Изабелла, или Тайны Мадридского двора. Том 1

Борн Георг

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

ЛЕТУЧАЯ ПЕТЛЯ

Почти два года прошло после вышерассказанного.

Прежде чем вернуться ко дворцу и проследить все перемены, происшедшие после той ужасной ночи, прежде чем узнать, как Энрика избавилась от своего преследователя, мы должны познакомить нашего читателя с новыми личностями, которые будут играть важные роли в дальнейшем ходе происшествий.

На расстоянии около мили от Мадрида, там, где роскошные буковые и каштановые деревья доходят до самой равнины Сьерры-Гуадарамы, на опушке леса стояли развалившиеся каменные стены. По их длинному протяжению можно думать, что они составляли несколько сот лет тому назад укрепленный замок с множеством пристроек, что доказывали остатки толстых стен, обломки колонн и огромные кучи разного хлама и лома. О происхождении этого отдаленного замка и падении его существовали самые разнообразные легенды. Одно достоверно было известно, что этот мавританский замок сто лет тому назад достался во владение одному испанскому гранду древнейшего рода графу Теба. Каким-то Дурным поступком навлек он на себя гнев своего короля, и этот гнев был так страшен, что граф должен был бежать, а замок его со всеми домами и пристройками был взорван.

С тех пор развалины этого замка, выстроенного в мавританском стиле, сделались ненарушимым убежищем ночных птиц, нищих, цыган и преступников.

В последние годы все стали избегать страшные развалины, ибо кругом сделалось известным, что внутри них происходят нехорошие вещи.

Однажды, как только стало темнеть, два всадника промчались по узкой тропинке, ведущей от возвышенности в котловину, и приблизились к темной окраине леса, вблизи которой стояли развалины замка Теба. Они приостановили лошадей, чтобы не достигнуть цели своей раньше ночи.

На одном из всадников была маленькая черная маска, остроконечная шляпа с маленькой черной кокардой и богатый короткий плащ. Небольшие руки, затянутые в перчатки, грациозно держали узду легкой андалузской лошади.

Второй всадник оказывал глубочайшую почтительность и уступал дорогу своему товарищу. Он не был замаскирован, но на его испанской шляпе также была приколота маленькая черная кокарда, которая нисколько не бросалась в глаза, потому что испанцы вообще любят украшать себя разными бантами и лентами. На нем был черный бархатный плащ и короткие панталоны с черной кокардой на колене. Его красивые руки были затянуты в черные перчатки. Цвет лица гордого араба был также черный, так что можно было справедливо назвать второго всадника черным рыцарем.

Тени деревьев делались все длиннее и темнее. Еще не успело солнце скрыться за горизонтом, как показалась луна, распространяя на холмы и долины свой нежный, обольстительный свет, мягкий как волшебная ткань. Она покрыла серебристым светом луга и поляны, опушку леса и каштановые стволы.

Картина представлялась странная, таинственная, но и прекрасная, когда на своих красивых лошадях, шедших шагом, выступили из-под тени деревьев два всадника, наполовину освещенные луной. Перед ними выступили, одна за другой все части зубчатых развалин Теба.

Всадники направили своих лошадей прямо к развалинам.

— Посмотрите туда, граф Манофина, — сказал первый из донов, — там, кажется, ребенок?

— Извините меня, мой благородный господин, — отвечал второй всадник, — но мне кажется, что это изогнутая пальма, которая издали имеет вид сгорбленного человека.

— Поедемте туда, мы не сделаем круга. Да притом мы всегда ездили через лес к развалинам замка Теба и потому никогда не имели случая осмотреть ту сторону. Мне кажется, что вы ошибаетесь, граф Манофина.

Действительно, то, что видели всадники, производило издали при бледном лунном свете странное впечатление.

Приближаясь к развалинам замка Теба, прежде всего видишь огромную насыпь громадных камней, обломков колонн и ступеней. Среди всего этого насыпаны большой кучей известка и цемент. Это дикое возвышение окружено крепкой стеной, на которой остались еще следы окон и входов, украшенных узорами лепной работы. В одном месте стена эта была высокая, а далее — все более и более обломана.

Недалеко от этой первой части руин виднелись развалины старого мавританского замка. Стены возвышались в самых низких местах до двадцати футов, а вершины их были зубчаты и изломаны не только силой взрыва, но и силой времени, которому все подчиняется. Столбы, составлявшие основание исполинского замка и состоявшие из громадных камней, противостояли как ломке, так и силе времени, и гордо возвышались, как неприкосновенное произведение вымерших поколений. Колонны и арки передней постройки были разломаны и своим падением так загородили вход, что никто не мог проникнуть во внутрь руин.

На расстоянии около тысячи шагов вдоль длинной и дикой стены стояли угловые башни. Их едва можно было узнать, потому что они развалились до основания, образуя свалку из камней, ступеней, стен и арок и предоставляя в продолжение многих лет убежище для змей, ящериц и червей, пресмыкающихся в тени и сырости.

Около самой дикой и высокой развалины виднелась низкая сгорбленная тень, которую граф Манофина при бледном лунном свете принял за изогнутую пальму.

Приближаясь к началу развалин, оба всадника неотступно смотрели на странную тень. Первый из них, тот, который был замаскирован, не помнил, чтобы он когда-нибудь видел ее прежде, несмотря на то, что ему были хорошо известны каждый выступ и каждая сломанная колонна замка Теба.

Вдруг низкая тень пошевельнулась, выпрямилась и исчезла, так скоро и непонятно, как будто она провалилась сквозь землю.

— Во имя всех святых, тут что-то неестественно! — воскликнул замаскированный дон, всадил шпоры в бока своей лошади, которая, испугавшись, стала на дыбы, и поскакал к тому месту, где исчезла маленькая сгорбленная фигура.

Нельзя было сомневаться в том, что в высокой груде камней находилось отверстие, через которое проскользнула тень, но они не могли отыскать в развалинах ни малейшего убежища, в которое можно было бы спрятаться.

— Непостижимо! — проговорил граф, возвращаясь к тому месту, с которого исчезла тень.

В эту минуту из двери, которая находилась в углублении стены и которую едва можно было видеть среди развалин, вышел человек пожилых лет. Он быстро подошел к ним, снял свою остроконечную испанскую шляпу, украшенную маленькой черной кокардой, и низко поклонился им, желая подержать их лошадей.

— Да будет благословение Пресвятой Девы с вами, мой благородный господин, и с вами, господин граф! — сказал он почтительно.

Этому человеку было сорок лет, но ему можно было дать шестьдесят. Его сгорбленная фигура с трудом двигалась на слабых ногах. Сделав несколько шагов, он долго кашлял, прижимая неуклюжие, длинные руки к впалой груди. Его серовато-желтое лицо было покрыто морщинами, и только живые глаза доказывали, что душа этого человека моложе его наружности.

— Не беспокойтесь, мой старый Фрацко, — сказал первый всадник, не желая, чтобы ему помогал сгорбленный старик, — мой широкоплечий Гито стоит как стена, когда я схожу с него, и мы можем сами отвести наших лошадей.

— Да будет проклято Санта Мадре! — проворчал старый Фрацко.

— Собрались ли братья Летучей петли? — спросил первый всадник, желая отвести свою лошадь в скрытый угол стены. Но в эту минуту подошел граф и, взяв узду из рук благородного господина, повел обеих лошадей в глубокую тень, бросаемую развалинами. Затем он последовал за своим господином, который направлялся к двери, скрытой под выступом.

— Господа члены Летучей петли здесь, — ответил Фрацко, — после донесения мне нужно будет, мой благородный господин, сообщить вам кое-что по секрету.

— Хорошо, мой старый Фрацко, отворяй. Провожатый легко отворил посредством потайной пружины косую дверь. Замаскированный господин и граф вошли в узкий проход, который казался с трудом выделанным среди взгромоздившихся развалин. Он производил неприятное впечатление, ибо от малейшего прикосновения камни могли обрушиться и погрести живым того, кто шел по этому коридору. Он вел в глубокие подземелья некогда огромного замка Теба.

Старик затворил за собой дверь и последовал за двумя мужчинами, которые подошли к высокой стене, подымавшейся на десять футов в виде свода, и пошли вдоль нее по хорошо выровненной дороге, над которой не висел ни один угрожающий камень.

Замаскированный господин вдруг нагнулся и прошел через широкое отверстие этой внутренней стены. У него, так же как и у графа, была на боку шпага и из камзола под плащом виднелся украшенный золотом пистолет. Пробравшись через стену, они очутились в большом четырехугольном пространстве, освещенном бледным светом луны, который ниспадал с темно-голубого ясного неба.

В этой необыкновенной зале, окруженной дикими развалинами рассыпающихся стен, собралось большое общество почтенных людей, дожидавшихся прихода того самого господина, который теперь вдруг явился перед ними. Они сидели отдельными группами, и, несмотря на свое большое число, так тихо беседовали, что пришедшие не могли уловить ни одного звука из их разговоров. Их богатое испанское одеяние доказывало, что они были все гранды и знатные высокопоставленные Доны. Большая часть из них были с седыми бородами, но между ними также находились и молодые. У всех же была приколота на шляпе черная кокарда.

Новоприбывший, за которым следовал граф Манофина, отдал свой плащ Фрацко, и тогда только все увидели богатое украшение, висевшее на шее благородного господина, — жемчужная цепь лежала на бархатном камзоле, закрывавшем его грудь, а к этой цепи был привешен на черной кокарде большой блестящий золотой крест. В эту минуту все обнажили свои головы, низко и молча поклонились приветствовавшему их господину, который прошел среди них, не снимая своей маски. У него была величественная и грациозная походка, так что по ней одной, несмотря ни на его изящные манеры, ни на благородную осанку, можно было в нем угадать истинного дворянина. Он подошел к противоположному концу стены, где против самого входа, находилось ступенеобразное возвышение, составленное из двух камней, лежавших один на другом. Оно своей оригинальностью подходило к дикой обстановке.

Если бы кто-нибудь в этот момент мог неожиданно взглянуть на собрание, не зная его цели и намерений, то имел бы повод испугаться при виде мрачного зрелища, освещенного слабым мерцанием бледной луны. Он мог бы подумать, что какая-нибудь сила перенесла его в давно минувшие времена, когда существовали хорошо организованные общества разбойников и убийц, но никак не подумал бы, что страшное на вид собрание в развалинах замка Теба имеет в основании благородное дело.

А между тем тайное общество, называемое «Летучая петля», имело самую возвышенную и прекрасную цель.

Оно было основано три года тому назад, когда снова восстановлены были все ужасы инквизиции. Служа истинной вере, и с постоянно возрастающими силой и успехом, боролось оно не на жизнь, а на смерть с гнусным помрачением рассудка и старалось искоренить пытку, которую придумали инквизиторы для распространения своего могущества по всей земле.

Общество «Летучая петля» тайно сражалось словом и шпагой против злодеяний и убийств. Оно употребляло все средства, массой предлагаемые ему для уничтожения гнусных злодеев, которые под прикрытием церкви совершали безнаказанно в продолжение нескольких столетий ужаснейшие преступления. Орден Летучей петли поклялся задушить инквизицию.

В самом начале это тайное общество имело главной целью мстить за такие преступления, которые не преследовались правительством. А это бывало очень часто: во-первых, тогда, когда не представляли довольно доказательств вины, а во-вторых, тогда, когда преступники занимали важное место в государстве или в церкви.

Сыщики этого тайного общества, после предварительного тайного исследования, казнили виновного среди улицы посредством летучей петли. Эта петля была ничто иное, как тонкий шнурок, набрасываемый издалека на шею виновного, который мгновенно падал мертвым.

Тайное общество носило название «Летучая петля». Название это происходило от ужасного молчаливого орудия казни, которое когда-нибудь настигало известных преступников и душило их, не проливая ни одной капли крови.

Мы опишем теперь подробно этот известный во всей Испании и когда-то страшный аркан.

На одном конце тонкого волосяного шнурка, длиной в десять аршин, прикреплен свинцовый шарик, величиной с маленькое яблоко. К другому же концу привязано кольцо, которое исполнитель казни надевает себе на руку. Спереди на свинцовом шарике находится черная петля, служащая частью для того, чтобы скрыть шарик, частью же для насмешки, как бы украшением для него.

Когда сыщики получали приказание схватить виновного, то можно было быть уверенным, что последний недолго проживет, потому что они своей ловкостью и терпением превосходили даже фамилиаров и сыщиков инквизиции.

Как только поверенный узнавал приговоренного к смертной казни, он тотчас же бросал ему на шею свинцовый шарик с петлей и всегда достигал своей цели, если даже виновный ехал на самой быстрой лошади. Шарик со свистом пролетал мимо, но так как сыщик притягивал его опять к себе, а жертва продолжала идти вперед, то шнурок с такой силой навертывался три или четыре раза вокруг шеи пойманного, что он падал назад и был мгновенно задушен петлей, натягиваемой сыщиком. После незначительной паузы шея умершего освобождалась от волосяного шнурка и таким образом совершалась казнь.

Вследствие этого аркана, называемого el nudo escurridizo, все тайное общество и получило название «Летучая петля», аего грозная слава дошла не только до трона, но и до дворца Санта Мадре.

В продолжение последних двух лет во главе этого ордена стоял тот благородный господин, который, как мы видели, вошел вместе с графом Манофиной в руины замка Теба — место сбора членов Летучей петли.

Никто не знал его. Он, под именем дона Рамиро, оказал столько важных услуг обществу своими советами, что его единогласно выбрали гроссмейстером ордена. Его влияние простиралось даже до ступеней трона.

Прежде общество тайно собиралось в стенах самого Мадрида, но дон Рамиро перевел место его сбора в руины замка Теба, как будто он имел особенное на то право.

Для караула этой развалины он назначил старого Фрацко, усерднейшего противника инквизиции. Этот старик один из всех членов Летучей петли знал настоящее имя благородного господина. Но тайна эта покоилась в его груди как в могиле.

Дон Рамиро всегда являлся на собрание замаскированным и никто не имел возможности видеть его или проникнуть в окружавшую его тайну. Одни говорили, что у него на лице какой-нибудь отвратительный знак, другие же думали, что гроссмейстер имел влияние на высокопоставленные лица в испанском правительстве и потому ему необходимо было держать свое имя в глубокой тайне.

Граф Манофина был богатый гранд, великолепная дача которого находилась недалеко от города на дороге к развалинам замка Теба, и потому он почти всегда приезжал вместе с гроссмейстером в назначенный день недели, для совещания в тайном убежище.

Теперь вернемся к обществу, собравшемуся вокруг ступеней незамысловатого трона, с которого было решено более дел, нежели с золотого престола королевы в мадридском замке, окруженного льстецами и иезуитами.

— Приветствую вас, братья Летучей петли! — сказал гроссмейстер таким приятным, звучным голосом, что понятно было необыкновенное влияние, производимое им. — Пусть тот из вас, кто хочет сообщить важный доклад или донести горькую жалобу, подойдет ближе и говорит откровенно, чтобы мы могли преследовать и наказать виновных. Пресвятая Дева покровительствует нашему союзу и потому со дня на день растет его сила и влияние. Итак, да не ослабнет наша единодушная борьба против дьявольской инквизиции!

— Да будет так! — раздалось со всех сторон. Фрацко же пробормотал:

— Да будет проклято Санта Мадре!

Из среды присутствующих выступил важный и гордый испанец и подошел к трону. Короткий плащ, ниспадавший с его плеч, был роскошно вышит и придерживался богатой пряжкой, под которой висел блестящий амулет, состоявший из необыкновенно больших драгоценных камней. Лицо его было продолговато и носило следы уже приближающейся старости.

Он снял шляпу и низко поклонился гроссмейстеру.

— Генрикуэц дель Арере обращается с просьбой, — произнес он, преклонив колена, голосом, дрожавшим от волнения, — меня посетило горе, от которого я поседел в несколько дней, — у меня похитили дочь, мою Долорес.

— Расскажите нам, как это случилось, дон Генрикуэц дель Арере! — произнес гроссмейстер серьезно.

Старый дон поднялся с колен и начал свой печальный рассказ.

— Мой дворец находится, приблизительно, в тысяче шагов от Антиохской церкви. Я в нем живу с дочерью Долорес, которую все находят красавицей, но она еще более добродетельна, нежели красива. Ежедневно ходила она к обедне в ближайшую Антиохскую церковь и часто исповедовалась молодому патеру, которого она никогда не видела, но который, должно быть, возымел к ней греховное желание. Шесть дней тому назад, вечером, закрылась она вуалью и вышла из дворца, сказав горничной, что идет к исповеди в Антиохскую церковь. Я долго ждал возвращения своего ребенка, но час за часом проходил в смертельной тоске и нетерпении, а ее все не было. Мной овладело страшное предчувствие, и я побежал в церковь. Там обыскал я все скамейки, не оставив незамеченным ни одного местечка. Потом обошел все исповедальни. В одной из них сидел патер, а около перегородки стояла на коленях женщина. Исполненный радости и надежды, ждал я, когда закончится исповедь и женщина поднимется. Я думал узнать в ней Долорес, но увы! — то была не она. Проклятие сорвалось с моих дрожащих губ, да простит меня Пресвятая Дева! Я подошел к другой исповедальне. Она была пуста, но около нее на коленях стояла старушка и молилась, перебирая четки.

— Давно ли вы тут молитесь, добрал женщина? — спросил я, исполненный страха.

Старушка посмотрела на меня и увидела мою тоску.

— Около четырех часов, сеньор, — ответила она.

— Не видели ли вы в этой исповедальне молодой девушки?

— Видела, сеньор. Тут была красивая молодая донна.

— Куда девалась молодая донна? Заклинаю вас, говорите? Ответ ваш имеет для меня громадное значение! — воскликнул я.

— Куда девалась молодая донна? — проговорила старушка, припоминая, — подождите, вот как это было: патер, которому она исповедовалась, вышел из исповедальни в то время, как она еще оставалась на коленях и молилась. Она встала и последовала за ним.

— Когда это было?

— С час тому назад.

— Не может быть, чтобы она за ним последовала! Подумайте еще хорошенько, матушка, и скажите, действительно ли она за ним последовала? — вскрикнул я, в высшей степени встревоженный.

— Не прошло и пяти минут как он вышел и она направилась по этому слабо освещенному проходу к боковой двери.

— Во имя всех святых, скажите мне, знаете ли вы этого патера?

— Знаю, сеньор, это был преподобный отец Мерино.

— Молодой начальник инквизиции в Санта Мадре! — объяснил дон Рамиро.

— Да, это был он! — воскликнул гранд голосом, исходившим из глубины пораженного отцовского сердца. — Я вышел из Антиохской церкви и стал думать о том, где могло быть мое дитя, если оно не вернулось в мой дворец. Благородные господа, — мою дочь украл патер Мерино.

— Позвольте, дон Генрикуэц дель Арере, — произнес голос из среды членов Летучей петли, — чтобы вы сделали, если ваша дочь добровольно последовала за патером?

— Я бы пронзил ее насквозь своим кинжалом! — воскликнул отец, гордо выпрямляясь. — Лучше видеть труп, нежели… Но нет, господа, оно было не так. Я еще не кончил своего рассказа! Торопливыми шагами шел я по улице и спрашивал у всех, не видали ли патера с молодой донной, покрытой вуалью. Наконец, нищая, стоявшая около изображения какого-то святого, сказала мне, что она видела такую пару и слышала, как патер говорил донне: «Если вы хотите остаться верной Пресвятой Деве, то следуйте за мной, я достану вам из монастыря доминиканцев священный амулет». Мной овладел леденящий ужас. Я бросился бежать по улицам и, запыхавшись, достиг, наконец, монастыря на улице Фобурго. В эту минуту я с ужасом увидел, что моя несчастная, ничего не подозревавшая дочь исчезла за воротами под руку с этим Мерино! Я побежал и грозно сжатым кулаком стал стучать по запертой двери, угрожающим голосом требовал я, чтобы меня впустили и отдали мне мое дитя. Меня назвали сумасшедшим и стали стращать священной одеждой.

— Да будет проклято Санта Мадре! — пробормотал в эту минуту какой-то голос.

— У меня похитили моего ребенка, мою Долорес! — заключил свою жалобу несчастный, уже стареющий дон Генрикуэц дель Арере.

— А через три дня — день святого Франциско, — напомнил замаскированный гроссмейстер ордена.

Все присутствующие поникли головой и закрыли глаза руками, так как все знали значение этих немногих слов.

В ночь, следовавшую за днем святого Франциско, инквизиторы совершали свое великое празднество.

— Дон Генрикуэц дель Арере, ты через три дня получишь свою дочь, живую или мертвую! — произнес гроссмейстер ордена.

Старый гранд низко поклонился. Несмотря на слабый свет, бросаемый луной в залу руины, можно было видеть глубокую скорбь, которую выражало его лицо.

— Да будет сделано по вашей воле, дон Рамиро. Я получу свою потерянную дочь живую или мертвую, как вы сами определите.

С этими словами Генрикуэц вернулся в толпу собравшихся, из которой вдруг раздался голос:

— Еще одна жертва готовится для дня святого Франциско.

— Назовите ее, — произнес гроссмейстер.

— Это молодая прекрасная женщина, которая живет у Марии Непардо. Фамилиары прокрались к Мансанаресу, и прекрасная женщина вместе с одноглазой будут посажены в Санта Мадре.

— Что касается одноглазой, то она недостойна никакого сожаления, — произнес другой голос, — она детоубийца.

— Она была детоубийцей, но с тех пор, как у нее поселилась неизвестная прекрасная женщина, она совершенно изменила свой образ жизни, — сказал первый голос.

Гроссмейстер прервал этот разговор, обратившись к стоявшему около него графу.

— Когда до нас дошли слухи о злодеяниях Марии Непардо, то вы, граф Манофина, получили приказ исследовать ее жизнь. Что вы узнали?

— У одноглазой нет теперь ни одного ребенка, а живет только молодая женщина, — отвечал граф громким голосом, — инквизиция добралась до обеих, чтобы вытребовать неизвестную прекрасную женщину.

— Так ей надо прийти на помощь, — сказал гроссмейстер и тихо сообщил свои приказания графу Манофина.

Из заднего плана темной залы выступили десять стройных молодых испанцев и подошли к дону Рамиро и графу, между тем как члены тайного союза, раскланиваясь, выходили постепенно из скрытого таинственного места сборища. На этих молодых, отважных людях были надеты короткие темные куртки, остроконечные шляпы с маленькими черными кокардами, красные широкие пояса, короткие бархатные панталоны, белые, обтягивающие ногу чулки и сандалии, от которых шаги их были легки и почти неслышны. В правой руке каждого из них была страшная летучая петля.

Почтительно склонившись перед благородным господином, они выслушали короткий, но решительный приказ. Не произнося ни слова, они поклонились, сделав изящное движение, в знак того, что они все поняли и ничего не хотят возразить.

Казалось, будто бы изысканные, грациозные и между тем рыцарские манеры гроссмейстера перешли даже к его подчиненным. Он раскланялся движением своей маленькой красивой руки, которая с такой силой умела держать опасные бразды и приобрела такое могущество.

Граф Манофина также удалился с низким поклоном и оставил благородного господина со старым Фрацко в зале руины Теба. Между тем как он прошел по коридору, окруженному развалинами, и вышел в потайную дверь, молодые, стройные исполнители страшного наказания пролетели по опушке темного каштанового леса на своих дивных арабских скакунах, каких не было даже у королевы.

Манофина сел на свою лошадь и также покинул развалины замка Теба, волшебно освещенные луной. Он вспомнил исчезнувшую тень и проговорил про себя:

— Почем знать, кто был виденный мной блуждающий черт. Во всяком случае это не человеческое существо.

Взгроможденные развалины, бросавшие темные тени своими страшными фигурами и зубчатыми обломками, производили в ночной тишине впечатление чего-то таинственного и привлекательного. Кто видел раз эти прекрасные исторические и чудесные руины, освещенные как в эту ночь луной, тот не скоро мог забыть эту волшебную картину.

Граф Манофина проехал мимо последних развалин и приближался уже к тени, бросаемой лесом; в это самое время он опять вспомнил сгорбленную тень и покачал головой. Вдруг из середины развалин тихо поднялась обворожительная белокурая головка ребенка, которая стала прислушиваться и выглядывать так же бесстрашно и самонадеянно, как будто она поднялась с мягких пуховых подушек. Вскоре среди развалин показался, насмешливо улыбаясь, весь ребенок. Это была девочка, лет шести, ребенок такой красоты, что ее можно было бы принять за маленькую фею. Белокурые локоны падали на ее хорошенькую шейку, белая коротенькая юбка испанского покроя плотно обхватывала ее хрупкие члены, на ее маленьких ножках были надеты сандалии и она, высоко подняв свои голые ручки, радовалась и танцевала так весело и ловко, как маленький лесной дух.

— Они меня не нашли! — говорила она, ликуя и танцуя, и эти слова звучали так же мило и очаровательно, как вся ее фигурка.

— Что на это скажет добрая старушка Жуана и дедушка, милый дедушка Фрацко? — восклицала она.

 

ТАЙНЫ РАЗВАЛИН ЗАМКА ТЕБА

Дон Рамиро, благородный господин с большим золотым крестом на груди, остался один со старым Фрацко в большой зале. Старый привратник подошел к гроссмейстеру тайного ордена.

— Мне нужно еще кое-что сообщить вам, мой благородный господин, — сказал согнувшийся старик, — кое-что очень важное, — кашель прервал старика.

— Так говори же, — сказал дон Рамиро и, взяв из рук старого слуги свой плащ, легко накинул его на плечи.

— Графиня и донна Евгения здесь! — шепнул Фрацко.

Гроссмейстер вздрогнул. Несмотря на то, что маска скрывала его лицо, видно было, что новость эта сильно подействовала на него.

— Донна Евгения здесь? — повторил он, и в этих словах слышалось все блаженство любящего сердца.

— Она здесь проездом со своей светлейшей матерью! — сказал старик. — Госпожа графиня в Мадриде, ваша светлость, а донна Евгения прискакала сегодня вечером сюда в руины замка своих праотцов, чтобы поговорить со старым Фрацко и особенно с Жуаной, но главным образом для того, чтобы спросить меня, не может ли она где-нибудь вас увидеть. Она этого не сказала, но я все-таки понял.

— Ты знаешь людей, — сказал, улыбаясь, благородный господин.

— Недаром же я состарился. Донна Евгения сделалась еще прекраснее, чем была тогда, когда вы видели ее распускающуюся, как бутон.

— Еще прекраснее чем была тогда? — прервал дон Рамиро старика. — Донна Евгения здесь, о, пойдем, пойдем скорее!

Замаскированный дон сделал рукой знак старому Фрацко, чтобы он шел вперед. Они вышли из пустынной залы и через опасный коридор прошли в потайную дверь. Было около полуночи. Развалины с окружающими их холмами и долинами, освещенными ясным лунным светом, погрузились в глубокое безмолвие.

Старый Фрацко с благородным господином вышли из развалин, загромоздивших вход в таинственную залу, прошли через маленькое открытое местечко и достигли лежавшей недалеко от него развалины, которая была еще лучше скрыта, нежели руины бывшего замка Теба.

В этой развалине жил старый Фрацко с женой своей Жуаной. Совершенно отделенные от света, они жили около двадцати лет в этой части руины, в которой никто не мог бы подозревать существования человеческой души.

Старый Фрацко долго служил у одного потомка того графа Теба, которому когда-то принадлежал замок. Двадцать лет тому назад он женился на молодой, прекрасной Жуане, черноглазой андалузянке, перед которой мужчины останавливались в восхищении, когда она проходила с Фрацко по улицам Мадрида.

Но, к несчастью, экипаж страшного короля Фердинанда проехал однажды мимо прекрасной Жуаны. Она взглянула на него своими огненными глазами и встретила взор короля, смотревшего на нее. Через два дня Фрацко не нашел своей жены дома.

Отчаяние, гнев, жажда мести наполняли душу разгоряченного молодого испанца, у которого таким бесстыдным образом похитили любимую им женщину. Говорили, будто бы прекрасную Жуану увели в Санта Мадре.

— Так я возвращу себе жену свою! — воскликнул скрежеща зубами возмущенный Фрацко. — Я ее силой вырву из дворца на улице Фобурго.

Люди предостерегали разгоряченного супруга, но он был оскорблен до глубины своего сердца, он был унижен в том, что ему было наиболее дорого. Фрацко побежал к замку и требовал, чтобы его повели к королю. Адъютанты выталкивали его, а часовые стращали штыком.

— Я требую, чтобы мне возвратили жену мою! — кричал в отчаянии Фрацко и старался снова проникнуть в покои. — Я требую, чтобы мне возвратили жену мою! — кричал он так страшно, что толпа людей стала собираться вокруг него и приняла сторожу разгневанного Фрацко, который, хотя и окровавленный, все-таки старался проникнуть во дворец.

Ропот перешел во взрывы ярости и народ стал брать камни и оружие для борьбы против охраны замка. В продолжение нескольких секунд отряд уланов очистил улицы и площадь замка, употребив решительное оружие против сторонников Фрацко. Не прошло часа, как на улицах, окружающих замок, лежало уже более ста убитых бунтовщиков, между тем как Фрацко, посреди суматохи и шума, был легко схвачен и тотчас же отправлен в Санта Мадре, где ему хотели дать на всю жизнь несколько памятных знаков.

Несчастного супруга прекрасной Жуаны схватили и повели в комнату пытки. Там стоял столб, имевший вид виселицы, с перекладины которого спускалась веревка. Под этим столбом стоял замаскированный Мутарро. Патеры перед орудием веревочной пытки спрашивали у Фрацко, не хочет ли он сознаться, что обвинение его было фальшиво, что жена его находится дома, и что, следовательно, он произнес сознательно клевету на короля.

Фрацко смотрел с ужасом и презрением на отвратительных судей инквизиции, окружавших его с молитвенниками в руках и закрытых своими широкими капюшонами. Он с содроганием смотрел на замаскированного палача, стоявшего около орудия пытки.

Мутарро связывал уже узел.

— Признавайся, безбожник, что ты ложно обвинил короля, — настаивал инквизитор. Фрацко же перед этим требованием дрожал от гнева и ярости.

— Отстаньте от меня, отвратительные твари! — воскликнул он, в высшей степени возмущенный. — У меня похитили жену мою, чтобы обесчестить ее. Я требую, чтобы мне ее возвратили!

По знаку, сделанному инквизитором, палач подошел к побледневшему Фрацко, слуги схватили его, а Мутарро накинул ему на голову отвратительный кораца и на плечи желтый санбенито. Он защищался, но сила его скоро уступила превосходству слуг, которые потащили его к веревке. В то время как они соединили его руки за спиной, Мутарро надел и закрепил петли на сгибах его рук.

