одним словом, все было продумано безукоризненно, и так как лагерь бесперебойно снабжался провиантом и амуницией, то все шло наилучшим образом, обещая большой успех.

Сам дон Карлос, заботившийся главным образом об усилении артиллерии, был полон уверенности в успешном осуществлении своих планов. Из-за границы он получал большую поддержку не только деньгами, но и оружием, и вскоре его войска были настолько хорошо вооружены, что он с гордым самодовольством смотрел на дело своих рук.

Его штаб-квартира находилась в усадьбе около самой Памплоны, владельцы ее уехали со всей прислугой. Дон Карлос и его свита занимали весь огромный дом с прилежащими к нему мелкими строениями и службами, остальной же штат располагался в палатках, недалеко от усадьбы.

Дом, в котором жил дон Карлос и где проходили совещания его министров и генералов, соответствовал своему назначению блестящей обстановкой. Находясь в центре территории, занимаемой карлистскими отрядами, он был очень удобен для осуществления связи между ними и командованием.

Окрестные жители частью из страха, частью из корыстных расчетов без неприязни относились к претенденту на престол.

Дон Карлос только закончил длительное совещание с военным министром и министром финансов и ушел к себе в комнату, как вошедший флигель-адъютант доложил, что дозорные у Памплоны остановили ехавшего патера и провели на главную квартиру, так как он требовал, чтоб его доставили к дону Карлосу.

— Вы его видели и говорили с ним? — спросил принц.

— Да, ваше величество! Он называет себя патером Антонио и говорит, что при нем есть бумаги, предназначенные для передачи вашему величеству, которые могут объяснить, кто он такой.

— Патер Антонио… не из Мадрида ли?

— Из монастыря Святой Марии в Мадриде.

— Пусть войдет, я хочу поговорить с ним, — сказал дон Карлос, подходя к большому круглому столу, на котором лежало множество разных бумаг и карт.

В то время как он, бегло просмотрев некоторые документы, подписывал их, вошел патер Антонио.

Серьезный юноша, почти одних лет с доном Карлосом, нисколько не изменился. В его спокойном достоинстве, удивительном в такие молодые годы, было что-то располагающее. Продолговатое, бледное лицо носило отпечаток самообладания и мягкости характера, а тонкая черта около губ показывала, что у него в жизни было больше горя, чем радости, и что он приучил себя к лишениям.

Антонио в последние месяцы сделался еще серьезнее и еще красивее прежнего. На его лице, отражавшем всю красоту его души, лежал отпечаток беспредельной покорности провидению, доказывавший его истинную, глубокую набожность. Он был, как и во дворце Кортециллы, уже не в монашеской рясе, а в черной одежде светского духовенства.

Когда дон Карлос поднял на него глаза, он поклонился.

Принц с видимым интересом смотрел на молодого патера.

— Мне сказали, что вы хотели быть представлены мне, — начал он. — Кто вы такой?

— Я патер из монастыря Святой Марии, ваше высочество, зовут меня Антонио, — отвечал совершенно спокойно молодой священник.

— Не жили ли вы в монастыре Гангренадо, молодой патер? Я как будто видел вас там.

— Прошу простить, ваше высочество, в последнее время я. не был в монастыре.

— Так, вероятно, я видел вас до вашего поступления туда… Вы, кажется, принадлежите к знатной фамилии. Как ваше настоящее имя, патер Антонио?

— Не знаю, ваше высочество.

— Как не знаете? Я спрашиваю, как зовут ваших родителей?

— Не знаю, ваше высочество, — с невозмутимым спокойствием отвечал Антонио.

— Понимаю, поступая в монастырь, вы окончательно отказались от прошлого и не хотите говорить своего прежнего имени…

— Простите, ваше высочество, мне действительно неизвестно, кто были мои родители и как я очутился в монастыре; точно так же я не знал никогда другого имени, кроме того, каким называли меня монахи.

— И довольны этим? Вам можно удивляться, патер Антонио, до такого высокого самоотречения не многие могут подняться! Но где же вы были до сих пор? Я вас уже не первый раз вижу.

— Я жил целый год во дворце графа Кортециллы в Мадриде.

— Кортецилла… да, да, я вас там и видел, — отвечал дон Карлос, для которого, казалось, это воспоминание было неприятно. — Вы были…

— …воспитателем графини Инес, ваше высочество.

— А, графини Инес… скажите, пожалуйста, — вы лучше, чем кто-либо, можете мне объяснить — что это за внезапный отъезд графини? Ходили слухи о каком-то похищении…

— Это ложь, ваше высочество, — твердо и строго отвечал Антонио. — Графиня уехала из-за грустной размолвки с графом, ее отцом!

— Дочь, которая из-за размолвки уезжает из дома отца, патер Антонио, не заслуживает, чтобы вы ее защищали. Для меня подобный поступок имеет одно значение.

— Графиня спасалась бегством от такой участи, которая навсегда разрушила бы счастье ее жизни! Графиня — ангел, ваше высочество…

— С каким воодушевлением вы защищаете ее! У вас глаза горят, а между тем вы защищаете дочь, бежавшую из дома отца! Согласитесь, подобный поступок непростителен и бросает тень на ее репутацию.

— Репутация графини Инес и ее поступок не подлежат обыкновенному суду, ваше высочество!

— Но тем не менее общество осудило ее, а это влечет неприятные последствия, в чем ей не позавидует ни одна донья.

Антонио побледнел.

— Простите, ваше высочество, — сказал он дрожащим голосом, — каждая донья имеет основание не осуждать графиню Инес, а удивляться ей: ее душа так же чиста и прекрасна, как ее наружность, им не подняться до нее, она стоит слишком высоко!

Теперь уже дон Карлос побледнел. Он не привык к такому разговору и хотел уже дать понять патеру, что тот зашел слишком далеко, но против обыкновения сдержался. Антонио оказывал на него какое-то особенное действие. Он как будто чувствовал превосходство патера над собой и влечение к нему. И у таких натур бывают минуты, когда возникает потребность в дружбе и осознание, что вокруг них — все ложь и корысть.

Это-то и влекло к нему в данную минуту дона Карлоса.

— Какова же цель вашего прихода сюда, патер Антонио? — спросил он.

— Желание видеть ваше высочество и быть выслушанным вами, — отвечал Антонио, подавая ему письмо великого инквизитора.

Дон Карлос распечатал и прочел.

— Вы будете хорошо приняты, патер Антонио, — сказал он через минуту. — Вы прибыли сюда, чтобы войти в мой штат, не так ли?

— На этот вопрос я пока не могу ответить, ваше высочество, я пришел сюда, чтобы услышать именно от вас, что меня ожидает? — отвечал Антонио.

В этих словах чувствовалось некоторое высокомерие, и дон Карлос заметил это, но ничего не сказал, опять поддаваясь влиянию, которое оказывал на него этот серьезный молодой человек.

— Я исполню ваше желание, патер Антонио, — сказал он, — ив нескольких словах объясню, что ожидает Испанию. Я хочу утвердить свои законные права на престол, а так как против меня восстают, то я начну борьбу за корону и святую церковь!

— Борьбу, ваше высочество, в стране, которой вы хотите управлять и которую думаете осчастливить?

— Если не слушают моих воззваний, тогда поневоле должна заговорить сила. Я решил ничего не щадить ради этой цели и пойду во главе своих войск с мечом в руке, уничтожая все, что будет сопротивляться. От меня не увидят снисхождения и пощады! Чем непримиримее я буду к врагам, тем вернее приду к цели!

— Но как же народ и несчастная страна, ваше высочество?

— Народ за меня, против меня только одна мятежная партия, которую я должен уничтожить. Страна давно нуждается в энергичном властителе и страдает от неурядиц. Я тот властитель, который после короткой борьбы принесет ей мир и истинное благоденствие.

— Но как решить, на чьей стороне право, ваше высочество?

— Решит оружие! Я не отступлю ни от чего и буду безжалостно преследовать своих врагов.

— Но эта несчастная борьба не поведет к цели, ваше высочество! — вскричал Антонио, подходя ближе к дону Карлосу. — О, выслушайте мою просьбу, откажитесь от своего плана!

— Как вы смеете, молодой человек…

— Я у вас в руках, ваше высочество, по одному вашему знаку меня могут схватить! Но я все-таки хочу предостеречь ваше высочество от несчастной войны, на которую вы решаетесь. Какой-то внутренний голос заставляет меня сделать это. Умоляю, ваше высочество, не отвергать моей горячей просьбы! Всякое обращение к силе с вашей стороны погубит Испанию! Еще есть время, откажитесь от своих планов, дайте народу самому

выбрать себе властителя. Если вы начнете войну, она будет бесконечна, а последствия ее ужасны! Я заранее вижу горящие города и селения, несчастных, бегущих от пожара, поля, усеянные трупами, везде стоны и проклятия, которые достигают неба; вечный Отец слышит их и отворачивается от этого зрелища ужаснейшей из войн, войны народной!

— Вы прекрасно обрисовали то, что ожидает Испанию, патер Антонио, — но и это не остановит меня! Испания, или скорей мятежная партия, хочет войны, и я начну ее и поведу с железной настойчивостью и неумолимостью. Если не хотят слушать моих слов, так пусть за меня говорят мои пушки! Оставим этот разговор, — сказал дон Карлос, ослепленный своим честолюбием, в жертву которому готов был принести все.

— Умоляю, ваше высочество, не навлекайте на себя проклятия целой страны и целого народа! Побойтесь гнева Божия, не отвергайте моей просьбы! — вскричал Антонио, в порыве своей любви к родине падая на колени.

Дон Карлос с гневом вскочил и протянул уже руку к звонку.

— Вы говорите, как изменник!

— Убейте меня, но сжальтесь над Испанией!

— Вон отсюда! — повелительно сказал дон Карлос, оставив звонок. — Только ваш сан спасает вас от смерти! Вы заслужили ее своими словами.

Антонио грустно поднялся.

— Мои просьбы отвергнуты, — сказал он, — страшная судьба Испании и ваша свершатся! Я ухожу!.. Но когда в тишине ночи, после жестокой битвы, перед вами начнут вставать тени убитых и протягивать к небу окровавленные руки, вспомните мои слова! Вы человек и не избегнете общей человеческой участи, позаботьтесь о своей душе, дон Карлос! Подумайте о своем последнем часе и суде Божием!

Антонио вышел из комнаты.

Карлос неподвижно смотрел ему вслед и вдруг схватился за пистолет, заткнутый за пояс. Но, казалось, какая-то невидимая сила удержала его руку. Человек, не останавливавшийся ни перед каким кровавым делом, изменил теперь своему обыкновению… И это был последний проблеск человеческого чувства, впоследствии дона Карлоса не сдерживало уже ничего, он уничтожал все, что мешало достижению его честолюбивой цели!

 

XVIII. Ночь в Альгамбре

Перенесемся с севера Испании на юг, в благословеннейшую из ее провинций — Андалузию.

Над этой полосой земли расстилается вечно голубое, безоблачное небо; здесь гитана наигрывает на своей гитаре то бешено веселые, то грустные песни, нежась под тенью густых каштанов; здесь прекраснее цветут апельсиновые и миндальные деревья, роскошнее распускаются розы, и пальмы качают своими вершинами над душистыми, цветущими кустарниками.

Куда ни обернись — везде сияние солнца и аромат! Вечером в тени деревьев и на берегу реки гуляют красивые девушки и сильные, статные мужчины.

Андалузцы, так щедро оделенные всеми дарами природы, совершенно особенный народ. Беззаботные, довольные малым, радующиеся свету солнца и аромату воздуха, они ведут поистине завидную жизнь.

Кусок хлеба, сигарета, возможность лежать и мечтать — и андалузец счастлив, ему больше ничего не надо.

Гранада! Севилья! Кто не слышал названий этих городов! Окруженные садами, они лежат, как два бриллианта в золотой оправе. Сыны этой любимой солнцем земли беззаботно полагаются на ее плодородие и не любят работать.

С высоты холма на прекрасную старую Гранаду смотрит Альгамбра — живописное, древнее произведение архитектуры.

И теперь еще стена с множеством башен окружает огромную цитадель. Прежде здесь была крепость мавританских королей, владевших этой частью Испании, и до сих пор она осталась крепостью.

За ее огромной стеной скрывается множество строений. Кроме знаменитого мавританского королевского дворца тут есть храм, бывший монастырь, несколько домов и недостроенный дворец Карла V, начатый вместо разрушенного по его приказанию зимнего дворца мавританских королей.

Великолепный парк отделяет Альгамбру от Торрес Бермаяс, другого форта, выстроенного еще, вероятно, финикийцами.

Сам дворец, архитектурные украшения которого показывают, что тут уже не соблюдался больше прежний строгий запрет на скульптурное изображение живых существ, заключает в себе два двора, один из них называется Львиным, потому что там устроен прекрасный фонтан с фигурами двенадцати львов. В эти дворы выходят хорошенькие крылечки с колоннами, их окружают садики с журчащими ручейками, прохладные домики с балконами на наружной стороне; с этих балконов открывается очаровательный вид на окрестные ландшафты и на Гранаду.

Но снаружи Альгамбра имеет строгие, несколько тяжелые очертания, сам дворец давно необитаем, теперь это только памятник давно минувшим дням. С пустынной, обширной равнины, по которой идет дорога в Альгамбру, красные стены ее видны издалека.

На огромном протяжении нет ни холмика, ни леса — только трава, выжженная солнцем, да кое-где маленькие возделанные клочки земли, на которых пытаются выращивать маис, виноград и оливки. Не попадется тут и ни одного селения, никакого человеческого жилья. Разве только изредка по дорогам, перерезающим эту пустыню, тянутся караваны мулов и слышатся однообразные крики погонщиков. Только те места, где проложены железные дороги, немного более оживлены.

