Последний завет

Борн Сэм

Древняя глиняная табличка, покрытая письменами. Артефакт, представляющий интерес лишь для ученых и коллекционеров?

Нет. Бесценное сокровище, которым мечтают завладеть многие. Но все, кто держал эту табличку в руках, гибнут при загадочных обстоятельствах, а сама она бесследно исчезает.

Сын одного из погибших археологов, израильтянин Ури Гутман, и его подруга, американка Мэгги Костелло, пытаются найти пропавший артефакт и раскрыть его тайну.

И теперь смертельная опасность нависает уже над ними…

 

ПРОЛОГ

Багдад, апрель 2003 года

Толпа, будто почуявший запах крови зверь, напирала все сильнее. Люди, миновав арку ворот, присоединялись к тем, что сгрудились перед высокой дубовой дверью центрального входа. Наконец та не выдержала и рухнула на каменные плиты. Коллективный зверь взвыл торжествующим многоголосьем и тотчас устремился внутрь, увлекая за собой и Саляма. В ту минуту подросток ни о чем не думал — он просто стал частью этого вливавшегося в дверной проем людского потока, в котором, помимо мужчин, женщин и стариков, были и дети много младше его самого.

Миновав тесный вестибюль, толпа хлынула в первый экспозиционный зал и разлилась по нему от края до края. В высокие, до самого потолка, окна заглядывала любопытная луна, отбрасывая серебристые блики на толстые стеклянные колпаки, за которыми прятались экспонаты. В первые несколько мгновений люди оцепенели — зверь, дорвавшись до добычи и прижав ее к земле когтистыми лапами, переводил дух. Салям и остальные, замерев на месте, дико озирались вокруг. Национальный музей древностей, личная сокровищница Саддама и вместилище богатств, накопленных за многие тысячелетия народами Месопотамии… Все это было повержено и отдано им на разграбление. Охрана и работники музея сгинули еще вечером, а ночные сторожа бросились наутек, едва завидев приближавшуюся толпу.

Почти благоговейную тишину вдруг взорвал грохот разлетевшегося стекла: кто-то, первым стряхнувший с себя оцепенение, приступил к делу и со всего размаху опустил на один из колпаков тяжелый плотницкий гвоздодер. Это стало сигналом к общей атаке. Помещение тут же наполнилось криками, руганью и звоном бьющихся музейных витрин. У каждого под рукой нашлось что-то подходящее — будь то молоток, топор, лом, кухонный нож или даже просто булыжник. Стеклянные короба один за другим разлетались на мириады осколков, со всех сторон к древним реликвиям тянулись жадные руки.

Слева от Саляма покачнулась и с грохотом рухнула высокая статуя из слоновой кости, десятки сандалий давили декоративные черепки, которыми были усеян теперь каменный пол. Зал, привычный к торжественной тишине, содрогался от криков, воплей, скрежета, звона, топота ног. В дальнем конце его вдруг грянул одиночный выстрел из «Калашникова» — кому-то явно надоело возиться с неподатливым замком. Саляма толкнули в бок, он обернулся и увидел двух прилично одетых мужчин, деловито тащивших мимо профессиональную стеклорезку.

А между тем в зал врывались все новые и новые любители дармовой поживы. Новички не задерживались в уже разграбленном помещении и стремительно мчались дальше. В проеме центрального входа образовалась давка: одни, уже нагрузившись добычей, пытались протиснуться наружу, но с внешней стороны на них напирали все новые волны мародеров. Салям, будто зачарованный, наблюдал за людьми, волочившими шкатулки и ларцы, пластиковые контейнеры и тяжеленные деревянные сундуки. В одном из них он узнал друга своего отца — тот отчаянно пытался вылезти наружу, по багровому лицу его струился пот, он что-то нес в руках, и у него на шароварах причудливо оттопыривались карманы.

У Саляма стучало в висках. Он по-прежнему стоял на месте, будучи не в силах стряхнуть с себя оцепенение. Такую вакханалию он видел впервые. Всех этих людей будто разом подменили. Ведь еще несколько дней назад они держались тише воды ниже травы, жались на улицах к стенам домов, глаза держали долу. При Саддаме никому и в голову бы не пришло сотворить такой массовый погром. Обыватели жили неприметно и всего боялись, их единственным стремлением в жизни было по возможности не привлекать к себе внимания властей. А сейчас эти же люди — он узнавал лица многих своих соседей — словно обезумели и, опьяненные внезапно обрушившейся на них свободой и вседозволенностью, громили и хватали все, что попадалось под руку.