В эту минуту, когда вся кровь Фрацко застыла в его жилах, он был в состоянии во всем сознаться и все сказать, что только ни потребовали бы от него инквизиторы. Но, когда он вспомнил, что у него похитили и обесчестили жену, когда он подумал, что ему на это нужно дать свое согласие, то еще секунду назад готовый на все, он закричал:

— Делайте со мной все, что хотите. Будь проклято Санта Мадре, будь проклят тот, кто украл у меня жену мою!

Начальник инквизиции со скрещенными руками поднял молитвенник. Это было немым знаком для палача. Помощники его схватили другой конец веревки, и перекладина, на которой она лежала, со скрипом повернулась.

Фрацко был вскинут на воздух на высоту, по крайней мере, двадцати футов. Его тяжелое тело держалось только на сгибах рук, которые были вдеты в петли. Глаза у него вздулись, волосы висели в беспорядке, и когда он взлетел на воздух, то из уст его невольно вырвался стон.

Прислужники палача вдруг выпустили из рук конец веревки, которой они высоко вскинули несчастного, и Фрацко с быстротой молнии полетел с высоты к полу, на фут расстояния от него. Сочленения его хрустнули, жилы вытянулись и разорвались. Он от боли потерял сознание.

Тогда слуги осторожно спустили веревку до полу и обмочили водой лоб и губы страдальца. Он должен был прийти в себя, прежде чем будут продолжать над ним ужасную пытку. Дело долго не доводили до смерти: палач инквизиции имел на то навык.

Когда, наконец, Фрацко со стоном и ужасом открыл глаза, то над ним повторили ту же пытку. Когда он вторично с ужаснейшей силой был сброшен с высоты, то на петлях веревки осталась какая-то масса членов и мяса, лишенная всякого человеческого образа.

Мутарро отвязал окровавленную веревку от сгибов, которые были разодраны до костей, а помощники его положили мученика на пол комнаты пытки и своими грубыми руками вправили его члены в их надлежащее положение.

Начальник инквизиции спросил еще раз у полумертвого Фрацко:

— Берешь ли ты назад свое ложное обвинение?

Раздался непонятный горловой звук.

— Он берет его назад! — сказал страшный монах. — Слышали вы? Отнести его в келью!

Но этот звук, который начальник инквизиции принял за утвердительный ответ на его вопрос, был вызван потоком красной и горячей крови, выходившим из груди и рта несчастного.

Слуги инквизиции потащили его в отвратительные подземелья Санта Мадре для того, чтобы он там пришел в себя и неслышно выстрадал первые ужасные муки.

Когда после нескольких недель Фрацко, навеки изувеченный, был, наконец, перенесен к себе в дом, он нашел там свою жену.

Оба так различно и между тем так страшно искалеченные имели впереди отравленную жизнь. Больные телом и душой, они видели перед собой одну только ночь, без единого луча солнца, без детей, без радости, без наслаждения. Жуана обняла своего супруга и стала на колени перед его постелью. Она была невинна во всем горе и несчастий, причиненном ей. Ее прекрасное лицо отцвело и поблекло в несколько месяцев. Если бы король увидел теперь прекрасную Жуану, то оттолкнул бы ее от себя. Глаза ее были тусклы, и она с любовью, полной самопожертвования, сидела около постели бедного больного Фрацко.

Несмотря на то, что он был уже одной ногой в гробу, со временем его сильная натура справилась с многочисленными ранами. Он настолько окреп, что смог стоять и ходить. Но его руки, вывихнутые, с разорванными жилами, остались слабыми, и в груди сохранилась на всю жизнь болезнь, которая делала его неспособным ни на какую работу.

Тогда графиня Теба указала ему на еще хорошо сохранившуюся часть развалин, которую она подарила ему, для того чтобы он мог найти убежище для себя и Жуаны.

Она не могла ему оказать другой помощи, потому что со смерти своего мужа должна была использовать свои ограниченные средства на воспитание единственной дочери своей Евгении.

Старый, изувеченный Фрацко охотно поселился в одиноком убежище замка Теба и горячо благодарил за него старую графиню. Он нежно заботился о юной Евгении, которая часто приходила к рано состарившейся чете, с тем чтобы посетить те места, в которых жили ее предки.

В обществе госпожи де Монтихо, как называли почти везде графиню Теба, и ее расцветающей дочери вскоре появился молодой дон самого изысканного воспитания и образования.

Он часто сопровождал прекрасную Евгению в ее посещениях развалин замка Теба и тогда познакомился со странной четой, жившей в таком уединении.

Вдруг госпожа де Монтихо со своей прекрасной дочерью исчезла на несколько лет. Молодой дои тоже перестал ездить к старому Фрацко, который, несмотря на свое слабое здоровье, весь предался служению обществу Летучей петли, когда узнал, что оно борется против инквизиции.

В одном из собраний этого тайного союза Фрацко снова увидел молодого дона, который только тогда узнал, вследствие чего были так изувечены несчастные супруги. Он скоро сделался спасителем и благодетелем бедной Жуаны и ее несчастного мужа, который каждую речь заключал словами: «Да будет проклято Санта Мадре!»

Он имел право произносить это ужасное проклятие, потому что лишился в этом страшном дворце больше, чем жизни.

Молодой дон сделался гроссмейстером ордена, а Фрацко охранителем тайного места сборища, о котором никто, кроме членов Летучей петли, не имел ни малейшего подозрения.

Услышав о прибытии донны Евгении, дон Рамиро, в высшей степени взволнованный, последовал за Фрацко, чтобы увидеться после долгой разлуки с любимой девушкой. Когда они переходили через широкую дорогу, отделявшую развалины замка от более сохранившегося остатка большого, величественного строения, в котором жили Жуана и Фрацко, две женские фигуры показались у входа в него.

— Молодой графине стало, вероятно, душно в моем совином гнезде, — сказал Фрацко, — в такую прекрасную ночь на воздухе лучше.

Дон поднял глаза и увидел молодую, величественную донну, стоявшую около старой, серьезной Жуаны, на лице которой не осталось ни малейшего следа прежней красоты.

Гроссмейстер ордена остановился. К нему действительно приближалась Евгения де Монтихо, еще более похорошевшая за эти восемь лет. Дон Рамиро остановил свои удивленные взоры на этом восхитительном образе.

Евгении де Монтихо было около двадцати четырех лет. Все ее существо дышало обольстительной прелестью. Легкое светлое платье ловко обхватывало ее стройную фигуру. Белая вуаль ниспадала на ее густые рыжевато-белокурые волосы и покрывала ее прекрасные плечи. Евгения бросила взгляд на приближающегося дона, но тотчас же опустила глаза на букет из темных гранатовых цветов, который она держала в руках. Нежный свет лунной ночи освещал ее высокую красивую фигуру и придавал еще больше таинственности этому свиданию.

— Мы должны расстаться, — проговорила донна, — наши дороги расходятся, вы остаетесь в Мадриде, а мы с матерью едем в Париж.

После краткого разговора они сели на своих лошадей и оба при лунном свете поскакали вдоль опушки леса к далекому Мадриду, где дороги их навеки должны были разойтись.

— Видите ли вы, дон Олоцага, разрушенные стены, — сказала своему молчаливому спутнику прекрасная Евгения де Монтихо, останавливая лошадь и глядя назад на безмолвные руины замка Теба, — вот исчезнувшие замки, погребенное величие! Пусть таким же будет для нас прошедшее.

Олоцага пришпорил своего коня, и они оба полетели среди ночи, как будто хотели бежать от прошлого.

Старый Фрацко долго и с горечью смотрел им вслед, потом, собираясь уже войти в свое жилище, чтобы хорошенько устроить две комнатки для своих гостей, он увидел в тени, бросаемой развалинами, выбежавшую к нему навстречу маленькую девочку.

— О, мой добрый отец Фрацко, — воскликнула она ласкаясь, — возьми же меня теперь с собой к милой Жуане.

— Ты опять осталась так долго при лунном свете между развалинами, мой маленький лесной дух! Ай-ай-ай, а я-то думал, что ты давно спишь в своей маленькой кроватке, — говорил сгорбленный старик, лаская девочку, — а вот и Жуана. Возьми-ка Марию к себе, а я беру нашего нового гостя, маленького Рамиро, оставленного мне господином гроссмейстером, и желаю вам спокойной ночи.

 

ДЕНЬ СВЯТОГО ФРАНЦИСКО

Мы оставили Энрику в ту ужасную ночь, когда она бежала от преследовавшего ее отвратительного Жозэ. Она уже чувствовала на своих щеках его дыхание, его дрожащая рука была готова схватить ее, когда она достигла Прадо Вермудес, улицы, которая шла вдоль берега Мансанареса и вела ко двору палача. Тут силы положительно оставили ее, и она, изнемогая, упала бы на руки дьявола, преследовавшего ее, как вдруг из-под ее ног исчезла земля. Она уже не была способна кричать, и душа ее пришла в такое состояние, когда ничто, что бы ни случилось, не могло ее поразить.

Энрика исчезла перед взорами Жозэ.

Несколько секунд спустя ее покрыли волны Мансанареса.

Если бы вода темного потока не была бы согрета в продолжение жаркого дня и не представляла, таким образом, большого контраста с внезапно наступившим холодом ночного воздуха, то Энрика, утомленная и разгореченная бегом по мадридским улицам, никогда более не вышла бы из глубины на поверхность реки, на берегу которой стоял Жозэ, пораженный ужасом.

Он слышал, как захлебывалась женщина, которую так жаждала его душа, он видел, несмотря на окружавшую его темноту, как белые руки Энрики исчезли под волнами, и он в ужасе отвернулся, ему не хотелось следовать за утопающей, обреченной на верную смерть.

Энрика, утопая, потеряла сознание. Но борьба со смертью и чувство самосохранения, должно быть, сильно подействовало на нее, потому что она еще раз поднялась над поверхностью реки и старалась удержаться на ней, барахтаясь руками. Она уже столько захлебнула воды и платье ее так измокло, что ей стоило громадных усилий, вызываемых боязнью смерти, хоть один лишний миг продержаться на поверхности воды. Но даже мысль о смерти в этих волнах была для нее благодеянием в сравнении со страхом попасть в руки отвратительного брата Франциско, тогда судьба ее была бы несравненно ужаснее.

Она вдруг почувствовала, что достигла середины Мансанареса, подымаемая и влекомая потоком, который помогал ей держаться на поверхности. Настала для нее последняя минута, последние силы, которые ей придавала боязнь смерти, истощились… Энрика должна была через несколько секунд погрузиться в воду, несмотря на течение. Темнота ночи не позволяла ей видеть берега. Беспомощная, качалась она на волнах. Тут силы покинули ее, руки ее опустились без движения в воду, и серое утро должно было принести ей смерть…

— Пресвятая Мария, помоги! — прошептали ее бледные губы, которые все ближе и ближе приближались к увлекающим ее вниз волнам… еще одна секунда и Энрика погибла…

Вдруг силой течения выбросило на твердую землю бедную измученную женщину, для которой счастье в жизни светило так непродолжительно, последнее время дни ее проходили в страхе и бедствиях. У нее похитили ребенка, величайшее сокровище, и преследовали как детоубийцу за то, что она так сильно и самоотверженно любила Франциско. Но несчастная, измученная Энрика не осушила до дна чаши страданий, ибо волны ее выбросили на тот низкий островок, на котором, находилась хижина одноглазой Марии Непардо.

Энрика, бледная и неподвижная, лежала среди кустов и пальм на плоском берегу острова. Утренний ветер скользил по ее смертельно-бледным чертам, а волны еще орошали ноги несчастной.

Старая Мария Непардо покинула остров при наступлении ночи, после того как посланный графини генуэзской вручил ей кольцо, при получении которого она должна была отдать ребенка, порученного ей прекрасной графиней.

Она дала ответ посланному осторожной Аи, что она уже обо всем позаботилась и что девочка хорошо упрятана, это значило, что поставщица ангелов медленно уморила ее, так же как и многих детей до нее.

Девочка Энрики относилась к одноглазой старухе с доверием и любовью, чего никогда не оказывали ей другие дети, и Мария Непардо почувствовала к этому ребенку расположение, которого она сама не могла себе объяснить. Она, не имевшая никогда детей, начала обращать всю свою любовь, без которой она до сих пор так легко обходилась, на вверенного ей ребенка.

Старая одноглазая женщина наслаждалась нежными словами, ласками и доверием невинного ребенка, и ей скоро понравилось, что болтливая девочка ее обнимала и целовала.

Как должен был этот ребенок быть одинок и несчастен, если он мог так доверчиво полюбить страшную Марию Непардо! Вместо того чтобы лишить этого ребенка всего необходимого и поступать с ними так, как она поступала со всеми детьми до него, Мария Непардо, напротив, стала с необыкновенной любовью и заботой ухаживать за бедной девочкой, тронувшей каменное сердце старухи. Из разговора с незнакомой знатной донной одноглазая Непардо ясно поняла, что маленькая Мария обречена на смерть, несмотря на кольцо, но старуха никак не могла решиться на это преступление, хотя с самого начала несколько раз пробовала морить голодом милого ребенка, ласково протягивавшего к ней ручки.

Поэтому, когда в тот вечер Иоаким явился, чтобы в обмен на кольцо получить от нее маленькую Марию, одноглазая старуха обманула его, сказав, что ребенок хорошо упрятан, впрочем, она думала этими словами вполне угодить незнакомой донне.

Она взяла кольцо и оставила у себя маленькую Марию. Когда посланный удалился, она нагнулась над спавшей девочкой и задумалась.

Ей пришло в голову, что ребенок, которому донна придавала так много значения, может подвергнуться опасности, живя на ее острове. Незнакомка может внезапно явиться и, найдя у нее ребенка, уничтожить его, тем более что донна эта казалась ей приближенной ко двору.

Одноглазая старуха стала думать о том, как бы лучше спасти маленькую Марию от преследований страшной женщины, и решила тотчас же покинуть остров, так как донна могла еще прийти к ней ночью.

Завернув свою любимицу в темный платок, Мария Непардо направилась к маленькой лодочке, которую она всегда использовала под прикрытием ночи, уложила в нее голубоглазую Марию с такой заботой и осторожностью, каких едва можно было ожидать от этой преступницы. Затем взялась за весла как можно тише, чтобы не разбудить ангела, которого она на этот раз не вела к смерти.

Мы видим очень Часто, что в груди таких натур, как Мария Непардо, бьются два совершенно различных сердца. Насколько она была отвратительна, зла и мстительна, настолько любила и охраняла маленькое существо, воскресившее своими ласками совсем почти умершие хорошие качества сестры палача.

Весло одноглазой старухи бесшумно опускалось в воду, между тем как глаз ее старался рассмотреть обыкновенно пустынный берег, чтобы убедиться, не наблюдает ли кто за ней. Ночь была такая бурная и темная, что она едва могла держаться направления к Прадо Вермудес и положительно не видела берега.

На соседних колокольнях пробило девять часов. Вдруг старая Мария Непардо увидела, что течение реки привело ее к той стороне берега, где стоял отгороженный двор старого Вермудеса.

Одноглазая старуха содрогнулась от ужаса при виде низкого строения, в котором однажды палач раскаленным железом коснулся ее глаз. Она боролась с волнами, она гребла изо всей силы, чтобы удалиться от того места, с которым были связаны для нее самые страшные воспоминания.

Но буря с каждой минутой становилась все сильнее и сильнее, дождь проникал даже под покрывало маленькой Марии.

Вдруг сломалось весло и в руках старой Непардо остался только коротенький обломок; волны вполне завладели лодочкой и с силой выбросили ее на берег.

Маленькая Мария громко вскрикнула. Старая Непардо услышала шаги, приближавшиеся от двора старого Вермудеса к тому месту, где остановилась лодка. Старуха с гневом и ужасом увидела своего брата в сопровождении слуги, несшего факел, направлявшегося к тому месту, где она, с ребенком на руках, старалась встать на твердую землю.

Старый Вермудес услыхал шум, производимый ударами весел, и крик маленькой Марии. Он взял с собой одного из слуг, чтобы с помощью факела узнать, что происходит на его берегу. Одноглазая старуха старалась скрыться, но волны унесли лодочку с быстротой молнии.

Вермудес увидел, что какая-то женщина пробирается вдоль низкого строения, и потому, взяв факел из рук слуги, он велел ему догнать женщину и узнать, кто она такая.

Отцовский дом, из которого Мария Непардо была выгнана с проклятием, был ей отлично знаком. Она знала в нем и во дворе его каждый угол, каждый поворот. И потому она пробежала как можно скорее мимо дома, чтобы достигнуть ворот изгороди. Но она слышала уже, как к ней приближался слуга, и решила, если он ее поймает, не давать ребенка в руки палача, не оставлять маленькой Марии в этом проклятом доме.

— Но кто осмелится отнять у меня ребенка, — подумала она вдруг и мужественно решилась обернуться навстречу своему преследователю и приближавшемуся Вермудесу.

Чтобы лучше рассмотреть сгорбленную женщину, глаз которой сверкал молнией, палач приблизил факел к ее лицу и вдруг побледнел — он в первый раз увидел Марию Непардо после ужасного наказания, совершенного им над ней.

При борьбе с бурей и волнами одноглазая старуха не заметила, как потеряла черную повязку со своего выжженного глаза, ее редкие седые волосы дико развевались ветром вокруг головы, и лицо ее, освещенное красным отблеском факела, имело такое страшное выражение, что всякий, кто бы не знал Марии Непардо, принял бы ее в эту минуту за исчадие ада.

Вермудес посмотрел сперва на пустую впадину ее глаза, потом увидел, что старая обитательница острова несла на руках ребенка. Сейчас же пришло ему в голову, что правы те люди, которые называли его сестру детоубийцей, что Мария Непардо, которая родилась с ним от одной матери, осталась такой же отвратительной гиеной, какой была прежде.

Старым Вермудесом овладел страшный гнев, когда он подумал, что его сестра, которая занимается убиением младенцев, также обрекла на смерть и этого ребенка, покоившегося на ее руках, дикий крик которого достиг его слуха.

Старый Вермудес содрогнулся при этой мысли.

— Отвратительная гиена! — воскликнул он. — Неужели еще не утихла в тебе жажда крови? Неужели мне суждено встретить тебя с новой жертвой? Теперь ты отправишься в ту комнату, где должна будешь сознаться в том, что ты хотела сделать с этим ребенком.

— Отвести ее в дом! — приказал он слуге, указывая на Марию Непардо и ставя ребенка на землю.

— Несчастный, не хочешь ли ты у меня похитить мой последний глаз, который был спасен только случаем? Небо накажет тебя!

— Оно бы меня наказало, если бы я тебя отпустил с этим ребенком, не узнав прежде твоих намерений на его счет. Неужели ты думаешь, убийца, что до нас в Прадо Вермудес не дошла твоя отвратительная слава? Убирайся туда, где ты должна будешь сознаться.

Слуга запер сестру палача в низкую освещенную тусклой лампой комнату, которая была ей слишком хорошо знакома.

Поставив ребенка на землю, Вермудес сам пошел помогать слуге справиться с Марией Непардо. Через несколько минут она очутилась в одной из комнат палача, возле той самой плахи, к которой ее привязали, когда родной брат ослепил ее.

— Чего ты требуешь, чудовище? Отдай мне ребенка, с которым ты меня разлучил, которого ты украл у меня, это единственное существо, любящее меня и любимое мной.

— Лицемерка! Мы знаем твои отвратительные намерения, ты хотела убить ребенка!

— Клянусь именем Пресвятой Девы, что я не хотела этого сделать.

— Докажи свою невинность, ты под большим подозрением.

— Ну так, разбойник, приведи сам ребенка и спроси его! Если девочка убежит, если она отвернется от меня, чтобы искать у тебя защиты, то привяжи меня вторично к этой плахе, я тогда дам тебе на то право.

— Ребенок не уйдет от тебя ко мне, потому что будет тебя бояться.

— Будь проклято малейшее движение моей руки, малейший знак моего глаза, малейшее слово, которым бы я хотела приманить ее. Когда ты приведешь ее, девочка сама весело и с любовью бросится ко мне, как к своей матери, она радостно протянет ко мне свои ручки, без всякого принуждения, а с настоящей, искренней любовью. Может ли так поступить ребенок, над которым висела моя рука? Может ли он так поступить, когда его мучает страх, когда он видит свою мучительницу связанной и которую он может разом уничтожить, сказав всю правду.

Вермудес задумался. Предложение одноглазой, казалось, поколебало его, но он был так недоверчив к ней, что боялся, не имеет ли она какое-нибудь тайное намерение посредством своего предложения надуть его.

— Стереги эту женщину! — приказал палач слуге и вышел, чтобы привести ребенка, которого он оставил во дворе.

Ночь была темная и бурная. Вермудес стал искать девочку, но труды его были напрасны — ребенка нигде не было. Озабоченный Вермудес звал его громким голосом, но никакого ответа не последовало.

Он поспешил вернуться в низкое строение, в котором находились слуги и одноглазая старуха, и приказал им скорее идти на помощь, чтобы отыскать ребенка.

Если Вермудес до сих пор сомневался в словах своей сестры, то в эту минуту, когда на ее отвратительно безобразном лице появился смертельный испуг, он должен был убедиться в том, что Мария Непардо говорила правду.

— Что ты говоришь, несчастный? — воскликнула она в отчаянии. — Ты не нашел ребенка? Зачем оторвал ты его от моего сердца? Мария, моя Мария, где ты? — кричала она, и между тем как Вермудес выходил с факелом в руках, она схватила висевший над плахой тусклый фонарь и сама отправилась отыскивать ребенка, которого она любила больше всего на свете.

Буря и дождь вскоре погасили факел палача, так что он и слуга его должны были искать ощупью. Одноглазая старуха, согнувшись почти до земли, с фонарем в руках, бродила вокруг темного двора и представляла собой страшное зрелище. Ее седые волосы развевались ветром, тусклый свет фонаря бросал красный, таинственный свет на покрытое морщинами лицо, на котором выступали беспокойно сверкающий глаз и черная отвратительная впадина.

— Мария! — громко кричала она по временам своим хриплым голосом. — Нет моей Марии, кто взял моего ребенка?

Но как поиски, так и крики были тщетны. Не осталось ни одного местечка страшного двора, которое бы они не обшарили. Мария Непардо повсюду искала ребенка: и между окровавленными досками, и между повозками, и между плахами — все думая, что она, может быть, спряталась от Вермудеса, потому что ребенок, хотя и трехлетний еще, а все понимал и мог его бояться.

Когда одноглазая старуха дошла до забора и до ворот, которые вели в Прадо Вермудес и были отворены настежь, ею овладела непреодолимая ярость — она задрожала всем телом и была бы в состоянии собственными руками задушить своего родного брата, старика Вермудеса, который похитил у нее ребенка.

Она схватила стоявший на земле фонарь и бросила его об лестницу, ведущую в дом палача, который был когда-то домом ее отца. Стекло задребезжало и глубокая темнота покрыла одноглазую старуху и весь двор.

— Будь проклят ты, законный преступник! Да будут прокляты твой дом, твоя жена и твой ребенок! Зачем похитил ты у одноглазой старухи последнее, что она имела? Тебе не нравилось, что твоя родная сестра испытывала радость, что у нее был ребенок, которого она всю жизнь ожидала. Будь проклят ты, с намерением и злорадством похитивший у меня ребенка, любовь которого воротила меня к человечеству. Тебя, развратника, на вечные времена оттолкнули от себя люди, они презирают тебя и еще более будут презирать, когда узнают, что ты мой брат! Ты стыдишься меня, ненавистный убийца, а тебя стыдится весь народ.

Выйдя из ворот, старая Мария Непардо еще долго искала и звала ребенка на берегу Мансанареса и на Прадо Вермудес, но голос ее не мог уже более его достигнуть.

Когда лодка одноглазой старухи была выброшена на берег и маленькая Мария от испуга вскрикнула, по берегу Мансанареса шел изувеченный человек. Он возвращался с собрания членов Летучей петли, которое на этот раз было в самой столице и окончилось очень поздно. Путь его лежал мимо двора палача, потом через поля и сельские дороги, до опушки отдаленного леса, где лежали руины замка Теба. То был старый Фрацко, который, возвращаясь домой, услыхал испуганный крик ребенка.

Он остановился и стал прислушиваться. Он знал, что посреди реки находится остров, на котором живет старая Непардо, а ему была известна ее страшная репутация. Он знал также, что старый Вермудес брат этой Непардо. Вдруг он ясно расслышал, что плачущий ребенок находится внутри двора.

Сильный ужас охватил изувеченного старика. Он старался, несмотря на бушевавшую бурю, подслушать, что происходило за изгородью.

Осторожно подошел он к воротам, тихонько отворил их, так что никто не слышал и даже колокольчик не зазвонил, и тогда яснее и ближе услыхал он плач ребенка. Но ночь была так темна, что он не мог видеть самого ребенка, который, как он думал, был обречен на смерть.

Тихонько и осторожно пошел он по направлению, откуда раздавался плач, и, наконец, нашел на мокрой земле двора съежившегося и плакавшего от страха ребенка. Прежде чем дитя успело раскричаться, он схватил его и с этой тяжелой для него ношей достиг выхода, так скоро, как только позволяли ему его силы.

Когда он достиг улицы, девочка от страха и боязни стала кричать. Фрацко успокаивал ее, обещая отвести к матери. Он думал при этом об удивленном лице Жуаны, когда она увидит его с ребенком на руках, которого он даже и не видел и который мог быть больным, горбатым и некрасивым. Ребенок все продолжал звать бабушку Марию, добрую бабушку Марию.

Старый Фрацко сперва удивился этому зову ребенка, потому что не мог думать, чтобы он так называл одноглазую старуху. Но потом ему пришло в голову, что, может быть, эта преступница умеет привлекать к себе своих маленьких жертв, чтобы тем вернее и лучше убивать их.

Плотно завернув ребенка и защищая его от непогоды, бежал он по тропинкам, которые шли то влево, то вправо и след которых он беспрестанно терял в темноте. Наконец достиг он знакомых развалин и жилища своего, лежавшего в глубине их, где Жуана уже с беспокойством ожидала его.

Он рассказал ей о случившемся и передал ей ребенка.

— Слава Пресвятой Деве, — воскликнула она, пожимая руку старому Фрацко, — что тебе удалось спасти бедное, маленькое существо. Теперь надо позаботиться о том, чтобы оно успокоилось.

Когда мать Жуана сняла покрывало с маленькой Марии и показала ее своему мужу, они оба от радости всплеснули руками. На них смотрела прелестная голубоглазая девочка. Она сначала много кричала и плакала, но потом, утомившись, заснула в кроватке, приготовленной для нее Жуаной.

Вернемся к одноглазой старухе в ту ночь, когда у нее исчезла маленькая Мария.

Когда начало рассветать, она прекратила свои напрасные поиски, гневно погрозила дому своего брата, который отнял у нее единственное ее сокровище, и отвязала от столба одну из гондол, чтобы вернуться в свою пустую хижину.

Рыбаки знали, что одноглазая старуха пользуется иногда их гондолами, но так как она всегда возвращала их, то они и не отказывали ей в том.

Старая Непардо никогда не проезжала днем через Мансанарес, а так как солнце уже взошло, то она поспешила спустить гондолу в воду. Она уже довольно близко подъехала к острову, когда вдруг увидела безжизненную молодую женщину, лежавшую наполовину в воде. Старуха сейчас же догадалась, что несчастная выброшена волнами на остров. Привязав гондолу, она подошла к лежащей женщине, испустившей глубокий вздох. Энрика раскрыла на мгновение глаза, но потом снова закрыла их. Совершенно измученная, умирающая, она бы наверное опять исчезла в волнах, если бы старая Непардо не схватила ее за руку и не вытащила на берег. Потом Мария сходила в свою хижину и принесла оттуда маленькую старинную склянку с крепким нюхательным спиртом, которым она потерла виски умирающей женщины.

Когда Энрика снова раскрыла глаза и светлый взгляд ее встретился со взглядом старухи, то последняя отступила с удивлением: так велико было сходство между ней и похищенным у нее ребенком. Ей показалось странным, что она нашла на острове эту несчастную женщину, которая так живо напоминала ей маленькую Марию. Она ничего не могла более сделать, как протянуть руку и помочь ей встать. С трудом пробиралась бедная, избежавшая смерти Энрика сквозь кусты и пальмы, до хижины одноглазой старухи. Несмотря на злое лицо Марии Непардо, которое казалось еще страшнее из-за того, что она потеряла повязку, закрывавшую искалеченный глаз, Энрика ухватилась за протянутую ей руку старухи, как за последнюю надежду, и с помощью ее доплелась до хижины. Одноглазая старуха сняла с Энрики мокрое оборванное платье и дала ей хотя и лохмотья, но по крайней мере сухие, и кое-как согрела ее, пока сушилось ее платье. Заметив такое удивительное сходство пострадавшей с пропавшим ребенком, Мария Непардо почувствовала какое-то желание помочь бедной женщине, посланной ей судьбой.

Ласки маленькой Марии, которая, несмотря на страшное лицо старухи, целовала и обнимала ее, очень изменили к лучшему Марию Непардо — она сделалась гораздо добрее.

Все порученные ей до сих пор дети с ужасом и криком отворачивались от нее, что очень облегчало ей исполнение данных ей поручений и ее собственных намерений. Маленькая же Мария, напротив, всегда подходила к ней с лаской и невинной улыбкой и тем исправила грешницу. С тех пор как к ней явился этот ангел-хранитель, Мария Непардо не стала более повторять своих страшных преступлений.

Одноглазая старуха думала обо всем этом, сидя около постели заснувшей Энрики, похожей на похищенного у нее ангела. Она подошла к печке, в отверстии которой был спрятан мешок с золотом, схватила его и с наслаждением стала любоваться блеском денег. В несчастной Непардо снова проснулось корыстолюбие, и она смотрела с сожалением в угол, на ложе, на котором так долго лежали несчастные, обреченные на смерть дети и которое теперь было пусто. Солома и ветхие одеяла не покрывали более хилые тела маленьких существ, зато и мешок в руках одноглазой более не пополнялся.

Когда дремлющая Энрика зашевелилась, Мария Непардо быстро нагнулась, пряча золото. Но бедная, усталая женщина не проснулась. Сон производил на нее благотворное действие после ночи, исполненной ужасов. Он успокоил ее чересчур взволнованную душу и изнуренное тело. Ее бледное лицо сияло радостью, губы улыбались сквозь сон. Она в это время видела, что лежит в объятиях Франциско, которого она наконец нашла после стольких дней нужды и мучений. Энрнке кааалось во сне, что Франциско ее целует. То были блаженные видения, столь чудные, что дремавшая готова была бы с ними перенестись в вечность.