Трудолюбие, конечно, могло бы оживить всю эту пустыню, стоило только провести сюда воду, и это было бы щедро вознаграждено, но андалузцы не такой народ. Они лучше уйдут из того места, где надо помочь земле, чтобы она дала все, что им нужно, но обрабатывать ее они не будут.

По этой-то пустынной равнине поздно вечером ехали два всадника, завернувшись в легкие, короткие плащи. Они направлялись от одной из ближайших станций железной дороги туда, где вдали виднелись Альгамбра и Гранада.

Солнце готово было закатиться, и его огромный, пламенный шар окрасил все вокруг в изумительные цвета. Пустыня тонула в море лучей.

Кругом царила торжественная тишина. Становилось свежо. Наступило то время года, когда после заката сразу делается холодно. Вдали вырисовывались мрачные силуэты красного замка и его огромные стены.

— Все готово, принципе, — сказал один из всадников, — теперь достаточно будет малейшего знака, и мятеж вспыхнет.

— Вы позаботились, чтобы часть провинции приняла в нем участие, капитан Идесте?

— Все сделано по вашему приказанию, принципе; вся провинция восстанет, и недовольные соберутся отовсюду.

— Вы говорили о каком-то сеньоре, с которым встретились в Картахене, что это за личность?

— Это офицер, носящий ваше имя, принципе.

— Его зовут Кортецилла? Я и не знал, что у меня есть родственник с этим именем!

— Он происходит от боковой линии. Услышав, что я из Мадрида, он спросил меня, не знаю ли я какого-нибудь графа Кортециллу. Я ответил отрицательно, и тогда офицер сделался разговорчивее. Он рассказал, что настоящее имя этого графа Вэя, он был усыновлен одной из сестер своего отца, называвшейся Кортецилла. Я стал слушать внимательнее, чтобы потом передать все вам, принципе!

В эту минуту разговор был прерван резким криком сыча.

— Чивато1 близко, — тихо сказал граф Кортецилла. — Остановимся и привяжем лошадей там, в кустах.

Капитан прислушался.

Крик сыча повторился. Неопытное ухо могло легко принять его за крик настоящей птицы. Чивато давали знать другим компаньерос о приближении всадников.

Привязав лошадей в кустах у стены, они пошли к тому месту, откуда слышался крик; навстречу им вышел человек, закутанный в большой плед, и окликнул их.

— Во имя Гардунии! — отвечал, понижая голос, граф Кортецилла.

— Спасение заговорщикам, — сказал чивато, низко поклонившись ему.

— Компаньерос здесь? — спросил граф.

— Точно так, принципе, они ждут вас и капитана в замке.

— Кто дежурный офицер?

— Капитан Пеносто.

— Он предупрежден?

— Предупрежден, принципе.

— Сколько компаньерос?

— Четверо, принципе. Суперьоры Кордовы, Севильи, Гранады и Мурсии, — отвечал караульный. — Вчера явился еще один чиновник Толедского банка.

Граф Кортецилла и Мигель Идесте через широкий проход в стене вышли на большую площадь и направились к красному замку. У портала к ним подошел еще чивато.

— Принципе, — сказал он, низко поклонившись, — сеньоры ждут вас в Бассейновом дворе.

— Больше здесь никого нет?

— Капитан удалил караульных, замок пуст.

Граф Кортецилла и Идесте поднялись на крыльцо и подошли к решетчатой двери, выходившей на широкий, четырехугольный мрачный Бассейновый двор Альгамбры, слабо освещенный лунным светом.

С одной стороны шел двойной ряд арок, а с трех остальных двор огораживали мрачные стены, наполовину скрытые кустарником, деревьями и цветами. Посреди двора находился большой четырехугольный бассейн, а возле него бил маленький фонтан; от этого здесь было очень прохладно, даже сыро. Вокруг бассейна шла широкая мраморная панель, так что возле цветущих кустарников можно было прохаживаться совершенно спокойно, не боясь быть подслушанным.

Месяц наполнял двор тусклым, волшебным светом.

Капитан Идесте, пройдя с графом под арки, вернулся назад, а граф один вошел во Двор. Под кипарисами и лаврами стояло пять человек в черном. Когда граф подошел к ним, они поклонились и суперьор Кордовы представил ему нового члена Гардунии, чиновника Толедского банка сеньора Арко.

— Я принял от него присягу в верности, — прибавил он.

— Возвратясь в Толедо, — обратился граф к чиновнику, — вы представитесь суперьору и поступите в его распоряжение, сеньор Арко. Он объяснит вам права и обязанности члена нашего общества.

— Слушаю, принципе, и готов помочь вам изъять три миллиона, внесенные в Толедский банк. Я могу указать, как найти деньги. Они хранятся в подвалах здания, выложенных листовым железом. Ключи от этих подвалов я доставлю для снятия слепков суперьору по возвращении в Толедо.

— За эту услугу вы станете членом Гардунии с годовым окладом, но не забудьте, что малейшее подозрение будет стоить вам жизни.

— Я готов искупить смертью всякую неверность со своей стороны.

— Сегодня я собрал вас, сеньоры, — продолжал граф, — с тем, чтобы выслушать все, что не может быть передано через посланных, и намерен повторять такие встречи, чтобы не возникло никаких разногласий с суперьорами.

— Мы очень благодарны за это, принципе, — сказал правитель Севильи, старик лет восьмидесяти, — я служил уже при трех принципе, и всегда эта мера вела к самым лучшим результатам.

— Для вас будет новостью узнать, что алькальд Гранады поклялся выследить Гардунию! — объявил суперьор Гранады. — Он поехал в Мадрид, по-видимому, для того, чтобы собрать подробные сведения о ней и начать серьезно действовать. Но я боюсь, что он не доедет до столицы и умрет в самом начале своих действий.

— От имени моих собратьев прошу позволения предложить один вопрос высокому принципе! — начал суперьор Кордовы.

— Говорите, я сегодня здесь именно для того, чтобы решать все важные вопросы!

— Дело, о котором я хочу говорить, — продолжал суперьор, — сильно занимает всех моих собратьев, и потому желательно было бы уяснить его. Распространился слух между нами, что высокий принципе выдал дону Карлосу пять миллионов, взятых из северных банкирских контор. Так как эти пять миллионов составляют собственность Гардунии, то я позволю себе спросить, основательны ли эти слухи?

Граф Кортецилла, видимо, не ожидал этого, он был сильно рассержен, но подавил свой гнев.

— Хотя принципе и не обязан давать отчета в своих тайных распоряжениях, — сказал он, — но я сделаю исключение на этот раз и отвечу вам. Дон Карлос действительно получил означенную сумму!

— Принципе не подлежит проверкам, — заметил старый суперьор Севильи, — но должен давать отчет по вопросам управления обществом!

— На это я всегда готов, сеньоры, — высокомерно отвечал граф Кортецилла, — но не забудьте, что принципе имеет полное право распоряжаться всеми наличными средствами для поддержания своего могущественного положения.

— Да, когда дело идет об интересах Гардунии, — прибавил суперьор Мурсии.

— Высокий принципе позволит мне заметить, — сказал суперьор Кордовы, — что его распоряжение относительно этих пяти миллионов относят к его частным делам; ходят слухи, что он отдал их в приданое за дочерью, а не ради целей Гардунии.

— Кто смеет возводить подобное обвинение? — вскричал Кортецилла, хватаясь за шпагу. — Смерть ему! Принципе Гардунии стоит так высоко, что никто не может безнаказанно оскорблять его!

— Простите! Выслушайте! Вы не так поняли наше намерение!.. — вскричали суперьоры, перебивая один другого.

— Принципе не обязан посвящать каждого суперьора в свои тайные планы, — продолжал граф, — он один может судить свои дела! На этот раз я сделаю исключение и объясню вам все, суперьоры Гранады, Севильи, Кордовы и Мурсии! Пять миллионов действительно выданы дону Карлосу, чтобы привлечь его на нашу сторону и заставить молчать! Его деятельность уже принесла громадные выгоды Гардунии.

— Мы привыкли ценить ум принципе, — отвечал суперьор Кордовы, — и далеки были от мысли подозревать его, нам хотелось только выяснить дело, чтобы разом прекратить толки. Нашлись люди, решившиеся говорить, что принципе пожертвовал пятью миллионами для удовлетворения своего честолюбия, для того, чтобы сделать свою дочь королевой!

— Так слушайте же, вот в чем состоял мой тайный план! Я желал этого союза для блага Гардунии, вот документ, который докажет вам справедливость моих слов, — сказал граф Кортецилла, подавая седому суперьору Севильи бумагу. — Сколько выгод принес бы Гардунии такой союз ее принципе с доном Карлосом! Сколько силы и влияния приобрела бы она! Но дон Карлос обманул меня, и я пользуюсь случаем высказать вам это.

— Ваш план прекрасно задуман, — сказал суперьор Севильи, — вы делали все для блага Гардунии!

— Яготов был пожертвовать дочерью, а меня смеют обвинять в эгоистических замыслах! Не задумываясь, объявил бы вам, что дон Карлос заслуживает смерти за нарушение слова, но пока мы еще можем обращать в свою пользу устраиваемые им беспорядки!

— Вы достойны удивления, принципе! — вскричал суперьор Кордовы. — Свою жажду мести вы приносите в жертву интересам Гардунии! Одно это уже бесспорно доказывает вашу мудрость и ваше великодушие!

— Мы скромно преклоняемся перед вашей властью! — заключили суперьоры.

Сходка в Альгамбре разошлась.

 

XIX. Торжество Бланки Марии

На скалистых горах северной Испании у городка Ираны царило еще ночное безмолвие.

Редко кто заходил в эти большей частью непроходимые места, разве что контрабандисты или люди, хорошо знакомые с тропинками в ущельях. Прежде здесь было, вероятно, еще опаснее, потому что пропасти, попадающиеся на каждом шагу, поглощали множество жертв.

Так, например, несколько лет тому назад один из жителей Ираны, служивший почтальоном в этой местности, возвращаясь рано утром домой, нечаянно оступился и упал в пропасть. Он был вдов и с трогательной заботой относился к своим детям, которых у него после смерти жены осталось десять человек. Две его старшие дочери пришли в такое отчаяние, узнав о случившемся, что тут же побежали на место несчастья и, рыдая, бросились, держась за руки, вслед за отцом. Никто даже не успел' остановить их.

После этого случая окрестные жители отметили опасное место высоким черным крестом. Возвышаясь над расщелиной скалы, он далеко виден и служит как предостережением, так и напоминанием о превратности человеческой жизни и ее последнем часе. Такое предостережение среди этих неприветливых скал, глубокой тишины, величия окружающей природы и постоянной опасности больше чем где-либо возносит мысль к небу. Молчание этих мест нарушается только шумом водопада да криком орла, кружащего над вершинами скал.

Недалеко от черного креста с одного выступа скалы на другой перекинут мостик с перилами. Это просто узенькая доска с такой трещиной, что она должна непременно проломиться от первого прикосновения человеческой ноги. Время ли было тому виной или злое на-мерение — неизвестно. Окрестные жители знали о состоянии мостика и всегда обходили его, но никто не позаботился заменить его новым и прочным.

Темнота осенней ночи, наступившей в это время года очень рано и длившейся почти до пятого часа утра, еще лежала на вершинах скал и в долинах.

Не было и четырех часов, когда к крутому обрыву подъехали дон Альфонс и донья Бланка. Соскочив с лошадей, они бросили поводья сопровождавшему их зуаву и, обойдя мостик, пошли с другой стороны к тому месту, где виднелся в утреннем полумраке черный крест.

Навстречу им пахнуло холодом. Плотнее закутавшись в плащи, они стали подниматься по тропинке обрыва, и не прошло получаса, как были уже у креста. Карлист еще не приходил.

Здесь дорога делала поворот, так что мостик пропадал из поля зрения, кроме того, его заслонял кустарник и мешал разглядеть утренний сумрак.

Бланка, подойдя к повороту, пыталась разглядеть что-нибудь вдали, но никто не показывался. Наконец Альфонс заметил солдата и указал на него Бланке, тотчас вернувшейся к нему.

На ней был пунцовый берет и богатая куртка, в каких ходят зуавы. За пояс, шитый золотом, были заткнуты кинжал и пистолет.

Теперь и она увидела торопливо приближавшегося солдата.

В то время как он подходил к ним, приложив руку к козырьку, внизу, по той дороге, по которой пришли Альфонс с Бланкой, кралась, прячась в кустах, человеческая фигура.

Бланка Мария заметила ее и, казалось, тотчас узнала, кто это был.

— Кто идет? — окликнула она.

Человек не отвечал, пытаясь скрыться в жестком кустарнике.

— Клянусь честью, это шпион! — воскликнула Бланка, обращаясь к Альфонсу и карлисту, и выхватила пистолет из-за пояса.

С поразительной твердостью подняв его, она прицелилась в фигуру, которую с трудом можно было различить между кустами, и выстрелила.

Эхо грозно раскатилось в скалах… Почти в ту же минуту раздался глухой крик и хрустнули ветки.

— Посмотри, кто там, и приди сказать! — хладнокровно приказала Бланка солдату, поспешившему исполнить ее приказание.

Там умирал, истекая кровью, патер Иларио. Когда карлист доложил об этом Бланке, она невозмутимо сказала:

— Патер? Ну, сам виноват, зачем подкрался и ничего не отвечал на мой оклик! Мы живем в военное время!

— Он умер? — спросил Альфонс.

— Умирает, — ответил карлист.

— Оставим это, — сказала Бланка. — Скажи, что ты заметил в Иране? — обратилась она к солдату.