Салям наконец очнулся и потянулся было к ожерелью из оранжевых и желтых камешков, которое валялось у него прямо под ногами, присыпанное черепичной крошкой. Однако в самый последний момент его грубо отпихнула в сторону тучная пожилая женщина в черной шали и тут же повалилась всей тушей на пол, накрыв сокровище своей необъятной грудью. Салям, с трудом устояв на ногах, попятился назад.

Оргия тем временем была в самом разгаре. Самая настоящая оргия, с той лишь разницей, что ее участниками двигала не похоть, а жажда наживы, копившаяся в сердцах людей на протяжении всех последних десятилетий. Зрелище удивительно напоминало сцену взятия неприятельской крепости, когда осаждающие орды сносят ворота, врываются внутрь и начинают жечь, грабить, убивать… не зная страха, не чувствуя вины.

Саляма вновь пребольно толкнули, и он, чтобы не упасть, бросился вперед вместе с очередной партией погромщиков. Через несколько секунд людская лавина вынесла его на лестницу. Кто-то крикнул, что самое ценное охранники наверняка упрятали в подвальных помещениях, подальше от центрального входа. Все устремились вниз. Через пару лестничных пролетов толпу остановила железная дверь. Впрочем, ненадолго. Несколькими ударами кузнечного молота ее снесли с петель, но сразу же за ней обнаружилась совсем свежая кирпичная кладка. Цемент едва успел затвердеть, кирпичи клались явно наспех. Толпа чуть подалась назад, чтобы не попасть под могучий замах кузнеца. Тот перехватил молот поудобнее, рассек им воздух и, дико рыкнув, опустил на кирпичи. В стене мгновенно образовалась дыра, к которой со всех сторон потянулись руки с ломами, тесаками и кухонными ножами. Салям стоял тут же, стиснутый с боков незнакомыми мужчинами. Кто-то сунул ему в руку длинную железную ножку от стола и крикнул:

— Выламывай кирпичи, сын ишака, не стой столбом!

Меньше чем через минуту торопливо воздвигнутая кем-то стена не выдержала и рухнула. Кузнец, весь оранжевый от кирпичной крошки, первым протиснулся в помещение и торжествующе заревел. Салям заглянул внутрь и остолбенел: комната ломилась от сокровищ. Если каменные барельефы древних царей и цариц и высокие глиняные кувшины не привлекли большого внимания толпы, то к бронзовым статуям нубийских красавиц, гобеленам, серебряным и золотым кубкам, тяжелым сундукам и урнам тут же потянулись десятки рук. С дальней стены на этот погром равнодушно взирали воины, запечатленные темной охрой в разгар одного из древних сражений.

Взгляд Саляма растерянно скользил по музейным биркам. «Музыкальный инструмент, лира с колками в виде голов буйволов. Золото. Город Ур. Шумерская цивилизация. 2400 г. до н. э.»… Едва Салям успел прочитать это, как лира исчезла с глаз — кто-то уже торопливо заворачивал ее в грязную простыню. Его взгляд переместился левее. «Священная чаша. Варка. Около 3000 г. до н. э.»… И дальше: «Статуя царя Энтемена. Город Ур. Шумерская цивилизация. 2430 г. до н. э.»… Статую по-хозяйски подхватили сразу двое мародеров и, шумно пыхтя, потащили из зала. Третий семенил впереди, показывая дорогу. Саляму вспомнились школьные уроки по истории и рекламный плакат, гласивший, что Багдадский национальный музей древностей таит в своем чреве сокровища, многим из которых насчитывается по пять тысяч лет! «Здесь вы познакомитесь не только с историей Ирака, но и с историей всего человечества», — любил говаривать их учитель.

Теперь же этот храм науки напоминал скорее овощной ряд на воскресном уличном базаре. Вокруг сновали десятки «покупателей», примеряясь к разложенному товару. Правда, их интересовали вовсе не горки помидоров и разноцветные гирлянды сладкого перца, а статуи и статуэтки, шкатулки и ларцы, кубки и чаши, многие из которых служили своим хозяевам еще на заре человеческой цивилизации…

Вдруг в зале послышалась громкая ругань. Кузнец что-то не поделил с соседом и тут же ринулся в драку. Обидчик, отлетевший от сильного удара назад, задел плечом высокий металлический стеллаж с древними амфорами, и тот, торжественно качнувшись из стороны в сторону, вдруг с немыслимым грохотом обрушился наземь, брызнув в стороны красными и синими черепками. Кто-то сильно пихнул Саляма в спину, и тот едва не попал под следующий удар разъяренного кузнеца. Подросток, от страха втянув голову в плечи, упал на колени и на четвереньках выполз из зала.