Когда Энрика проснулась, она с ужасом увидела, что все это было только сном. Но в первую минуту она не могла отдать себе отчета в том, как далеко заходила действительность и где начинался сон. Понемногу и с трудом стала она припоминать все, что с ней случилось. Она вспомнила, что видела Франциско во дворне Аццо, что королева обвинила ее в убийстве ребенка, что сыщики преследовали ее; когда она взглянула на жалкую хижину, то ей показалось, что она находится в темнице. Исполненная страха, вскочила она и приблизилась к одноглазой.

— Меня преследуют, спасите меня! Во имя всех святых, укройте, спасите меня, они говорят, что я убила своего ребенка!

Слова Энрики звучали такой глубокой печалью, что сердце Марии Непардо дрогнуло. Энрика упала перед ней на колени.

— Но поверьте мне, это неправда! Я любила свое дитя больше собственной жизни, я скорее бы сделала самой себе вред, нежели ребенку моему. Они меня преследуют, хотят меня потащить в Санта Мадре — мне уже страшно от одного имени этого! Я была поймана, меня уже посадили в подземелье, но там удалось мне спасти свою жизнь. Они преследуют меня — они меня ищут! Так пожалейте же бедную Энрику, которая не имеет пристанища на земле, для которой нет места для отдыха и покоя!

Старая Непардо с удивлением думало о необыкновенном сходстве, существовавшем между похищенной у нее Марией и этой несчастной Энрикой, не имевшей пристанища и преследуемой сыщиками инквизиции. Взгляд ее все более смягчался.

— Оставайся у меня. Я тоже была женщина отвергнутая и без пристанища, но я это заслужила. Оставайся у меня. На этом острове ты в безопасности, а если и вздумают тебя здесь искать, то я сумею тебя скрыть!

— Благодарю тебя, Пресвятая Дева! — произнесла Энрика, обращая к небу свои дивные глаза.

Затем старая Непардо рассказала ей, как она была чудесно спасена и найдена ею. Энрика вспомнила тогда все ужасы прошлой ночи и сказала:

— Страшный Жозэ гнался за мной до берега, ночь была совершенно темная, я упала в воду, и затем ничего более не помню.

— Волны выбросили тебя на мой остров.

— Это перст Божий. Дайте мне у себя убежище, не отталкивайте меня, не выдавайте меня, несчастную, врагам, — умоляла она.

— Ты можешь вполне быть спокойна на этом острове. Ни сыщики, ни палач не могут подозревать, что мы здесь, а между тем, если бы не святое Провидение, приведшее тебя сюда, ты наверное попала бы в руки или Мутарро, или брата моего — Вермудеса.

— Вашего брата?!

— Разве это так ужасает тебя? Не бойся, я не выдам тебя своему брату — подлец отнял у меня драгоценнейшее сокровище!

Энрика со страхом посмотрела на одноглазую, слова которой, вместе со сгорбленным телом и отталкивающим лицом, произвели на нее в эту минуту такое впечатление, от которого она поневоле вздрогнула. Но потом ее успокоила мысль, что одноглазая предложила ей убежище и что она здесь скрыта от своих врагов. Она чувствовала во всем теле боль вследствие мучений прошлой ночи и стала благодарить Бога за то, что более не бродит по улицам Мадрида. Энрика встала и подошла к старухе, единственному существу, оставшемуся теперь рядом с ней, и посмотрела на нее взором, молящим о прощении за то, что она за минуту так испугалась ее. Она протянула ей руку и благодарила за ее сострадание. Энрика, мечтавшая о высоком блаженстве жить вместе с любимым ею Франциско, должна была теперь считать себя счастливой, что беглая, отверженная преступница дала ей приют в своей хижине.

Когда стало смеркаться, Энрика села в угол, мечтая о прошлом. Вдруг старая Мария Непардо вскочила. Она услыхала удары весел — кто-то приближался к острову.

— Ступай, Энрика, — быстро проговорила она, — я не знаю, кто так поздно едет ко мне. Будет лучше, если ты спрячешься около хижины и обождешь ухода нежданного посетителя.

Энрика с трепетом оглянулась. Последняя ночь произвела на нее такое действие, что она везде ожидала увидеть врагов и все опасалась быть преследуемой. Поэтому она быстро выбежала из хижины и исчезла между деревьями, в то время как лодка еще не успела причалить к острову. Старая Непардо стояла на берегу у дверей хижины и с нетерпением ожидала посетителя.

К ней подошла, наконец, стройная, высокая донна, с совершенно закрытым вуалью лицом. Одноглазая вздрогнула: предчувствие не обмануло ее. Незнакомая донна, принесшая ей маленькую Марию, пришла узнать о своем ребенке. Графиня генуэзская, укутанная в широкий темный плащ, подошла к ней и быстро схватила ее за руку, чтобы вовлечь во внутрь хижины.

— Мария Непардо, я сама пришла к тебе, — сказала она голосом, выражавшим страшную угрозу, — я сама пришла, потому что слова, которыми ты проводила моего человека, напутали меня.

В это время Энрика подошла к двери, чтобы посмотреть через щелку, не ее ли это преследуют. Одноглазая между тем отвечала:

— Милостивая донна, я сделала то, что мне было приказано!

— Я не для того принесла тебе ребенка, чтобы ты отправила его на тот свет, а для того чтобы ты его сберегла и воспитала для меня вдали от всего мира. Я сказала тебе, что дитя мне это дорого, и грозила тебе вечной своей местью, если, когда я приду за ним, ты скажешь, что его уже нет на свете.

— Я еще до сих пор помню каждое ваше слово, милостивая донна.

— И все-таки ты ответила человеку…

— Что маленькая Мария хорошо упрятана.

— Ты ему не поверила, несмотря на то, что он показал тебе кольцо.

— Да, кольцо, состоящее из изумруда, окруженного бриллиантами, а в изумруде королевская корона над буквой Q. Все это совершенно верно, милостивая донна, — говорила одноглазая.

Энрика слышала каждое слово.

— Ая! — произнесли неслышно ее губы, и она еще более напрягла свой слух, чтобы ничего не упустить из дальнейшего разговора.

— Так я сама пришла потребовать от тебя ребенка, — сказала графиня, — все зависит от него.

— Ваше приказание в точности исполнено, милостивая донна. Дитя, которое вы назвали Марией Энрикой, — здесь старуха невольно вздрогнула, — отлично упрятано между ангелами.

— Горе тебе, Мария Непардо, если ты говоришь правду!

— Вспомните ваше приказание, милостивая донна! Не бойтесь, у Марии Непардо славная память! Если кто-нибудь, сказали вы, принесет тебе кольцо, то это будет значить, что дитя должно…

Одноглазая шепнула последующие слова так тихо, что Энрика не могла расслышать. Ая же внимала им с беспокойством.

— Ваш человек принес мне кольцо, милостивая донна, — заключила Непардо.

— Подлец! — произнесла графиня генуэзская. — И все-таки это, значит, истинная правда а кет больше спасения?

— Я думала заслужить вашу благодарность, милостивая донна, за точное исполнение вашего поручения, а вместо этого…

— Неужели я еще должна вознаграждать вас за то, что вы со мной сделали? Возьмите это, но я бы вам в тысячу раз больше заплатила, если бы вы не поспешили так исполнить это несчастное приказание.

Старая Мария Непардо задумалась: донна сказала, что она дала бы ей еще в тысячу раз более, а между тем кошелек, который она вручила ей, весил порядочно. Ей пришло в голову сказать донне, что дитя еще может быть в живых, но она тотчас же подумала, что неизвестность, может быть, еще более рассердит донну, чем уверенность в смерти ребенка.

— Я чрезвычайно жалею, что не угодила вам, милостивая донна, — сказала она подобострастно, — но я сделала только то, что должна была сделать.

Графиня обернулась к двери, Энрика уже более не сомневалась, то была Ая, которая украла у нее ребенка и принесла его одноглазой, но где мог он теперь быть? Она не заметила его в хижине. Страшная неизвестность мучила ее. Она хотела войти и потребовать от Аи отчета, но вовремя поняла, что этим она только выдаст себя и что змея, взгляды которой с первого раза, как она их увидела, произвели на нее страшное впечатление, может погубить ее.

Графиня подошла к выходу и, до крайности взволнованная и рассерженная, оставила хижину. Энрика хотела броситься на нее, хотела задержать ее, но чему послужило бы это? У нее ведь не было более ее ребенка, он находился у одноглазой, и она может его снова увидеть и получить обратно.

Сердце Энрики, спрятанной в тени деревьев, сильно билось, вся душа ее трепетала от радости и материнской любви, потому что она, наконец, опять надеялась найти свое сокровище. Горячо молясь, подняла она руки к небу, благодаря Матерь Божию за то, что она привела ее сюда.

Ая села снова в лодку, а Энрика бросилась в хижину. Дыхание ее прервалось, глаза сверкали, она осматривалась во все стороны, крича:

— Эта женщина приносила вам мое дитя, мою Марию, которую я считала погибшей. Ах, пожалейте меня, отдайте мне ее…

Энрика упала на колени, простирая руки к одноглазой.

— Дитя было твое, я в этом вполне тебе верю, оно так на тебя похоже, что я испугалась, когда увидела тебя.

— Да, да, мое дитя! — воскликнула Энрика со смертельной болью. — Где же оно теперь, скажите всю правду. Выгоните меня, убейте меня, но не говорите, что вы не можете мне возвратить его. Душа моя трепещет! Мать просит у вас возвратить ей то, что ей милее всего на свете, то, что у нее безжалостно украли.

Глаза Энрики были прикованы в лихорадочном ожидании к губам Марии Непардо.

— У меня нет более твоего ребенка! — проговорила старуха, поникая седой головой.

У Энрики вырвался раздирающий вопль, ноги ее подкосились. Хотя она и ожидала со смертельной боязнью услышать эти ужасные слова, но она все-таки не теряла свою последнюю надежду и вдруг снова услышала от нее ужасную весть, которая уже однажды растерзала ей материнское сердце:

— У меня нет более твоего ребенка.

Последние силы покинули Энрику. Волнение, которое изнуряло ее и увеличивало начинавшуюся в ней болезнь, сокрушило ее в одно мгновение. Лихорадочная краска показалась на ее бледном лице, и губы ее стали произносить несвязные слова.

— Значит, это действительно было ее дитя, — проговорила сквозь зубы Непардо, — кто может быть донна, которая мне принесла его? Проклинаю себя, безбожник! Если бы не ты, маленькая Мария еще была бы у меня!

Она положила на постель измученную мать и стала ухаживать за ней. Она жалела несчастную больную и все более и более принимала участие в ее судьбе, видя, что лихорадочное состояние ее с каждым днем увеличивается. Она клала примочки на горячий лоб Энрики и давала ей успокоительные напитки, пока не заметила, что лихорадка проходит, чему чрезвычайно обрадовалась. В первый раз в своей жизни одноглазая старуха могла сказать, что она спасла человека, но она, наверное, не сделала бы этого, если бы Энрика не была так похожа на маленькую Марию и не была бы матерью той, к которой она так привязалась. Она, может быть, предоставила бы Энрику ее судьбе, она, быть может, и возненавидела бы даже ее, если бы маленькая Мария еще была у нее. Она боялась бы, что мать вытеснит ее из сердца ребенка, но теперь маленькая Мария навеки пропала для обеих.

Несчастная больная поправилась только через несколько месяцев. Она осталась в живых для того, чтобы узнать и почувствовать мучительное известие о том, что ее дитя навеки пропало. Энрика осталась у Марии Непардо, где она считала себя в безопасности от преследований Жозэ и сыщиков. Почти три года оставалась она на острове.

Между тем приближался день святого Франциско, о котором мы уже слышали на собрании Летучей петли, когда один голос объявил, что патеры для празднования своей ночи намерены не только воспользоваться прекрасной Долорес, но что сыщики инквизиции обходят остров Мансанарес для того, чтобы захватить одноглазую старуху и молодую женщину, живущую у нее.

Старая Мария Непардо замечала уже несколько дней кряду, что какие-то подозрительные тени подкрадываются к Прадо Вермудес, но она скрывала это от все еще слабой Энрики, которая только и думала о пропавшем у нее ребенке.

Однако же, накануне дня святого Франциско, одноглазой старухой овладел такой мучительный страх, что она не могла более скрыть своих опасений.

— Энрика, — сказала она взволнованным голосом, — мы должны покинуть этот остров, мы здесь в опасности!

— Они нашли следы мои? Говори, что ты знаешь!

— Я этого-то и опасаюсь, какие-то подозрительные люди прокрадывались сегодня опять вдоль того берега.

— Приказывай и делай что хочешь, только спаси меня от них! — просила Энрика, вздрагивая при воспоминании о пережитых ужасах.

— Завтра с заходом солнца мы уедем. Мне будет тяжело расставаться со своей хижиной, но, может быть, нам удастся когда-нибудь вернуться на этот остров.

А теперь, я не ошибаюсь, нам угрожает здесь большая опасность.

Стара, Непардо не ошиблась. Жозэ доложил благочестивой монахине Патрочинио, одаренной особенными знаками Божеской милости, как она сама говорила про себя, что он преследовал спасающуюся Энрику до Мансанареса и что она утонула в его волнах. В голове практичной и все рассчитывающей графини возникло подозрение, что, может быть, ненавистная ей Энрика спаслась и скрывается на острове Марии Непардо. Для этого графиня приехала в тот вечер к одноглазой старухе с двойной целью. Но несмотря на подозрительные взгляды, которые она бросала вокруг себя, ничто не говорило о пребывании там Энрики. Только когда она уже села в лодку, ей показалось, что кто-то прошмыгнул между деревьями, но она тотчас же подумала, что это ей показалось.

В продолжение нескольких месяцев сыщики инквизиции тщательно разыскивали Энрику, так как сама королева приказала найти ее. Когда же пропал всякий след ее, они прекратили на время свои розыски, полагая, что та, которую обвинили в убийстве, умерла в волнах Мансанареса.

Однако же незадолго до дня святого Франциско, фамилиары Санта Мадре, имевшие на улице Толедо и в Прадо Вермудес несколько знакомых преступников, узнали, наконец, от них, что на острове старой Непардо живет красивая молодая женщина. Услыхав об этом, владыки Санта Мадре решили во что бы то ни стало достать красавицу, и сыщики инквизиции были снабжены необходимыми для этого приказаниями и бумагами.

Для ночи, следующей за вышеупомянутым днем, следовало приготовить в большой беседке монастырского сада не только лучшие вина и кушанья всех стран, но и красивейших женщин на тот случай, если бы одному из важных патеров, разгоряченному вином, было бы не сдержать на один час обет целомудрия.

В день святого Франциско тянулись обыкновенно большие процессии вдоль улиц Мадрида. Во всех частях города видны были молящиеся, толпы лицемеров и хитрых нищих, расставленных в два ряда, которые громко молились, перебирая четки. Их монотонное причитывание нарушало пискливое восклицание просителей, после каждого Аве Мария.

Во всех церквах Испании служили обедни, и все изображения святого Франциско были украшены оливковыми ветвями.

Королева поехала в Антиохскую церковь, на исповедальню которой было положено запрещение иезуитами и инквизицией. Король молился в дворцовой капелле.

На улицах видны были только сгорбленные фигуры молящихся, крепко прижимавших свои молитвенники к груди и спешивших в церковь, да изредка пробегал монах, закутанный в черную рясу, которому жители Мадрида недоверчиво смотрели вслед.

Народ знал так много дурного об иезуитах, как о монахинях, так и о монахах, что положительно желал их уничтожить. Но что бы сказали испанцы, если бы увидели, что монахи и патеры делают в замкнутой беседке монастырского сада Санта Мадре в ночь, следующую за днем, исполненным молитвы.

Прежде чем описать подобную оргию, мы должны еще бросить взгляд на королевский замок и на Франциско Серрано и узнать, что произошло там в последние три года после той ужасной ночи.

 

ЗАВЕЩАНИЕ ДОНА МИГУЭЛЯ СЕРРАНО

Когда молодая королева с маркизой де Бевилль вернулась из дворца Аццо в замок, первая, казалось, была в самом лучшем расположении духа. Она оделась в новый прекрасный наряд из розового атласа и в короне из жемчугов и бриллиантов явилась в гостиные, где ее ожидало большое общество, состоявшее из высших сановников как военных, так и гражданских.

С улыбкой на устах, как будто она вернулась с прогулки, на которой рассыпала вокруг себя благодеяния, явилась она еще прекраснее, чем когда-либо, в преклоняющееся перед ней общество. Она так свободно и беззаботно разговаривала с каждым гостем, как будто у нее не было никакого горя. Она сияла такой радостью, как будто были исполнены сокровенные желания ее души.

Когда же она вернулась в свой будуар, отпустив маркизу и дуэнью Мариту, то упала в кресло и закрыла лицо руками. Холодное отчаяние терзало ее, а сердце жгла безумная ревность.

Печально смотрели ее прекрасные глаза, и грустная, болезненная улыбка в первый раз показалась на красивом лице молодой королевы.

— Он любит ее, — проговорила она, — что я достигла тем, что погубила Энрику? Все равно все мысли и желания его будут с ней. Я ничего не достигну, пока она будет жива.

Кто привык видеть всегда улыбающееся, доброе и мечтательное лицо Изабеллы, тот испугался бы, глядя на нее теперь. Казалось, будто бы выражение страшного Фердинанда, отца ее, показалось в одну минуту на ее красивом лице.

— А что если бы она умерла! — произнесли чуть внятно ее трепещущие губы. — Санта Мадре ведь не болтливо!

Занятая мучительными мыслями и планами, Изабелла перешла, наконец, в свою превосходную спальню, в которой соединилось все, что только существует на земле удобного, красивого и богатого.

У стены против двери стояла мягкая постель, завешенная белыми шелковыми занавесями с золотой вышивкой и золотыми кистями.

Над шелковыми подушками висела, держа занавес, большая золотая корона, поддерживаемая двумя золотыми львами. Рядом с этой постелью стояли белые мраморные столы со всевозможными принадлежностями для туалета и с золотой чашей, наполненной святой водой. У стены, около входа, висели образа, а под ними и вокруг них были развешаны картины превосходной работы, изображавшие красивых женщин и мужчин, слегка только прикрытых прозрачной тканью. Потолок комнаты был украшен подобными же картинами. Над белым мраморным камином был устроен орган, который посредством легкого нажатия пальцем играл восхитительные мелодии, а между тем положительно не был заметен для глаз. Над этим органом стояла высокая статуя, изображавшая Деву Марию, из безукоризненно чистого белого мрамора. Перед ней горела золотая неугасимая лампада.

У изголовья королевской постели, на том месте, где занавеси могли быть совершенно отдернуты и собраны за золотую ручку, стояла колонна, образовавшая маленький круглый столик. На нем стояли всевозможные прохладительные напитки и находились пружины, служившие для вызова придворных дам и дуэний. Мягкие турецкие ковры покрывали весь пол комнаты и заглушали шаги и малейший шум.

Надо еще заметить, что громадная картина, рама которой доходила до пола, скрывала потайную дверь, выходившую в коридор, никому из посторонних недоступный и сообщавшийся прямо с покоями короля. Маленький золотой замочек, которого нельзя было заметить с первого взгляда, так как он находился под богато вызолоченной рамой картины, запирал этот вход, и ключ от него лежал на круглом мраморном столике.

Изабелле еще не приходилось употреблять этот ключ, потому что супруг ее, маленький король, не входил еще ни разу в спальню своей красивой, обольстительной супруги. Мы уже отчасти познакомились с безнравственной жизнью короля, подробности же мы узнаем из нижеследующего.

Иезуиты желали вполне захватить Франциско де Ассизи в свою власть и потому действовали не только через прекрасную графиню генуэзскую, но даже посредством обольстительных сирен госпожи Делакур, которую мы посетим в одной из следующих глав.

Но молодая супруга вовсе не сердилась на короля за то, что он не требовал от нее золотого ключика и ни разу еще не вошел в ее спальню.

Надев ночной наряд, Изабелла расположилась на мягких подушках своей королевской постели и тяжело задумалась. С губ королевы сорвался звук, исполненный горечи и злобы, когда воображению ее представилась фигура Энрики.

Изабелла встала через несколько бессонных часов, в течение которых она мучительно металась на постели. Она подошла к столу и трепещущей рукой написала начальнику инквизиции приказание.

Это было первое роковое письмо, которое молодая королева решилась написать ужасным обитателям Санта Мадре, но к счастью ее, оно опоздало.

Адъютант, которому королева собственноручно вручила запечатанный конверт, вскоре воротился и поспешно доложил ей, что женщина, обвиняемая в детоубийстве, успела убежать в прошлую ночь из подземелья Санта Мадре.

Изабелла вскочила, как будто ее ужалила змея.

— Кто это сделал? — воскликнула она, пылая гневом. — Энрика ускользнула от меня, но она во что бы то ни стало должна быть отыскана и возвращена туда, откуда убежала. Я это приказываю.

В эту минуту королеве доложили о герцоге де ла Торре.

— А вот и отлично! — вскричала Изабелла в волнении, пусть герцог войдет ко мне в кабинет.

Адъютант удалился для того, чтобы провести Франциско из большой залы в тот знакомый нам покой, откуда однажды Нарваэц подслушивал влюбленных.

Изабелла подошла к хрустальному зеркалу своего будуара и внимательно посмотрела на свое прекрасное, взволнованное лицо. Изабелла хотела дать почувствовать герцогу весь свой гнев.

Надев с помощью маркизы де Бевилль атласное небесно-голубого цвета платье и прикрепив на голове, посредством бриллиантовой булавки, богатую вуаль, она сделала знак своим дамам, чтобы они не следовали за ней. Королева вышла одна в маленький кабинет, где она хотела принять Франциско без свидетелей.

Медленно и пристально всматриваясь своими чудными голубыми глазами в поклонившегося ей Франциско, вошла она в кабинет и тихо опустила за собой портьеру. Павший любимец стоял перед гордо смотревшей на него королевой.

— Герцог, вы, кажется, просили у нас аудиенции — мы слушаем вас, — проговорила Изабелла, замечая только теперь, что Франциско Серрано держал в руках золотую шпагу главнокомандующего.

— Ваше величество, — сказал Франциско взволнованным голосом, напрасно стараясь преодолеть волнение при виде королевы, которую он любил и которая, он это вполне сознавал, была оскорблена до глубины своей души, — ваше величество, я прошу об отставке!

— Разве вы уже достигли той высоты, которой вы домогались, когда с удивительной храбростью вступили в ряды нашей армии? Или, может быть, вы находите, что ваши понятия о чести несовместимы со службой у нас после ареста, который мы должны были произвести вчера вечером в вашем присутствии? Вы очень горды, герцог, — прибавила Изабелла, приближаясь к Франциско, — и очень отважны! Кто осмелился освободить преступницу из подземелья Санта Мадре?

— Франциско Серрано осмелился это сделать!

— Очень хорошо. Так, значит, дон Серрано, герцог де ла Торре, главнокомандующий всех войск Испании это сделал! Дон Серрано, которого я так любила, полагается на то, что я не предам в руки палача герцога де ла Торре! Но, право, герцог, испанские повелители не раз отрубали голову сановникам за дела отважные, но — заслуживающие наказания. Королева приговорила герцога к смерти, но она не может принести в жертву дона Франциско Серрано!

— Ваше величество, отложите в сторону всякое великодушие, умоляю вас. Приказывайте все, что вам угодно!

— Не горячитесь, дон Серрано! Я все забуду, если вы скажете, куда скрылась убийца, которую вы так великодушно спасли.

— Ваше величество, неужели вы меня считаете таким бесчестным, способным на подобную измену, для того чтобы спасти свою голову? В таком случае пишите скорее приказ Вермудесу и я сам его снесу, — воскликнул Франциско в пылу благородства. Он был в эту минуту так прекрасен, что Изабелла не могла не любоваться им.

— Так королева просит вас сказать ей, где находится Энрика, довольно ли с вас, дон Серрано?

Франциско поник головой.

— Это грустная тайна, ваше величество, — сказал он, — ему уже было известно, что Жозэ бежал за несчастной до самого Мансанареса и что она, как все полагали, нашла себе могилу в его волнах.

— Энрика умерла? — спросила Изабелла с нетерпением.

— Мне только что об этом доложили, ваше величество. Вода не оставляет даже следов, по которым можно было бы отнять у нее труп несчастной жертвы!

Королева была сперва очень удивлена этим известием, но потом на ее лице показалась довольная улыбка.

— Вы требуете отставки, герцог? Неужели печальное известие вас до того поразило, что шпага ваша стала вам чересчур тяжела? Я думаю, что смерть в волнах должна быть предпочитаема той, которую заслуживает детоубийство.

— Сам Бог видит, что Энрика невинна! — воскликнул Франциско, воодушевляясь.

— За других очень легко клясться, но оставим это! — сказала королева сердито.

— Итак, мне остается только просить вас принять эту незапятнанную шпагу, которую вы мне собственноручно вручили в блаженную минуту, — сказал Франциско, преклоняя колено и передавая золотую шпагу королеве, смотревшей на него полными страсти глазами.

— Герцог де ла Торре, забудьте все, что случилось с того дня, как я возложила на вас эту должность.

— Я только что получил еще другую новость, которая сильно поразила меня и наполняет мое сердце грустью: дон Мигуэль Серрано так сильно заболел, что он пожелал еще раз перед смертью увидеть своих сыновей.

— Почтенный ваш отец? Ах, так спешите в замок Дельмонте. Вас будут сопровождать мои искреннейшие пожелания и надежды на его выздоровление, — проговорила Изабелла и голос ее звучал тепло и сердечно.

— От души благодарю вас, ваше величество. Я не желал бы больше покидать больного отца, так прошу вас возвратить эту шпагу тому, у кого она была отнята. Возвращусь ли я когда-нибудь в Мадрид, это не может быть решено сегодня.

— Я беру назад очень неохотно и только по настоятельной вашей просьбе этот знак величайшей к вам милости, герцог! Да возвратит вас к нам скорее Пресвятая Дева с известиями о выздоровлении вашего отца! Я не привыкла видеть вас перед собой на коленях, дон Серрано, — прибавила она с двусмысленной и благосклонной улыбкой, подавая Франциско руку и заставляя его встать, — желаю вам всего лучшего во время вашего отсутствия в Мадриде, но надеюсь, что нам не долго придется обходиться без вас. Вы знаете, как нам необходимы храбрые воины, герцог, и я уверена, что вы не откажетесь мне помочь. Это было бы еще обиднее, чем…

Королева замолчала, и лицо ее сделалось серьезно, даже печально.

— Франциско Серрано вам навеки останется предан, королева. Меч его будет служить вам еще усерднее во время сражения! Рассчитывайте на меня и требуйте от меня все, что вам угодно. Франциско Серрано всегда готов умереть за свою королеву — это не пустые слова, ваше величество.

— Рана, которую волосы не в состоянии скрыть, лучше всего говорит мне о справедливости ваших слов. Да поможет вам Пресвятая Дева и да возвратит она здоровье отцу вашему, чтобы вы не долго оставались вдали от нас, — проговорила взволнованно Изабелла. Она сделала ему легкое движение своей маленькой красивой ручкой и исчезла за дверью.

Распростившись с Примом и Топете, Франциско в тот же день уехал в сопровождении одного слуги в замок Дельмонте.

С отцовской гордостью следил дон Мигуэль Серрано за блестящей карьерой своего старшего сына, но несмотря на это, на лице его, покрытом морщинами, лежала печать тяжелой грусти. Старый гранд, суровый по наружности, был, однако же, добрый, справедливый человек, и тот, кто пользовался его расположением, наверное был достоин его.

Когда дон Мигуэль узнал после отъезда Франциско в Мадрид, что бедная, обольщенная сыном его, Энрика успела собственными силами спастись из ужасного павильона и бросилась без всякой цели навстречу угрожавшей ей нужде, он был чрезвычайно тронут и должен был сознаться, что старший сын его был единственным виновником всех бедствий Энрики и что он сам еще увеличил их, слушая и следуя советам брата Франциско, который разжигал его гнев.

Старый дон Серрано стал с этих пор выказывать в обращении своем с сыновьями чрезвычайную холодность, свойственную его характеру. Когда же он узнал, хотя и не обо всех подлостях Жозэ, он страшно разгневался против него. Блестящая карьера Франциско не могла стереть обиды дона Мигуэля на сына за его поступок. Когда он сильно заболел, то его обрадовало, что он мог еще вовремя написать свою последнюю волю. Почувствовав приближение смерти, он велел известить сыновей, чтобы они спешили к его смертному одру.

Жозэ был первый, приехавший на этот призыв с выражением самых притворных чувств. Он прибыл к умирающему старику одним днем раньше Франциско и старался самым коварным образом уверить отца в благородстве своих поступков. Хотя старый дон Мигуэль и слушал все, что рассказывал его младший сын, но он верил ему только наполовину. Жозэ с радостью видел, как проходил час за часом, а Франциско все еще не приезжал. Между тем дон Мигуэль становился все слабее и слабее, так что его младший сын надеялся отнять все наследство от опоздавшего брата. Умирающим голосом позвал старик своего старшего сына, и этим он снова показал, что Франциско был его любимец.

— У него нет времени приехать к смертному одру своего отца, — сказал с ненавистью Жозэ, — он приедет только к разделу.

— Горе отцу, имеющему таких сыновей! — простонал старик.

В это время в комнату вошел бледный, взволнованный Франциско и тихо приблизился к постели умирающего отца. Не обращая внимания на ненавистного и презренного брата, наклонился он к отцу, который только теперь заметил его своим угасающим взглядом и еще узнал.

— Наконец-то ты приехал, мой Франциско, — сказал он шепотом, между тем как Жозэ, скрежеща зубами, отошел к окну, чтобы не быть свидетелем сцены, которая вызывала у него гнев и зависть, — умирающий отец твой уже много раз звал тебя. Я теперь благодарю Пресвятую Деву, что она дозволила мне увидеть тебя еще раз.

Франциско упал перед ним на колени и покрыл поцелуями протянутую ему руку.

— Простите меня за все, в чем я перед вами виноват… я делал все от чистого сердца и желал вам добра… будьте добрыми и храбрыми людьми, оставайтесь верными своей королеве.

— Ах, неужели я должен был приехать только чтобы проститься с тобой! Отчего хочешь ты нас уже покинуть, отец? — воскликнул Франциско вне себя от горя.

— Донна Эльвира, мать ваша, ждет меня; прощайте, прими мое благословение.

Умирающий дон Мигуэль видел в эту минуту одного Франциско, преклонившего колени у его постели, а потому он слабеющей рукой благословил только его, между тем как Жозэ неподвижно стоял в отдалении.