— С наступлением вечера я пробрался к домику с оленьими рогами на фронтоне, где жили две указанные капитаном Тристани женщины, и спрятался в саду, перед окнами. Сеньора и ее подруга сидели в комнате у открытого окна: у них горела свеча, и они долго разговаривали.

— Заметил тебя кто-нибудь?

— Нет, никто! Около одиннадцати часов, когда все кругом стало засыпать, сеньора накинула поверх своего белого капота черный плащ, потушила свечу и вышла из дома.

— Одна? — спросила Бланка.

— Подруга ее тоже вышла в сад, осторожно огляделась и неслышно прокралась на улицу. Убедившись, что никого кругом нет, она сделала знак сеньоре, и та быстро направилась по дороге к замку.

— К замку! Значит, она знала, что генерал Павиа в плену.

— Дав ей отойти на некоторое расстояние, я осторожно отправился следом, держась в тени деревьев, окаймлявших дорогу. Она не замечала меня и бежала так, что было трудно не упустить ее из вида.

— И не боялась! Ну, на такое рискованное дело способна только любовь, — презрительно сказала Бланка.

— Не прошло и часа, — продолжал солдат, — как сеньора уже подходила к замку. Прислушиваясь, она обошла его кругом, чтобы узнать, где стоит караул, но солдаты разместились во дворе, в замке все спало. Тогда сеньора вернулась снова к заднему крыльцу и скрылась из вида. Я вышел из кустов, осмотрел все кругом, но ее и след простыл, она точно растаяла в воздухе. Я подождал немного, был уже второй час, а сеньора все не показывалась. Тогда, боясь не поспеть сюда к назначенному времени, я поторопился уйти…

— Не дождавшись, что будет дальше?

— Я опоздал бы сюда!

— Так отчего же ты не поднял тревогу?

— На это я не получал приказания.

— Дурак! — крикнула Бланка. — Ты умрешь! Графиня прошла в замок!

Карлист испугался.

— Это невозможно, — сказал он, — во дворе стояли караульные.

— Она на все решится, чтобы пройти к пленнику! Что, если ей удастся освободить его!

— Этот солдат настоящий болван! — закричал дои Альфонс. — Он заслуживает смерти!

— О, если графине удастся ее попытка!.. Я дрожу от гнева при одной мысли об этом! — злобно говорила Бланка. — Скорей назад, в лагерь, еще нет пяти часов! Если им и удалось бежать, далеко они все равно не уйдут.

— Следуй за нами! — прибавила она, обращаясь к карлисту, побледневшему при ее угрозе.

— Берегись, если они убежали! — бешено крикнул ему дон Альфонс. — Клянусь всеми святыми, ты умрешь.

И поспешно, вместе с супругой, он спустился с обрыва к лошадям. Проходя мимо патера, Бланка убедилась, что он умер, и велела зуаву позаботиться перенести его после в лагерь. Предоставив карлисту вести отряд сопровождавших их зуавов, дон Альфонс и его супруга быстро вернулись в лагерь, и тотчас несколько конных отрядов выслано было оцепить замок на большом расстоянии. В случае, если пленнику действительно удалось бежать с помощью графини, в погоню за ними решено было выслать еще несколько отрядов.

Сделав все эти распоряжения, Бланка велела солдату, принесшему известие из Ираны, сесть на лошадь и вести их к замку. Несколько зуавов следовало за ними. Бланка рядом с Альфонсом ехала впереди всех, тотчас за ней — карлист, указывавший дорогу и дрожавший за свою жизнь.

Мысль, что ненавистные Мануэль и графиня Инес, казалось бывшие уже у нее в руках, ускользали от нее, приводила Бланку в негодование. Альфонс разделял ее гнев, не зная настоящей его причины. Его приводило в бешенство, что генералу республиканских войск удалось, может быть, бежать из плена.

Маленькая кавалькада мчалась во весь опор по дороге к замку. Недалеко от него они встретили несколько карлистов, впереди которых Бланка тотчас узнала Изидора. Он нахмурился, увидев их.

— Пленнику удалось бежать ночью из замка! — доложил он и воскликнул, увидев карлиста: — Смерть караульному! Побег устроила графиня.

Ярость захлестнула Бланку. Альфонс выдернул шпагу, но жена выхватила ее у него из рук и вонзила в грудь солдата, беззвучно упавшего с лошади.

— Черт возьми! — закричал дон Альфонс. — Он в самом деле убежал! Нужно найти его во что бы то ни стало. Конные отряды уже разосланы?

— Я даже послал разведчиков, ваше высочество, — сказал Изидор, — и сам еду на поиски.

Спутники Тристани хлопотали в это время около своего товарища, так внезапно наказанного Бланкой.

— Если бы этот негодяй был внимательнее, — вскричала она, — они бы не убежали.

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, — старался успокоить ее Изидор, — они опять попадут к нам в руки, далеко им не убежать. Я послал солдат в Ирану и пригрозил сжечь город, если мы не найдем пленного.

— Отлично! — согласился Альфонс.

В эту минуту к ним быстро подъехал конный.

— Сейчас я узнал, что сегодня на рассвете видели какую-то сеньору и монаха, направлявшихся в горы.

— Сеньору и монаха? — спросила Бланка.

— Это так и есть, ваше сиятельство, — пояснил Изидор, — пленный воспользовался рясой монаха, пока тот спал. Я-то считал присутствие патера лучшей защитой от побега.

— Ну так скорей же, в горы! За ними! — вскричала Бланка, сделав знак конвою, и рядом с мужем помчалась по дороге в Ирану.

Солнце стояло уже высоко, и беглецы должны были намного опередить их.

В то время как Бланка и Альфонс приближались к горам, они увидели впереди странную процессию.

Навстречу им двигалась толпа женщин. Три из них вышли вперед и, подойдя к принцу и его супруге, упали перед ними на колени, протягивая руки.

— Сжальтесь, сжальтесь над Ираной! — кричали они. — Мы не виноваты в том, что случилось! Пощадите наши дома и семейства!

Бланка и Альфонс остановились.

— Выдайте нам бежавшего пленного и графиню, в противном случае Ирана будет разрушена, — отвечала амазонка.

— Сжальтесь над мирными жителями! — умоляли женщины. — У нас нет никого из ваших врагов. Пощадите нас!

— Не будет вам пощады, если беглецы не попадут в наши руки! — вскричала Бланка, напоминавшая в эту минуту лицом и голосом безжалостную мегеру. — Прочь с дороги, или мы растопчем вас лошадьми!

Испуганные женщины с отчаянием увидели, что Бланка" и Альфонс готовы исполнить свою угрозу, и с криками ужаса и горя бросились в сторону. Всадники промчались мимо, не обращая внимания на вопли и простираемые к ним руки. Несчастным жителям Ираны нечего было ждать пощады и сочувствия. Городок и их имущество были обречены на гибель.

Бланка рядом с мужем мчалась в погоню за генералом и Инес. Нет, им не избежать ее ненависти и мести! Этот Мануэль оставил ее ради Инес! Ее, которая так страстно любила его! Но теперь она его ненавидит и кровью отомстит ему и своей сопернице. Только из-за этого и оказалась она в лагере дона Карлоса! Не для того же она вышла за Альфонса, чтобы жить возле него, она его никогда не любила!

Но теперь дочь дона Мигеля, узурпатора, который когда-то так же неистовствовал в Португалии, была на своем месте! Теперь она знала свое назначение. Бланка Мария де ла Ниевес готовилась стать ужасом и бичом Испании, превзойти жестокостью красноволосого супруга и кровожадного Карлоса.

Подъехав к обрыву, она, Альфонс и Изидор сошли с лошадей, которых приняли зуавы, и втроем стали подниматься по тропинке, ведущей мимо старого креста к Иране.

Роскошная фигура доньи Бланки в богатом военном костюме была так обольстительна, что Изидор наслаждался, украдкой любуясь ее прекрасными формами, глядя, как она поднимается на скалу. Дон Альфонс, идя рядом с ней, в трудных местах любезно предлагал ей руку, но она не принимала этой услуги и гордо, без всякой помощи, преодолевала все затруднения.

Вдруг она вскрикнула и указала рукой на тропинку, извивавшуюся вдали между скалами.

Там шел монах с сеньорой, закутанной в черное. Они намного опередили своих преследователей, но все-таки их ясно можно было разглядеть.

— Это они! — крикнула с торжеством Бланка. — Они в наших руках!

— Клянусь святыми, монах — это генерал, а с ним — графиня Инес, — подтвердил Изидор с улыбкой.

— Вперед! За ними! — крикнули Альфонс и Бланка.

В эту минуту монах и его спутница заметили своих преследователей.

Молодая графиня схватила руку Мануэля. Бланка увидела это и злобно улыбнулась.

Инес торопила жениха, узнав Бланку. Они быстро шли вперед. Альфонс, Изидор и Бланка — за ними. Лицо принцессы выражало торжество.

Вдруг она быстро подошла к мужу и, схватив его руку, указала на то место, ккоторому направлялись беглецы.

Перед ними был узенький мостик. Черный крест зловеще поднимался между скалами.

Принцесса демонически засмеялась, а Изидор, не понимавший, в чем дело, с содроганием посмотрел в лицо Бланке, искаженное злобным торжеством.

—Они погибли… —пробормотал Альфонс.

Между тем Мануэль и Инес, ничего не подозревая, шли к мосту —он впереди, она следом за ним. Раздался пронзительный крик, такой ужасный, что даже Альфонс и безжалостный Изидор содрогнулись.

Но Бланка Мария только холодно улыбнулась.

Мануэль и Инес упали вместе с мостом в зияющую расщелину…

 

XX. Гиены поля сражения

Между главными силами карлистов, выступавшими под предводительством главнокомандующего Олло, и войсками республики, которыми командовал генерал Марионес, завязалась битва, продолжавшаяся уже целый день.

Дон Карлос, получив донесение об этом, тотчас отправился к месту действия.

Уже наступил вечер, когда он туда приехал. Гром орудий смолк, и республиканцы, не достигнув никакого успеха, повернули в сторону, вероятно, чтобы соединиться с приближавшимся подкреплением.

Поздно вечером в штаб-квартиру приехал генерал Олло, опытный, искусный полководец, и тотчас явился к дону Карлосу, который с нетерпением ожидал его.

— Я пришел возвестить победу вашему величеству, — сказал Олло, кланяясь. — После десятичасового сражения неприятель оставил свои позиции, и войска вашего величества заняли их!

— Приятное известие, генерал! Расскажите, как было дело.

— Рано утром мои форпосты столкнулись с фланговым отрядом неприятеля, завязалась битва, разгоревшаяся сильнее, когда к неприятелю подоспели новые отряды, а мы, в свою очередь, тоже получили подкрепление. В это время я с главными силами находился милях в двух от поля битвы. Один из посланных мною адъютантов сообщил мне, что значительное неприятельское войско готовится принять участие в сражении, и привел перебежчика, сообщившего важные сведения. Прежде всего мы узнали от него, что у неприятеля девять тысяч человек, и я тотчас же велел своему войску идти форсированным маршем к полю битвы. Солдаты были очень оживлены и с громким «ура» двинулись вперед. Перебежчик между тем сообщил еще одно очень важное известие, а поскольку оно предназначалось, собственно, для вашего величества, то, не удержав его в тайне, мы могли бы возбудить вредные толки и посеять недовольство. Поэтому я велел расстрелять перебежчика, так только выслушал сообщение.

— И хорошо сделали, генерал. В чем же заключалось это тайное известие?

— Вам известно, ваше величество, как войска преданы старому Кабрере, этому опытному генералу, служившему вашим предкам, карлисты не раз побеждали под его началом. Имя Кабреры пользуется огромной известностью

— Я и теперь хочу, чтобы он принял участие в войне.

— Это было бы опасно!

— Как! Что вы хотите этим сказать, генерал?

— Кабрера — изменник!

— Кабрера! Невозможно!

— Он связан с неприятелем.

— Кто это сказал?

— Перебежчик, и готов был дать мне доказательство истины своих слов. Но зная, к каким последствиям может привести подобное событие и в какой тайне надо держать известие о нем…

— Доказательство, доказательство! — нетерпеливо вскричал дон Карлос.

— Конхо, главнокомандующий неприятеля, поддерживает тайную связь с Кабрерой.

— Немыслимо! Невозможно!

— Перебежчик подтвердил свое показание. У одного из неприятельских офицеров было письмо Конхо к Кабрере. Офицера этого можно сразу узнать по адъютантской перевязи на мундире, зовут его Мальвар. В неприятельском войске был всего один адъютант — он убит, как мне сообщили, но мне удалось, не возбудив ничьего внимания, отыскать его труп среди убитых и раненых.

— Вы хорошо сделали, генерал!

— Надо овладеть этим важным документом, но так, чтобы никто об этом не знал! Я счел необходимым получить на этот счет приказания и распоряжения вашего величества.

— Кабрера — изменник!.. В этом надо удостовериться во что бы то ни стало, — пробормотал дон Карлос. — Продолжайте ваш рассказ, генерал, — прибавил он.

— Форсированным маршем мы достигли поля сражения в ту минуту, когда неприятель готов был разбить наш авангард.

Мои солдаты бросились на побеждавшего уже врага, и на всей линии завязался ожесточенный бой! Я бросился во главе своих кавалеристов на неприятельские батареи. С обеих сторон было множество убитых, поле окрасилось кровью! Два раза мы отступали, в третий раз нам удалось подойти к горам и вытеснить неприятеля. Пробился вперед и другой фланг, жестоко билась пехота.

Мои офицеры вели свои войска по трупам лошадей и людей, не останавливаясь, прямо на неприятельский огонь; враги стояли как каменная стена! Несколько часов подряд бой был почти равный. Наступал вечер, мои солдаты ослабевали, я бросился к той части войска, которую больше всего теснил неприятель, и поддержал ее мужество.

После долгих часов битвы наши ряды сильно поредели. В это время Марионес, по-видимому, получил какое-то донесение, и на одном из отдаленных холмов состоялся совет, между тем как битва продолжалась с прежней яростью. Мои офицеры утверждали, что адъютант неприятельского войска убит, и я действительно нигде больше не видел его. Вскоре бой стал заметно ослабевать с обеих сторон, а наступивший вечер совершенно положил ему конец. Неприятель снова занял свои позиции. Солдаты мои были так измучены, что не могли продолжать битвы. Однако, когда неприятель стал отходить сомкнутыми рядами к западу, я бросился со своими полками на поле сражения и занял неприятельские позиции! Кроме того, ваше величество, у меня сорок человек пленных и два неприятельских орудия.

— Благодарю вас за эту победу, генерал, — сказал дон Карлос, протянув ему руку, которую тот поцеловал.

— Благодарность вашего величества — лучшая награда за исполненную обязанность, — отвечал он. — Но уже темно, я должен спешить к войскам, чтобы после краткого отдыха преследовать неприятеля!

— Да, да, сделайте это, генерал, и храните в глубокой тайне донесение перебежчика! Пленных завтра на рассвете прикажите расстрелять. Я хочу показать, что намерен идти вперед без пощады и прощения, чтобы скорее кончить эту борьбу!

— Приказание вашего величества будет исполнено!

— Арьергард еще на поле сражения?

— Да, он разыскивает раненых с докторами и носильщиками.

— А в их руки не попадет адъютант? — поспешно спросил дон Карлос.

— Я отдал строгий приказ не трогать раненых неприятеля. Завтра утром я пошлю несколько солдат, под надзором которых окрестные жители обыщут поле сражения и займутся погребением.

— Утром? Хорошо, генерал! А ночью я позабочусь, чтобы отыскали адъютанта и нашли у него документ.

— Ваше величество, простите, если я напомню, что надо соблюсти величайшую осторожность! Кабрера пользуется огромным влиянием на войска, его имя свято чтится ими. Если узнают о его измене…

— …это повлечет за собой очень тяжелые последствия, — договорил дон Карлос. — Понимаю, совершенно понимаю, любезный генерал Олло! Предоставьте мне позаботиться, чтобы никто, кроме нас двоих, не узнал ничего об этом, а на себя мы можем положиться!

Олло почтительно поклонился и вышел. Дон Карлос задумался.

— Я должен прочесть депешу во что бы то ни стало, и никто не должен ее видеть, — пробормотал он. — Кабрера действительно пользуется большим влиянием в войсках, Олло прав! А депешу надо добыть. Адъютант убит, Олло никогда не ошибается. Но как обойтись без вмешательства посторонних, без чужой помощи? Есть, впрочем, одно средство — сделать это самому, — продолжал он, когда слуга внес свечи. — Но обирать убитых наказывается смертью. Э, что за вздор! Я должен сам взять депешу, даже если бы адъютант был только ранен, даже если бы мне пришлось убить его! Теперь уже ночь, на поле никого нет. Никто ничего не услышит и не увидит! Поспешу! Овладев депешей, я буду иметь в руках важное доказательство измены Кабреры и узнаю, верно ли известие, а затем можно будет уничтожить документ.

Монолог дона Карлоса был прерван вошедшими адъютантами. Они явились представить отчеты и получить приказания на ночь.

Он сказал, что ляжет спать. Оставшись один, он завернулся по обыкновению в широкий плащ, тем более что на улице было холодно и ветрено, и вышел через задние ворота. Ночи становились темными и холодными, так как наступала зима.

Рядом со штаб-квартирой всегда держали оседланных на всякий случай лошадей. Дон Карлос отправился в ту часть двора, где стояли лошади, и уже хотел взять одну из них, как спавший возле них конюх проснулся.

— Что вам надо, сеньор? — вскричал он.

— Молчи, разве не видишь, что я офицер его величества! — с досадой прошептал дон Карлос, оттолкнув конюха.

— Офицер! — сказал последний. — Но все равно нельзя, это лошади только для свиты!

— Я принадлежу к свите, имею тайное приказание его величества, поэтому мне нужна лошадь! Не для удовольствия же я вышел на улицу.

Конюх не узнал дона Карлоса.

— Извините, сеньор, я этого не знал, — сказал он, подводя лошадь.

— Через несколько часов я вернусь. Ты в эту ночь дежурный?

— Так точно, сеньор.

Дон Карлос вскочил в седло, и бешено заржавшая лошадь помчалась к полю битвы, до которого было около четверти мили.

Ночная тишина окружала кровавую сцену войны.

Везде валялись трупы людей и лошадей, разбитые фуры.

Эта зловещая тишина пугала. Тут было царство смерти, собравшей свою жатву. По временам кое-где слышался стон раненого или последнее хриплое дыхание умирающего. Коршуны еще не успели заметить своей добычи.

Множество тяжелораненых лежало здесь рядом с убитыми, но карлисты не заботились о них, им едва хватало докторов и носильщиков для своих. Из-за бесчеловечного приказа Олло оставить раненых врагов без помощи до утра погибло множество народа. Многие могли еще быть спасены, если б о них позаботились сразу же. Но теперь кто поручится, что они доживут до утра?

Все эти ужасы скрывала ночная темнота. Но нет, вдруг то там, то здесь начали вспыхивать яркие огоньки, они исчезали и появлялись в другом месте. Вот раздался пронзительный крик. Что это? Что значат эти блуждающие огни и этот крик на поле, покрытом мертвыми и ранеными?

Между трупами сновали человеческие фигуры с кинжалами за поясом и фонарями в руках. Они обрезали полы одежд и карманы убитых. Если какой-нибудь раненый пробовал сопротивляться, эти гиены ударом ножа прекращали борьбу и брали свою добычу. Вот откуда был тот крик, раздавшийся среди ночного безмолвия.

Эти люди, пользуясь темнотой, обирали мертвых, не разбирая ни своих, ни чужих, часто отрезая пальцы, чтобы снять кольца.

У нас поле сражения стерегут жандармы, все время объезжая его дозором и стреляя в таких гиен, но у кар-листов они могли свободно и бесстрашно делать свое дело.

Дон Карлос невольно содрогнулся, увидев то там, то здесь сверкавшие огоньки и темные фигуры святотатцев. Но он не мог позвать караул и прогнать их, потому что сам шел сюда за тем же.

Ему во что бы то ни стало нужно было овладеть депешей, оставшейся в руках адъютанта Мальвара.

Соскочив с лошади, он привязал ее к дереву и пошел мимо трупов и разбитых фур по полю битвы, стараясь различить при слабом свете месяца блестящую перевязь адъютанта.

Общество мертвецов, видимо, не очень нравилось ему, холодный ночной ветер пробирал насквозь, он плотнее закутался в плащ. Едва пройдя половину поля, он уже раскаивался, что не взял с собой кого-нибудь из адъютантов. Тогда он мог бы прогнать этих гиен.

Страшная это была ночь. Ветер выл не переставая, тучи то и дело закрывали месяц, а перед глазами со всех сторон изуродованные тела убитых — тут солдат с оторванными ногами, там другой с разбитым черепом, а здесь карлист, лежащий разбросав руки, пуля поразила его прямо в сердце. И только вой ветра да стоны беспомощных раненых нарушали по временам это мертвое молчание.

Вдруг дон Карлос заметил, что несколько темных фигур, бродивших по полю, обирая убитых, пугливо бросились в сторону, выставив руки, как будто защищаясь от какого-то призрака и закрываясь плащами.

Неужели они заметили где-нибудь караульных? Этого не могло быть! Однако гиены исчезли одна за другой, и дон Карлос остался один на всем поле. Только вдали бродила какая-то одинокая черная фигура.

Полночь уже миновала. Холод невольно пробежал по телу этого рвущегося к престолу страшного человека, обычно никогда ни перед чем не дрожавшего. Но он переломил себя и продолжил поиски.

Наконец месяц, выглянув на минуту из-за туч, сверкнул на золотой перевязи, край которой был виден между трупами. Дон Карлос поспешил туда.

Оттолкнув ногой мертвых неприятелей, он наконец добрался до адъютанта генерала Конхо. Лежавший перед ним офицер был, наверно, Мальвар. Дон Карлос нетерпеливо расстегнул ему сюртук и увидел на груди тщательно сложенную депешу. Карлос жадно схватил ее. Вдруг его испугал какой-то шорох.

Быстро оглянувшись, он увидел в нескольких шагах от себя высокую, стройную женскую фигуру. Ее черное платье и черное покрывало развевались на ветру.

Это-то и спугнуло всех остальных с поля битвы. Дон Карлос вскочил, сжимая дрожавшей рукой депешу.

— Кто ты, призрак? — вскричал он. — Что тебе нужно здесь?

Бурный порыв ветра откинул покрывало, мелькнуло бледное лицо — он узнал Амаранту!

Теперь и он с ужасом выставил перед собой руки, пятясь от нее. Амаранта — на поле битвы, между трупами убитых? Ведь он убил ее ударом ножа в ту ночь в порыве страсти!..

А она все стояла неподвижно, бледная и величественная…

Дон Карлос, дрожа всем телом, бросился бежать к тому месту, где привязал лошадь. Еще раз пугливо оглянувшись, он сунул в карман депешу и, вскочив в седло, скрылся в ночной темноте.

 

XXI. Монах

Антонио после разговора с доном Карлосом в его штаб-квартире с тяжелым сердцем ушел из карлистского лагеря, снова надев монашескую рясу поверх своей обычной одежды патера.

Инквизиторы поручили ему остаться при доне Карлосе и войти к нему в доверие. Это было бы нетрудно, если бы он иначе повел дело, теперь же между ним и принцем встала непреодолимая преграда. Они разошлись в главном и разошлись бесповоротно, служба при доне Карлосе стала для Антонио невозможной.

Она была бы полна смысла, если бы он мог убедить дона Карлоса отказаться от гибельных замыслов и тем самым спасти Испанию, но дон Карлос с гневом отверг его мольбу. Антонио понял, что все попытки его будут напрасны и Испании не избежать своей страшной участи. Кровавая, гибельная борьба уже начиналась, остановить ее было невозможно!

Антонио, лишенный родительской любви, не знавший ничьей привязанности, весь отдался любви к родине. Он не мог служить ей с оружием в руках, поэтому надеялся послужить, находясь при доне Карлосе. Но и это ему не удалось. Принц не хотел отказаться от кровавых намерений, а патер Антонио не хотел быть свидетелем его жестокостей.

Теперь у него здесь, на севере, осталась одна задача — защищать и оберегать двух девушек, которых он на время устроил в домике старой вдовы.

Уже несколько недель он не видел Амаранты и Инес, дольше, чем предполагал, и теперь спешил к ним, чтобы проводить их обеих в Пуисерду, как хотела графиня.

Они, верно, с нетерпением ожидают его. Антонио торопился в Ирану. Это было в тот день, когда Мануэль Павиа бежал из замка с помощью Инес, а потом вместе с ней, на глазах доньи Бланки, сорвался в пропасть.

Но патер Антонио ничего не подозревал. С той минуты, как расстался с девушками, он ничего не слышал о своем друге, он не знал даже, что его захватили карлисты. Патеры, которых он встречал в карлистских лагерях, ничего сами не знали, офицеры не смели рассказывать, а солдаты не думали ни о чем, кроме вина, карт и разбоя.

Он шел в Ирану, утоляя голод в дороге сочными плодами и маисовыми лепешками, а жажду — водой.

Его поразило, когда он увидел, что ворота городка стерегут жители, вооруженные старыми винтовками и охотничьими ножами.

Что это значило?

До сих пор ему как монаху были всегда открыты все двери, теперь же на него вдруг бросились стоявшие в карауле жители и схватили его, крича все разом, так что Антонио решительно ничего не мог понять.

— Вот он! Он должен сдаться карлистам, — кричали со всех сторон. — Это беглец, генерал, причина нашей беды! Он ведь бежал в рясе!

И его с торжеством повели в город, не отвечая ни на какие его вопросы. Только когда увидели наконец, что на нем настоящая монашеская одежда, и по. бумагам, которые он показал, убедились, что он патер Антонио, его отпустили.

К кому бы он ни обращался, все уклонялись от его вопросов, и никто толком не объяснил ему, что произошло. Все это было слишком странно и непонятно.

Антонио поспешил к домику вдовы, но тут его ждали новые загадки: девушек не видно было ни у окна, ни в садике, который, несмотря на осень, все еще буйно зеленел.

Антонио постучал в одну дверь, потом в другую, но никто ему не открыл. Наконец на его продолжительный стук вышла испуганная вдова. Монах поклонился и подошел к ней. Старуха отчаянно всплеснула руками, узнав его.

— Святая Мадонна! Это вы! — сказала она, понижая голос. — Зачем вы сюда пришли? Вы навлекли несчастье и беду не только на мой дом, но на весь город!

Антонио испугался.

— Я не понимаю вас, сеньора, — серьезно сказал он. — Я пришел навестить двух девушек, которых устроил у вас.

— Ну вот из-за этих-то девушек и разразилась страшная беда над всей Ираной! — сердито вскричала матрона. — Чуть не сожгли город. Такие страсти здесь были, что Боже избавь! И всем этим мы обязаны вам.

— Но что же случилось, сеньора? Вы же видите, я ничего не знаю, у меня не было дурных намерений!