— Он скончался, — произнесли невнятно его губы, когда, бросив косой взгляд на постель, он удостоверился, что голова дона Мигуэля неподвижно погрузилась в подушки. — Ты явился слишком поздно, чтобы уменьшить мою часть из наследства, гордый герцог, — прибавил он так тихо, что молящийся Франциско не мог его расслышать, — королевская корона была тебе обещана цыганкой. Ты, правда, дошел уже до герцогской, но теперь мера твоего счастья наполнена. Как я тебя ненавижу! Если бы я мог, я ценой своей крови подкупил бы всех чертей, чтобы стереть тебя с лица земли. Два раза ты ускользнул от меня, братец Франциско, в третий раз, быть может, я буду счастливее!

Грустная весть о смерти дона Мигуэля Серрано распространилась очень скоро по всем окрестностям, и не только многочисленные управляющие и рабочие его больших имений собрались вокруг гроба любимого и уважаемого ими дворянина, но даже и владельцы окрестных имений поспешили отдать последнюю честь почитаемому всеми дону Мигуэлю. Гроб его был поставлен в обширный склеп, в котором покоились в продолжение веков его предки.

Чтобы показать свое участие и доказать особенную милость, королева послала на похороны герцога Валенсии, отчасти, может быть, для того, чтобы у гроба дона Мигуэля заключить мир с его сыном.

Нарваэц, который принял снова шпагу главнокомандующего единственно только потому, что видел, как в нем нуждаются при мадридском дворе, действительно протянул герцогу де ла Торре руку примирения. Этого бесчувственного человека, может быть, особенно тянуло к этой дружбе потому, что он видел гордого дона Серрано потрясенного горем.

Когда приказные, приехавшие из Бедой, чтобы исполнить последнюю волю дона Мигуэля, открыли завещание, то никто не был так заинтересован его содержанием, как Жозэ.

Завещание дона Мигуэля гласило так:

«Я, нижеподписавшийся, вполне все обдумав и в полном разуме, определяю сегодня 1-го ноября 1845 года следующее: владение Дельмонте со всеми его землями, с замком и другими строениями, в том состоянии, в каком оно будет находиться в день моей кончины, передаю бывшей служанке супруги моей, сеньоре Энрике Армеро в неограниченное и потомственное владение. Я столь обязан этой особе, что хоть этим завещанием надеюсь покрыть весьма малую часть своего долга.

Мое движимое имущество, состоящие из двух миллионов золотых дублонов, как окажется из книг управляющего моего Элеонардо, я не завещаю сеньоре Энрике Армеро, а делю его следующим образом:

Мой старший сын Франциско получит половину этого имущества. Мой второй сын Жозэ — то, что ему приходится по закону, а остальная часть суммы должна остаться у Элеонардо до тех пор, пока у одного из сыновей моих не родится законный, засвидетельствованный церковью, сын. Первому внуку завещаю эту сумму вместе с именем моим. Я приказываю таким образом исполнить в точности волю дона Мигуэля Серрано и Домингуэца Дельмонте».

Франциско был тронут добротой отца, но его милость опоздала, потому что Энрики, как он думал, не было в живых. Жозэ подтвердил это, диктуя приказному, что Энрика погибла в волнах Мансанареса. Но в завещании было сказано: «в потомственное владение». Все расчеты уничтожились этими словами. Судьи предписали, что Дельмонте должно оставаться в распоряжении управляющего, пока не найдутся наследники Энрики.

Жозэ, получив то, что ему определялось законом, остался почти с пустыми руками, между тем как он рассчитывал получить огромную сумму. Это еще более увеличило его злобу против брата и желание его погубить.

Оба брата жили во время погребения и раздела под одной кровлей, но каждый в отдельном флигеле и избегали видеть друг друга.

Франциско, зная характер брата своего, постоянно был наготове отразить оружием нападение Жозэ, и он не ошибся в своих опасениях.

Когда прошли первые дни скорби, Франциско двинулся в путь вместе со своим слугой, чтобы возвратиться в Мадрид. Он проезжал ночью Бедойский лес, как вдруг увидел себя окруженным толпой всадников, которые с криком «Во имя королевы!» схватили поводья лошадей и угрожали кучеру и лакею Франциско смертью. Полная темнота окружала лес и дорогу, так что Франциско не был в состоянии разглядеть, сколько было осаждающих и были ли на них мундиры. Ему сейчас же пришло в голову, что эти люди, действующие во имя королевы, были просто разбойники, которые под предводительством Жозэ поклялись его убить.

Не долго думая, отворил он дверцы кареты и выскочил из нее навстречу разбойникам, держа в одной руке заряженные пистолеты, а в другой шпагу.

— Кто осмеливается употреблять во зло имя королевы? — вскричал Франциско громким голосом. — Герцог де ла Торре требует его к себе!

Громкие крики были ответом на вызывающие слова Франциско, и он увидел, что четыре или пять всадников скачут на него.

— Остановитесь, кто приблизится еще на шаг, тот обречен на смерть, — сказал он грозным голосом.

Ему ответили громким смехом. Он затрепетал, узнав ужасный голос Жозэ.

— Убивайте его, люди, — закричал Жозэ, воодушевляя тех, которые с первого раза были ошеломлены направленным на них пистолетом.

Франциско между тем уже свыкся с темнотой и мог вполне различить фигуры своих врагов. Он заметил за ними сгорбленного Жозэ и затрепетал, потому что в эту минуту пистолет последнего был направлен на него.

— И я с тобой одной плоти и крови, — промолвил Франциско, в то время как его слуга, собравшись с духом, выстрелил в эту минуту изнутри кареты в разбойников. Крик ярости был ответом на этот знак рукопашной схватки. Между тем как некоторые из товарищей Жозэ кинулись на слугу, остальные напали со всех сторон на Франциско. Герцог де ла Торре не растерялся. Он допустил к себе ближе двух впереди стоявших и выстрелил из обоих пистолетов. Двое из сообщников Жозэ упали без чувств на землю, между тем как две или три пули просвистели над головой Франциско и вонзились в карету.

Он улыбнулся и напал на двух разбойников, которые только что хотели проколоть его лакея, храбро отражавшего до сих пор их нападения.

— Соскочи ко мне, — вскричал он ему, замахиваясь на врагов и этим очищая дорогу слуге, — надо показать подлецам, с кем они имеют дело! Защищайтесь, ночные птицы, или спасайтесь!

Слуга выскочил из кареты, кучер Франциско удерживал лошадей, подымавшихся на дыбы; один из разбойников схватил их за поводья.

Выстрелы раздавались один за другим между деревьями леса. Затем последовал рукопашный бой, так как товарищи Жозэ истратили все свои заряды.

Франциско быстрыми и ловкими ударами отпарировал нападения двух бородатых чернолицых разбойников. Он увидел, что из целой толпы осталось только четверо, способных на продолжение боя, и пятый Жозэ, который стоял позади, как призрак, ожидая удобной минуты, чтобы вонзить шпагу в ненавистного ему Франциско.

Но герцог был слишком хладнокровный и ловкий боец, чтобы противнику удался такой удар. Видя, что на него снова нападают двое врагов, он прислонился спиной к карете, чтобы не быть застигнутым врасплох и быть в состоянии отражать быстрые удары нападающих на него.

В ту минуту, как Франциско решился положить конец бою, он увидел, что Жозэ стал подкрадываться к противоположной стороне кареты, надеясь, что темнота поможет ему проскользнуть незамеченным.

— Подлец хочет через окно ударить меня в спину, убить кучера и потом удрать с деньгами и каретой! — проговорил он тихо, потом закричал: «Черт вас дери, негодяи, разве вы думаете, что я намерен учиться с вами фехтованию!»

С этими словами он нанес одному из врагов такой удар по голове, что тот, ошеломленный, повалился без чувств на землю, в то время как другой, испуганный и не желавший подвергнуться участи товарища, отступил, призывая на помощь одного из сражавшихся со слугой. Франциско видел, как действительно один из последних отделился от товарищей и подходил к нему, но в то же время он заметил, что Жозэ уже открыл дверцы кареты и намеревался ударить его в спину.

— Сюда! — крикнул он лакею, который, сперва ловким ударом вонзив шпагу свою в грудь противника, поспешил на помощь к герцогу, защищавшемуся против двух разбойников.

— Защитите мою спину, — шепнул он ему, — с этими я сам справлюсь!

Лакей увидел сгорбленного человека, входящего в карету.

— Подожди, подлец, — промолвил он сквозь зубы, — тебя я застигну и убью раньше, чем ты ожидаешь!

В то время как Франциско, не уступая, отражал яростные нападения двух разбойников и несколько раз спотыкался переходя через убитые тела, подвергаясь опасности упасть, слуга его стал за дверцами кареты и ожидал, пока Жозэ, в котором он не мог узнать брата герцога, не откроет их изнутри и не бросится барину его в спину.

Но, как Франциско уже догадался, Жозэ должен был еще устроить внутри кареты весьма важные дела. Лакей услыхал сперва звук заглушённого проклятия, раздавшийся с козел кареты. Тогда только дверь тихонько отворилась и показалась голова, покрытая испанской остроконечной шляпой, голова подлеца, вероятно, убившего кучера. Лакей Франциско ударил по ней. Раздался ужасный крик, кровь брызнула на дверцы кареты, но у раненого осталось еще довольно сил, чтобы ударить своей шпагой по скрытому врагу и отступить от него.

— Подлец! — вскричал слуга и ударил куда попало во внутрь кареты. — Что? Этого мало? Так получи же все сполна.

Жозэ упал из кареты на дорогу, в то время как Франциско, ранив одного разбойника, отогнал их на несколько шагов в лес. Они, наконец, предпочли спастись в тени деревьев, откуда они могли бы, зарядив в безопасности свои ружья, выстрелить во Франциско. Последний же не имел намерения еще ждать нападения и продолжать драку с этими негодяями.

— Оставь его! — крикнул Франциско своему лакею, отыскивавшему Жозэ для того, чтобы покончить с ним, — отвязывай лошадей.

Франциско сел в карету, а лакей влез на козлы и теперь только заметил, что кучер сидел без чувств с поникшей на грудь головой. Подлец вонзил ему в спину кинжал, дошедший до самого сердца, так что несчастная жертва, даже не вздрогнув, закончила жизнь свою на облучке.

Лакей взял вожжи из рук умершего, и лошади понесли карету с быстротой молнии.

Франциско слышал еще некоторое время стук копыт гнавшихся за ним разбойников. Но звук становился все слабее. Два выстрела еще раздались в ночной тиши, а затем все стихло. Разбойники, нанятые Жозэ, увидели, должно быть, что не смогут догнать на своих клячах славных рысаков герцога де ла Торре.

На следующий день Франциско прибыл в Мадрид и сейчас же уехал в Сейос, где находились войска. С королевой он простился холодно и церемонно.

Слава о его громких подвигах доходила до двора, где предавались самым распутным удовольствиям, в которых двор жил без устали в течение двух лет.

Вдруг в начале 1848 года над всей Европой пронесся такой ураган, который возмутил почти все государства. Таким же образом на Пласа Майор в Мадриде тоже взбунтовался народ, поддерживаемый несколькими полками недовольных солдат. Они хотели в апреле вышеупомянутого года произвести революцию, которая должна была доказать двору, что необходимо положить конец влиянию иезуитов и распутной жизни во дворце.

После нескольких дней кровопролития Нарваэц с большим трудом восстановил порядок и мир тем, что потребовал и получил от королевы указ о всепрощении пленных. Но Нарваэц чересчур положился на свою власть и, продолжая действовать, потребовал удаления родственника маркизы де Бевилль, молодого маркиза Бедмара, искусно сумевшего втереться в доверие к королеве. Тогда Изабелла велела снова честному Нарваэцу выйти в отставку летом 1848 года и на его место поставила генерала Бальбао, ничтожного человека, который при бывшем бунте на Пласа Майор отличился лишь своей жестокостью. Нарваэц знал очень хорошо, что он был обязан этим новым унижением единственно только влиянию патера Фульдженчио и ненавистной ему монахини Патрочинио. Он стоял на их дороге, и они его уничтожили для того, чтобы поставить на его место человека гордого, слабого, ими возвышенного, который должен был вполне находиться под их влиянием и исполнять все их требования. Весь Мадрид восстал против этого, и, когда Нарваэц в день получения своей отставки показался на улице Алькальда, он был принят с таким восторгом, что об этом даже узнала королева и ее мать.

Хотя Мария Кристина, под влиянием патера Маттео, и лишила герцога прежнего своего доверия, но все же окончательно отказаться от его услуг в смутное, неспокойное время считала опасным. Изабелла призвала его снова ко двору, но на этот раз Нарваэц согласился вернуться к государственной деятельности при определенных условиях. Он потребовал, чтобы генерал Бальбао был сослан в Центу, а патер Фульдженчио, который вел все интриги против него, в Севилью.

Нарваэцу даже удалось удалить, хотя только на несколько месяцев, монахиню Патрочинио в монастырь Аранхуеса. Он, правда, навлек этим на себя злобу и ненависть короля, но ему хотелось хоть раз восстановить спокойствие вокруг себя, чтобы быть в состоянии произвести без помехи необходимые нововведения.

Бракосочетание графа Монтемолина с принцессой Салернской, племянницей короля неаполитанского, которое уничтожило все дипломатические отношения между Мадридом и Неаполем, очень затруднило Нарваэца, но еще более его заботило приведение в порядок государственного долга, которое было постоянно обещано в каждой речи при восшествии на престол, но никогда не приводилось в исполнение. Это дело было тем более трудно для Нарваэца, что против него постоянно увеличивалась злоба иезуитов и патеров, употреблявших все свои старания, чтобы затруднять его правление.

Нарваэц сам хорошо понимал, что если он пойдет дальше против инквизиции, к помощи которой прибегала сама королева, то этим совершенно уничтожит себя, и потому обратил сперва всю свою энергию на приведение в порядок войск и на восстановление в них дисциплины, что должно было положить конец постоянным восстаниям отдельных полков.

Он оставлял без внимания как инквизицию, так и интриги двора, за это ему дали полную власть распоряжаться в других делах. В таком положении находился двор, когда наступил день святого Франциско, о котором мы уже упоминали.

В день святого Франциско мы оставили королеву едущей в Антиохскую церковь, где она имела обыкновение молиться и исповедоваться, так как там были патеры, которые могли похвалиться ее полным доверием.

 

ПРЕРВАННАЯ ОРГИЯ

День святого Франциско клонился к концу. Мужчины и женщины, закутавшись в свои плащи, спешили в церковь, куда их призывали к вечерней службе фимиам и звуки органа.

У Прадо Вермудес, недалеко от Толедского моста, лежащего на Мансанаресе, стоит одна из известных своей дурной молвой гостиниц, которыми так богаты предместья Мадрида. В них пьянствуют нищие, цыгане, разбойники и иногда моряки. Поздно вечером к этой гостинице, нижние окна которой были освещены, подходили два человека, закутанные в плащи. Один из них подошел к ближайшему окну, чтобы заглянуть во внутрь комнаты, но она была до того наполнена дымом и копотью, что почти невозможно было различить гостей, сидевших за простыми деревянными столиками.

— Войдем. Патер Маттео сказал мне, что мы в девятом часу найдем здесь еще третьего посетителя, — шепнул один из мужчин другому, и первый вошел через низкую дверь в душную комнату.

За столами сидели разного рода подозрительные личности. Перед каждым из них стояла оловянная кружка с дешевым вином. За одним столом сидел мужчина в лохмотьях с бледным, несчастным мальчиком, за другим — монах с мрачным лицом, наполовину закрытым капюшоном, за третьим — шестидесятилетняя старуха, на лице которой так и виден был отпечаток пьянства, за четвертым — два мальчика с развращенными лицами потихоньку разговаривали друг с другом. За этой комнатой находилась большая зала, из которой раздавались крик и шум. Там танцевали и бесчинствовали маньолы. Дочь хозяина, молодая испанка с длинными черными волосами и жгучими глазами, стояла в дверях и, прислуживая пьянствующим гостям, подслушивала разговор двух мужчин, сидевших у ближайшего к ней стола.

— Это случилось сегодня вечером, с час тому назад, — воскликнул рассказчик, дитя лавочника, который живет на углу Пласо Педро и улицы Толедо, — хорошенькая девочка лет девяти сделалась жертвой чудовища. Уже несколько вечеров кряду видели, как человек в черном полуплаще бродил в окрестностях, но никто не подозревал, что это мог быть тот вампир, который постоянно находит себе в Мадриде новых жертв.

— Говорят, что он только наполовину человек, что он ублюдок, рожденный от человека и животного! — прибавил другой.

— Это такой же человек, как и мы, но его кровожадность или отвратительная страсть, которую никто из нас не может растолковать, заставляет его отыскивать себе маленьких хорошеньких девочек. Если он завидит подобного ребенка, то без устали бродит вокруг его жилища, пока не найдет удобного случая схватить его и, как лютый зверь, высосать теплую кровь из невинной девочки.

— И его никогда нельзя найти, как будто он умеет делать себя невидимым.

— Я слышал на Пласо Педро, будто альгуазилы напали на его след, — уверял рассказчик.

В это время две личности, которых мы оставили при входе в гостиницу, подошли и сели вблизи от разговаривающих.

Снимая шляпы, они осматривали общество, чтобы узнать, здесь ли тот, которого они надеялись встретить.

— Принеси нам вина, очаровательная девушка, — обратился один из них к дочери хозяина.

— Вы получите хороший напиток, сеньор! — отвечала, улыбаясь, девушка и поспешила к прилавку.

В это время отворилась дверь с улицы и на пороге показался мужчина с острым проникающим взглядом и укутанный в черный плащ. Черная шляпа, низко надвинутая на лоб, не позволяла рассмотреть его лица, когда же он дошел до середины комнаты и стал осматривать присутствующих своим жгучим взглядом, тогда узнали в нем еще не старого, но худого и бледного мужчину с рыжей бородой. Он снял шляпу только тогда, когда подошел к концу длинного стола, у которого сидели двое новоприбывших мужчин. Тогда можно было вполне рассмотреть его длинные всклокоченные волосы и рубец под глазом, от которого делалось еще страшнее его бледное лицо, искаженное страстями.

Читатель без сомнения уже узнал в новоприбывшем Жозэ Серрано, получившего этот рубец почти три года тому назад в схватке своей со слугой Франциско, когда, взобравшись в карету, он хотел вонзить кинжал в спину своего брата так же ловко, как он успел это сделать с кучером. Жозэ с трудом избежал смерти, потому что разбойники, которых он заманил на ночное нападение, бросили его плавающим в крови и не позаботились о его дальнейшей судьбе, но крепкая натура Жозэ выдержала и эти раны, не оставившие на нем других следов, кроме огромного рубца.

Когда он, ища кого-то глазами, хотел пройти мимо только что прибывших двух незнакомцев, последние подошли к нему и приветствовали его, скрестив обе руки на груди (как обыкновенно приветствуют друг друга фамилиары), и так низко поклонились ему, что один из них дотронулся до лба Жозэ. Потом все трое подошли к столу, девушка принесла им третью кружку вина.

Между тем как прежний рассказчик все еще описывал своим любопытным слушателям ужасы совершенного убийства и закончил уверением, что наконец напали на след вампира, один из фамилиаров хотел вполне убедиться, что мужчина с рыжей бородой был именно третье лицо, необходимое для их предприятия. Для этого он открыл свой камзол и показал серебряную медаль с изображением Иисуса Христа.

На груди Христа блестело солнце — символ света и в то же время, как будто в насмешку, символ инквизиции. Вслед затем фамилиар посмотрел на камзол Жозэ и вдруг заметил на том месте, где он ожидал видеть медаль — пятно, темно-красное, хотя и стертое, но все-таки еще свежее. Фамилиар внезапно перевел взгляд свой с камзола на бледное лицо Жозэ и не мог более сомневаться в том, что это было кровавое пятно.

Жозэ, должно быть, заметил этот взгляд, потому что он быстрым движением раскрыл то место камзола, где у него была медаль и, показав ее поскорее, прикрыл грудь плащом, побледнев еще более, когда он увидел у себя на груди кровавое пятно.

— Нам нельзя терять времени, — шепнул фамилиар, — ночь приближается.

— Есть ли у вас лодка наготове? — спросил Жозэ также тихо.

— Все готово, вы останетесь на берегу для караула, а мы переедем на остров.

— Правда ли, что молодая женщина по имени Энрика, которую преследует суд, находится у Непардо? — продолжал Жозэ.

— Мы видели прекрасную детоубийцу — она нашла себе убежище у старухи и в продолжение нескольких лет никто и не думал, что она там находится, — теперь же явилось подозрение, потому что они обе занимались одним и тем же ремеслом, а подобные люди всегда сходятся!

Жозэ улыбнулся. Он сперва не хотел верить, когда узнал от патеров, которым его рекомендовала графиня генуэзская как молчаливого и дельного помощника, что Энрика наконец найдена. Он считал ее умершей и думал, что какое-нибудь близкое сходство обмануло шпионов инквизиции. Теперь же он понял, что может быть полезен при ее аресте. Жозэ желал смерти Энрике и ее ребенку, о существовании которого он надеялся получить верные сведения от графини генуэзской, еще и потому, что они были наследницами Дельмонте. Фамилиары допили свои кружки. Жозэ сделал только вид, что допил свою.

Из залы доходил ужасный шум, крики распутных женщин смешивались с криком мужчин и с дикой музыкой, игравшей для танцев. Оттуда входило в первую комнату и выходило из нее множество людей в самых разнообразных костюмах, так что никто не обратил внимания, когда оба фамилиара, заплатив за свое вино и поклонившись дочери хозяина, удалились вместе с Жозэ. Притом большинство гостей были такие же негодяи, как Жозэ, и в этой гостинице постоянно сговаривались для совершения каких-нибудь преступлений. Трое сыщиков инквизиции пошли к берегу.

— К чему нам еще пить здесь на собственные наши деньги, — сказал первый фамилиар вполголоса, — когда мы после благополучно оконченного дела можем насладиться на улице Форбурго хорошим старым монастырским вином? Вот наша лодка, поедем, — прибавил он, обращаясь к своему спутнику и указывая на лодку, привязанную к берегу, — вы останетесь здесь, сеньор, и будете ожидать нашего возвращения! Если вы услышите или увидите что-нибудь необыкновенное, или заметите, что нам угрожает опасность, то свистните как можно громче, понимаете?

— Я понял все, теперь поспешите, — возразил Жозэ, между тем как оба фамилиара влезли в лодку, — и не допускайте, чтобы эта женщина улизнула от вас.

— Патеры никогда бы нам этого не простили, вы можете быть уверены, что это равносильно тому, будто она уже здесь.

Лицо Жозэ подернулось самодовольной улыбкой. Он выбрал себе место на берегу, откуда мог хорошо видеть, если кому-нибудь вздумается подойти к берегу с суши или с реки. Он расположился, закутавшись хорошенько в плащ, так как ночь была прохладная. Между тем фа-милиары отчалили от берега с тем, чтобы достигнуть острова как можно скорее и без всякого шума.

Непроницаемая темнота покрывала реку. Сыщики уже проехали две трети пространства, как вдруг один из них поднял весло и стал прислушиваться, — ему показалось, будто он слышит вблизи плеск. Вскоре и другой фамилиар услыхал шум, происходящий от ударов весла в воду и они оба, до крайности удивленные, стали прислушиваться, не понимая отчего мог происходить этот шум.

— Это лодка идет на нас с моста, — сказал шепотом один.

— Пустяки! Открой лучше уши! — произнес другой, сидевший на носу и видевший уже перед собой остров. Плескание это раздается с острова, смотри туда — что? Ничего не видишь?

— Ты прав, лодка отчаливает от берега, в ней, если я не ошибаюсь, сидят две женщины. Мы приехали вовремя, привяжем их лодку к нашей и потащим ее за собой.

Как бы в подтверждение предположения первого фамилиара, показалась третья лодка, которая ловко управляемая скользила по волнам, оставаясь вблизи от острова и держась на известном расстоянии от лодки сыщиков. В ту минуту как последняя подходила к лодке, в которой сидели Мария Непардо и Энрика, третья лодка быстро приближалась к ним.

Первый фамилиар схватил уже веревку, чтобы скорее привязать лодку с обеими женщинами к своей. У последних, видевших себя во власти тех самых фамилиаров, которые в ту ужасную ночь тащили Энрику в Санта Мадре, невольно вырвался крик ужаса, — этот крик дошел до Жозэ и вызвал на его лице улыбку удовольствия, потому что он увидел, что сыщики завладели обеими женщинами.

В ту самую минуту как первый фамилиар хотел бросить веревку на нос лодки, другой сыщик старался приблизиться к ней, чем привел в ужас несчастную Энрику.

В это мгновение что-то прожужжало в воздухе и промелькнуло около фамилиаров..

Старая Непардо и Энрика только что видели сыщиков в их лодке, как вдруг они провалились и исчезли с глаз обеих женщин, точно их поразила молния.

Только лодка фамилиаров сильно закачалась и слышно было падение двух тяжелых тел на дно. Третья лодка приблизилась тогда к лодке фамилиаров. Сидевшие в ней два испанца в коротких куртках молча сняли с убитых сыщиков аркан летучей петли и оставили лодку с ее немыми хозяевами на произвол воды. Молча привязали они веревку к концу лодки, в которой сидели испуганные женщины, ничего не понимавшие, что происходило вокруг них, и стали грести ловко и почти без шума, оставаясь вдали от берега и направляясь к мосту. Они остановились под главной его аркой и пристали к лестнице, по которой было удобно выйти на берег в таком месте, где было безопаснее и многолюднее, чем в Прадо Вермудес.

Когда обе женщины достигли благополучно берега, они благодарили Пресвятую Деву, но потом, все еще гонимые страхом, долго бежали по улицам города. Лодка с их молчаливыми спасителями исчезла в темноте.

Между тем Жозэ, с хорошо выбранного им места у Прадо Вермудес смотрел с беспокойством на реку и каждую минуту ожидал лодки фамилиаров с Энрикой, так как он уже давно слыхал ее крик. Вдруг он увидел тихо приближавшуюся к берегу лодку без людей, предоставленную игре волн. Жозэ подошел ближе к ней и, видя, что она не пустая, хотел удержать ее.

Он приблизился к самому краю берега и узнал по цвету лодки, что это была та самая, в которой оба фамилиара отправились на остров.

— Они, надеюсь, не были так неосторожны, чтобы, приставши к берегу, не привязать лодку? — проговорил про себя удивленный Жозэ. Он нагнулся и с кошачьей ловкостью схватил конец лодки, чтобы, притянув ее к себе, посмотреть, что там находилось, и потом отправиться на остров за неосторожными сыщиками.

На бледном лице его вдруг выразился ужас, волосы встали у него дыбом, когда он увидал лежавших на дне лодки двух мертвых фамилиаров.

— Черт возьми! — проговорил он, выпрямляясь и отталкивая лодку снова в воду. — У женщин хватило больше мужества и силы, чем у этих двух подлецов, заплативших смертью за свою беспечность. Они ускользнут от меня, если я не успею напасть на них врасплох, когда они будут причаливать к берегу.

Между тем как Жозэ бежал вдоль Прадо Вермудес и жадными взорами всматривался в реку, прислушиваясь к малейшему шуму, в Санта Мадре начинался уже праздник святого Франциско.

Мы просим, по этому случаю, нашего благосклонного читателя отправиться вместе с нами на улицу Фобурго, оставив до крайности озлобленного Жозэ искать свою добычу, между тем как Энрика со старой Непардо давно уже достигла улиц Мадрида.

Внутри монастырского сада Санта Мадре стоит совсем в стороне большая высокая беседка, почти такая же старая, как великолепный дворец инквизиции, стоящий на заднем плане.

Эта беседка, состоящая из нескольких маленьких комнат и большой залы, великолепно убранных и снабженных всевозможными удобствами и украшениями, была в известные дни местом отдыха и наслаждения для патеров Санта Мадре, которые не смели искать себе отдыха или наслаждения вне стен монастыря. В этой скрытой, недосягаемой для чужих глаз беседке производились с незапамятных времен ежегодные оргии, сладострастнее и приятнее которых нельзя было бы нигде найти.

У начальников инквизиции и у членов тайного трибунала также кровь текла в жилах и также кипела страстью. В них тоже пробуждались желания хотя бы на одну ночь быть свободными от данной ими клятвы и наслаждаться, но наслаждаться с торопливостью и избытком, потому что в остальные дни наслаждение было им запрещено.

Окна большой беседки, хотя изнутри хорошо завешенные и закрытые, а снаружи окруженные густо рассаженными алоэ, пропускали, однако же, через щелки несколько светлых лучей. Громкий смешанный говор слышался на лестнице, ведущей к плотно закрытой двери.

В первой комнате бегали и суетились прислуживающие братья с блюдами, бутылками, чашками, стаканами и кушаньями всех сортов.

Из этой передней три хода вели в комнаты беседки, выстроенной в таком же старом, тяжелом стиле, как монастырь и дворец, окна и двери также высоки, коридоры также страшно темны и украшены колоннами, только теперь, по случаю праздника, вся беседка Санта Мадре была залита ярким светом, подобным дневному. Проход с левой стороны соединялся с залой, в которой патеры пировали за большим длинным Столом. Ход, лежащий справа, вел в комнату, откуда прислуживающие братья доставляли в залу все кушанья и напитки, из которых им доставалась немалая доля, так что и их лица уже разгорелись и маленькие глаза блестели, так же как и у их господ. Средний ход вел в несколько маленьких комнат одинаковой величины, куда и мы скоро войдем, осмотрев сперва большую залу.

Стены последней покрыты чудными фресками работы знаменитого живописца, поступившего в прошлом столетии в монастырь доминиканцев. Фрески эти — превосходные иконы, изображающие большей частью женщин. Позабыв все земное, обращают они взоры и руки свои к небу, так что не замечают, как платья красивыми складками спадают с их чудных тел и освобождают их от всяких земных одежд. Они таким образом предстают восхищенному взору зрителей, между тем как их красивые лица обращены с молитвой к небу.

На заднем плане залы стоит орган, чудные звуки которого, распространяясь по всей комнате, восхищают слух. Посреди комнаты стоит длинный, заманчиво накрытый стол, плотно заставленный яствами, способными удовлетворить требования самого тонкого гастронома.

Четыре высокие разрисованные вазы стояли на некотором расстоянии одна от другой, они наполнены искусно выбранными цветами, распространяющими по зале благоухание. Между ними расставлены обширные мраморные чаши (работы известных художников), в которых красовались виноград, финики, апельсины и другие фрукты.

Патеры сидели в старомодных креслах с высокими спинками за этим превосходно накрытым столом. Перед ними стояли тарелки и чашки с наилучшими кушаньями, рыбами, всевозможными жаркими, пучеро из цветной капусты, тонко приготовленными рагу, фазанами и илькасами (жирные маленькие птицы, похожие на наших дроздов), и ко всему этому прибавьте огромное количество вин всех сортов, привезенных из всех стран для алчущих инквизиторов.