— Дурных намерений? Хотите еще казаться благочестивым человеком, а связались с девушками, из-за которых на нас как снег на голову сваливаются карлисты! Очень вам благодарна, что впутали меня в эту распрекрасную историю! Лучше бы вы кому-нибудь другому оказали такую честь и не ко мне привели их, сколько страху я из-за них натерпелась…

— Погодите горячиться, сеньора.

— Как, вы еще мне указываете! Это интересно! Смотрите, чтобы я не созвала жителей да не рассказала всем, что это вы привели сюда девушек, тогда и ряса не спасет вас, все сильно раздражены. Вся Ирана в опасности…

— Успокойтесь, сеньора, и скажите, наконец, что случилось, — серьезно перебил Антонио горячившуюся женщину. — Вы же видите, что я ничего не знаю.

— И не стыдно ли вам, благочестивому человеку, связываться с такими девушками! Они принесут вам большие неприятности, помяните мое слово…

— Но я хочу знать не ваше мнение, сеньора, а факты.

— Ну да, правды ведь никто не любит!

— Прошу вас, расскажите мне, что случилось, — повторил Антонио, — и торопитесь, ради Бога, все это так ужасно!

— А вот извольте: неделю тому назад ночью поднялся переполох из-за одной девушки, никогда еще в Иране не было ничего подобного! Она начала вдруг громко звать на помощь, и, когда сбежался народ, из ее комнаты выбежал мужчина…

— Невозможно!

— Да, все видели!

— Амаранта…

— Да, да, именно она, — сказала матрона.

— Но если это был он…

— На нем был кавалерийский плащ и сапоги со шпорами, но лица рассмотреть не могли, потому что он бежал, как сумасшедший, ранив девушку кинжалом в плечо.

— Он хотел убить ее!..

— Кто их знает, как это все случилось, она ничего не стала рассказывать, верно, сама виновата! Другая поступила еще безумнее. В старом замке по ту сторону гор сидел в плену у карлистов какой-то генерал…

— Республиканский?

— Да, его взяли во время ночной атаки.

— Вы не знаете имени?

— Они называли его Албукерке.

— Дон Мануэль Павиа де Албукерке? — спросил Антонио.

— Да, да! Его должны были сегодня рано утром расстрелять. И тут другая сеньора исчезает ночью из дома. Она убежала в замок. Клянусь всеми святыми, я ничего этого не знала! Вдруг сегодня на рассвете сюда налетели конные карлисты, грозя сжечь всю Ирану, если мы не выдадим беглецов. Пленный бежал с помощью сеньоры, и они преследовали его. В Иране никто об этом ничего и не знал. Взбешенные карлисты клялись сжечь все наши дома, если в течение дня мы не отыщем беглецов: сеньору и генерала в монашеской рясе. Страх напал на жителей, карлисты ведь шутить не станут! Они ускакали дальше, а здесь у нас все в ужасе, не знают, что и делать. И все из-за этих девушек! Послали нескольких женщин просить пощады, а сеньору Амаранту, оправившуюся от своей раны, прогнали из города. О беглецах между тем до сих пор ни слуху ни духу!

— О Господи… бедные… — пробормотал Антонио.

— Да, пожалейте нас! Вам ведь мы обязаны своим несчастьем! Три женщины, посланные просить о пощаде, вернулись ни с чем. Донья Бланка прогнала их. Теперь все еще больше боятся, того и гляди нагрянут карлисты и исполнят свою угрозу. Тогда все мы пропали!

— А беглецов так и не могут найти?

— До сих пор не могут! Кто их знает, где они спрятались.

— Их преследуют! Что же с ней будет? Где искать Амаранту?

— Не знаю. Что за несчастье! — жаловалась вдова. — Если их не найдут, карлисты сожгут Ирану! Они ничего не щадят.

— Это настоящие разбойники! — вскричал с негодованием Антонио. — Да защитит небо Мануэля и девушек! Мне и в голову не приходило, — обратился он к матроне, — что такое может случиться, иначе я не воспользовался бы вашим кровом. Вы испанка и всей душой принадлежите родине, а не дону Карлосу и его сообщникам. Не одной Иране, всей Испании грозит гибель. Вы говорите, что я виноват в вашей беде, но вы просто не знаете всего. Теперь некогда объяснять, мне надо спешить, но верьте, у меня не было дурных намерений. Я обещал быть защитником этих двух девушек и свято исполню свой долг до конца. Не теряйте надежды на Бога, что бы ни случилось! Святая Мадонна да защитит вас и Ирану!

Старуха сложила руки…

— И я молюсь об этом, — сказала она.

— Не проклинайте меня и не сердитесь напрасно! Надо спешить к несчастным и помочь им. Благодарю вас за все, что вы сделали, и верьте, что мы честные, порядочные люди, хотя и навлекли невольно беду на ваш город. Прощайте, да защитит вас Бог!

Антонио ушел из домика старой вдовы. Был уже поздний вечер, когда, выйдя из городка, он направился к далеким горам.

Где искать Инес? Уныние охватило его. Мануэля чуть не расстреляли, Инес, презрев опасность, сумела спасти его. Она его любила, Антонио знал это, любила самоотверженно, поэтому и решилась на такой отчаянный шаг.

Как должен был страдать Антонио при мысли, что Инес потеряна для него навсегда, что она любит Мануэля и живет только для него одного!

Но Мануэль был другом Антонио, и молодой патер решил, не колеблясь, что он заставит молчать свое чувство и смирится с мыслью, что та, которой он отдал свое сердце, любит другого.

Выйдя к горам и поднявшись на первые холмы, Антонио взглянул на вечернее небо, усеянное звездами, и эта величественная картина наполнила благоговением его душу и вознесла его мысли к Богу. Опустившись на колени и подняв глаза к небу, к другим, далеким мирам, управляемым волей Божией, он стал молиться. Эта молитва, излившаяся из глубины его сердца, скорей дошла до престола Всевышнего, чем все песнопения и молитвы, в которых участвовало не сердце, а язык и руки, отсчитывавшие положенное число косточек на четках. Этот молившийся монах был действительно набожным благородным человеком, на деле доказывавшим свою набожность и всей душой стремившимся к Богу.

Закончив молитву, Антонио стал подниматься выше по узенькой горной тропинке. Он хотел отыскать Мануэля и Инес, но решительно не знал, какого направления держаться. Может быть, они уже попали в руки своих преследователей и палачей1 Эта мысль мучила его, тогда ведь они погибли!

Подойдя к тому месту, где прежде был мост, Антонио в раздумье остановился у обрыва; внизу шумела вода. Вдруг ему показалось, что кто-то глухим голосом зовет на помощь. Он подошел к самому краю обрыва. Крик раздался снова, и патер ясно различил, что голос доносится снизу.

Не случилось ли с кем несчастья? Сломанный мост тоже говорил, что это возможно. Неужели кто-то упал и лежит там внизу без всякой помощи? Мысль эта привела его в ужас. Несчастный мог оказаться и карлистом, но все равно ему нужна была помощь.

В ночной тишине снова раздался глухой крик, и Антонио начал осматриваться в поисках места, где удобно было бы спуститься.

Долго бродил он кругом, пока не нашел наконец такое место.

Он поспешил вниз, то пробираясь между кустами, то перепрыгивая с камня на камень. Внизу клокотала вода, слева поднимались скалы, поросшие кустарником. Монах не боялся ничего. Наконец путь стал пошире, густой мох и роскошные растения покрывали здесь утесы, но внизу было совершенно темно от подымавшихся с обеих сторон скал.

Вдруг издалека опять донесся крик, значит, Антонио шел верно, но крик был уже так тих, в нем слышалось такое отчаяние, как будто звал на помощь умирающий. Что если он придет слишком поздно? Позабыв всякую опасность и поручив душу Богу, Антонио еще прибавил ходу, перепрыгивая с камня на камень, рискуя каждую минуту сорваться и упасть в воду.

Крик слышался все ближе.

— Потерпите, к вам идет помощь! — крикнул Антонио.

Послышался тяжелый вздох…

— Скорее! — слабым голосом проговорил несчастный.

— Я здесь! Где вы? — спросил Антонио.

— Монах! О, слава Богу! — голос раздался совсем рядом. — Помогите, я и сеньора упали с моста.

Патер Антонио поспешно подошел к темной фигуре, склонившейся над кем-то, неподвижно лежавшим на поросших мхом камнях.

— Помогите этой сеньоре, благочестивый отец, — сказал голос, заставивший Антонио содрогнуться.

— Это ты, Мануэль? — вскричал он, подходя ближе.

— Боже мой… Антонио! Слава Богу!

— А графиня Инес?

— Она без сознания! Я тоже был без сознания, а когда очнулся… Инес висела там, на дереве, зацепившись одеждой за какой-то сук… Я перенес ее сюда, положил на эту рясу, смачивал виски водой, но она не приходит в себя. Без тебя мы погибли бы здесь!

Монах сложил руки… Чудо помогло ему отыскать Инес и Мануэля.

Он не слышал, что говорит Мануэль, он стоял на коленях, не сводя глаз с бесчувственной девушки. Наконец она тихонько вздохнула, и надежда снова оживила сердце Антонио.

— Бог поможет нам, — сказал он, — он услышал мою молитву, я нашел вас.

— Ты нас искал, Антонио?

— Да, я узнал, что произошло.

— Я слабею, Антонио, — прошептал Мануэль, голова его была в крови, лицо и руки сильно поранены. Страх за Инес поддерживал в нем силы, заставлял забыть собственные страдания, но теперь силы покинули его, и он упал без чувств на землю возле нее.

Антонио не знал, что ему делать, как помочь несчастным? Место было безлюдное, выбраться из этого ущелья слишком трудно, всякое жилье далеко, а между тем нужна была быстрая помощь.

Тут он вспомнил, что недалеко, в горах, есть монастырь, в котором он жил ребенком и провел долгие годы послушничества. Ему давно хотелось посетить любимый старый монастырь, разузнать, может быть, о своем происхождении, о своих родителях, повидаться с добрым братом Пабло, воспитавшим и любившим его, как родной отец. Образ этого старика не изгладился из памяти Антонио. Здешние монахи жили совершенно в стороне от остального мира и в былое время всегда с готовностью помогали всем несчастным. Не пойти ли туда, к достойному Пабло?

Однако, принимая генерала, преследуемого карлистами, монастырь подвергался опасности, потому что эта местность была в полной их власти. Но эти монахи не посмотрят на мундир, они любому охотно окажут необходимую помощь. Надо воспользоваться ночью, чтобы перенести туда Мануэля и графиню, только тогда их можно будет спасти.

В монастыре им окажут и врачебную помощь, потому что один из братьев хорошо изучил медицину. Да, медлить больше нельзя.

Быстро поднявшись, Антонио вернулся наверх прежней трудной дорогой.

Уже наступила ночь, но он хорошо знал окрестность, потому что восемь лет прожил в этом монастыре. Было за полночь, когда он подошел к монастырским воротам. Высокие ели и сосны окружали огромное старое здание.

Грустные чувства вызвал в душе патера вид высоких стен. Когда он увидел через решетчатые ворота пустой монастырский двор, где так часто бродил юношей, старые деревья, колодец и больницу, в которой столько несчастных находили приют и помощь, его охватили воспоминания! Ему казалось, что он пришел в свой отчий дом. И понятно, ведь его отдали сюда маленьким беспомощным ребенком, здесь прошли его детство и юность. Правда, с годами его стали манить другие стены, ему хотелось найти дом своих родителей, узнать, что-нибудь о них, но теперь он думал только об одном — как бы поскорее помочь несчастным.

Антонио позвонил у ворот. Через несколько минут их отворил брат-привратник, вышедший с фонарем посмотреть, кто пришел в монастырь в такую позднюю пору.

Антонио внимательно вгляделся в него и понял, что это не прежний привратник, бывший в его время. Ему стало немножко грустно, он сразу почувствовал, что чужой тут.

— Что вы хотите, благочестивый брат? — спросил привратник, когда Антонио попросил позволения войти.

— Я пришел просить вас оказать помощь двум несчастным в горах, брат мой, — отвечал Антонио, входя во двор.

— В таком случае вы не напрасно обратились сюда, благочестивый отец! Я сейчас разбужу настоятеля!

— А кто настоятель? — спросил Антонио.

— Старый патер Пабло.

— О, как я рад!

— Вы его знаете, благочестивый отец?

— Да, знаю и люблю! Скажите ему только, что пришел Антонио из монастыря Святой Марии.

Брат поклонился и пошел по темным переходам монастыря, погруженного во мрак и сон. Антонио следовал за ним. Все было тут знакомо ему: и красные каменные плиты портала, и маленькие глубокие окна, и башенка с колоколом, часто призывавшим его к мессе! Каждый камень, каждое дерево было ему знакомо и дорого, теперь хотелось только увидеть патера Пабло, о котором столько времени он ничего не слышал.

Наконец в длинном коридоре показался луч света.

— Где он, где Антонио? — раздался знакомый голос. — Где мой прилежный, милый брат, друг и сын!

Рядом с привратником стоял менах, наскоро накинувший на себя темную рясу. Длинная седая борода, редкие седые волосы и морщинистое лицо говорили о глубокой старости. Несмотря на это, он был еще бодр и крепок на вид. С нетерпением и радостью раскрыл старик объятия, и Антонио бросился к нему.

— Антонио, милый Антонио! — говорил седой настоятель. — Как ты обрадовал старого брата Пабло! Я уже не надеялся больше увидеться с тобой. Пойдем скорей ко мне в келью.

— И я так рад, дорогой отец, только радость моя в душе, выразить ее я не умею!

— Все тот же! Ну, дай же посмотреть на тебя, вот какой славный стал, и в таких молодых летах достиг почестей… но ты заслуживаешь их, ты приобрел такие большие знания…

— Большей частью которых обязан тебе, твоей помощи, брат мой! Но я еще долго не пришел бы сюда, если бы меня не привело важное обстоятельство, несчастный случай в горах.

— Несчастный случай? — тревожно спросил старик. — Говори скорей, в чем дело?

Антонио вкратце рассказал настоятелю о случившемся. Старик тотчас велел дежурным братьям взять ивовые носилки и отправиться на помощь к несчастным. Он я сам пошел с Антонио к тому месту, где лежал Мануэль рядом со все еще бесчувственной графиней. По дороге молодой патер рассказал брату Пабло об этих двух несчастных и о том, что они значат для него.

На востоке уже забрезжило утро, когда монахи добрались до Мануэля и Инес. С помощью Пабло и Антонио их уложили на носилки, закрыли и осторожно понесли. Когда, наконец, все счастливо выбрались на горную тропинку, Антонио поблагодарил Бога в душе, самая трудная часть пути была позади! Солнце уже взошло, когда процессия достигла монастырских ворот. По приказанию Пабло больных положили в двух свободных кельях больницы, где во избежание опасности позаботились снять с Мануэля его мундир. Для ухода за молодой графиней настоятель выписал из женского монастыря, сходившегося в какой-нибудь четверти мили от них, сытную пожилую сестру.

Антонио поблагодарил седого патера за помощь, теперь можно было надеяться, что несчастные будут спасены. Он сам руководил уходом за ними и обещал старому Пабло остаться у него в монастыре до тех пор, пока состояние здоровья Мануэля и Инес не станет значительно лучше.

Монах, лечивший их, не говорил еще ничего определенного, так как пострадали оба довольно серьезно, но обещал сделать все возможное, чтобы возвратить больных к жизни.

 

XXII. Неожиданный гость

Дукеза сидела в своей ложе, в стеклянном зале, с удовольствием и гордостью разглядывая толпу гостей, великолепие обстановки и сцену.

Губы ее тихонько шевелились, дукеза Кондоро по обыкновению говорила сама с собой. Цвет ее носа показывал, что она опять предалась любимому занятию.

На ней было фиолетовое шелковое платье, ожерелье из драгоценных камней того же цвета и вуаль на седоватых волосах, но весь этот богатый наряд сидел так небрежно, во всей ее фигуре было видно такое полное отсутствие заботы о себе, что прежней герцогини невозможно было узнать. В этой старухе все говорило о том, что былые манеры утрачены, что она отвыкла теперь от порядочного общества, потому что слишком долго жила на самом дне.

Она, видимо, наслаждалась своим заведением и получала огромное удовольствие от пения и танцев, исполняемых на сцене. Все это дукеза устраивала по своему вкусу, и публика была явно довольна, потому что залы все время были полны посетителей.

Главной притягательной силой салона дукезы были несколько хорошеньких женщин полусвета, среди которых особенной красотой и грацией отличалась одна, лег шестнадцати.

Никто не знал ее настоящего имени, все звали ее просто Альмендрой, Миндальным Цветком. Сна была родом из Гранады. Многих знатных донов очаровала она своей стройной фигурой, роскошными формами, блестящими черными волосами, огнем темных глаз и тонко очерченным личиком, многих отличала в свою очередь и Альмендра, но никто не мог похвастать более близкими отношениями с ней.

Это казалось очень странным, так как Миндальный Цветок, принадлежа к полусвету, всегда являлась в великолепных костюмах и дорогих украшениях.

Убранством своего будуара и образом жизни она могла соперничать с любой графиней или герцогиней.

Между тем это была бедная безродная сирота, завидовавшие ей приятельницы рассказывали, что ребенком она сидела в лохмотьях на ступенях храма в Гранаде и продавала букетики полевых цветов.

С недавнего времени Миндальный Цветок стала каждую ночь появляться в салоне дукезы. Восхитительно прекрасная, она входила в зал с уверенностью королевы и с бешеным наслаждением предавалась танцам. Но вдруг Альмендра исчезла, прошло несколько недель, а ее все не было в салоне! Кругом громко заговорили об этом, доискиваясь причины, так как многочисленные посетители вечеров дукезы только затем и приезжали, чтобы посмотреть на красавицу. Кому удавалось побыть возле нее и заслужить несколько приветливых слов, тот гордился, как будто получил особенный знак отличия, а кому доставалось танцевать с ней, тот уже, верно, был лучшим танцором, в продолжение нескольких минут он пользовался завидным счастьем видеть так близко это прекрасное лицо.

Все посетители салона и все знатные доны Мадрида знали, что у Миндального Цветка есть постоянный поклонник, маркиз де лас Исагас, молодой, чрезвычайно богатый офицер, который с ума сходил от нее, сорил деньгами и исполнял каждую ее прихоть. Разумеется, посещение Альмендрой салона дукезы было ему неприятно, но ей очень этого хотелось, и он, скрепя сердце, каждый вечер ехал с ней туда из оперы.

Квартира ее в бельэтаже, на Пуэрто-дель-Соль, была так роскошно отделана, что самые знатные дамы не пренебрегали приезжать, когда Альмендры не бывало дома, посмотреть на обстановку, камеристка водила их везде и показывала комнаты.

Особенно замечателен был будуар. В гардеробной, подобранные по оттенкам цветов, висели самые модные костюмы, выписанные из Парижа.

Больше всего Альмендра любила розовый цвет того же оттенка, что и цветок миндального дерева, отчего и получила свое прозвище.

Внезапное исчезновение прекрасной царицы салона произвело сильное волнение среди посетителей вечеров дукезы. Думали, не заболела ли Альмендра? Однако некоторые из мужчин видели ее в опере с маркизом. Возникли споры и предположения.

В тот вечер, о котором мы хотим рассказать, в салоне распространился слух, не только вполне объяснявший дело, но и настолько интересный сам по себе, что быстро облетел залы.

Одна знакомая Миндального Цветка разузнала все и вследствие этого сделалась героиней дня или, лучше сказать, ночи. Общее внимание было обращено теперь на нее. Живая, резвая Пепилья, воспользовавшись минутой, когда Миндальный Цветок разоткровенничалась в порыве до тех пор неизвестного ей чувства, выспросила все, что хотела знать, и теперь очень выгодно этим пользовалась: всякий, кто хотел услышать историю прекрасной Альмендры, должен был ставить бутылку шампанского.

Сама дукеза проявила большой интерес к исчезновению Миндального Цветка и пригласила Пепилью к себе в ложу, чтобы послушать ее рассказ.

Маленькая веселая Пепилья вошла с недопитым бокалом в руке, поклонилась с улыбкой и уселась в кресло напротив дукезы.

— Миндальный Цветок не могла лучше позабавить нас, как придумать такую комедию, — начала она, смеясь, — ах, сеньора дукеза, вы не можете себе представить, какая умная эта Альмендра, как она хорошо все рассчитала! Заметив, что звезда ее начинает бледнеть, она придумала такую штуку, которая снова сделала ее героиней дня! О, Альмендра мастерица! Она разыгрывает теперь несчастную влюбленную… Ха-ха-ха!.. Просто умрешь со смеху!

— Да разве она уже разошлась с маркизом? — спросила дукеза.

— Как можно! Миндальный Цветок знает ему цену, ведь он тратит на нее полмиллиона в год, — отвечала Пепилья.

— Так отчего же она перестала приезжать в салон?

— А, тут важная причина! Альмендра уверяет, что салон перестал развлекать ее с тех пор, как она влюбилась. Но поверьте, долго она не выдержит.

— Кто же, однако, предмет ее любви, и как это случилось?

— Я сегодня была у нее и нашла сильно изменившейся, такая печальная, убитая! Но все это одна комедия, сеньора дукеза. Мы позавтракали, и Альмендра сделалась разговорчивее. Тут-то я и узнала причину ее перемены. Тихонько вздыхая, она рассказала мне следующее: на днях вечером она пошла пешком, что очень редко с ней случается, к своему ювелиру и, проходя по одной из улиц недалеко от Пуэрто-дель-Соль, заметила вдруг, что потеряла очень дорогую серьгу.

В эту минуту к ней подошел какой-то необыкновенно высокий стройный мужчина, с чрезвычайно благородной и важной осанкой, как она говорила. У него была роскошная темно-русая борода и такие выразительные глаза, что взгляд их проник в самую глубину ее души. Он нашел серьгу и подал ей. Она поблагодарила, у них завязался короткий разговор. На следующий вечер Альмендра опять пошла к ювелиру и опять встретила красивого сеньора… одним словом, она страдает от несчастной любви!

— Кто же этот сеньор?

— Миндальный Цветок не знает ни имени его, ни звания, но уверяет, что это непременно какой-нибудь знатный дон, он, по-видимому, в свою очередь любит ее. Ей случилось еще раз увидеть его, но на этот раз сеньор был очень сдержан. Теперь воспоминание о нем не выходит у нее из головы, и она ни днем, ни ночью не знает покоя. Ха-ха-ха! Миндальный Цветок платонически любит прекрасного незнакомца, ничто не радует ее с тех пор, как она его увидела.

— А что если маркиз узнает?

— Вот тут-то и вся штука, сеньора дукеза! — вскричала Пепилья с многозначительной миной. — О, эта Альмендра такая умная! Маркиз стал к ней холоден… он увидел незнакомца возле нее и так приревновал, что устроил ей сцену. Чтоб успокоить его, она обещала больше не давать ему повода к ревности и в доказательство искренности своих слов объявила, что не хочет больше ездить в салон… А, как вам это нравится? Тройную выгоду приобрела! Во-первых, угодила маркизу, во-вторых, не должна больше ездить туда, где ей теперь невесело, и, в-третьих, за счет этого снова сделалась предметом общего интереса!

— В самом деле она славная актриса, — заметила Сара Кондоро.

— Теперь здесь все только и говорят, что о Миндальном Цветке. Меня тысячу раз заставляли повторять рассказ о ее несчастной любви… посмотрите, как все ищут меня! Вот выгода, которую я извлекаю из этого происшествия; жаль, если Миндальный Цветок на какое-то время останется верной своему слову…

В эту минуту разговор был прерван стуком в дверь. Ложа была заперта изнутри, Сара хотела встать и отворить, но Пепилья предупредила ее. Резвушка закончила свой рассказ, и ей хотелось вернуться в залы, чтобы снова повторять повествование о несчастной любви Миндального Цветка. Она быстро распахнула двери и в изумлении попятилась. Там стоял человек, совсем не подходящий для салона дукезы. Он походил на бродягу, с которым не совсем приятно было бы встретиться с глазу на глаз. Это был высокий, широкоплечий, мощный, как Геркулес, мужчина, с отвратительным лицом.

Пепилья вопросительно взглянула на него, потом на дукезу, которая не могла прийти в себя от удивления: перед ней стоял прегонеро, явившийся в неопрятном, неподходящем для данного места костюме помощника палача.

Он, по-видимому, не замечал ее удивления и не обращал на него внимания, а смело пройдя мимо Пепильи, поспешившей уйти, вошел в ложу и запер за собой дверь.

Сара Кондоро не совсем приветливо смотрела на неожиданного гостя, появление которого, видимо, стесняло ее, и прегонеро заметил это.

— Как здесь роскошно, — сказал он, — довелось и мне наконец увидеть салон!

— Как ты попал сюда? — спросила дукеза.

— Спросить так — все равно что сказать: «Лучше бы тебя здесь не было». Знаем мы это!

— В таком костюме…

— Ну так что же, у меня нет лучшего.

— Сам виноват. Мало разве тебе дали денег? Но ты делаешься все скупее. Кто тебя провел сюда?

— Один из слуг.

— Какая досада! Что подумают люди, увидев тебя здесь?

— Пускай их думают, что хотят! Мне надо поговорить с тобой, — отвечал прегонеро и, не ожидая приглашения, уселся в кресло. — Давно я не сиживал на таких мягких шелковых креслах. Ты опять чертовски разрядилась… а все на деньги за Клементо…

— Молчи! — повелительно остановила его Сара Кондоро, и глаза ее сверкнули. — Услышат!

— Мне надо поговорить с тобой!

— Только не здесь, ты не умеешь…

— Держаться, ты хочешь сказать, — перебил ее прегонеро. — Ну разумеется, за это время разучился! Ты, кажется, стыдишься меня, но ведь не в первый раз тебе приходится рядиться в шелк и бархат, чтобы потом опять разом все спустить.

— Уйдем отсюда, ты говоришь такие вещи, о которых не все должны знать! — с досадой сказала дукеза, вставая.

— Но мне здесь очень нравится!

— Да мне не нравится, иди за мной! — повелительно сказала Сара Кондоро своему прежнему возлюбленному и пошла к двери.

— Куда ты ведешь меня?

— Увидишь, пойдем.

Прегонеро последовал за ней. Они вышли в коридор. Убедившись, что кругом никого нет, она быстро подошла к потайной двери, отперла ее маленьким ключом, и они очутились на ярко освещенной винтовой лестнице. Спустившись по ней в узенький коридор, они вошли в очень нарядно убранную комнату, в которой стояло фортепиано.

Здесь дукеза обычно отбирала певцов и певиц для своего салона.

— Здесь мы можем говорить спокойно, — сказала старуха уже мягче, — садись. Зачем ты пришел?

— Да вот, видишь ли… это очень щекотливое дело, — задумчиво отвечал прегонеро, садясь так бесцеремонно, точно был у себя дома. — Мне надо откровенно сказать тебе кое-что, только ты не горячись.

— Говори! Тебя обычно занимают такие вещи, которые не всякого касаются. Интересно знать, что еще тебе пришло в голову.