Тут были рейнвейн и жгучее венгерское, бургундское, шато д'икем, херес, белое и красное шампанское — одним словом, все вина, какие каждый из патеров мог бы пожелать для себя.

Разговоры за столом становились все оживленнее и на лицах благочестивых отцов, под влиянием обильно принятого алкоголя, расплывалась блаженная, сытая улыбка, сквозь которую проглядывала зажигавшаяся дикая страсть.

— Нарваэц должен пасть, — говорил патер Маттео, сидевший на конце стола, соседу своему, серьезному Антонио, — королева должна выдать нам его в течение одного года.

— Не он один должен пасть, — произнес однозвучным голосом седой Антонио, — у нас еще есть другие враги, которых следует во что бы то ни стало уничтожить.

— Королева уничтожит герцога, если мы этого потребуем, — сказал патер Мерино, страстный монах-фанатик, с бледным лицом и мрачно блестящими глазами, — если она нам его не выдаст, если она осмелится противостоять святой инквизиции, тогда она сама умрет!

Эти последние слова были высказаны страстным монахом с таким злобным и грозным выражением, что никто не посмел усомниться в готовности Мерино исполнить эту угрозу, если бы королева не уступила желаниям инквизиции. Этот патер с фанатично блестящими глазами был, как мы уже знаем, один из начальников инквизиции. Он телом и душой принадлежал тайному и страшному судилищу и, не задумываясь, делал все, что находил для себя полезным.

— Нарваэц не единственный наш враг, — повторил седой Антонио, между тем как остальные пятнадцать монахов, сидевшие за столом, следили с любопытством за его словами, — у нас есть враги еще опаснее и сильнее его!

— Святое судилище уничтожит их и одержит над ними победу, — сказал Мерино, проглотив затем полный стакан вина. Потом он перевел глаза на стены залы, на картины, изображавшие красивых женщин, освещенных светом ламп, и возбуждаемый вином и страстями, почувствовал, как кровь закипела во всем его теле и бросилась ему в голову и в сердце. Прислуживавшие братья принесли лед, в котором все нуждались. Антонио же отказался от него.

— Я никогда не употребляю лед, моя кровь холодна и спокойна, прожитые мной восемьдесят лет истребили во мне весь жар.

Мерино же, напротив, возбужденный и разгоряченный, проглотил огромное количество льда, но он чрезвычайно ошибался, думая, что охладит и успокоит внутренний жар. На одну минуту только, пока лед таял на языке, ощущалась некоторая прохлада, но затем внутренний жар давал себя чувствовать еще с большей силой.

Вдруг один из прислуживающих доложил патеру Маттео, что новый фамилиар Жозэ желает передать важное известие.

— Что, привел он красивую женщину, которую преследует королева? — быстро спросил Маттео и глаза его заблестели от сладострастного желания.

— Он один! — доложил прислуживающий.

— Приведи сюда фамилиара, он нам скажет, почему он и его помощники не исполнили нашего приказания.

Инквизиторы в нетерпеливом ожидании обратили свои взоры на вход.

В дверях показалась высокая худая фигура Жозэ Серрано. Он сбросил с себя плащ и шляпу и не без причины расстегнул настолько камзол, чтобы можно было разглядеть его серебряную медаль. Скрестив руки на груди и низко поклонившись, он вошел в комнату. Лицо его было, по обыкновению, бледно, рыжая борода и волосы в страшном беспорядке. Он оглядывал все общество, которому должен был привести жертву.

— Тебе дан был приказ привести сюда обеих женщин, живущих на острове Мансанареса, так как мы узнали, что младшая из них та самая беглая Энрика, обвиненная в детоубийстве, которую мы напрасно искали в продолжение трех лет. Отчего же ты не привел их? — спросил разгоряченный Маттео.

— Я напрасно их ждал и искал в продолжение целых двух часов, почтенные патеры!

— Где оба фамилиара, бывшие с тобой?

— Убиты, они лежат без чувств на дне лодки, в которой они ездили на остров, — ответил Жозэ.

— Убиты? — вскрикнули удивленные Мерино и Маттео. — Ты говоришь, что фамилиары убиты?

— Когда волны пригнали лодку к берегу, я их нашел в ней мертвыми, почтенные патеры.

— Не нашел ли ты на них каких-нибудь знаков насилия? — спросил седой Антонио со своим обычным хладнокровием.

— Мне показалось, что на шее их была узкая кровавая черта! — возразил Жозэ.

— Летучая петля! — произнесли Маттео и Мерино, между тем как лицо Антонио выражало уверенность в участии этого общества.

— Фамилиары оставили меня на берегу для караула, а сами отправились на остров за женщинами. Теперь их больше нет на свете и хижина на острове пуста. Энрика исчезла!

Крик неудовольствия вырвался у большинства патеров. В особенности же отсутствие этой женщины произвело неприятное впечатление на Маттео и рассердило его.

— И ты не мог напасть на их след? — спросил он.

— До сих пор я еще ничего не нашел, но ведь легко будет их отыскать. Эта Энрика, которая тотчас же будет осуждена на смерть, как только она явится в суд для дознания, назначена наследницей владений Дельмонте, а приговор ее к смерти и конфискование наследства может принести громадную пользу инквизиции! — сказал Жозэ.

— Явись завтра вечером в судебную залу, послушник Жозэ, мы поручим тебе найти бежавших и дадим тебе необходимую для этого власть, — сказал седой Антонио.

Звуки органа затихли во время разговора. Когда же он окончился и Жозэ удалился, орган опять заиграл. Прислуживающие братья стали снова подливать вино в стаканы патеров.

Патер Маттео подошел к разгоряченному Мерино.

— Не говорил ли ты, что красивая дочь старого гранда находится в эту ночь в наших стенах? — спросил он дрожащим голосом.

— В комнатах, к которым ведет средний коридор, находится много красивых женщин, — отвечал Мерино шепотом, — и молодая донна Долорес, желающая постричься в монахини, также между ними. Я хочу пойти к ней, чтобы узнать, предпочитает ли она нас светским мужчинам. Если ты хочешь заглянуть в остальные комнаты, так пойдем со мной.

Старый Антонио остался в зале, а Маттео и Мерино пошли в средний коридор, ведший в маленькие отдельные комнаты, в которых находились прекрасные жертвы.

За ними вышли из залы и другие инквизиторы…

В эту ночь они дозволяли себе полную свободу, и воздержанная до сих пор страсть всех этих еще молодых людей до такой степени возбудилась и воспламенилась, что им не было никакой преграды.

В последней комнате среднего коридора, так же как и во всех остальных покоях этой таинственной части дома, не было окон. Она была освещена розоватым отблеском красивых ламп. Вся комната была покрыта коврами и на мягком диване сидела прекрасная дочь дона Генрикуэца дель Арере.

Страшный Мерино употребил во зло ее доверие. Хотя бедной донне прислуживали с должным почтением и вниманием, однако же ее не выпускали из стен Санта Мадре. Все мольбы ее о свободе были напрасны — ей не позволяли вернуться к отцу.

Донне Долорес еще не было шестнадцати лет. Ее прелестные, тонкие черты и нежные, прекрасные формы дышали невинностью.

Длинные темные волосы падали в беспорядке на ее плечи, покрытые белым тюлем. Нежный румянец исчез с ее лица с тех пор, как она последовала за сладострастным Мерино с полной уверенностью, что он исполнит свое обещание и вручит ей священный талисман.

Прекрасные глаза ее, оттененные длинными черными ресницами, проливали обильные слезы. Она дрожала от страха и тосковала по отцу.

Долорес знала, что дон Генрикуэц дель Арере любит ее, что он ее ищет, мучимый страхом и неизвестностью. Эта мысль терзала ее более всего. Она никак не могла понять, почему ее так долго держат в этой комнате, из которой нет возможности спастись. Она не могла заснуть и сидела на диване, закрыв свое прелестное лицо руками.

Вдруг услыхала она приближающиеся тихие шаги. Ее оживил луч надежды — лицо ее прояснилось и она вскочила, простирая свои маленькие белые руки к двери, откуда она ожидала желанной свободы. Ключ в замке тихо повернулся. Между тем она посмотрела на лампу, розовый свет которой делался все слабее и слабее. Долорес чувствовала, как сердце ее билось от страха и надежды — дверь тихо отворилась. Вошедший, шаги которого заглушались ковром, затворил за собой дверь и обратился к своей прекрасной пленнице.

Долорес с надеждой всматривалась в лицо вошедшего, ожидая от него спасения. Она простерла к нему руки, чтобы поблагодарить его и сияющими от радости глазами старалась она его узнать и услыхать желанную весть.

Вдруг у нее вырвался крик испуга. Долорес узнала того самого Мерино, который привел ее в темницу. Она увидела глаза его, исполненные сладострастия, и отшатнулась — внутренний голос шепнул ей: «Спасайся от приближающегося к тебе дьявола-искусителя!»

Она хотела скрыться от него, но как найти убежище в этой маленькой комнатке без окон? Долорес с испугом оглянулась и в отчаянии схватилась за голову. При этом движении ее роскошные волосы распустились, а шаль упала, обнажив ее прекрасные плечи. Она не заметила этого, потому что отгадала намерение монаха и, страшно побледнев, старалась спастись от него.

Мерино же тотчас догнал ее и страстным движением охватил ее руками.

— Отчего ты от меня бежишь, сестра Долорес? — проговорил он, и его горячее дыхание коснулось уже щек ее.

— Оставьте меня, вы бесчестный человек! — кричала испуганная девушка и с силой оттолкнула от себя монаха.

— Ты здесь потому, что хочешь постричься и отказаться от света, — возразил Мерино, стараясь подвести ее к дивану.

— Отойдите от меня, отворите дверь — я ничего другого не хочу, как воротиться к отцу моему, дону Генрикуэцу дель Арере.

— Ты не можешь более отказаться от желания, которое ты мне уже раз передала и которое уже известно почтенным патерам. Ты уже погибла как для отца твоего, так и для мира — ты принадлежишь стенам монастыря!

— Прочь от меня, негодяй. Отвори дверь или Долорес задушит тебя!

— От таких рук должно быть приятно умереть! Умереть на твоей груди — значит перейти в мир вечного блаженства, — проговорил Мерино с ужасным выражением и дрожащим от волнения голосом, приближаясь с Долорес все ближе к дивану.

Ковер заглушал шум борьбы. Несчастная девушка со сверхъестественной силой защищалась от объятий Мерино, страсть которого была доведена до крайней степени и придавала ему ужасную силу. Руки его касались прекрасного тела девушки, и желания его были еще более возбуждены этой борьбой.

Долорес чувствовала, что ей скоро нельзя будет более противиться усилиям Мерино, она чувствовала, что силы ее оставляют и что ноги ее дрожат.

Никого не было вблизи, никто не мог прийти к ней на помощь, никто не мог ее освободить от объятий сладострастного монаха, который видел себя, наконец, близким к желанной цели.

Ведь это была ночь святого Франциско, которая приносила свободу и наслаждение в стены Санта Мадре. Фанатик Мерино достал себе для этой ночи такую чудную жертву, что ему завидовали все остальные инквизиторы.

Но Мерино хотел поделиться с братьями и намеревался предоставить им свою жертву после того, как сам вполне насладится ею.

После подобного мучения жертва отправлялась, обыкновенно, в какой-нибудь отдаленный монастырь в Пиренеях или Сьерры-де-Ока, где она должна была постричься в монахини — молиться и страдать. Да будет проклято Санта Мадре!

Руки прекрасной Долорес ослабли, волнующаяся грудь ее прикасалась к груди Мерино. Быстрое, прерывающееся дыхание ее не позволило ей кричать и звать на помощь.

Мерино подвел ее к дивану.

Колени Долорес подкосились — преступная рука ужасного монаха коснулась уже ее талии.

В эту минуту у страждущей девушки вырвался ужасный крик.

Мерино улыбнулся — он был уверен, что крик этот ему не помешает.

Вдруг сильная рука ударила в дверь комнаты. Дрожащий и пылающий от волнения монах приподнялся, проклятие сорвалось с губ его. Он удивлялся и не мог понять, какой подлец осмеливался ему мешать в ту самую минуту, когда он уже достигал своей цели.

— Монах, отворяй! — закричал незнакомый ему голос.

Мерино вскочил, пораженный дерзостью того, кто осмеливался так звать его.

— Монах, отворяй! — повторил еще громче тот же незнакомый голос.

Мерино задумался.

— Ах, помогите мне! — закричала совершенно обессиленная Долорес, падая на колени и простирая руки к небу.

В эту минуту дверь упала во внутрь комнаты под ударами топора и на пороге ее показался дон Рамиро, гроссмейстер ордена Летучей петли. Золотой крест украшал его грудь, черная маска покрывала его лицо, а около него стояли два стройных, сильных испанца, под ударами которых сломалась дверь.

Долорес поспешила навстречу к своему спасителю, между тем как Мерино, видя грозившую ему опасность, схватил стоявшее на камине большое распятие и в 'одно мгновение ударил им по лампе, освещавшей комнату. Тогда в ней водворилась непроницаемая темнота.

Пользуясь этим, быстро как тень проскользнул Мерино. мимо слуг Летучей петли и исчез в темных аллеях монастырского сада так ловко, что никто не мог последовать за ним.

— Действительно ли вы мой избавитель или тоже пришли меня мучить? — спросила девушка у замаскированного дона, фигуры которого она не могла рассмотреть в темноте.

— Я пришел сюда, донна Долорес дель Арере, для того, чтобы возвратить, вас отцу вашему, — отвечал гроссмейстер таинственного ордена и взял за руку обрадованную девушку. — Следуйте за мной! Бальданеро, — прибавил он, обращаясь к стоявшему около него испанцу, — сзывай всех на обратный путь!

— Ах, как мне благодарить вас за избавление от тех мучений, которые я должна была испытать здесь — за избавление от отвратительных объятий и от всего, что мне предстояло здесь претерпеть? — сказала Долорес, проливая слезы радости и следуя за своим спасителем.

Между тем как Бальданеро собирал своих товарищей, расставленных для караула в монастырском саду, дон Рамиро с двумя оставшимися у него испанцами отворял двери всех остальных маленьких комнат.

Монахи быстро и ловко скрылись, а навстречу к своему избавителю выбегали наполовину раздетые молодые красивые девушки и простирали к нему руки. На лицах их изображался ужас. Они на коленях молили дона Рамиро, чтобы он вывел их из этих проклятых комнат, где их старались обесчестить, чтобы потом заставить постричься в монахини.

Замаскированный гроссмейстер был еще более их вооружен против Санта Мадре и инквизиции. Он поднимал и успокаивал несчастных девушек, обещая вывести их тотчас из этих стен.

Еще последняя комната оставалась не открытой. Дон Рамиро отворил дверь в нее. Тут находился Маттео, вполне погруженный в порыв своих страстей. Духовник королевы-матери мучил молодую женщину, навязывая ей свою любовь. Занятый достижением своей цели, он не слыхал шума в коридоре — и вдруг увидел перед собой замаскированного дона, помешавшего исполнению его сладострастных желаний.

Рассерженный этим появлением, он быстро вскочил. Маттео был бы в эту минуту в состоянии предать незнакомца в руки палача Мутарро.

— Кто вы такой, смелый незнакомец, скрывающий лицо свое под маской? Как вошли в этот дом, в эту комнату? — закричал он, дрожа от злости.

— Как я сюда попал, останется для вас неразъяснимой тайной, патер Маттео, на вопрос же ваш: зачем я сюда пришел, я охотно отвечу, потому что это касается вас.

— Кому принадлежит этот голос? — произнес сквозь зубы начальник инквизиции, который уже собирался позвать прислуживающих братьев для того, чтобы они задержали незнакомца, но воздержался от этого.

— Я пришел для того, чтобы спасти эту прекрасную женщину и запретить вам осквернять ее тело прикосновением ваших рук. Так ли служат церкви, патер Маттео?

Несчастная женщина воспользовалась свободным мгновением и с мольбой припала к своему избавителю. Маттео хотел оторвать ее от незнакомого спасителя.

— Она свободна! — холодно сказал гроссмейстер ордена. — Не смейте более прикасаться к спасенной жертве, находящейся под моим покровительством!

— Кто же вы такой? Каким образом могли вы войти в сад монастыря Санта Мадре? Ключ от ворот находится только у брата привратника, больше ни у кого. Второй ключ лежит в министерстве, а другого входа нет! Я хочу знать, кто вы такой! — закричал Маттео и дернул за звонок для призыва братьев, прислуживавших в беседке.

Никто не явился на зов всемогущего начальника инквизиции.

— Не трудитесь, патер Маттео! — сказал гроссмейстер озлобленному монаху. — Здесь нет никого, кто бы послушался вашего приказания. Я свое дело сделал! — прибавил он и спустил настолько свой плащ, что удивленный Маттео увидел на груди его большой золотой крест.

— Летучая петля! — произнес, отступая, начальник инквизиции.

— К вашим услугам, патер Маттео! — отвечал гроссмейстер с учтивым поклоном и вернулся в переднюю, из которой был выход в сад монастыря.

Рукой, затянутой в черную перчатку, подозвал он к себе двух людей, стороживших до сих пор залу беседки. Они последовали за замаскированным гроссмейстером так же как и испанец, который все время был около него.

Бальданеро ждал его в саду со спасенными женщинами и девушками.

У входа во дворец Санта Мадре присоединились к ним еще два приверженца.

Ни в галерее, ни в саду не встретили они ни одного монаха. Они все скрылись, когда услыхали, что приехал гроссмейстер тайного ордена, перед которым раскрывались все ворота и двери. Впечатление сверхъестественного, произведенное замаскированным доном, очень помогало последнему во всех его предприятиях и до того увеличило его власть, что не только в Мадриде, но и далеко в окрестностях его стали рассказывать о нем чудеса и стали верить в его непогрешимость. И действительно, было достойно удивления, когда дон Рамиро со своей стражей подошел к монастырю, ворота отворились перед ним без всякого труда. Монахи, видевшие это, набожно перекрестились.

У ворот монастыря присоединились к гроссмейстеру и его спутникам еще два человека. Они все вместе вышли из страшного монастыря. Спасенные женщины плакали от радости.

Дон Рамиро запер ворота, потом поручил спасенные им жертвы служителям ордена Летучей петли, наказывая последним, чтобы они берегли женщин и довели бы их в безопасности до их домов.

Сам же он взял под свое покровительство донну Долорес с тем, чтобы возвратить ее отцу.

Своим неожиданным появлением гроссмейстер ордена Летучей петли нарушил пир начальников инквизиции и патеров именно тогда, когда они собирались более всего им насладиться.

В эту же самую ночь в Санта Мадре должно было состояться важное совещание, цель которого была истребить не только Нарваэца, но и братство Летучей петли, а главное неизвестного всемогущего его гроссмейстера.

 

МАРКИЗ ДЕ ЛОС КАСТИЛЛЬЕЙОС

Приближался к концу 1848 год. Несмотря на возобновившееся влияние Фульдженчио на короля и монахини Патрочинио на королеву, министр-президент Нарваэц все-таки имел в своих руках неограниченную власть, которой он старался пользоваться для того, чтобы очистить двор от искателей приключений и кровопийц, жаждущих золота, которые, пользуясь слабостью королевского дома, извлекали для себя всевозможные выгоды. Кроме того, Нарваэц неутомимо воевал против инквизиции и против лицемерных, льстивых патеров, против их власти, которую они всеми силами старались забрать в свои руки. Этот проницательный человек с твердым как камень сердцем сам домогался власти, и потому все соперники ему были противны. Ему был не по душе всякий, кто стоял на его дороге, ведущей к трудно достигаемой цели! Вследствие влияния патера Маттео, Мария Кристина и супруг ее даже изменили хорошее мнение, которое они имели о Нарваэце. Несмотря, однако же, на это, последний чувствовал себя довольно сильным и продолжал пробивать себе дорогу своей твердой железной рукой.

Герцогу де ла Торре было поручено командование целой армией, с помощью которой после трехлетней войны он отогнал генерала Кабреру к Пиринеям и отнял у карлистов последнюю надежду.

Вследствие этого поход Серрано огласился такой громкой славой, что сам Нарваэц, этот закаленный в бою человек, ожидал с нетерпением скорого возвращения победителя.

Через несколько дней в театральной зале замка собралось вокруг королевы избранное общество, для того чтобы присутствовать при исполнении нового водевиля и послушать несколько песен Миралля. Обширная театральная зала находилась между раковинной ротондой и покоями королевы. С обеих сторон ее тянулись колонны, и, образуя внизу ниши, поддерживали ложи. У самой балюстрады, за которой находился оркестр, отделявший залу от сцены, стоял ряд позолоченных кресел, предназначенных для королевской фамилии, а затем вся зала была наполнена стульями для публики. В первым ряду сидела Изабелла, ее супруг, который, против обыкновения, явился в театр, королева-мать, герцог Рианцарес, Нарваэц и Мануэль де ла Конха, за ними помещались: Прим, маркиз де лос Кастилльейос, Топете, министры Олоцага, О'Доннель и многочисленная богатая свита, состоявшая из дам и мужчин.

Олоцага стоял, облокотившись, около одной из колонн. Его трехлетняя дипломатическая деятельность позволила ему достигнуть звания первого министра совершенно подготовленным.

Но, став министром, дон Салюстиан остался тем же утонченным придворным и, быть может, сделался им еще более.

Его лицо было серьезно, лишь какое-то мягкое, грустное выражение показывало, что он испытал горе и старается его скрывать. Но как только он заговаривал, эта грусть исчезала, и его всегда приветливое лицо опять делалось любезным и озарялось улыбкой. Каждое его движение было свободно и изящно, всякое его слово рассчитано и всегда производило желаемое впечатление. Он был мастер своего дела и также хорошо умел рассыпаться перед пустыми барынями как говорить с народными депутатами.

Все, кто хоть когда-нибудь общался с молодым министром, доном Салюстианом Олоцагой, были от него в восторге. От него веяло тем таинственным рыцарством, которое так любят испанцы.

Во время представления Прим подошел потихоньку к Олоцаге, взял его за руку и увел в тень, бросаемую колоннами.

— Не знаешь ли ты чего-нибудь о могущественном обществе Летучей петли? — шепнул ему дон Жуан, видимо взволнованный. — Я сейчас случайно слышал разговор короля с королевой-матерью и услыхал, что…

— Ну, что? — спросил Олоцага с видимым равнодушием.

— Что этот орден берет верх над правительством.

— Вот как! А мы ничего не знаем об этом в кабинете.

— Довольно странно! Нам, однако, необходимо узнать источник всего этого. Король сказал, что несколько дней тому назад опять попались в руки ордена два достойных мужа.

— Просто два плута, так я, по крайней мере, слышал со стороны, какие-то два фамилиара, — прошептал Олоцага.

— Кажется, что и Мария Кристина знает об этом, потому что она рассказывала королю, что таинственный предводитель этой партии может отворить любую дверь и любой замок, что успешно доказал это на улице Фобурго. Надо стараться как можно скорее узнать обо всем этом обстоятельно.

— Действительно, пусть узнают сперва то, что делается внутри стен Фобурго, — сказал Олоцага.

— Говоря искренне, дорогой мой Салюстиан, власть патеров до такой степени с каждым днем усиливается, что можно всего опасаться. Если положение дел не изменится, то повторится 1836 год, — возразил Прим.

— Недаром же окружают королеву монахиня Патрочинио и патер Фульдженчио, а Марию Кристину этот Маттео, — сказал Олоцага и потом прибавил, но так тихо, что Прим не мог расслышать: «Маттео, злодей ночи святого Франциско!»

Никем не замеченный, Прим смотрел из-за колонны на первый ряд кресел, и взор его был устремлен на приятно улыбавшуюся в эту минуту красавицу королеву. Молодая, восемнадцатилетняя Изабелла действительно достигла в это время полного расцвета всей своей красоты. Голубые глаза ее горели восхитительным блеском, а роскошные формы, благодаря прекрасному наряду, казались еще лучше и обольстительнее под мелкими прозрачными складками кружев. Ее лицо выражало в одно и то же время гордость, сознание своей власти и страстно любящую натуру. Человек равнодушный и не знающий женского сердца не мог бы заметить этого выражения, но оно имело громадное значение для того, кто в эту минуту упивался очаровательной Изабеллой.

Королева возвела Прима в маркиза де лос Кастилльейос в ту самую ночь, когда она пожаловала Франциско Серрано титул герцога. С той минуты он стал на нее смотреть совершенно другими глазами, и эта перемена так усилилась в последние годы, что маркиз проводил целые часы перед портретом Изабеллы, и ее образ преследовал его во сне и наяву.

Пылкий Жуан Прим, бредивший победами и приключениями своего товарища по оружию Серрано, любил королеву и молился ей как молодой мечтатель, который любуется высоким, недосягаемым для него образом Девы. Ему достаточно было видеть упоительную красоту Изабеллы, безмолвно, беспрепятственно созерцать ее и в этом наслаждении сосредоточивалось до сих пор все счастье маркиза де лос Кастилльейос.

Никто не подозревал этой любви Прима, даже его друзья до сих пор ничего о ней не знали. Топете ничего не замечал, потому что он был беззаботный и добродушный человек. Олоцаге слишком много нужно было наблюдать за самим собой и за своими отношениями, а Серрано целых три года был вдали от Мадрида. Его ожидали в скором времени с большей частью войска.

Сама королева еще не замечала скрытой любви молодого генерала. Она, как говорили придворные сплетники, очень любила нежные взгляды и немые разговоры и сама очень талантливо умела на них отвечать.

Она и теперь не видела, что взгляд Прима был прикован к ней. Причиной тому, может быть, было и то, что кончилась пьеса и на сцену вышел певец Миралль, пленяя слушателей своим голосом и безукоризненной стройностью своего стана. Миралль был низкого происхождения и добился известности, благодаря прекрасному голосу, которым наделила его природа. Черты его широкого лица были грубы, манеры и обращение неуклюжи, но мягкий, полный неги тенор заставлял все забывать.

Миралль запел одну из тех глубоко трогательных песен, которые никогда не теряют своей силы. Изабелла с восторгом слушала эти возбуждающие звуки, а Прим не спускал глаз с ее томного, страстного лица.

Когда королевская капелла исполняла с величайшей нежностью и искусством ретурнели последнего куплета, вдруг послышался странный звук. Королева выпрямилась и напрягла слух — удивление изобразилось на лице всех присутствующих: никто не знал, откуда и почему раздавался неожиданный, приближающийся гул. Оркестр умолк.

Но вот явственно зазвучал вступительный марш войска, гул обратился в звучную, громкую военную музыку, представлявшую в настоящую минуту удивительный контраст с только что замолкшим пением, исполненным упоительной любви и неги. Звуки гремящих труб, игравших величественный марш, отозвались радостью в сердцах всех слушателей, и на их лицах невольно выразилась гордость при мысли о возвращающемся на родину победоносном войске.

Королева вскочила с кресла. Мария Кристина и король также встали со своих мест. Взоры всех были обращены на вход в театральную залу в ожидании видеть того, о котором возвестили торжественные звуки.

Королева приказала своему адъютанту тотчас же узнать о причине этой военной музыки и, в случае возвращения герцога де ла Торре, немедленно просить его прийти в театр.

Нарваэц смотрел на вход своим пристальным взглядом и приготовился, в случае возвращения Серрано, предложить ему вопрос, который должен был предшествовать всем остальным.

Но вот быстро распахнулась дверь залы — на пороге показалась величественная фигура герцога де ла Торре в генеральском мундире, окруженного блестящей свитой загорелых веселых офицеров.

Франциско Серрано изменился за последние три года. Его осанка сделалась еще благороднее, прекрасные губы окаймляла густая борода, немного запущенная во время похода, лицо его приняло строгое выражение.

Он вошел в залу, кланяясь всему блестящему обществу, потом подошел к своей повелительнице и приветствовал ее холодным, принужденным поклоном; она не могла скрыть радости, наполнявшей все ее существо. Милостивым движением руки приветствовала она Серрано и следовавших за ним офицеров.

— С каким известием возвращаетесь вы на родину, герцог? — спросила Изабелла и с нетерпением ожидала его ответа.

— Осмеливаюсь доложить вашему величеству, что генерал Кабрера с остатками карлистов бежал за границу. — Испания очищена от врага, кровопролитие прекратилось.

По зале пробежал шепот одобрения. Королева же воскликнула с сильным биением сердца:

— Королева Испании обнимает герцога де ла Торре, благодаря его во имя народа за совершенные им подвиги. Не обращайте внимания на беспорядок вашего мундира, — прибавила она, — вы возвращаетесь с поля чести.

Изабелла привлекла и прижала к сердцу удивленного герцога, который, преклонив колени, хотел поцеловать ей руку. На улице раздавались звуки труб.

— В лице герцога я благодарю все войско, — произнесла Изабелла громким, взволнованным от радости голосом и прибавила шепотом, обращаясь к возвратившемуся воину:

— Сегодня же вечером я ожидаю вас в своем будуаре для решения важного вопроса — вы пройдете беспрепятственно.

Мария Кристина не могла не последовать примеру своей дочери и также обняла счастливого победителя. Король и герцог Рианцарес выразили свою благодарность пожатием руки храброго воина.

Нарваэц, скрестив на груди руки, смотрел на этот страстный прием как на кукольную комедию. Герцог Валенсии не был любителем подобных сцен. Он находил, что Серрано исполнил только свой долг и даже сделал такой промах, который давал ему, герцогу Валенсии, право обратиться к генералу Серрано со следующими словами:

— Позвольте и нам, генерал, предложить вам один вопрос, — произнес он, отчеканивая каждое слово, между тем как королева давала тайное поручение маркизе де Бевилль.

— Мы слышали, что вы несколько дней тому назад расстреляли полковника Вальдера без всякого суда и донесения. Вправе ли вы были так поступить, генерал?

— Я думал донести вам об этом не в залах ее величества королевы, а завтра на главном смотре, — отвечал Серрано, намеренно повышая голос, — но так как вы предпочитаете узнать об этом здесь же, то слушайте: с полмесяца тому назад войска Кабреры были до такой степени обессилены, что нельзя было и подумать о битве, оставалось только преследовать и уничтожать разбитые остатки неприятеля. Полковник с отличным отрядом уланов так быстро преследовал бежавших, что перерезал путь одному обозу и взял его в плен. Я же преследовал неприятеля с другой стороны. Полковник Вальдер, друг вашего детства, и такой же жестокий как вы, не получив разрешения, приказал перевешать и перестрелять всех находившихся в этом обозе, состоявшем из женщин и детей.

— Ужасный поступок! — проговорила королева.