— Человек не волен в своих мыслях, — отвечал прегонеро. — Умны они или нет, а приходят ему в голову, и все тут. Вот и меня в последние дни мучает одна такая мысль, потому я и пришел к тебе.

— Разве я могу помочь тут чем-нибудь? — спросила дукеза.

— В некоторой степени.

— Так говори, только короче.

— Меня тяготят деньги за Клементо, — начал прегонеро, — я готов вернуть их! Мне жаль, что я отдал своего сына…

Дукеза широко раскрыла глаза. Лицо ее приняло отвратительное выражение при этих неожиданных словах прегонеро.

— Меня мучает мысль, — продолжал он, — что я продал нашего сына…

— Да в уме ли ты? — вскричала Сара Кондоро.

— Я раскаиваюсь в том, что сделал.

— Но ты никогда не заботился о своем сыне.

— Со мной происходит то же, что и с герцогом, я становлюсь старше… мне жаль, и я не отдам сына за Иудино вознаграждение, не отдам!

— Святой Франциско, не отнимай у него разум! Ты, кажется, с ума сходишь!

— Нет, я хорошо обдумал, Сара, и не откажусь от своих слов. За проклятые деньги я отдал родного сына, потерял все права на него… за этакую сумму отдать навсегда Клементо… я согласился необдуманно.

— Да что с тобой делается? — перебила дукеза, глядя на него во все глаза. — Я еще не совсем понимаю твою цель, но что ты действуешь не из любви к Клементо — это ясно.

— Я возвращу деньги, они не могут вознаградить меня за потерю сына.

— Ага, теперь поняла! — вскричала дукеза. — Сумма мала! — Ты хочешь воспользоваться случаем и обогатиться, а потому грозишь раскрыть нашу тайну. Просчитался, друг мой Оттон, просчитался! Я не дам тебе ни одного мараведи. Ты опоздал, Клементо признан сыном герцога и уже едет к нему!

— Ошибаешься, еще не поздно, — отвечал прегонеро, невозмутимо покачивая головой. — Ты, верно, не знаешь, что Клементо еще здесь.

— Здесь? Ну и что же? Во всяком случае, ты опоздал, потому что герцог уже официально признал его своим сыном.

— Я возьму назад свое показание.

— Нет, этого не будет! — вскричала с бешенством Сара Кондоро, дрожа от злости. — Это ни к чему бы и не привело. Рикардо очень рад, что нашел дукечито, и спешит успокоить герцога, который с нетерпением ждет его на востоке.

Прегонеро потихоньку засмеялся.

— Герцог не на востоке, — спокойно сказал он, — а здесь, в Мадриде.

Дукеза застыла, раскрыв рот и вытаращив глаза.

— Герцог в Мадриде? — спросила она.

— Ну да. И я пойду к нему, возьму назад Клементо и верну деньги. Но прежде я хотел сказать об этом тебе, чтобы ты не упрекнула после, что я действовал из-за угла.

— Кондоро здесь? Я уверена, что это твоя выдумка, ты хочешь напугать меня…

— Клянусь всеми святыми, он здесь, и я пойду к нему и возьму у него Клементо…

— Чудовище! Не бывать тому! Ведь я вижу, ты только хочешь выманить у меня деньги!

— Правду сказать, сумма и в самом деле не стоит жертвы.

— Тысячу раз я каялась, что взяла тебя в сообщники, негодяй! Тебе все мало.

— Напрасно ты бранишь меня — жертва слишком велика, и я не хочу оставаться без соответствующего вознаграждения, этого мне никто не может поставить в упрек.

— Да куда тебе столько денег, скряга?

— Сам еще не знаю. Может быть, чтобы обеспечить свою старость. Надо воспользоваться временем, пока герцог еще не умер…

— Экое несчастье, что я действовала с тобой заодно! Вот и нажила себе кровопийцу, от которого не отвязаться. Ты жалкий негодяй.

Прегонеро встал.

— Так-то благодаришь меня за то, что я тебя предупредил? — сказал он. — Ну да ведь вы, женщины, все таковы.

— Не смей ходить к герцогу!

— Гм… это от тебя зависит.

— Скряга, я дам тебе еще несколько тысяч дуро, но это все!

— Когда я их получу? Долго ждать ведь не стану.

— Завтра приходи, — сказала дукеза, выталкивая прегонеро за дверь.

 

XXIII. Неудовлетворенная ненависть

Бланка Мария ликовала! На ее глазах Мануэль и Инес упали в расщелину вместе с проломившимся мостом.

Наконец-то ее жажда мести удовлетворена! Она перешла в лагерь карлистов и отдала свою руку дону Альфонсу для того, чтобы уничтожить Мануэля, которого она так же горячо ненавидела теперь, как прежде любила, для того, чтобы наказать его за ту минуту, когда он признался ей, что больше ее не любит. И ей удалось осуществить свой план, судьба помогла ей даже раньше, чем она ожидала. Мануэль безвозвратно погиб вместе с той, которую осмелился ей предпочесть!

—Судьба опередила нас, дон Альфонс, —с ледяным спокойствием сказала она, обращаясь к супругу. —Мы можем прекратить преследование и поберечь порох — смерть раньше нас настигла беглецов! Вернемся в лагерь. А вы, сеньор Тристани, должны радоваться, что дело приняло такой оборот, иначе вас могли бы заподозрить в содействии бегству.

— Такое подозрение не может пасть на меня, ваше сиятельство, — отвечал Изидор, самоуверенно улыбаясь, — потому что это ведь я взял в плен генерала.

— Небрежность —тоже вина.

— Замок надежно охранялся, светлейшая принцесса, я не мог предвидеть, что патер заснет в комнате пленного, что поблизости найдется сеньора, которая, не испугавшись никаких опасностей, освободит генерала. Наконец, я не мог знать, что в замке есть другой ход, он почти незаметен. Нуда теперь все равно, пленный мертв, а расстрелян он или упал со скалы —разницы нет. Я возвращаюсь к своему отряду и надеюсь вскоре придумать что-нибудь такое, что возвысит меня в ваших глазах.

Они вернулись к тому месту, где их ждал зуав с лошадьми. Тристани помог сесть принцу и принцессе, потом вскочил на лошадь сам и поехал обратно в замок, между тем как принц с супругой в сопровождении свиты вернулись в лагерь.

Одна цель дочери дона Мигеля, вдовы отравленного герцога Медины, была достигнута. Мануэля и Инес больше не существовало.

Теперь у нее осталось одно желание — торжественно въехать в Мадрид с королем Карлом и его братом после победы над неприятелем.

Ослепленная тщеславием, Бланка Мария преследовала свою цель с еще большей кровожадностью, чем Карл и Альфонс.

Когда брат ее супруга возложит на себя корону своими окровавленными руками, ей уже легко будет вырвать у него власть и самой править в Испании. Донья Бланка властолюбием, кровожадностью и бесчеловечностью пошла в отца — и плохо пришлось бы испанцам, если бы дону Карлосу удалось завладеть троном и править страной под влиянием этой фурии.

Вернувшись в лагерь, она поспешила отдать приказание сжечь селение, на которое пало подозрение в том, что жители его брали на постой республиканские войска. Несчастные поселяне в отчаянии бросились к Бланке, думая, что у женщины найдут сочувствие. Но она холодно велела прогнать их из лагеря и поджечь селение со всех сторон. Альфонс между тем занялся формированием армии, которая должна была расположиться в центре линии карлистских войск.

Спокойные зимние месяцы предполагалось использовать для вооружения и доставки провианта войскам и населению, находившемуся во владении карлистов, но прежде всего для снабжения оружием отдельных отрядов.

На следующий день, вечером, в лагерь прискакал весь в пыли Изидор с каким-то пастухом. Велев доложить о себе донье Бланке и поручив пастуха одному из зуавов, он вошел в палатку, где сидела принцесса.

Она удивилась такому быстрому возвращению Изидора в лагерь и спросила, не задумал ли он какое-нибудь новое предприятие.

— С нами сыграли невероятную и очень дурную шутку, ваше сиятельство, — вполголоса отвечал Тристани.

— Что такое? Говорите скорей!

— Генерал Мануэль Павиа жив!

— Мануэль жив? Кто это сказал?

— Человек, видевший его.

— Но это было бы чудо… Нет, нет! Он ошибся.

— Ошибка невозможна, ваше сиятельство! Генерал Павиа и графиня Инес спасены.

— И графиня Инес! Кто вам сказал?

— Бедный старый пастух, ваше сиятельство, не знавший в лицо спасенных и вообще не подозревавший, как важно то, что он увидел.

— И он говорит, что Мануэль и графиня спасены?

— Не угодно ли будет вашему сиятельству его выслушать?

— Хорошо, приведи его.

Изидор вышел, и через минуту в палатку вошел старый пастух и упал на колени.

— Как тебя зовут? — спросила Бланка, сильно взволнованная полученным известием.

— Педро, ваше сиятельство, старый Педро.

— Ты пастух?..

— Да, ваше сиятельство.

— Что же ты видел?

— В прошлую ночь я пригнал овец к обрыву, с которого видна горная тропинка, а сам лег на обрыве. Все было тихо кругом, я заснул, вдруг какой-то шорох разбудил меня. Странную процессию я увидел, ваше сиятельство. Из расщелины вышло десять монахов, и хотя они были довольно далеко от меня, но я мог разглядеть, что они несли двое носилок, на которых что-то лежало.

— Они шли из той расщелины, через которую проложен узенький мостик?

— Да, ваше сиятельство. Наконец я разглядел, что на носилках лежат люди. Все они скоро исчезли в утреннем тумане, а мне стало почему-то страшно. Я сказал себе, что об этом надо доложить кому-нибудь повыше. С восходом солнца, передав стадо другому пастуху, я отправился в лес, где стояли солдаты, и встретил вот их.

Пастух указал на Тристани.

— Знаешь ты, из какого монастыря были эти монахи? — спросила Бланка.

— Нет, ваше сиятельство, — отвечал, пожимая плечами, пастух, — в окрестностях столько разных монастырей! Мне показалось только, что на носилках лежало двое раненых.

Бланка и Изидор переглянулись.

— Узнал ты что-нибудь еще, Педро? — необыкновенно ласково спросила принцесса.

— Нет, ваше сиятельство, но рад был бы узнать, если бы этим мог служить вам, — отвечал пастух.

— Уведите старика, — приказала Бланка. Изидор вышел с ним, а затем вернулся в палатку.

— Это, без сомнения, они, ваше сиятельство, — сказал он. — Что могли нести монахи из расщелины — пни, траву, ведра с водой?

— Сейчас мы удостоверимся! Вы пойдете со мной, Изидор, а старый Педро покажет нам место, с которого можно спуститься в расщелину. Мы сойдем до той самой точки, над которой был мост, и посмотрим, там ли упавшие с него.

— Да, и удостоверимся, что монахи, заметив сломанный мост, пошли поискать, не случилось ли с кем-нибудь несчастья…

— Но всем окрестным монастырям приказано не давать убежища мятежникам, — сказала Бланка, — а генерал Павиа был в мундире! Плохо придется сострадательным братьям, если они приняли у себя бунтовщика! Такой монастырь будет разрушен. Но прежде я хочу лично удостовериться в том, что пастух не ошибся.

Донья Бланка вышла с Изидором, велев оседлать лошадей. Пастух выбежал вместе с ними. Уже стемнело.

Смелая наездница скакала впереди всех, пришпоривая свою лошадь. Подъехав к горам, она знаком подозвала к себе Педро и велела ему вести себя к тому месту, с которого можно было спуститься в расщелину.

Вскоре они были там, сошли с лошадей и направились к обрыву. Педро показывал дорогу, двое зуавов светили факелами, третий солдат остался держать лошадей.

Полная тревожного ожидания, Бланка пробиралась рядом с Изидором по трудной дороге, едва удерживая равновесие и цепляясь одеждой за кустарники.

Пастух, по-видимому, отлично знал эту местность. Остановившись наконец, он сказал, что на этом месте, прямо над ними, должен находиться мостик, о котором они говорили. Действительно, немного погодя зоркие глаза Изидора рассмотрели сломанную доску, застрявшую на некоторой высоте в сучьях дерева, а Бланка вскоре заметила клочья женского платья на шипах кустарника.

Смятый мох и пригнутая к земле трава доказывали, что тут лежали несчастные и что монахи, поспешившие к ним на помощь, ходили взад и вперед, отыскивая, где удобнее будет подниматься.

Сомневаться больше не приходилось. Бланка убедилась, что Мануэль и Инес спасены, и гнев ее был ужасен. Месть не удалась ей. Оставалось узнать, что унесли монахи, трупы, которые хотели предать погребению, или живых людей, которых можно было еще спасти.

Бланка не успокоится до тех пор, пока не узнает это.

Но как же поступить: пастух не мог указать монастыря, в который отнесли несчастных, а монастырей здесь было множество, она знала это.

Принцесса начала с того, что отдала приказ преследовать беглецов, сделав вид, будто не знает о постигшей их участи, а просто поступает в соответствии с приказом дона Карлоса, грозившим смертной казнью за оказание какой бы то ни было помощи бунтовщикам. Монахи, наверное, видели мундир Мануэля и узнали, к какому лагерю он принадлежит, следовательно, приказ преследовать бежавшего пленника приведет их в ужас и заставит немедленно выдать его.

Выйдя снова на горную тропинку, Бланка велела Тристани тотчас же разослать повсюду конные отряды и объявить, что те, кто скрывает пленного, обязаны выдать его, в противном случае место, где он скрывается, хотя бы то был монастырь, будет разрушено и сровнено с землей.