— Да, ужасный, дьявольски ужасный. Среди женщин, напрасно умолявших о спасении, находилась старая, покрытая сединами мать Кабреры. Как поступили бы вы, герцог Валенсии, если бы враг приказал убить вашу старую мать, которая, побуждаемая безграничной и трогательной любовью, следовала бы за вами во всех ваших походах?

Нарваэц, этот каменный человек, был тронут таким вопросом и не нашел на него ответа.

— Кабрера, генерал Кабрера, этот неутомимый, храбрый солдат, проливал, как мне сказали, жгучие, кровавые слезы и конечно последние в своей жизни, потому что после такого злодеяния сын убитой матери имеет право стать таким же холодным и бездушным как… камень (Серрано хотел сказать: «Как вы, герцог»). Помолчав немного, Серрано продолжал:

— Когда утихло горе, генерал Кабрера почувствовал непреодолимую жажду мщения. Немного спустя, заманил он к себе барона Абеллу, богатого высокопоставленного гранда Испании с тем, чтобы исполнить над ним свою месть.

— Барон Абелла убит? — прервал его с жаром герцог Рианцарес.

— Генерал Кабрера приказал расстрелять невинного точно так, как тот зверь убил его седую мать. В каком поступке вы находите больше варварства, герцог Валенсии?

— Потом, обращаясь к королеве, которая с напряженным вниманием следила за его рассказом, он сказал: «Я велел полковника Вальдера застрелить на месте, чтобы не говорили во всей Европе, будто армия королевы Испании скрывает в своей среде убийц».

— Вы поступили совершенно справедливо, герцог де ла Торре, мы утверждаем все ваши приказания. За совершенные вами новые подвиги, которые доказывают, что вы можете быть достойной опорой трона, мы назначаем вас маршалом Испании.

Между тем как Франциско, преклонив голову, не находил слов, чтобы выразить свою благодарность за такую истинно королевскую награду, Изабелла, милостиво раскланиваясь со своими придворными, вышла из театральной залы. Одни из присутствующих с завистью, другие с удивлением смотрели на маршала Серрано, которого поздравляли Мария Кристина, король и герцог Рианцарес.

Нарваэц же не сказал ни слова своему сопернику на пути к славе. Он не любил разглагольствований и чувствительных сцен. После ухода королевы и прочих высоких сановников он возвратился в свой отель, не слишком довольный новыми распоряжениями Изабеллы.

Прим же, несмотря на свою ревность к милостям Изабеллы, которыми она наделила Франциско, бросился от души обнимать своего друга. Олоцага осыпал его радушными поздравлениями, а Топете, этот достойный контр-адмирал, так сильно пожал руку Серрано и крепко поцеловал его, что Франциско невольно должен был улыбнуться при виде такого могучего товарища и его откровенного выражения своих чувств.

— Мне кажется, — воскликнул он, — что ты все растешь и толстеешь, друг Топете!

— Причиной тому бездействие, любезный друг, я так жажду встретиться вместе с вами с какой-нибудь опасностью в бою или на охоте, а то я совершенно отвыкну держать оружие в руках. Но посмотрите, мы остались одни, пойдемте ко мне, мы там поболтаем вдоволь за бутылкой хорошего вина.

— На этот раз вы меня извините, господа, — возразил Франциско, — но я сделал сегодня в этом мундире более пятидесяти миль, а вы знаете, что это значит.

Прим и Олоцага также не могли принять приглашения, так что старые друзья должны были отложить свою беседу до другого, более удобного вечера. Дежурный камергер доложил маршалу Серрано, что для него отведено и приготовлено помещение в самом замке, так что приятели, дружески простившись, расстались в театральной зале. Олоцага и Топете сели в свои экипажи и разъехались по домам, а маркиз де лос Кастилльейос, проводив их, возвратился в замок. Он решился на смелое дело, вполне соответствовавшее его образу мыслей, это дело было до такой степени смелое и опасное, что никто другой не отважился бы на него.

Часы замка пробили одиннадцать. Обождав немного, маркиз вышел из помещения, предназначенного для караула королевы, в коридор, накинул на себя военный плащ, высоко подняв его над плечами, чтобы часовые не сразу узнали и не окликнули бы его. Но у него возникло сомнение, когда он приблизился к ступеням лестницы, ведшей из галереи в комнаты королевы. Хотя он избрал этот тайный путь, с тем чтобы миновать передние комнаты, где находились адъютанты и камергеры, однако же он должен был, прежде чем вступить в кабинет королевы, пройти мимо двух караулов. Последним же дан был строжайший приказ, под страхом наказания, никого, ни под каким бы то ни было предлогом не впускать в кабинет королевы, разве только по личному повелению ее величества.

Маркиз де лос Кастилльейос подошел к мраморной лестнице и стал прислушиваться — все кругом было тихо и безмолвно.

В это мгновение воображению его представился дивный образ молодой Изабеллы, и он, увлекшись своей мечтой, простоял некоторое время в забытьи. Но приближалась полночь, и Прим побежал по лестнице, покрытой коврами. Вскоре достиг он коридора, где должны были прогуливаться часовые, сбросил свой плащ, чтобы тотчас же показать, кто он такой, но он напрасно искал глазами караул — перед дверьми кабинета королевы не было никого.

Маркиз де лос Кастилльейос никак не мог понять, чтобы значило такое странное обстоятельство. Удивляясь своей счастливой судьбе, так помогавшей его предприятию, он подошел к первой двери, отворил ее и очутился в маленькой комнате, принадлежавшей Жуане Марите.

Из этой комнаты дверь вела в будуар королевы — глухой смех раздавался оттуда. Следовательно, Изабелла была еще окружена своими фрейлинами.

Маркиз подошел к тонкой перегородке, отделявшей его от той, к которой он так стремился. В тот самый момент, когда он дотронулся до замка, ему показалось; что кто-то его преследует — он быстро и без шума отворил дверь. Услышав приближающиеся шаги, дуэнья Марита удалилась. Маркиз де лос Кастилльейос очутился посреди будуара королевы Изабеллы.

Мы слышали, что королева пригласила к себе на этот вечер маршала Серрано для тайных совещаний и потому, по ее повелению, не было стражи у входа в ее покои. Кроме того, дуэнья Марита получила приказание не отказывать ожидаемому дону и впустить его в будуар.

Потому-то старая Марита не испугалась и не вскрикнула при внезапном появлении маркиза. Изабелла тотчас же опустилась в роскошное кресло перед большим зеркалом будуара, стоявшим как раз против портьеры, ведшей в комнату дуэньи.

Стенные лампы, покрытые розовыми шарами, распространяли нежный и упоительный свет на всю комнату. Марита поставила перед зеркалом два больших канделябра, а маркиза де Бевилль, эта прелестная француженка с плутовскими глазами, стала вплетать в роскошные волосы Изабеллы венок из душистых роз. Королева ей не сказала ни слова, но маркиза сама узнала по ее волнению, что она должна увидеться с Франциско Серрано после продолжительной разлуки и потому хочет блистать всей своей соблазнительной красотой.

Действительно, всякий, кто бы в эту минуту увидал молодую королеву, увенчанную венком из чудных роз, должен был бы сознаться, что она никогда не была так прелестна.

Золотые часы на камине пробили полночь.

Вдруг в комнате послышался шорох. Маркиза подавила крик и отступила от кресла, в котором сидела королева, любовавшаяся своим туалетом.

Изабелла, ожидая Серрано, вдруг увидела Прима, преклонившего позади нее колени. Она оцепенела от удивления.

— Преклонив здесь колени, можно только умереть, — произнес маркиз.

Пораженная Изабелла увидела его в зеркале, а за ним маршала Серрано, стоявшего в недоумении. В этот момент королева с ужасом вспомнила слова алхимика Зантильо, который ей предсказал следующее:

«Я вижу, как твой сгнивший престол падает под ударами тех восставших против тебя героев, которых ты однажды увидишь перед собой в зеркале».

Из груди Изабеллы, вырвался отчаянный крик, она устремила взор на Серрано и Прима, леденящий ужас охватил ее члены, ей казалось, что она видит страшный сон, и королева закрыла свое бледное лицо руками.

 

СИРЕНЫ ГОСПОЖИ ДЕЛАКУР

Спустя несколько недель после нашего рассказа, мы перенесемся вместе с нашим благосклонным читателем через улицы Мадрида к Прадо и пройдем мимо громадного Coliseo de los toros. Здесь мы присутствовали несколько лет тому назад при бое быков, тогда, когда королева встретилась с Энрикой и стала с тех пор ее преследовать. Подобные представления повторялись ежегодно, но Изабелла не присутствовала более ни на одном из них под тем предлогом, что ей неприятно видеть кровавый бой — на самом же деле Изабелле было тяжело возбуждать в себе роковые воспоминания, связанные с этим местом.

Уже несколько недель тому назад новоприбывшие труппы наездников стали давать в колизее представления, вследствие чего весь театр был по-прежнему набит народом. Все стремились в цирк, как чернь, так и знать Мадрида, и всех привлекала туда прекрасная наездница мисс Олидия. Она всех приводила в восторг своей отважной и ловкой ездой на неоседланной лошади.

Великолепие и соблазнительный покрой ее наряда, прелестные формы молодого тела превосходили все, что можно было до сих пор видеть. Густые светлые волосы и волшебный блеск ее глаз сделались предметом всеобщего разговора в высшем обществе, тем более, что в противоположность этой белокурой красавице на арене также выступала живая черноглазая полька, старавшаяся перехватить пальму первенства у мисс Олидии. На площадях, на перекрестках и стенах колизея — всюду были прибиты объявления с заманчивыми именами Олидии и Жозефы.

Представление только что кончилось. По улицам Мадрида кишела масса народу, возвращавшегося из цирка. Мимо цирка, по направлению к дачам, лежащим на пути в Аранхуес, две фигуры, закутанные в плащи, шли по дороге, засаженной по обеим сторонам густыми каштановыми деревьями. Холодный ветер дул им навстречу и заставлял их еще больше торопиться. Кроме длинных плащей, покрывавших их фигуры, на обоих были надеты остроконечные испанские шляпы.

— Вы знаете отель госпожи Делакур? — спросила одна из этих особ.

— Я его знаю только по описанию, благочестивая сестра, а сам в нем еще никогда не бывал.

— Но вы знаете, что сегодня там маскарад, на котором будут король и герцог Рианцарес.

— Я знаю это из разговора двух важных особ, но позвольте, к нам приближается какой-то экипаж.

Спрячемся в тени этого дерева. Видите, это карета короля.

— Радуйтесь, благочестивый брат, мы исполняем свой долг по отношению к нашему обществу тем, что идем сегодня ночью в дом госпожи Делакур.

— Я все знаю, прекрасная графиня. Вы хотите видеть, которая из женщин отбивает у вас короля, и вы ревнуете его, — проговорил патер Фульдженчио.

Между тем экипаж быстро промчался мимо спутников.

— Вы думаете, благочестивый брат, что я ревную. Вы, без сомнения, шутите, — как же может графиня генуэзская, принявшая монашеский обет для более достойного служения обществу Иисуса, желать что бы то ни было для самой себя? — сказала монахиня Патрочинио с намеренной холодностью и таким тоном, на который одна она была способна. Ха-ха-ха, благочестивый брат, графиня генуэзская видела королей и героев у своих ног.

— Кому знать это лучше патеров-инквизиторов, благочестивая сестра? Кто верит этому больше меня? Ты обольстительная женщина, — шептал Фульдженчио, страстно сжимая ей руку, — какой человек, будь он святым, может тебе противостоять? Знай, что если бы, насладившись с тобой невыразимым блаженством, я должен был претерпеть все муки колесования, я бы все же не отступил.

Ая улыбнулась под черной маской, скрывавшей ее лицо. Она с удовольствием слушала пылкие выражения патера, доказывавшие ей, что все еще нельзя было противиться ее красоте и могуществу.

Несколько недель тому назад король покинул свою «божественную Юлию», как любил он называть графиню, которая приняла в монашестве имя Патрочинио. Эта перемена в короле была так решительна, что в Сайта Мадре было решено во что бы то ни стало узнать причину, так как это обстоятельство очень изменяло интересы иезуитского ордена.

До сих пор, благодаря хитрой и соблазнительной монахине, король был полностью под влиянием духовенства, но с момента разлуки с графиней влияние это заметно ослабло. Не было сомнений, что король увлечен другой женщиной.

Инквизиции легко было через своих многочисленных агентов узнать желаемое.

Придворные, как гласили тайные донесения, часто собирались в доме госпожи Делакур.

Это было достаточно для патеров инквизиции.

Названная нами донна была женщиной лет около сорока. Двадцать лет тому назад молодая живая француженка Марион Делакур была фавориткой покойного короля Фердинанда, известного своей скупостью. Однако же он поддался ловкой девице Делакур и поплатился несколькими тысячами червонцев. Когда она ему надоела, кокетливая француженка сумела заманить в свои сети богатого молодого банкира Соломанку. Этот щедрый финансист подарил прекрасной француженке, ставшей внезапно дамой высшего круга, великолепный загородный дом по дороге в Аранхуес. Но и ему надоели, наконец, ее прелести, и отцветшая Марион старалась теперь другими путями увеличить свое состояние. Наконец, она нашла род торговли, посредством которой, не вредя самой себе, совершала превосходные операции, а именно: торговала прелестями других.

Госпожа Делакур употребила свой капитал на переделку дачи и сделала из нее такой отель, подобие которому можно было бы найти разве только в Париже.

Мы увидим ниже, что она спекулировала не безуспешно, торгуя людьми, что, судя по выгодам, которые она извлекла за короткое врем», должно было приносить ей миллионы.

Она обнесла свою уединенную виллу крепкой стеной футов в десять вышиной, украсила ее кокетливыми балконами, красивыми вьющимися растениями и великолепными пальмами, которые перекидывали свои ветви через стену. Сад же, находившийся внутри стен, был убран прелестнейшими павильонами и беседками. Вообще расположение парка было так бесподобно, что в летние месяцы ничего не могло быть заманчивее вечеров и ночей, проводимых в этом замкнутом саду госпожи Делакур. Беседки и скрытые дерновые скамейки, вокруг которых журчали ручьи и каскады, были населены нимфами и дриадами, прелесть которых при этой волшебной обстановке получала особую притягательную силу.

Но не думайте, что госпожа Делакур сделала из своего святилища общественное увеселительное место, куда мог явиться всякий, имеющий известное количество секудосов. Ничуть не бывало! Расчетливая донна содержала свой парк только для друзей и поклонников. Только перед ними гостеприимно раскрывались его ворота, им одним прислуживали лакеи в золоченых ливреях с удивительной ловкостью и молчаливостью. К этим друзьям и поклонникам госпожа Делакур причисляла только придворных, их родственников и знакомых. Представленному ими гостю оказывался особенный почет. От посторонних же залы и парк сеньоры Делакур ограждались высокой стеной. Этот расчет был в высшей степени верен и выгоден, потому что таким путем поддерживался изящный тон, и гостиные ее наполнялись исключительно высшим обществом. Между прочим, герцог Рианцарес и брат его граф Аркона стали часто и с удовольствием посещать этот дом. Иногда даже, когда в гротах и беседках парка появлялась какая-нибудь новая красавица, можно было видеть там короля за стаканом шампанского в кругу своих приближенных. У госпожи Делакур бывали и другие знаменитые придворные и гранды Испании, а именно: министр Олоцага, полковник Милон дель Бош и адмирал Топете, мускулистое телосложение которого всегда вызывало улыбку на устах сирен, когда он появлялся среди них. Эти сирены были главной притягательной силой таинственного отеля, что отлично понимала хозяйка дома, и потому-то она так усердно заботилась о том, чтобы находить красивейших женщин всех стран и, по возможности, менять их, ибо госпожа Делакур знала по опыту, что разнообразие есть главное условие для получения полного удовольствия.

Прежде чем явиться на маскарад в замок донны, оглянемся немного назад и посмотрим, как обыкновенно проводились в этом парке летние ночи. С почтительным поклоном впускает вас лакей в обыкновенно замкнутую дверь стены. Вашим взорам представляется вилла, осененная тенью величественных вековых деревьев. Террасы, украшенные душистыми цветами и густым плющом, ведут к открытым дверям здания, с обеих сторон которого два громадных канделябра разливают целое море света. Перед виллой бьет фонтан, то высоко подымаясь, то падая вниз и рассыпаясь в воздухе миллиардами капель. Вы видите, как герцог Рианцарес проходит мимо виллы с прекрасной Нинон и исчезает в аллеях парка.

Вот, болтая, прохаживается с черноглазой Франциской граф Аркона. Здесь благородный дон Милон дель Бош, взяв под руку красивую Дорозу, входит в таинственную беседку, закрытую ветвями, а вот там, в тени миндальных и каштановых деревьев, Топете проводит время с красавицей Кларой. Прекрасная Нинон, живая француженка, обворожила мужа Марии Кристины. Она одета в плотно обхватывающее ее стан платье нежного светло-голубого цвета. Французский покрой ее платья настолько открывает вздымающуюся грудь Нинон, чтобы герцог мог убедиться в прекрасном телосложении своей донны.

Аллеи сада с душистыми беседками и с переплетающимися над ними густыми ветвями деревьев освещены пестрыми фонарями и лампами. Здесь из искусственной скалы бьет ключ, там камни образуют грот, слабо освещенный матовым светом. Вот крытая и оттененная густым кустарником стоит дерновая скамья, служащая для отдыха и грез, с другой стороны, в уединенном и отдаленном месте, находится беседка, обвитая виноградной зеленью и освещенная лампой. К этой-то беседке и пробирается герцог с прекрасной Нинон. Войдя туда, он прижимает потаенную пружину и на его зов прибегают лакеи с шипучим жемчужным шампанским. Прекрасная Нинон становится разговорчивее, вино ее возбуждает и ее светло-голубое платье, сшитое из тончайшей прозрачной ткани, давит ей грудь.

Сирены госпожи Делакур отлично умеют пересыпать деньги из кошельков своих обожателей в кассу хозяйки дома. Они позволяют приближаться к себе настолько, чтобы прелести их не исчерпались в одну ночь. Прекрасная Нинон и пылкая Клара — обе знают меру удовольствий, ежедневно заманивая к себе своих обожателей. Нарядная Дороза с миловидным выражением умеет не хуже черноглазой Франциски болтать и шутить, даже оставаясь часами в уединенном гроте с глазу на глаз со своим обожателем, который все-таки не мог бы похвастаться, назвав прекрасную сирену вполне своей. В этом-то и заключается все искусство кокеток, этому-то и учат советы сведущей госпожи Делакур, уверенно идущей по пути к миллионному состоянию.

Случай, а может быть и опытный глаз, помогли ей отыскать молодую, стройную и удивительно красивую андалузянку, которую она, после долгих увещаний, убедила переехать в ее виллу. Черноволосая, вполне развитая красавица, пылкая шестнадцатилетняя Эльвира разжигала своими огненными глазами сердца мужчин и играла важную роль в отеле госпожи Делакур — последней действительно удалось завлечь молодого короля при помощи этой сирены, от которой веяло молодостью и невинностью. Лишь только маленький Франциско де Ассизи заметил прекрасную Эльвиру, как тотчас же решился посетить виллу сеньоры Делакур, где он был приятно удивлен встречей с герцогом Рианцаресом и его братом. Они выбрали в тенистом парке восхитительную беседку, шампанское лилось рекой. Госпожа Делакур была вне себя от гордости и радости, и с этого вечера дом ее, больше чем когда-либо, сделался сборным местом расточительной знати Мадрида.

Миллион, занятый королем у отцов инквизиторов, давно был истрачен. Надо было удвоить заем, потому что любовь прекрасной сирены Эльвиры стоила ему очень дорого.

Скоро госпожа Делакур приискала новые средства, чтобы увеличить прелесть и разнообразие предлагаемых ею удовольствий.

Она устроила для своих знатных посетителей живые картины по античным рисункам и слепкам древних греков и придавала им особенную естественность тем, что сирены, изображавшие фигуры в картинах, одевались в трико мраморного цвета. В большом зале пальм, куда мы еще отправимся во время маскарада, была устроена сцена, на которой представлялись живые картины, удивлявшие зрителей своей необыкновенной красотой; и здесь-то можно было вполне оценить пластические формы обнаженных сирен и вдоволь ими восхититься.

Доны должны были отдать справедливость знанию и вкусу госпожи Делакур, потому что ее сирены были одна другой красивее и обольстительнее.

В зимние вечера давались здесь балы, представления в соблазняющих костюмах и вообще всевозможные увеселения, какие только можно придумать для карнавала. Прелестная Эльвира скоро наскучила своему обожателю, и госпожа Делакур серьезно задумалась над приисканием новых средств для его увлечения.

Однако же прошло уже несколько дней, а она ничего не могла придумать, как вдруг случаи привел в ее дом личность, на помощь которой она почти не смела рассчитывать.

В ночь после праздника святого Франциско, когда в залах госпожи Делакур представлялись живые картины, в которых на этот раз для Франциско де Ассизи участвовали знаменитые наездницы цирка Олидия и Жозефа, один из ливрейных лакеев вызвал хозяйку в парк, где ее ожидали две женщины, настойчиво требовавшие переговорить с ней. Госпожа Делакур с досадой последовала за лакеем. Она испугалась, увидав перед собой старую одноглазую Марию Непардо, покрытую лохмотьями и с ней бедно одетую девушку. Госпожа Делакур принуждена была любезно улыбнуться, потому что эта одноглазая обитательница острова на Мансанаресе оказала ей несколько лет тому назад такую важную услугу, что она поневоле должна была простить своей помощнице это внезапное появление.

Госпожа Делакур подумала, что старуха обращается к ней с просьбой о подаянии, поэтому она с любезнейшей улыбкой вынула из кармана платья туго набитый кошелек и вынула из него несколько золотых монет. Одноглазая Мария Непардо, стоявшая рядом с дрожавшей Энрикой, жадно косилась своим единственным глазом на блестящие монеты и не противилась принять их от госпожи Делакур, когда последняя подала их ей со словами:

— Кажется, дела ваши не очень хороши, Мария Непардо. Я обязана вам за старое, возьмите эти деньги.

Старуха покачала головой.

— Мы пришли к вам не за деньгами, — сказала она, — а за кровом. Я знаю вас и уверена, что вы не вытолкнете нас за дверь в эту холодную ночь, когда нас преследуют сыщики инквизиции.

Госпожа Делакур не на шутку испугалась.

— Как, вы хотите остаться у меня? — спросила она. — Кто эта бедная девушка?

— Моя дочь Виана — примите нас, Марион Делакур, у нас нет убежища на ночь.

Довольно полная и еще хорошо сохранившаяся хозяйка дома задумалась и устремила в землю глаза, которые до сих пор проницательно глядели на Энрику.

— Ваша дочь Виана еще чиста и невинна? — спросила она наконец.

— Чиста и невинна! Как можете вы сомневаться в этом, сеньора Делакур?

— Ну, так пойдемте. Я вас приму у себя на эту ночь и дам комнату вам в заднем флигеле, рядом с моими покоями. Лакей принесет вам ужин и другие платья. Вы, кажется, обе очень утомлены? Который год вашей дочери, Мария Непардо?

— Виане двадцать лет, — прошептала одноглазая. Между тем Энрика, совершенно не понимавшая цели

старой Непардо, ушла в отдельно стоявший флигель.

В один из следующих вечеров, король, который не находил удовольствия ни в обществе прекрасной наездницы Олидии, как герцог Рианцарес, ни в обществе черноглазой польки Жозефы, как граф Аркона, увидел бледную, миловидную Энрику, которую принимали в доме госпожи Делакур за дочь Марии Непардо и потому называли только сеньорой Вианой. Она радовалась, что ей было дано на некоторое время спокойное убежище, где она могла не опасаться отвратительных сыщиков инквизиции, от которых она с трудом спаслась, благодаря помощи Франциско и его отважных друзей. Она охотно позволяла называть себя Вианой и даже решилась, уступая настоятельным требованиям госпожи Делакур, показаться в ее залах. Она не знала посетителей этого дома, да и не спрашивала о них. Сидя в обществе, она думала о Франциско и о своем пропавшем ребенке.

Ее бледное лицо и вся фигура были удивительно прелестны. Король не обращал более внимания на заманчивых сирен, он ничего не видел, кроме бледной, прекрасной Вианы, которая произвела на него сильное впечатление.

Франциско де Ассизи, избалованный и с расшатанными нервами, нравственно и физически разрушенный, благодаря стараниям инквизиции и иезуитов, стал смотреть на бледную и робкую сеньору с новым интересом, которого он до сих пор еще ни разу не испытывал. Он не мог даже отдать себе отчета в своих чувствах. Каждый вечер, экипаж его останавливался у ворот уединенной виллы, и он ездил туда только для того, чтобы любоваться бледной красавицей, не принимавшей участия в удовольствиях сирен. Он смотрел на Виану как на прелестнейший цветок, сорвать который не хватало У него духа.

Проницательный взор госпожи Делакур скоро заметил расположение короля к дочери одноглазой, и потому она оказывала им обеим самое радушное гостеприимство. Каждый день приносила она новые платья скромной бледной Виане и, наконец, поднесла ей драгоценное украшение, убедительно прося Виану носить его. Это жемчужное ожерелье было подарком короля.

Виана не входила в общество сирен госпожи Делакур, ее задумчивость и грусть не подходили к смеху девиц, игравших страстями, и потому она держала себя в отдалении. Виана проходила по залам с легкостью дивной сильфиды, и ее скромность и красота приковали к ней внимание избалованного Франциско де Ассизи, которого даже живые картины, исполненные сладострастия, не могли долго развлекать.

Виана одевалась всегда в самые скромные из подаренных ей госпожой Делакур платьев, а роскошные темные волосы заплетала в косы — но она не могла скрыть своих глаз, она не могла изменить привлекательной прелести своего лица.

Король однажды заметил, что Виана надела на себя подаренное им жемчужное ожерелье. Она это сделала вследствие неотступных просьб гостеприимной госпожи Делакур. Франциско не мог оторвать взора от ее восхитительных глаз.

Виана, однако же, все еще опасалась, что ее найдут преследователи и вырвут из этого нового убежища. Энрика нигде не могла бы лучше скрыться, чем в доме госпожи Делакур, так как она никогда не думала принимать участия в чувственных удовольствиях сирен. В одну из последовавших ночей госпожа Делакур собиралась дать в своих залах бал-маскарад, на котором обещал быть король, но только с условием, что встретится с Вианой.

Вследствие этого госпожа Делакур употребила все свое влияние, пустила в ход и просьбы и угрозы, чтобы уговорить Энрику явиться на маскарад. Одноглазая старуха тоже утверждала, что необходимо оказать эту незначительную услугу их бескорыстной приятельнице, и потому Энрика согласилась на их просьбу. Госпожа Делакур разложила перед ней массу роскошных костюмов, но она выбрала скромный костюм монахини, который так подходил к ее грустному настроению.

Госпожа Делакур поспешила сообщить королю о выборе, сделанном прекрасной Вианой.

В эту ночь роскошные экипажи везли знатных донов по дороге к дому госпожи Делакур. В том же направлении шли патер Фульдженчио и прекрасная графиня генуэзская. Патер облек себя в костюм монаха, а графиня была одета в черное домино, которое вместе с остроконечной шляпой придавало ей вид испанского дона. Фульдженчио достал через Маттео у герцога Рианцареса билеты для входа, так что им ничто не препятствовало войти в виллу.

Глаза Аи страстно блестели под маской.

— Я должна знать, кто похитил его у меня! — прошептала она, подходя к дверям.

Черный рыцарь в развевающемся белом плаще и могучий турок вошли вместе с ними в парк госпожи Делакур. Патер и графиня генуэзская сбросили с себя плащи и поднялись по ярко освещенной лестнице. Когда распахнулись перед ними огромные двери, Ая должна была сознаться, что владелица этого отеля заманчиво и прекрасно принимала своих гостей. Первая зала представляла собой ледяной ландшафт. Высокие, удивительно естественно сделанные скользкие скалы из матового стекла с расщелинами, льдинками и обрывами были освещены розоватым оттенком заходящего солнца.

Здесь двигалось столько нарядных масок в бриллиантах и драгоценных камнях, сколько не встречалось в самом дворце во время шумных праздников карнавала. Вот гречанка идет обнявшись с разодетым китайцем. Тут султан с рыцарем: времен крестовых походов, там больше дюжины гибких паяцев кривлялись и гнались друг за другом сквозь толпу. Две прелестные охотницы подхватили Мефистофеля, а богини спорили между собой за обладание стройным пажом, изображавшим Париса. Вокруг них теснились темные и пестрые рыцари и решали этот милый спор.

Ая, в черном домино, в черной без всякого украшения шляпе, направилась с монахом во вторую залу. В ней не было такой тесноты. Та часть залы, где обыкновенно давались представления, была занята многочисленным оркестром. Остальные три стены были украшены искусственными пальмами, вершины которых осеняли великолепно раскрашенные ландшафты. Два высоких, обставленных пальмами входа вели отсюда в скалистую залу.

Это было огромное пространство со сводами, поддерживаемое высокими колоннами. Оно казалось высеченным в громадной скале различными проходами и гротами. Впечатление, производимое этой залой, было поразительно. Проходы ее были освещены то розовым, то синеватым, то зеленоватым цветом и образовали своды из удивительно натурально подделанных камней, местами были нагромождения в виде диких зубчатых скал. В конце всякого прохода находились привлекательные ниши, которые завешивались портьерами. В каждой из них стояли высеченные из камня столы и кресла, манившие посетителей к приятному отдыху.

Черное домино и монах вошли в эту третью залу. Перед ними шла прекрасная Диана, поражая всех своими красивыми формами, коротким и прозрачным одеянием.

Зеленое короткое платье с золотыми обшивками еще рельефнее выставляло обтянутые в трико телесного цвета ноги и прелестную шею, на которую спускались игривыми локонами ее светло-русые волосы. Изящный колчан, висевший на ее спине, казалось, был похищен у самого Амура, а стрела, которую держала в руках Диана, во всяком случае поразила чувства ее кавалера, рыцаря крестовых походов, потому что он пускал в дело все свое красноречие, чтобы увлечь прекрасную маску в одну из ниш.

В это мгновение черное домино увидело напротив себя другое, которое, остановившись перед ним, измеряло его взором с головы до ног. Ая ответила с большой храбростью на этот безмолвный осмотр, и когда маленькое домино удалилось, она прошептала:

— Я держу пари, что это домино король.

— Может быть, вы правы, благочестивая сестра, проследим за ним.

Пока графиня и патер осторожно следили за черным домино, гигантского роста султан подошел к обворожительной маркитантке, которая, расположившись перед своей палаткой, услужливо предлагала проходящим шампанское и малагу. Огромный, широкоплечий султан в высокой шелковой чалме начертал на маленькой ручке хохотавшей маркитантки имя Эльвира, а она в ответ написала на его руке букву Т.

— Ха-ха-ха, я узнала вас! Не можете ли вы уговорить это черное домино войти в палатку?

— Черное домино? Конечно могу, прекрасная моя Эльвира, но каждая услуга должна быть вознаграждена.

— О, не будьте таким эгоистом, султан, и поспешите! Если вам угодно, чокнемся прежде, — я налью вам жемчужного шампанского.

— Что с вами, милейшая маркитантка? Такой наградой вы можете потчевать минезенгеров средних веков, а не султана. Чтобы стало тогда с нашими гаремами, маленькая Геба? — проговорил Топете и обхватил стройный и между тем роскошный стан андалузянки, а так как он был на целую голову выше прекрасной Эльвиры, то глаза его невольно опустились на ее красивый корсаж.

— Один или два поцелуя, — вот, по-моему, награда и то самая малая.

— Вот как! Еще самая малая!

— Горда, как все андалузянки, — сказал Топете, и схватив Эльвиру, увлек ее в палатку, — извольте платить звонкой монетой.

— Черное домино давно исчезло, — проговорила в сердцах сопротивлявшаяся красавица.

Веселый Топете, получив награду вперед, поспешил на поиски черного домино, с которым хотела говорить Эльвира.

Он дотронулся до плеча графини генуэзской, которая сквозь маску с удивлением смотрела на огромного султана.

— Черное домино, мне поручено просить тебя в палатку маркитантки, — сказал он.

Ая тотчас же смекнула, что султан принял ее за то черное домино, которое только что ушло от них и подходило теперь к какой-то маркизе де Помпадур, одетой в изысканный, почти царский наряд.

Она послушалась султана, шепнув патеру: «Следите за ним», и вошла в палатку. Там она увидела прекрасную андалузянку, отдыхавшую на турецком диване и облитую матовым светом, наполнявшим всю палатку.

Когда вошло черное домино, она быстро встала, между тем как Топете, с улыбкой опуская занавес, погрозил ей пальцем.

— Простите, ваше величество, — проговорила прелестная девушка, падая на колени, — мне необходимо поговорить сегодня с моим повелителем.

— А смею ли я спросить, что вас к тому побуждает? — проговорила Ая, подражая голосу короля.

— Как холодны эти слова! Было время, когда вы иначе говорили с бедной, любящей вас Эльвирой. Вы мне и теперь так же дороги, как и в тот день, когда… когда ваши поцелуи жгли мои пылающие щеки. Вам первому позволила я себя поцеловать.

— Вы шутите, Эльвира! А скажите мне, как часто клялись вы в том же самом?

— Полноте, ваше величество. Я была еще невинным ребенком, когда здесь поверила вашим обещаниям. И едва вы успели выпустить меня из своих объятий, как уже обнимаете другую. Вы обратили в шутку свои обещания, а я не шучу!

— Обнимаю другую… кого же, скажите? — спросила Ая с сильным биением сердца и обратившаяся вся в слух.

— Кого, как не бледную Виану. Вы, конечно, не можете еще назвать ее своей, но вы стремитесь к тому всей душой. Я все знаю!

— Бледная Виана? Невозможно, — повторила графиня генуэзская, отчасти с тем чтобы запечатлеть это имя в своей памяти, отчасти же для того, чтобы припомнить, не слышала ли она его где-нибудь прежде.

— С какой мечтательностью произносите вы дорогое для вас имя! Не скрывайтесь больше, вы любите бледную Виану! Я заметила это, следя за вашими взорами, прикованными к ней.

— Где Виана?

— Вы меня об этом спрашиваете? О, ваше величество, вы жестоко смеетесь надо мной.

— Не сердись, прекрасная Эльвира, твои глаза действительно тебя не обманули, я люблю бледную незнакомку! — сказала Ая, желая выйти из палатки.

Узнав все, она хотела теперь отыскать Виану.

— Ее влияние должно быть очень сильно, если он променял меня на нее, — думала монахиня.

При последних словах черного домино Эльвира сорвала с себя маску и закрыла свое прекрасное лицо руками. Графиня генуэзская воспользовалась этой минутой, чтобы выйти из палатки.

— Ты терпишь то же, что и я, — прибавила она с дьявольским хохотом и смешалась с толпой масок, отыскивая патера Фульдженчио.

Король, не замечая следовавшего за ним по пятам и подслушивавшего его монаха, подошел к маркизе де Помпадур. Он не ошибся, приняв эту маску в шелковом нарядном платье и красивом напудренном парике, за госпожу Делакур. Он что-то начертил на ее правой руке, обтянутой перчаткой. Она утвердительно кивнула ему головой и ответила условленным знаком.

— Какой вы черный, ваше величество! С каких пор полюбили вы темные цвета? — шутя спросила прекрасная хозяйка.

— С тех пор, сеньора, как я увидел бледную Виану, — возразил король, — вы обещали, что она явится сегодня на маскарад. Где мне найти ее?

— Вы очень нетерпеливы, ваше величество! Ваша милая Виана находится здесь в числе масок и я удивляюсь, что вы с вашей проницательностью не заметили ее.

— Вы справедливо обвиняете меня, сеньора, я всех нашел и узнал: пылкую Нинон, одетую русалкой, черноглазую Франциску в турецком костюме, наездницу Жозефу, одетую пажом, — одним словом, всех, кроме прекрасной, бледной Вианы.

— Видите ли вы там в стороне в тени тех пальм одинокую монахиню? — спросила госпожа Делакур, проходя вместе с королем через средний зал.

В это время оркестр заиграл так громко, что патер Фульдженчио едва мог расслышать слова госпожи Делакур.

— Я знал наперед, что Виана будет издали смотреть на происходящее, — отвечал Франциско де Ассизи, глядя на отшельницу в черной маске, одетую в самый простенький монашеский костюм.

— Поспешите, ваше величество, я вижу, как вы томитесь нетерпением, — проговорила госпожа Делакур и обратилась к лакеям с каким-то приказанием.

Король направился к монахине. Энрика заметила приближавшееся к ней черное домино и намеревалась незаметно отойти всторону, но король схватил ее руку и с нежностью положил ее в свою.

— Позвольте, сеньора, быть вашим проводником, — сказал Франциско де Ассизи, и ему казалось, что он говорит с существом, высоко стоящим над ним, несмотря на то, что он был король, а она простая донна, живущая в отеле Делакур.

— Вы слишком добры, сеньор, но куда же вы хотите меня вести? Здесь, в тени пальм, мне было очень удобно наблюдать за веселой толпой масок.

— Я надеялся, что вы позволите мне провести часок в вашем обществе.

— Кто вы такой, сеньор? Я не имею права ничего ни запретить, ни позволить, и я никому недорога.

— Я король, я люблю тебя, Виана! — произнес еле дыша Франциско де Ассизи, входя вместе с монахиней в скалистую залу.

Виана вздрогнула от испуга. Она вспомнила все опасности, которым ее подвергла Изабелла, а супруг этой королевы, если это действительно был он, сжимал ей руку и говорил: «Я люблю тебя, Виана!»

Ей пришло в голову спросить у него о своем Франциско Серрано, которого он должен был знать.

— Может быть, — думала она, — он возвратит мне горячо любимого мной человека, если я на коленях буду его умолять об этом.

Вслед за тем у нее возникло сомнение. Черное домино, может быть, не король, а кто-нибудь другой, желающий ее обмануть.

— Доверься мне, Виана. Ты задумчива и грустна всегда, если у тебя есть какая-нибудь печаль, доверь ее мне, и я постараюсь тебя избавить от нее.

— Вы слишком милостивы к несчастной Виане, благородный дон.

— Я люблю тебя и молюсь тебе, чистое, непорочное существо. Умоляю тебя, сними маску! Доставь мне счастье полюбоваться на твое милое лицо! Ты можешь это сделать для меня? — говорил король, увлекая нежным движением монахиню к одной из скалистых ниш.

— Бедная Виана вам не пара, благородный дон, бедная Виана не на своем месте в этих залах, исполненных веселья, она более не знает радостей.

— Но если тебя любит король, ты снова узнаешь радость и веселье, — мягко и чистосердечно говорил Франциско де Ассизи.

Виана боролась. Ее сердце стремилось поверить важнейшую тайну своей жизни королю, супругу той женщины, которая преследовала и ненавидела ее, и между тем она опасалась, что он предаст ее.

Франциско де Ассизи подошел вместе с монахиней к скалистой нише, освещенной нежным розоватым светом.

По их пятам шли монах и черное домино.

— Это она. Я ясно слышал имя, это Виана, которую он любит, — шепнул первый.

— В таком случае я увижу ее, если даже это будет стоить мне жизни, — отвечала Ая.

Король с монахиней вошел в скалистую нишу и затянул занавес.

— Позволь только взглянуть на твои дивные черты! — говорил он. — Требуй за это, что хочешь, я все исполню. Ты боишься меня, потому что я скрылся с тобой от глаз любопытных гостей! Доверься мне, я от тебя ничего не потребую; позволь только взглянуть на твой кроткий лик!

Король бросил в сторону свою маску и с мольбой протянул к ней руки.

Виана исполнила желание короля — она отстранила рукой черную маску и обратила к нему свое бледное, прекрасное лицо. С дрожащих ее губ готова была сорваться просьба:

— Отдайте мне моего милого Франциско Серрано, которому я принадлежу душой и телом!

В это самое мгновение черное домино снаружи отдернуло слегка занавеску ниши и заглянуло во внутренность ее.

Из груди подсматривавшей графини вырвался глухой крик. Она узнала Энрику в ненавистной и опасной сопернице Виане и с ужасом отскочила назад, как будто ее ужалила змея. Итак, Жозэ был прав, когда донес ей, что Энрика жива. Это была она под именем Вианы.

Ая зашаталась. То, что она сейчас видела, было таким ужасным ударом для ее сердца, что ей сначала показалось, что она видит сон. Но отчаяние ее было непродолжительно. На мраморном лице графини генуэзской появилась злобная улыбка.

Король в забытьи смотрел на стоявшую перед ним чудную девушку. В скромном, невинном взгляде Вианы, в обольстительной прелести ее лица заключалось столько таинственной власти, что король не осмелился бы своей нечистой рукой дотронуться до ее нежного, прекрасного стана.

— Выскажи какое-нибудь желание, чтобы я, исполнив его, почувствовал высокое блаженство, — говорил Франциско, — скажи, что теснит твое сердце, что наводит тоску на твое прелестное лицо?

— Если вы действительно король, то у меня есть к вам просьба. Это желание наполняет всю мою душу.

— Говори, твоя просьба для меня священна, прежде чем ты ее выскажешь.

— Клянитесь мне, что вы никому не откроете ее, кроме того, к кому она относится, — говорила Энрика в сильном волнении.

— Клянусь! Требуй, что хочешь. Глаза ее заблестели.

— Скажите мне, где Франциско Серрано? Приведите его сюда, жизнь моя принадлежит ему! — вскричала Энрика.

Король вскочил.

— Франциско Серрано! — повторил он протяжно и грустно. — Я поклялся, пусть будет так!

В этот момент зашевелилась предательская занавеска.

Король гневно сорвал покрывало, отделявшее нишу от прохода. Перед ним стояло, выпрямившись, то черное домино, которое уже раз осматривало его с ног до головы.

— Кто ты, дерзкий нарушитель чужих тайн? — запальчиво вскричал король, подступая к черному домино. — Кто ты, подслушивающий у занавесок?

Франциско де Ассизи быстро схватил маску и ловко сорвал ее с лица черного домино. Король отшатнулся: он увидел холодное, гордое лицо графини генуэзской, глаза которой с презрением смотрели на него. Бледная, испуганная Энрика с отчаянным криком тоже отступила перед этим неожиданным явлением.

— Ая! — бессознательно произнесли ее губы. Страшная графиня с мраморным холодным лицом

стояла неподвижно. Потом презрительно усмехнулась и исчезла как тень в толпе масок.

 

ТАЙНЫ МОНАХИНИ

При мадридском дворе после той ночи, когда в будуаре произошла роковая встреча королевы, все были в неприятном настроении.

Королева Изабелла серьезно заболела вследствие простуды, как гласил бюллетень. В кругу же приближенных ходил слух, что это расстройство было следствием сильного потрясения, произведенного внезапным появлением маркиза де лос Кастилльейоса.

Но никто не мог угадать истинной, таинственной причины этого лихорадочного возбуждения. Изабелла тщательно скрывала ее, и никто не знал удивительного пророчества алхимика Зантильо, которое нашло себе подтверждение в ужасной, случайной встрече.

Перед ее глазами все еще носились образы Прима и Серрано, которых она так неожиданно увидела в зеркале.

Когда королева, сильно встревоженная и испуганная, опустилась в кресло, а маркиза де Бевилль схватила святую воду и уксус, Прим поднялся и, шатаясь, бросился в объятия Серрано. Герцог вывел его из комнат, не задав ему ни одного вопроса.

Франциско видел его, стоящего на коленях, и слышал его слова. Он понял, что Прим был влюблен.

— Пусть будет что будет, я не мог действовать иначе, Франциско! Зови меня сумасшедшим, презирай и ненавидь меня, я все-таки отвечу тебе: я не мог поступить иначе, — проговорил Прим, спускаясь вместе с Серрано по мраморной лестнице и входя в коридор.

— Дорогой мой Жуан, — отвечал маршал Испании, сжимая руку своего милого друга, как будто ничего между ними не случилось, — ты любишь обольстительную королеву с платоническим благородством. Не бросайся добровольно в водоворот, из которого трудно спастись! И я любил Изабеллу, ты знаешь это, но сегодня сердце мое совершенно спокойно. Оно так же бесстрастно, как бы между королевой и мной никогда не существовало никакого союза любви.

— Да, Франциско, я так горячо люблю королеву, что уверенный в своей гибели, я готов броситься в водоворот, что делать — я иначе не могу.

— Откуда взялось у тебя, храбрейшего воина, это сумасбродство трубадуров? Не достает еще, чтобы ты, держа в одной руке меч, взял в другую мандолину.

— Ты прав, Франциско, а все-таки я люблю Изабеллу. Еще никогда мое сердце не билось и не трепетало ни от одной женщины, и я не знал другого счастья кроме битвы и круга друзей. Я впервые узнал любовь и она создала себе жертвенник в лице королевы Испании.

Серрано улыбнулся и горячо пожал Приму руки. Маркиз сел в свой экипаж и поспешил домой после этой ночи, исполненной волнений.

Герцог де ла Торре, маршал Испании, отправился в покои, отведенные ему во дворце. Он долго сидел, не смыкая глаз в одной из этих высоких комнат. Франциско Серрано столько пережил в последние годы, что один час покоя был для него благодеянием.

Энрика, как думал он, погибла в волнах Мансанареса, дитя его было похищено, старый Мигуэль, его отец, умер — эти мрачные картины беспрестанно носились в его уме.

Только на рассвете Франциско отправился в спальню, приготовленную для него со всевозможным комфортом и великолепием.

Через несколько дней королева поправилась. Еще было заметно, что она расстроена, но при дворе утверждали, что этот бледный цвет лица, который делал королеву еще прекраснее, был следствием начинающегося интересного положения, на что почти нельзя было надеяться. Известие об этом, хотя еще отдаленном, но радостном случае, быстро распространилось по всем слоям общества, и народ стал смотреть другими глазами на короля, на которого до сих пор почти не обращал внимания. Возлагали надежды, что он еще в состоянии оставить трону законного наследника.

Через несколько дней Изабелла опять собрала вокруг себя дружеский кружок, но она уже мало обращала внимания на рулады певца Миралля. Ее память была еще слишком занята происшествием роковой ночи.

Франциско Серрано стоял около кресла королевы, Топете разговаривал вполголоса с Нарваэцем, Прим удалился в приемную залу и оттуда смотрел на Изабеллу. Министр Олоцага любезно подсел к маркизе де Бевилль и разговор их, казалось, был очень важный, потому что прелестная француженка не могла даже выбрать время, чтобы послушать Миралля.

— Герцог, — обратилась Изабелла к Серрано, когда певец кончил арию и лакеи стали разносить мороженое, — дайте вашу руку. Мне необходима поддержка при малейшем движении, до такой степени я еще чувствую себя слабой после той ночи, когда так внезапно и страшно помешали мне принять вас.

— Я еще должен горячо благодарить вас, ваше величество, — отвечал Франциско вполголоса, подавая ей руку, — за то, что эта ночь не имела никаких последствий, кроме вашего нездоровья, о котором я душевно сожалею и молю Бога о вашем выздоровлении.

— Вы все знаете, Франциско. Помните вы ту ночь, когда вы меня проводили к страшному алхимику?

— Я помню каждое его слово.

— Его слова сбылись, Франциско, мне страшно. Вы и маркиз де лос Кастилльейос показались мне в зеркале, — прошептала Изабелла и, сама того не замечая, сжала руку маршала.

— Вы можете по этому судить, как было бессмысленно это предсказание, которому удивительный случай придал долю вероятности, потому что те, кого вы увидели в зеркале, преданнейшие ваши воины.

— Конечно, вы и генерал Прим мои лучшие друзья, я вполне верю вам и все-таки мной овладевает непонятный страх при мысли, что может быть…

Изабелла замолчала. Она не могла продолжать, так сильно еще было впечатление, произведенное на нее тем роковым явлением.

— Что может быть? Что мы вас когда-нибудь покинем, королева? Скорее ваш супруг, ваша августейшая мать повернутся к вам спиной, но генерал Прим и я останемся верными вам и вашему трону.

— Клянитесь мне в том, Франциско, свято клянитесь, чтобы я могла найти покой! Если вы и маркиз на моей стороне, то у меня два героя, на которых я всегда могу твердо опираться, — говорила Изабелла тихо и настойчиво.

— Я клянусь за себя и за маркиза, я клянусь всем, что для меня свято, остаться вам верным… Если и вы не оставите нас, — произнес Серрано.

— А все-таки, Франциско, я знаю, что вы меня больше не любите.

— Я служу вам по-прежнему.

— Но вы больше не любите меня, зачем избегать ответа на вопрос? Вы больше не любите меня.

Тронутый этими грустными словами, Серрано нежно посмотрел на Изабеллу, шедшую рядом с ним через залы.

— Вы все знаете, королева.

Во время этого откровенного и трогательного разговора маршал Серрано довел королеву до ее будуара и поднял портьеру, чтобы пропустить ее.

— Да, ваша любовь принадлежит ей, Энрике! — сказала королева. — Вы молчите?

— Я принужден раскланяться и поблагодарить вас за милости, которые вы мне оказали, позволив проводить вас до порога вашего будуара, — прошептал Серрано.

— Я расстроена, Франциско, доведите меня до кресла.

С этими словами Изабелла опустилась на мягкую подушку и закрыла свое бледное лицо руками, чтобы скрыть слезы, которые текли из ее томных голубых глаз.

Королева горячо любила этого молодого красивого дворянина, а он между тем всегда старался обращаться с ней по возможности сухо и холодно. Теперь, после долгой разлуки, претерпев множество тяжелых ударов судьбы, сильно поразивших его сердце, он очутился с глазу на глаз с Изабеллой в ее будуаре. Франциско Серрано, опустившись на колени, прижал к своим губам ее маленькую мягкую ручку.

Затем он поспешно встал и удалился из будуара, к которому приближалась дуэнья Марита с лейб-медиком.

С королевой сделался припадок лихорадки. Она должна была по совету доктора принять лекарство и лечь в постель. Около нее остались маркиза и дуэнья.

В эту ночь гвардейцы королевы собрались во дворце Топете. Приветливый, гостеприимный адмирал, который был всегда особенно счастлив, когда мог угощать друзей, приказал ярко осветить залы и собственноручно принес разом такое количество бутылок шампанского, за которым его лакеям пришлось бы сходить три или четыре раза. При этом он так добродушно улыбался, как будто хотел сказать: «Это тогда только вкусно, когда мы пьем его вместе». Он зорко смотрел за тем, чтобы стаканы не оставались пустыми.

Офицеры королевской гвардии, скрестив шпаги в знак клятвы, заключили в эту ночь союз, цель которого состояла в том, чтобы отстранить от королевы вредное влияние духовенства и высвободить ее из рук министра-президента Нарваэца, который хотел властвовать над ней и над народом.

Прим и Серрано первые дали в том клятву и Олоцага и Топете тотчас от души последовали их примеру. Эти честные четыре воина сами не знали до какой степени был силен их союз. Не один Олоцага имел огромную власть, хотя все-таки влияние его было самое важное, но и Топете имел много приверженцев во флоте, а Прим и Серрано в войске, так что их соединенные силы должны были сделаться всемогущими. Таким образом они надеялись освободить королеву из рук ее дурных советников и иезуитов и так поднять Испанию, чтобы она не томилась под слепым деспотизмом и мрачным владычеством инквизиции, а процветала бы под свободным, справедливым правлением королевы. Произнеся клятву, они осушили стаканы и соединились друг с другом еще теснее, чем когда-либо. После разговора с Франциско Серрано королева была уверена, что четыре друга будут стоять за нее. Патер Фульдженчио, по поручению короля, приходил ежедневно осведомляться о здоровье его августейшей супруги. Когда, после описанной нами ночи у госпожи Делакур, он вошел в покои королевы, Изабелла была уже совсем здорова. Патер пришел с намерением напомнить королеве о монахине Патрочинио, а так как Изабелла была одна, то случай для этого был удобен, тем более что хитрый монах заметил, что воспоминание о пророчестве Зантильо все еще мучит ее.

Таинственная монахиня была так важна и могла снова дать ей такую власть, что она с нетерпением ожидала, когда королева будет принуждена прибегнуть к ее ясновидению.

Отец Фульдженчио утешал королеву, говоря, что она должна благодарить небо за то, что ее страдания прошли так скоро и были так легки.

— Вспомните, ваше величество, ту несчастную, страждущую монахиню, которая, благодаря высокой вашей милости, нашла себе приют в вашем дворце, вспомните, как тяжко страдает Рафаэла дель Патрочинио и с какой покорностью она переносит свои страдания.

— Мне ужасно жаль ее, — сказала Изабелла, — как ее здоровье?

— Она опять впала в тот магнетический сон, который возносит ее душу.

— Монахиня в магнетическом сне? — спросила королева, и какая-то мысль оживила ее.

— Когда я отправился к вашему величеству, она только что забылась и лежала в голубой зале, но я велел перенести несчастную монахиню в ее спальню, потому что впечатление, производимое безжизненной страдалицей, лежавшей в этой голубой комнате, ужасно и способно возбудить всевозможные предрассудки.

Изабелла, озабоченная воспоминанием о Зантильо, решилась еще раз спросить об этом пророчестве таинственную сомнамбулу, которая так верно ей все предсказала в ту ночь, когда она преследовала Энрику.

— Прикажите лакеям и монахам удалиться из комнаты благочестивой сестры, — сказала Изабелла, не замечая с какой радостью достойный патер выслушал ее слова.

Он смиренно поклонился и поспешил исполнить приказание королевы.

Изабелла на этот раз с нетерпением ожидала ответа, который должна была ей дать монахиня на ее вопросы. Она оделась и быстро прошла через парадные комнаты и коридоры к церковному флигелю.

Королеву Изабеллу ожидали. Дверь отворилась без шума, чтобы никто не мешал ей, патер Фульдженчио отослал даже горничную. Отцы-инквизиторы очень предусмотрительны, если дело идет о их могуществе и влиянии.

Он тихо поднял портьеру, ведшую в спальню монахини. Изабелла вошла в пустую комнату, в которой на кресле перед спальным столиком и большим распятием из слоновой кости в полулежачем положении покоилась ясновидящая. Комната освещалась только неугасимой лампадой, висевшей в нише перед мраморным изображением Пресвятой Девы.

Изабелла почувствовала невыразимый ужас. Ей казалось, что она дышит отвратительным воздухом Санта Мадре. Эта безжизненная монахиня — мученица, лежавшая перед ней с полуоткрытыми глазами, производила на нее самое тяжелое впечатление, которое увеличивалось еще обстановкой: пустой комнатой, лишенной всякого украшения, и мерцающим светом лампады, падавшим на ясновидящую, одетую в коричневое платье кающихся.

Надо было удивляться характеру графини генуэзской, которая не боялась, что Пресвятая Дева накажет ее, бесстыдную обманщицу и соблазнительницу, что Бог поразит ее своим гневом. Вдали раздавались раскаты начинающейся грозы и увеличивали ужас этого часа.

Изабелла дрожала от страха и беспокойства. Однако же несмотря на это она непременно хотела убедиться в верности пророчества Зантильо, и никто, кроме лежавшей перед ней ясновидящей, не мог ей доставить желаемые сведения.

— Благочестивая сестра, королева страдает, неизвестность в будущем страшит и мучит ее. Что ты видишь?

Монахиня сперва молчала, но через минуту губы ее тихо зашевелились.

— Я вижу ужасы, — произнесла она монотонным голосом, — королева с гордостью и счастием ожидает наследника своему престолу, но пусть она ежедневно молится на коленях в церкви святого Антиоха, потому что чреву ее грозит проклятие!

Изабелла в ужасе отшатнулась.

— Королева родит мальчика, но перед моими глазами мальчик этот лежит бездыханный!

— Мертвый! Умилосердись… — говори дальше.

— Берегитесь герцога де ла Торре, — продолжала своим неприятным голосом монахиня, и далекие раскаты грома страшно аккомпанировали ее словам.

— Он мне клялся в верности, следовательно, мне нечего его опасаться.

— Берегитесь герцога де ла Торре, — повторила Ая, — вы надеетесь на его преданность, он же думает только об Энрике.

— Энрика умерла, неужели же он будет любить мертвую? — спросила королева быстро и с торжеством.

— Энрика жива, — произнесла монахиня, и голос ее звучал так ужасно, что Изабелла отступила. Широко раскрыв глаза, смотрела она на ясновидящую и старалась уверить себя, что это страшный сон.

— Энрика жива? — проговорила королева после долгого молчания, припоминая справедливость прежних предсказаний сомнамбулы.

— Берегитесь герцога де ла Торре. Энрика жива!

— Знает он, что она жива?

— Нет. Никто не подозревает, что она спасена и никому неизвестно, куда она скрылась, — говорила монахиня. По дороге в Аранхуес, в вилле госпожи Делакур вы найдете возлюбленную Франциско Серрано.

— Ты лжешь, монахиня, ты лжешь! — вскричала Изабелла в величайшем волнении и дрожа всем телом.

— Королева не застанет более Энрики в вилле госпожи Делакур, — продолжала сомнамбула, не обращая внимания на возбужденное состояние Изабеллы, произведенное ее словами, — если она не поспешит тотчас же туда.

— Если ты говоришь правду, если та ненавистная возлюбленная Франциско действительно не умерла…

— Отец Фульдженчио проводит королеву в ту виллу. Если она не будет там до полуночи — то будет поздно! — говорила монахиня.

Изабелла стояла в задумчивости у кресла ясновидящей, возбуждавшей в ней непреодолимое желание отыскать и уничтожить Энрику.

— Ежедневно молись в церкви святого Антиоха, — заключила достойная дочь инквизиции.

Королева решилась на опасное предприятие, совершенно соответствовавшее ее страстному характеру.

— Вы проводите меня, почтенный отец, — сказала она выходящему из-за портьеры Фульдженчио, который всегда был под рукой, когда в нем нуждались, — будьте так добры, прикажите заложить мой маленький экипаж. Я бы желала, чтобы никто не знал об этой ночной поездке. Ожидайте меня перед будуаром, мы должны торопиться.

Фульдженчио молча поклонился. Он знал, что каждая услуга, оказываемая без замедлений и возражений, имеет двойную цену.

Королева исчезла в своих покоях. Убедившись, что Изабелла удалилась, Ая осторожно встала. Новый обман удался ей не хуже первого. Ее темные глаза радостно сверкали. Ужасный план, составленный в Сайта Мадре, достигал своей цели, благодаря ее ловкой помощи.

Фульдженчио, приказавший заложить карету, воротился к прекрасной монахине, чтобы выслушать ее приказания.

— Час тому назад Энрика еще была на вилле, а потому королева застанет ее там. Вы знаете тайну и поручение, возложенное на вас. Не упустите, благочестивый брат, этого благоприятного случая.

Тут графиня генуэзская нагнулась к уху инквизитора, потому что никто не должен был слышать произнесенных ею слов, хотя значение их было бы непонятно для непосвященного.

— Еще рано родиться инфанту. Не забудьте, что тогда наша власть над королевой и страной погибнет.

Фульдженчио молча поклонился.

Ужасная тайна связывала этих двух предателей в монашеском клобуке.

Патер пошел к тому месту, где должен был встретиться с королевой. Монахиня смотрела ему вслед и сатанинское выражение ее лица было до такой степени злобно и ужасно, что если в эту минуту графиня могла бы увидеть его в зеркале, то ужаснулась бы самое себя, как Василиско, о котором говорит предание, что, увидя себя в зеркале, он упал мертвым от ужаса и страха.

Королева, совершенно закутанная длинной густой вуалью, приблизилась к Фульдженчио, молча спустилась во двор замка, где ожидал ее небольшой экипаж, которым часто пользовались придворные дамы. Кучер, закутанный в плащ, не подозревал, что в карету села королева.

— На улицу, ведущую в Аранхуес, — закричал ему патер и, прыгнув в карету, скромно занял место сзади. Карета понеслась по улицам города, мимо Прадо и колизея. Гроза приближалась. Стало так темно, что кучер с трудом видел дорогу, обсаженную каштановыми деревьями. Молния по временам освещала ландшафт. Пользуясь этим мгновенным освещением, Фульдженчио внимательно осматривал местность, чтобы не проехать мимо дома госпожи Делакур. Наконец, он приказал кучеру остановиться. Королева и провожатый ее решили выйти из экипажа, не доезжая до виллы, чтобы явиться туда совершенно неожиданно.

Первые капли дождя с шумом падали на вершины каштанов. Но если бы гроза была еще ужаснее, Изабелла не вернулась бы назад и не отказалась бы от этого неприятного, даже опасного путешествия. Гроза усиливалась. Удары грома раздавались все чаще, молния сверкала так ослепительно, что, казалось, само небо хотело помешать предприятию этих двух людей, имевших совершенно различные цели. Оно, казалось, хотело раскрыть перед их глазами всю гнусность и низость их действий. Относилось ли это предостережение неба к исполненной страсти королеве или к предателю-иезуиту, шедшему рядом с ней и имевшему самые отвратительные и ужасные намерения?

В тот самый момент, когда оба пешехода приблизились к воротам стены, наличие которых означало несколько низких ступеней, патер услыхал, несмотря на гром, что ворота отворяются.

— Кто-то идет, ваше величество! — прошептал он.