Изидор вернулся к своим отрядам, чтобы тотчас исполнить приказание, а Бланка Мария, приехав в лагерь, разослала небольшие конные отряды, которые должны были во всех монастырях и селениях объявить о преследовании беглецов, повторяя приказ короля Карла VII, предусматривающий смертную казнь за оказание помощи бунтовщикам.

Бланка рассчитывала, что эта мера приведет к успеху, а особенно рассчитывала на страх, который вызывает у всех ее имя.

Но проходили дни за днями, а известий все не было. Отряды вернулись после безуспешных поисков, о беглецах не было ни слуху ни духу.

Значит, осмеливались противиться ее приказу и помогать мятежникам! Ну так она покажет им, что значит не выполнять ее приказы! Если бы Мануэль и Инес умерли, это было бы нетрудно узнать по церковным книгам, и ей сразу бы донесли об этом, но они, вероятно, живы и скрываются в каком-нибудь монастыре, который дал им убежище и медицинскую помощь.

Прождав напрасно целую неделю, она велела обыскать все окрестные монастыри, употребив в случае нужды даже силу. Карлисты не должны были щадить никого и не бояться никакой угрозы! Найдя беглецов, они должны доставить их в лагерь, в каком бы состоянии те ни были. Монастырь же, давший им приют, приказано было занять солдатам.

 

XXIV. Брат Пабло

Состояние спасенных, лежавших в монастырском лазарете, очень мало изменилось в продолжение следующих дней.

У Мануэля забрали его военную одежду, так что теперь нельзя было сказать, кто он такой и к какой партии принадлежит. Он страдал ужасно и не выходил из беспамятного, горячечного состояния. Антонио, старый Пабло и кто-нибудь из других монахов по очереди ухаживали за ним.

Молодая графиня, находившаяся на попечении пожилой монахини, казалось, пострадала еще серьезнее. Она ничего не ела и не пила, оставаясь постоянно в каком-то судорожном оцепенении. Монах-доктор обоих поил лекарствами, но всякий раз, выходя от Инес, сомнительно качал головой. Он говорил немного знакомому с медициной Антонио, что, вероятно, у нее поражен мозг, твердо насчет обоих ничего не обещал, но надеялся спасти Мануэля. В один из ближайших дней должно было решиться положение графини. Если она выдержит кризис, значит, она спасена и можно надеяться на скорое выздоровление.

Через неделю ожидаемый кризис наконец наступил и принес с собой облегчение. Антонио мог теперь прийти к Инес, рассказать о Мануэле и ободрить. Мануэль тоже поправлялся. Таким благоприятным исходом болезни они обязаны были самоотверженному уходу монахов и, главное, — монаху-доктору. Этот умный, во многом сведущий человеколюбивый брат не щадил себя в уходе за больными.

Антонио благодарил его за помощь и сердечно радовался, видя, что опасность все больше и больше отступает. Кроме того, молодой патер наслаждался возможностью побыть еще раз в этом месте, где прошла его юность. Часто он сидел в библиотеке старого монастыря, беседуя с учеными братьями. Его охотно слушали, так как рассуждения его всегда были умны и говорили о глубоком знании светской жизни.

Раз вечером Пабло и Антонио прохаживались по монастырскому двору. Остальные монахи уже разошлись по своим кельям. Осенний ветер шумел в верхушках деревьев и разбрасывал по земле листья каштанов.

— В приказе, распространяемом карлистскими отрядами, сказано, что генерал Мануэль Павиа бежал и что его должны выдать, где бы он ни был, — сообщил Пабло своему молодому другу. — Дальше говорится, что с генералом была сеньора, с ними обоими случилось несчастье в горах. Всем монастырям и селениям угрожают разрушением и огнем, если они не захотят выдать беглецов!

— Так дон Альфонс узнал о том, что они спасены!

— Я предвидел подобное, — продолжил монах, — поэтому и спрятал мундир твоего друга. Измены со стороны братьев не будет, но тем не менее надо соблюдать величайшую осторожность.

— Боюсь, что подвергаю и тебя, и твой монастырь страшной опасности.

— Мы должны быть ко всему готовы, брат Антонио, и принять все меры для предупреждения беды.

— Больные уже почти выздоровели, и я надеюсь, скоро мне можно будет уйти с ними отсюда.

— Так скоро еще нельзя, — сказал Пабло. — Никто не скажет, что наш монастырь, испугавшись угрозы, остановился на половине доброго дела! Но при этом я тебе посоветую не произносить громко имени Мануэля Павиа де Албукерке, это опасно! Дадим ему лучше какое-нибудь другое имя и внесем в монастырскую книгу. Пусть его считают послушником, заболевшим и перенесенным в лазарет.

— Ты прав, брат мой! Назовем Мануэля Франциско, я предупрежу его об этом. Но ведь пока молодая графиня здесь, опасность все-таки не уменьшится.

— На днях она совсем поправится и на время уедет в женский монастырь, здесь в горах. Таким образом никто ничего не заподозрит при обыске монастыря, если только генерал согласится сбрить бороду.

— Это хороший совет! Я сегодня же поговорю с ним, брат Пабло.

— Таким образом и ты останешься около меня еще какое-то время, Антонио, — сердечным тоном сказал старик, — это будет светлым солнечным лучом в моей жизни. Бог знает, долго ли мне еще суждено оставаться на земле…

— Но ты бодр и силен, как юноша, брат мой, и смерть, слава Богу, еще далека от тебя, — отвечал Антонио.

— А между тем у меня иногда рождается мысль, что я уже одной ногой стою в могиле… На твое неожиданное появление здесь я смотрю как на последнюю милость и радость, посланную мне свыше, Антонио. Я хранил твое детство и люблю тебя больше всего на свете!

— Брат Пабло, раз уж мы заговорили о прошлом, позволь мне спросить тебя, был ли я отдан прямо в твои руки, когда меня принесли в монастырь, или какому-то другому благочестивому брату…

— Тебя передали старому приору Эвлалию, он уже давно умер. Ты был крошечным, беспомощным ребенком. Приор, славный, добрый человек, принял тебя, как дар неба, и воспитывал с целью сделать членом нашей общины.

— Не знаешь ли ты, кто отдал меня ему, кто мои родители и каково мое настоящее имя?

— Я понимаю твое желание узнать это, Антонио, но ничем не могу помочь. Старый приор никогда ничего мне об этом не говорил. Он умер вскоре после того, как тебя принесли в монастырь, а с ним умерла и тайна твоего рождения. Ты был любимцем всех монахов, они делили с тобой трапезу, а когда ты подрос, учили тебя.

В это-то время я и взял тебя окончательно на свое попечение.

— Как я благодарен тебе за твою отеческую любовь, — сказал Антонио. — Прости, что, несмотря на это, меня все-таки томит желание узнать, кому же я обязан своим рождением! Почему родители оттолкнули меня от себя? Неужели у них не нашлось ни капли любви, ни куска хлеба для своего ребенка? Во всем монастыре нет никого, к кому я мог бы обратиться с вопросом! Или, может быть, я был круглым сиротой, брат Пабло?

— Я понимаю, почему ты хочешь получить определенный ответ, Антонио. Ты хочешь знать, неужели правда, что, произведя тебя на свет, родители так мало чувствовали любви к тебе, что решились оттолкнуть от себя… Как хотелось бы мне успокоить тебя, объяснить тайну, но это невозможно! Один Эвлалий знал ее, но он давно умер и ничего не открыл даже перед смертью.

— Значит, я должен считать своим родным кровом этот монастырь, называть родными благочестивых отцов! Я надеялся узнать от тебя что-нибудь о тайне своего рождения, но мне отказано в этом, и я должен смириться.

Разговор монахов был прерван звонком у решетчатых ворот. Кто в такой неурочный час мог прийти в уединенный, тихий монастырь?

Пабло и Антонио с минуту стояли, удивленно прислушиваясь, потом пошли к воротам, брат-привратник уже спешил с ключами. За воротами стояла какая-то женщина. Взглянув на нее, Антонио быстро пошел ей навстречу…

— Это вы, сеньора Амаранта! — вскричал он, протянув ей обе руки.

Она с радостным восклицанием бросилась к патеру.

— Слава Богу, — сказал он, — и вы спасены. Антонио объяснил старику-настоятелю, что это та самая сеньора, которую изгнали из Ираны. Амаранта рассказала, как она все эти дни ходила повсюду, разыскивая Инес и Антонио.

— Как же вам удалось найти нас здесь, Амаранта? — спросил Антонио.

— Осторожно выспросив двух-трех пастухов и какого-то карлиста, я узнала, что с доном Мануэлем и сеньорой, бывшей с ним, случилось несчастье в горах и сострадательные монахи одного из здешних монастырей приняли их к себе. Этого было для меня достаточно, я стала расспрашивать всех и наконец нашла вас.

— Ну, значит, надо остерегаться, — сказал Антонио, — что удалось вам, то может удаться и карлистам…

— Они ищут дона Мануэля, патер Антонио! Один из окрестных монастырей уже обыскивают, — боязливо сказала Амаранта, — и ваш обыщут… Беда, если эти изверги найдут тех, кого им надо. Они не щадят никого, для них нет ничего святого. Вам и вашему благочестивому монастырю грозит страшная опасность!

Монахи хорошо сознавали справедливость ее слов. Они сказали ей, что Мануэля теперь будут называть Франциско и выдадут за больного послушника. Затем ее отвели к Инес, чрезвычайно обрадовавшейся такому неожиданному свиданию. Так как Амаранта сказала, что сама станет ухаживать за почти выздоровевшей Инес, то монахиню отослали обратно в монастырь, предупредив, что обе девушки вскоре последуют за ней туда же, как только силы позволят Инес предпринять этот путь.

На другое утро патер Антонио пошел к Мануэлю уговорить его называться послушником Франциско и сбрить бороду. Сначала тот не хотел, говоря, что это будет трусостью с его стороны, но потом согласился сделать это ради безопасности монастыря. Лицо его, исхудавшее от болезни, так изменилось, что, когда ему сбрили бороду, прежнего генерала Павиа никто бы не узнал.

На другой день, около полудня, настоятельница соседнего женского монастыря пришла к патеру Пабло, жалуясь, что карлисты, обыскивая в это утро ее обитель, наделали много беспорядка и вели себя чрезвычайно грубо. Они все время повторяли, что найдут генерала Мануэля Павиа, хотя бы им пришлось для этого сжечь все монастыри.

Старик утешал и успокаивал настоятельницу, сколько мог, сказал, что против грубой силы ничего нельзя сделать, но что она может обратиться с жалобой к инквизиторам в Мадрид.

Настоятельница вернулась вечером в свой разгромленный монастырь, из которого солдаты ушли, не найдя никого.

Поиски продолжались с ожесточением, доказывавшим, что карлисты не успокоятся, пока не найдут своих жертв и не исполнят угрозы.

Все это, однако, не могло заставить старого Пабло отказать преследуемым в покровительстве. Он принадлежал к тем благородным душам, которые не боятся опасности, когда делают доброе дело.

Он считал, что отступиться теперь от несчастных было бы грехом, несправедливостью, малодушием. Угрозы карлистов только укрепили его решимость. Этот монах готов был всегда твердо придерживаться того, что считал достойным, хотя бы для этого ему пришлось пожертвовать жизнью.

Вечером он опять вышел с любимым патером погулять на монастырском дворе. Они ходили взад и вперед, беседуя и не замечая, что ночь уже спустилась на землю.

Кругом было тихо. В некоторых кельях еще горел огонь. Маленькое окошечко лазарета тоже было освещено. Инес и Амаранта не спали и разговаривали. Мануэль давно заснул.

Вдруг вдали послышался шум, как бы от множества скачущих лошадей. Старый Пабло остановился, прислушиваясь. Антонио тоже насторожился. Они подошли к решетчатым воротам, вглядываясь в ночную тьму.

Слышишь, — спросил Пабло, — они идут, кажется…

Антонио стоял неподвижно возле настоятеля. Он ясно слышал топот копыт и не сомневался, что это карлисты. Как быть? Девушки еще не уехали из монастыря! Что ожидает обитель?

Пабло оставался по-прежнему спокоен и не отходил от ворот.

— Я готов на все, — сказал он Антонио. — Да защитит Бог монастырь и всех находящихся в нем!

Всадники приближались, их было человек десять. С громким шумом подъехали они, соскочили с лошадей и с криком и хохотом стали стучать прикладами ружей в ворота.

— Что такое? Кто вы? — спросил настоятель. — Не забывайте, что здесь монастырь.

— Без разговоров, монах! — крикнул один из карлистов. — Отворяй, именем короля!

— Но кто вы и что вам надо?

— Мы кавалеристы дона Альфонса и Бланки Марии, нам нужен генерал Мануэль Павиа! Отворяйте, или выломаем ворота.

— Да разве вы не видите, где вы? — повторил седой Пабло.

— Черт возьми! Ты еще разговариваешь с этим монахом! — крикнули остальные карлисты. — Ломай ворота!

Они разбили ворота прикладами, и дикая орда с криком ворвалась во двор.

Старый Пабло загородил дорогу.

— Какое вы имеете право врываться в святую обитель? — вскричал он. — Прочь! Или вы разбойники?

— Ты поплатишься за это, монах! Бей его! — крикнули взбешенные карлисты. — Он посмел оскорбить солдат короля!

И Пабло, проткнутый двумя штыками, упал, тихо вскрикнув.

— Назад! — кричал Антонио, весь бледный, стараясь оградить отца и друга, но было уже поздно!

Старик лежал перед ним весь в крови. Карлисты с громкими проклятиями ворвались в монастырь, ища Мануэля и Инес. Все пропало! Антонио, закрыв лицо руками, вне себя от горя стоял над умиравшим старым благородным Пабло, новой жертвой кровожадной орды, бросившейся дальше в здание монастыря.