Изабелла остановилась. Она не знала, кто идет и боялась, что это, может быть, выходят гости госпожи Делакур или поклонники ее сирен, которым королева не должна была показываться в таком виде. Она с лихорадочным нетерпением смотрела на ворота. Две закутанные женские фигуры показались на пороге.

Фульдженчио зорко смотрел на эти фигуры, которых в темноте нельзя было разглядеть, и бросал на королеву вопросительные взгляды. Вдруг Изабелла вскрикнула, узнав при мгновенном свете молнии Энрику, приготовившуюся бежать вместе со старой Непардо.

— Это она, — вскричала взволнованная королева, — я не ошибаюсь, — это она!

Энрика также узнала королеву и ее сердце замерло от ужаса. Она беспомощно оглядывалась, ожидая нападения сыщиков. В этот момент ворота со скрипом затворились.

Изабелла хотела приблизиться к женщинам, чтобы вполне удостовериться, что та, которую она считала мертвой, жива. Если бы Энрика попала в руки королевы, гибель ее была бы неизбежна. Одноглазая старуха тянула ее за руку, чтобы скорее скрыться в темноте.

Изабелла быстро поднялась по ступеням и подошла к Энрике. Но вдруг сверкнула молния так сильно и ослепительно, как будто она упала между королевой и спасающейся девушкой. Испуганная, ослепленная Изабелла закрыла глаза и зашаталась. Пользуясь этим моментом, одноглазая старуха и Энрика бросились бежать по дороге в Аранхуес и скрылись в темноте.

Вдруг королева почувствовала, что ее маленькие ноги, обутые в роскошные атласные башмаки, запутались во что то лежавшее на ступенях. Она хотела удержаться, но не встретила никакой опоры. Фульдженчио не подоспел к ней на помощь, и Изабелла с криком упала, ударившись об лестницу.

Лицо патера ужасно передернулось. Предмет, в котором так несчастливо запуталась королева, принадлежал ему: это был его плащ, который он, вероятно, сбросил для того, чтобы он не мешал ему следовать за королевой.

С величайшей заботливостью нагнулся он к стонавшей королеве и помог ей подняться и возвратиться к карете. Раскаты грома и подымающийся вихрь заставляли их спешить.

— Она убежала! — шептала Изабелла, изнемогая от боли.

Она с ужасом чувствовала, что предсказание монахини Патрочинио было правдой.

 

ДИТЯ В ЯМЕ ВАМПИРА

Прежде чем нам продолжать рассказ о том, что происходило в других местах в ту ночь, когда королеву постиг случай, имевший очень печальные последствия, вернемся к Аццо, о котором мы ничего не слыхали с тех пор, как Энрику повезли в Санта Мадре.

Когда у него из дворца похитили его возлюбленную Энрику, для которой он готов был пожертвовать всем, им овладела жестокая тоска. Этот дикий сын безродного племени не находил себе места, тоскуя по ней. Он страстно целовал каждую вещицу, которую она держала в руках. Вне себя от отчаяния он хотел убить своих слуг за то, что они во время его отсутствия не могли ценой своей жизни защитить его возлюбленную. Испуганные слуги оставили дикого потомка цыганских князей, которому огромное богатство не доставляло уже никакого удовольствия. Великолепие его покоев опротивело ему, деньги не имели для него никакой цены, так как он не мог их бросить к ногам Энрики.

В темных кружках Мадрида, которые жили тем, что грабили богатых, очень много говорили о сокровищах Аццо. Вскоре к нему явились одетые в странные костюмы люди сомнительной репутации, грабежи которых делали небезопасными отдаленные улицы Мадрида и сельские дороги. Они предложили к услугам Аццо свои кулаки и кинжалы.

Они брались за несколько дуро умертвить всех врагов дона Аццо, как бы они ни были высоко поставлены, и каждый из этих мошенников один громче другого перечислял все услуги, какие он только мог оказать в таком деле. Аццо вытолкал их всех из своего дворца. Когда Аццо ненавидел, он любил сам сражаться со шпагой в руках. По прошествии нескольких дней Ая уведомила его в надушенном письме, что Энрика утонула в водах Мансанареса.

Письмо было без подписи, но Аццо угадал, кем оно было написано. Глаза его засверкали, кровь у него закипела в жилах при мысли, что эта неизвестная ему женщина, о местопребывании которой он даже не знал, была причиной смерти его Энрики.

Он хотел отомстить этой ужасной женщине, которая в ту страшную ночь избежала его пистолета. Он хотел отыскать ее и достойно наказать за предательские поступки. Он ее так же сильно ненавидел, как любил Энрику.

Его дворец стеснял его. Дикий сын свободы переехал сюда только для того, чтобы окружить Энрику роскошью и после долгого странствования дать ей постоянное убежище. Теперь его снова тянуло к степям и ущельям, которые скорее могли его утешить, нежели дворец со всеми его воспоминаниями.

Покинув город, Аццо глубоко вздохнул. Легкая рубашка заменила его богатый наряд. На нем не было никаких украшений, кроме недорогого образа. На ногах его были надеты сандалии, а короткие шаровары были украшены разноцветными бантами, как носят обитатели отдаленных полуостровов. В руке он держал гитару, на которой так чудесно умел исполнять цыганские песни.

Свой дворец он передал управляющему, который все ходил за ним, покачивая головой и называя своего господина странным. Драгоценные камни и золото он отнес на скалу Ора и там при ясном лунном свете зарыл свои сокровища в то самое место, откуда он их взял.

Кто бы теперь встретил сына цыганского князя, тот никогда бы не мог узнать в нем того дона Аццо, волшебный дворец и сокровища которого славились во всем Мадриде. Крез обратился в странствующего цыгана, на которого все смотрели очень недоверчиво. Спал он под листвой и жил вместе с дикими зверями, удаляясь от людей, подобно бродягам и разбойникам. Он не любил своей жизни и проводил ее как бы во сне, куря и играя на гитаре.

Мечты об Энрике наполняли его душу, воспоминание о ней было высочайшим его наслаждением. Он мысленно переносился к тому времени, когда она была с ним, и тем только он жил. Но когда возвращалось к нему сознание настоящего, им овладевала невыразимая тоска. Глаза его принимали дикое выражение, волосы в беспорядке падали на его лоб, и он от ярости сжимал кулаки. Тогда летел он снова в Мадрид, искал в церкви святого Антиоха и по всем улицам города ненавистнейшего демона, называемого Ая. Кто бы встретил его в такое время, тот ужаснулся бы при мысли, что этот страстный, дикий сын лесов был бы способен сделать, если бы встретил смертельно ненавидимого врага.

При такой жизни годы проходили для одиноко странствующего Аццо как месяцы. В последний день святого Франциско, о котором мы рассказывали, цыган был вечером в Мадриде. Он на один час отправился в свой дворец, где воспоминания об Энрике еще живее предстали перед ним, так что он поспешил воротиться в лес. Проходя по улицам, он думал об Ае и проклинал себя, что не нашел до сих пор убийцы Энрики. Пройдя площадь Педро, он вышел на улицу Толедо.

Читатель помнит, что мы оставили в тот вечер дочь лавочника, эту цветущую маленькую девочку, на углу улицы Толедо во власти чудовища, этого ужасного вампира, для которого высшим наслаждением было высасывать горячую кровь невинного ребенка.

Никто ничего о нем не знал кроме того, что он был человек, что лицо его было бледное, искаженное страстями и что он носил бороду. Другие распространяли самую сказочную молву об этом загадочном сластолюбце. Говорили, что тело у него человеческое, но на спине имеются черные крылья, наподобие летучих мышей, только несравненно большего размера. Некоторые даже уверяли, что он рожден от человека и дикого зверя.

Подобного рода сказки слагаются всегда, когда дело идет о чем-нибудь непонятном или о каком-нибудь ужасном преступлении, как то неслыханное злодейство, которое в ту ночь, когда цыгане шли в трактир, постигло еще другого ребенка. И то и другое преступление были так сходны, что не могло быть никакого сомнения в том, что обе девочки сделались жертвами одного и того же изверга. Весь город был взволнован таким зверским сладострастием. О вампире говорили с ужасом и отвращением.

Во всех кружках Мадрида как женщины, так и мужчины со страхом говорили об этом преступлении и не решались верить в его возможность. Каждый хотел сам удостовериться в истине этого происшествия, так что лавка купца на улице Толедо, куда принесли мертвую хорошенькую девочку, не оставалась ни на минуту пустой.

На нежной беленькой шее нашли рану, которая вместе с другими увечьями твердо убедила докторов в преступлении, и они передали ребенка альгуазилю, чтобы выяснить, отчего именно последовала смерть.

Между тем, когда освидетельствовали мертвое тело девочки, Аццо шел по улице Толедо. Глаза его сверкали страшным блеском, волосы в беспорядке окаймляли его бледное худое лицо. Дикий сын лесов шел быстро, гонимый своей безысходной тоской. Вдруг он услыхал, что кто-то быстро следует за ним. Он не знал, преследуют ли его или это просто случай. Мысли Аццо были в высшей степени напряжены. Ему тотчас же пришло в голову ударом кинжала избавиться от этого человека, который не на шутку, казалось, преследовал его. Он обернулся и при лунном свете увидел в нескольких шагах от себя темную тень в испанской остроконечной шляпе и коротеньком плаще. Аццо узнал отвратительного Жозэ — смертельного врага Энрики.

Жозэ, злобно усмехаясь, подошел к Аццо и дотронулся до его плеча. Его худое бледное лицо, искаженное страстями, выражало смущение и какое-то страшное, преступное волнение. Глаза его были широко раскрыты и налиты кровью, мускулы его лица подергивались, рыжая борода и волосы спутаны.

Аццо был в недоумении, не зная, как ему поступить с врагом Энрики, так внезапно явившимся ему.

— Ах, друг цыган! — сказал Жозэ, увлекая за собой в темный угол улицы Толедо Аццо, смотревшего на него с гневом и презрением. — Я вас было и не узнал, а у меня есть к вам поручение, для которого я повсюду искал вас. Деньги ваши, вероятно, все вышли, не правда ли? Это меня и не удивило бы, потому что любовь ваша к этой…

— Не смей произносить ее имени, мерзавец! — перебил он удивленного и ловко отступившего Жозэ.

— Тише! Разве мы пили на брудершафт, друг Аццо? В таком случае и я могу говорить с тобой на ты, — сказал Жозэ с язвительной улыбкой и дотронулся до рукоятки блестящего пистолета, — меня прислала к тебе с поручением женщина, которая имеет страстное желание тебе принадлежать.

— Говорите скорее, что вы желаете! — возразил Аццо гордо и повелительно.

— Мы, как видно, оба спешим, так слушайте же: прекрасная Ая хочет вас видеть и переговорить с вами. Что передать от вас этой прелестной женщине? Она, я думаю, ждет с нетерпением, чтобы вы хоть раз вошли в ее спальню. Был бы я на вашем месте, я бы, черт побери, не только раз, но каждую ночь ходил бы к ней.

— Где могу я встретить Аю? — спросил Аццо сурово.

— Ага! Ваша кровь тоже не ледяная! Вы встретите тоскующую по вам Аю через три дня у стены монастыря Аранхуеса.

— Аранхуеса? Разве Ая в Аранхуесе?

— Да, она там, вероятно, для того, чтобы давно желаемое свидание с вами никем не было замечено и не могло иметь последствия, — сказал Жозэ с язвительной улыбкой, — так не забудьте, цыган, через три дня у стены монастыря Арнахуеса, в тени красной развалившейся стены. Желаю успеха! А мне нужно бежать, потому что у меня есть еще важное дело, требующее исполнения в эту же ночь.

Мы знаем, что Жозэ должен был встретиться в таверне Прадо Вермудес с фамилиарами.

— Кланяйтесь прекрасной Ае, слышите, и вспомните обо мне, когда вы будете наслаждаться с ней, это будет праздник для вас, — пробормотал Жозэ, собираясь уходить, — еще одно слово! Вы мне запретили произносить имя женщины, которую вы любите, Ая же вам скажет такую удивительную вещь, что у вас сердце забьется. Желаю вам здоровья и успеха! Ха-ха-ха!

С этими словами Жозэ исчез на грязной улице, ведущей в Прадо Вермудес. Аццо долго смотрел ему вслед.

— Что она мне скажет такое про Энрику, что у меня сердце забьется? — спросил он себя. — Я буду настороже и навострю свой кинжал, он мне пригодится — эта женщина не улизнет теперь от меня!

Пробираясь сквозь мрак, Аццо пошел к воротам и, избрав проселочную дорогу, направился в Аранхуес. Ему нечего было торопиться, потому что свидание назначено было только через три дня и до Аранхуеса было всего 14 миль.

На третий день он прибыл на бесплодную равнину, на которой лежал живописный Аранхуес, осененный пальмами, каштановыми и оливковыми деревьями, как оазис среди пустыни. Роскошный замок, окруженный фонтанами и пальмами, был великолепен. Он исстари служил увеселительным местом испанских королей, поражая своей прелестью глаз путешественника, только что перешедшего пустынные равнины, лежащие между Мадридом и Аранхуесом.

Между тем как стало темнеть, Аццо прошел мимо замка и парка и увидел невдалеке в долине монастырь мрачной архитектуры, окруженный высокой стеной. В том углу стены, где снова начиналась дорога, темные деревья осеняли красные развалины каменной стены — это было то самое таинственное место, где цыган Аццо должен был, наконец, увидеть ужасную Аю.

Он вошел под огромную арку монастыря и, взобравшись на стену, лег там. Он сверху мог отлично видеть вес, что делалось под деревьями, между тем как снизу никто не мог его заметить.

Сумерки стали постепенно опускаться на долину и на монастырь, деревья делались все темнее, и Аццо стал с напряженным вниманием прислушиваться.

Наконец, к деревьям стала подходить человеческая фигура. Как только она завернула за угол и ее осветила луна, Аццо, несмотря на длинный темный плащ, покрывавший подкрадывавшуюся, тотчас узнал в ней ненавистную Аю. Он вскочил, дрожа от ненависти и жажды мести. Как лев, готовый броситься на свою жертву, Аццо невольно нагнулся к земле и стал наблюдать за каждым шагом Аи, приближавшейся к тому самому месту, где он хотел ей отплатить должным образом.

Выждав, когда Ая приблизилась, он сошел вниз. Страшен был в эту минуту цыган, схватившийся за рукоятку острого кинжала и тихо приближавшийся к развалинам монастырской стены.

Аццо неслышно проскользнул дальше, все еще боясь, чтобы жертва его не улизнула. Наконец, он подошел близко к тени деревьев, так что закутанная графиня генуэзская узнала его и на губах ее показалась торжествующая улыбка.

— Ая повелевает, и дикий, пылкий Аццо слушается, — прошептала она, между тем как глаза ее жадно искали красивого цыгана.

Когда он близко подошел к ней, Ая отступила на шаг, как бы движимая недобрым предчувствием.

— Ты аккуратен, Аццо, — проговорила графиня, — и скоро будешь ты снисходительнее к моим желаниям и приказаниям.

Страшный, огненный взор цыгана, смотревшего из-под волос, упавших ему на лицо, был направлен на демона, гордо стоявшего перед ним и дышавшего страстью.

— Аццо, теперь ты мой. Если ты не будешь исполнять мои желания, то я употреблю насилие! — проговорила Ая с угрозой.

Цыган пристально взглянул на нее, и лицо его стало еще мрачнее.

— Выбирай одно из двух — или безусловное повиновение мне, или я выдам сыщикам твою ужасную тайну. Ониищут изверга, который снова показался три дня тому назад в Мадриде, они караулят его, описывая во всех газетах дикие черты твоего лица и просят отыскать тебя, обещая за то большие награды.

— Что ты говоришь, безумная? — воскликнул Аццо, который никак не мог понять ее слов.

— Будь спокойнее, иначе ты сам себя выдашь! Аццо, зачем ищешь ты такого отвратительного, неестественного наслаждения? Зачем ты высасываешь у детей кровь и лишаешь их жизни, между тем как красивая женщина, видевшая у своих ног вельмож, предлагает тебе все, чем только можно прельстить человека. Она оттолкнула всех для того, чтобы удовлетворить страсть, терзающую ее сердце. Эта страсть — ты, Аццо! И ты, вампир, должен или принадлежать мне или умереть.

Цыган отступил при этих словах, сказанных с такой ужасающей страстью.

— Ты тот самый страшный сластолюбец, перед которым содрогается Мадрид. Ты был в Бедойском лесу, когда в кустах нашли безжизненное дитя бедной цыганки. Ты был в лавке, когда этот несчастный прелестный ребенок был найден изувеченным и обезображенным. Ты тотчас же ускользнул на улицу Толедо, между тем как дочь лавочника, изуродованная и вся в крови, лежала на руках рыдающего отца. Ты тот самый изверг с бледным страстным лицом, с густыми волосами и бородой, ты тот вампир, которого неотступно ищут, чтобы заковать в такие цепи, какие не носит ни один преступник Санта Мадре.

Аццо вскрикнул. Было ли это выражение его безграничной ярости или дикий цыган действительно увидел, что его узнали и выдали его бесчеловечный поступок? Он поднял руку и в его сжатом кулаке заблистал кинжал. С криком ненависти бросился он на графиню генуэзскую, которой невозможно было вырваться и бежать, и воткнул острый кинжал в ее грудь.

Действительно, как предсказал Жозэ, это был праздник для цыгана, дрожавшего от гнева, праздник, исполненный такого наслаждения, какого не мог бы испытать даже любовник на белоснежной груди своей возлюбленной, ибо Аццо, наконец, мог этим удовлетворить пожиравшую его ненависть.

В то время как Аццо мощной рукой коснулся кинжалом груди Аи, что предвещало ей неизбежную смерть, вдруг раздался страшный смех. Кинжал скользнул по груди графини как будто она была сделана из мрамора или железа.

Графиня была предусмотрительна. Она одела ту самую чешуйчатую ткань, которой однажды во время карнавала любовался Франциско де Ассизи и которую он принял за искусно избранный маскарадный наряд. Но это было нечто более значительное.

Аццо был вне себя от гнева.

— Ты хочешь от меня избавиться, безумец! Но я этого ожидала! Теперь я покажу тебе мою власть! Ты будешь меня помнить! Знай, что твоя Энрика жива, но ты ее никогда не увидишь, потому что она уже в руках Жозэ Серрано.

Ошеломленный цыган смотрел вслед удалявшейся Ае и невольно сравнивал ее с богинями севера, про которых существует столько страшных легенд. Фигура Аи еще раз мелькнула и исчезла в темноте, оставив смущенного Аццо. Он провел рукой по лицу и тихо прошептал:

— Энрика жива!

Эти слова запечатлелись в душе цыгана. Он хотел во что бы то ни стало найти и укрыть Энрику от преследований ее непримиримого врага. Но ненавистная Ая не навела его ни на какие следы, и он не знал, где ее найти. Однако же мысль, что она еще жива, ободрила его, и он поскакал в Мадрид.

Не останавливаясь, помчался он в столицу, целыми днями бегал он по улицам и площадям, беспрестанно смотрел на балконы и окна и постоянно спрашивал управляющего своего дворца, вернулась ли Энрика? Но все было напрасно.

Наконец, после долгих тщательных розысков, цыгану пришло на ум, что Энрика, спасаясь от преследований, нашла себе, быть может, приют вне города. Он стал бродить по всем предместьям, спрашивая всех, не видели ли красивой молодой женщины. Часто отвечали ему утвердительно и Аццо, поддерживаемый надеждой, спешил к указанному месту. Но это были все незнакомые лица. Удаляясь от города, он стал бродить по окрестностям и, наконец, дошел до развалин замка Теба, в которых жил старый Фрацко со своей Жуаной и где тайное общество Летучей петли собиралось на свои ночные совещания. Утомленный напрасными поисками и исполненный любви к Энрике, он подошел к большой стене и сел на сломанную колонну. Деревья бросали уже продолговатые тени и небо покрывалось тучами. Цыган взял свою гитару и стал играть свои песни, то дикие и таинственные, то нежные и приятные, полные воспоминаний об Энрике.

Из-под взгроможденных стен и камней показалась вдруг кудрявая голова девочки. Прислушиваясь, она направилась в сторону, откуда раздавались прекрасные звуки. То была маленькая Мария, которая, услыхав музыку, вышла из этого убежища. Она увидела играющего цыгана. Его игра так понравилась ей, что она кивнула головкой цыгану, пораженному встречей. Он думал сначала, что это видение, но когда прелестная головка стала кивать, то ему нечего было сомневаться в том, что это действительно был ребенок, скрывающийся в развалинах.

Продолжая играть, Аццо подошел к ней. Он задрожал всем телом, когда увидел перед собой ребенка так похожего на Энрику. Какое-то предчувствие говорило ему, что этот ребенок, находящийся непонятным для него образом в развалинах, — потерянная и украденная дочь Энрики, та самая маленькая Мария, которая несколько лет тому назад исчезла с берега Мансанареса. Когда Аццо стал приближаться, малютка шмыгнула опять в свое убежище. Только детский смех указал ему на маленький вход в пещеру, под стеной, в которой милый ребенок охотно и весело играл один. Даже новый товарищ ее, Рамиро, живой мальчик с блестящими глазами, не смел входить в ее пещеру. Оба ребенка имели совершенно разные склонности. Маленькая грациозная Мария играла с разноцветными каменьями и цветами, а Рамиро, который был немного старше ее, делал из каждой палки шпагу и из каждого выступа коня. Девочка более всего любила играть в своей потайной комнате, как она называла пещеру. Дикий мальчик бегал по горам и лесам. Старый Фрацко давал им полную свободу, а добрая Жуана находила самым лучшим после уроков позволять детям резвиться сколько их душе угодно. «Это укрепит их здоровье!» — говорила она всегда.

Подземелье, в котором Мария старательно работала, аккуратно накладывая один камень на другой, чтобы устроить себе королевский трон, сделалось для нее самым лучшим местопребыванием. Всякий раз, как она выходила оттуда, она тщательно закрывала его вход камнями, для того чтобы ни человек, ни животное не могли проникнуть в ее подземное царство. По утрам она снова снимала все камни и исчезала в потайном пространстве, которое, вероятно, в те ужасные времена, когда замок Теба еще гордо возвышался, было не что иное, как подземная темница. Это пространство было чрезвычайно велико и широко. Обрушивающиеся развалины не сломали его каменной крыши, сделанной в виде свода, но стены пещеры совсем почти обвалились, потому что они были выстроены из зубчатых камней, что придавало дикий вид этому подземелью.

Маленькая Мария приносила сюда свои разноцветные камни и цветы, для того чтобы никто не мешал ей играть, и до последнего времени невинный ребенок ничего не замечал необычного. Но в один из последних дней, снимая утром камни, она заметила что они лежат не так, как она их положила. На следующее утро повторилось то нее самое. Ей, наконец, пришло в голову, что ночью кто-нибудь прокрадывается в ее пещеру и делает себе из нее убежище. Но ей никак не удавалось заметить, кто завладел ее пещерой. Когда она увидела Аццо, игру которого с таким удовольствием слушала, ей тотчас же пришло в голову, что это именно он посещает по ночам ее жилище. Она с любопытством всматривалась из-за своей засады в цыгана, который подходил к отверстию. Его глаза из-под упавших на лоб волос ласково смотрели на девочку, которая, боязливо прячась от него, сидела на корточках между камнями в углу пещеры.

— Миленькая, маленькая Мария, — звал Аццо, протягивая ей руку, — приди ко мне и расскажи, где твоя мама.

Ребенок со страхом смотрел на незнакомца, который все ближе и ближе подходил к ней.

— Приди ко мне, я не сделаю тебе никакого зла, я только хочу узнать от тебя, как ты попала сюда и где находится твоя мама Энрика, которую я ищу.

— Матушка Жуана! — закричала маленькая Мария и зарыдала.

— Жуана? — с удивлением повторил Аццо. — Проведи меня к ней.

Цыган хотел обнять девочку, но она так громко закричала и стала звать на помощь, что Аццо испугался и поспешил выйти из пещеры.

Темные облака заволокли все небо, и уже слышались раскаты грома. Это было как раз в то время, когда королева посетила монахиню, успевшую воротиться из Аранхуеса во дворец.

Аццо тихо вышел из пещеры и стал поджидать, не узнает ли он, кто это мать Жуана, которую девочка звала на помощь. Фрацко уехал с женой в Мадрид и, окончив дела, возвратился домой только поздней ночью, поэтому никто не слыхал криков девочки, к тому же они еще заглушались в закрытой пещере. Рамиро спал в комнате Фрацко.

Маленькая Мария была окружена мраком. Когда, наконец, незнакомец удалился, она тихо и осторожно подкралась к отверстию, собираясь побежать скорее к жилищу своих родителей в конце длинной стены. Но не успела она высунуть свою кудрявую голову, как загремел гром, и молния так осветила пустую, бесплодную равнину перед развалинами, что девочка с отчаянным криком бросилась назад в пещеру.

В эту минуту к ней крался сгорбленный человек. Тучи так заволокли небо, что невозможно было узнать приближающегося.

Когда молния осветила развалины, он тотчас же проскользнул быстро в пещеру и стал прислушиваться. Убедившись, что ничто ему не помешает, он подошел к тому месту откуда раздавался плач девочки. Маленькая Мария почувствовала как две мощные руки обхватили ее. Она хотела оттолкнуть незнакомца, которого она в темноте не могла видеть, но все усилия ее были напрасны. Она уже почувствовала теплое дыхание на своем лице, покрытом холодным потом.

Тогда, зовя на помощь, она испустила отчаянный крик и невольно вцепилась в лицо своего отвратительного врага, который все крепче и крепче прижимался к ней. Она почувствовала, что он стал рвать с нее одежду и что она, беспомощная, находилась вполне в его власти. Но девочка не понимала, что хотел от нее этот незнакомец, а только почувствовала, что он поступает с ней бесчеловечно. Из уст девочки вырвался последний страшный крик, полный отчаяния.

В ту самую минуту, когда его губы с ужасным намерением коснулись нежного тела ребенка, чья-то рука схватила изверга, чтобы оторвать его от несчастной жертвы.

Вампир пришел в ярость оттого, что невидимый враг помешал ему в минуту самого высшего наслаждения, оторвал его от девочки. Быстро и ловко вырвался он из рук невидимого противника, но тот опять успел его схватить.

Страшная борьба, сопровождаемая криками бедного ребенка, разыгралась в пещере. Соперники не имели времени взяться за оружие: с такой ловкостью велась борьба. После долгой борьбы один из них вырвался и быстро скрылся в темноте. Был ли то вампир или спаситель маленькой Марии?

Темная, бурная ночь не позволяла его узнать. Не смотря ни на крупный дождь, ни на гремящий гром, вскочил он на лошадь, привязанную в лесу, и поскакал к ближайшему трактиру. Лошадь, от сверкающей молнии, становилась на дыбы, но всадник обеими руками крепко держал узду и, пришпорив лошадь, помчался к горам, лежавшим между развалинами замка Теба и Мадридом. Нагнувшись к шее своей лошади, он спешил что было сил.

Яркая молния осветила мчавшегося всадника, то был Жозэ. С быстротой молнии скакал он к предместью. Задыхаясь вошел он в трактир и, отворив дверь, позвал сыщиков инквизиции.

— Вампир! — произнес он. — Идите за мной, мы его найдем около жертвы в пещере!

Дикий крик одобрения ответил на эти отрывистые слова Жозэ, потому что была назначена высокая награда тому, кто схватит вампира. Сыщики надеялись заслужить ее.

С криком и ревом бросились они на своих лошадей и с быстротой ветра понеслись через горы и развалины. Гром гремел так, что наводил ужас, а молния освещала путь ночным путешественникам, которыми предводительствует злобно улыбающийся Жозэ.

Скоро достигли они развалин, зажгли факелы и окружили высоту — вампир захвачен. С оружием в руках вошел Жозэ вместе с сыщиками инквизиции в подземелье. С бешеным криком бросились они на Аццо, сидящего на корточках возле ребенка. Мария была жива, но ею так овладел страх, что она лежала почти без чувств.

— Хватайте цыгана! — воскликнул Жозэ. — Цыган Аццо — вампир!

Сыщики тотчас же накинулись на Аццо, напрасно старавшегося себя защитить. Все его клятвы и уверения были напрасны. В то время как Аццо привязывали к лошади, несколько фамилиаров отвели маленькую Марию в жилище Фрацко, где спасенное дитя, плача, бросилось к Рамиро, который все еще был один в доме.

Остальные сыщики во главе с Жозэ мчались с захваченным ими цыганом к отдаленному Мадриду.

 

АРЕСТ КОРОЛЯ

Мы просим читателя не думать, что наши рассказы чересчур неправдоподобны. В то время интриги и приключения при мадридском дворе и в приближенных ему кружках были так необыкновенны, что история не может их определить довольно точно.

Настоящая глава чисто историческая, так же как и рассказ о тайном союзе «Летучая петля» и следующая глава под заглавием «Кинжал монаха», в них все основано на строжайшей истине.

Мы сочли необходимым, прежде чем продолжать рассказ, поместить эти немногие слова, с тем чтобы не сомневались в нашей правдивости.

Франциско де Ассизи сдержал слово и исполнил просьбу бедной Энрики. С грустной улыбкой на устах он сообщил герцогу де ла Торре, что бледная донна жива и находится в настоящую минуту в доме госпожи Дела-кур.

— Я нахожу, герцог, что вкус у вас не дурен, — шутил король, который с удовольствием вспоминал Энрику и надеялся ее скоро увидеть.

При этом известии Серрано весь затрепетал. В его душе возникли тысячи вопросов и забот. Ему хотелось знать, каким образом Энрика была спасена и где она скрывалась до сих пор после той ужасной ночи. То считал он это известие за мистификацию, за какое-нибудь недоразумение, то опять им овладевал страх, когда он думал о том, что Энрика, может быть, находится в обществе бесславной госпожи Делакур.

Получив это известие, Франциско отправился в Аранхуес, где в первый раз вступил в виллу и увидел в ее залах сирен, известных своим дурным поведением. Напрасно искал он между ними Энрику. Госпожа Дела-кур также не могла ему ничего сообщить о ней, разве только то, что после короткого пребывания в ее доме, она покинула его, побуждаемая каким-то странным беспокойством. Но куда она делась, об этом госпожа Дела-кур, к великому своему сожалению, ничего не знала. Эта ловкая дама научилась при дворе быть осторожной и потому никогда не давала положительных сведений.

Она старалась обратить внимание маршала Серрано, посещение которого она считала за честь, на прекрасную Олидию и на пылкую Жозефу.

Но Франциско очень быстро исчез из ее гостиных и вернулся к себе. Он жаждал покоя для того, чтобы подумать о сре