С бешено колотившимся сердцем он мчался по лестнице вниз. Чем ниже он спускался и чем тише становились крики наверху, тем спокойнее у него было на душе. Сюда еще никто из воров не добрался. Пока им хватало восемнадцати экспозиционных залов наверху. А здесь никого нет и никто его не обидит…

Салям добрался до какой-то двери и осторожно толкнул ее — та на удивление легко подалась. В комнате царил полумрак. Пол устилали бумаги, тут и там валялись выпотрошенные ящики письменных столов. Салям понял, что оказался в музейной конторе. Здесь нечего было грабить, хотя… По полу змеились оборванные шнуры и электрокабели. Кто-то все же вынес отсюда всю оргтехнику — телефоны, компьютеры, факсы…

«Может, они в спешке забыли хоть что-нибудь ценное?» — в отчаянии подумал Салям, озираясь по сторонам. Его взгляд упал на стол, ящики которого были на месте. Он открыл их все с помощью ножа, но в них было пусто. А самый последний не сумел выдвинуть — сломалось лезвие.

Все! Похоже, ловить тут нечего.

Салям с досады плюнул и направился было к выходу, но едва он отошел от стола, как тут же налетел носком сандалии на что-то выступающее из каменного пола. Скривившись от боли, он глянул под ноги и поразился своему невезению. Все напольные каменные плиты были пригнаны ровнехонько одна к другой, и лишь одна из них чуть выдавалась вверх. Надо же было наткнуться именно на нее! Салям опустился на корточки, потирая ушибленные пальцы на ноге. Затем, ни о чем еще не думая, запустил пальцы в щель между камнями и попытался расшатать ту плитку, которая выпирала. Он сам удивился тому, как легко камень подался из своей ниши. Салям опустил в нее руку и самыми кончиками пальцев нащупал что-то твердое и металлическое. О Аллах, наконец-то! Деньги!

Скорчившись на полу и изо всех сил — словно это помогло бы — вжимаясь щекой в холодный каменный пол, он пытался подковырнуть ногтями жестянку. После нескольких бесплодных попыток ему это удалось, и Салям, затаив дыхание, начал вытягивать находку вверх. Наконец он вытащил ее на свет божий и встряхнул. Внутри что-то глухо стукнуло, но на монеты не было похоже.

Он поднялся, сел за стол и, взяв обломок ножа, принялся внимательно рассматривать коробку со всех сторон. Больше всего она напоминала узкий ученический пенал. Заметив щель под крышкой, Салям втиснул туда краешек лезвия и потянул наверх. Действуя с осторожностью и отжимая разные края, он наконец сумел расколоть жестяную раковину…

И в следующее мгновение его постигло горькое разочарование. Внутри оказалась небольшая глиняная табличка с полустертыми каракулями. Десятки и сотни точно таких же табличек потоптали наверху в первые же минуты штурма музея. Салям огорченно вздохнул и уже хотел было запустить черепком в стену комнаты, но в последнюю секунду рука его дрогнула. Ведь если эту табличку спрятали от чужих глаз, значит, она чем-то отличалась от прочих, разве нет? Значит, она чего-то стоит?..

Салям машинально сунул ее в карман, отряхнул штаны и стал подниматься по лестнице обратно. Через несколько минут он с трудом протиснулся на улицу, обшариваемый жадными взглядами и поносимый последними словами теми, кто лез внутрь музея. Оказавшись на свежем воздухе, он быстро огляделся по сторонам и скрылся во тьме. Карман его чуть оттягивал плоский предмет, ценность которого ему не суждено было постичь.

 

ГЛАВА 1

Тель-Авив, суббота, три года спустя

На площади толпились знакомые все лица. Ультралевые, длинноволосые нью-хиппи, девчонки с пирсингом в носу и прочая публика, никогда не упускавшая случая погорланить на митингах теплыми субботними вечерами. Они вдохновенно исполняли свой традиционный гимн «Шир л'шалом», размахивали видавшими виды транспарантами, обжигали себе пальцы горячим воском, стекавшим с толстых свечей, и щеголяли в футболках с портретами Ицхака Рабина, народного героя, в честь которого эта площадь — крошечный кусочек Земли обетованной — получила несколько лет назад свое имя. Одни активисты раздавали направо и налево листовки и портреты Рабина, другие сидели тесными кружками и терзали свои гитары, а теплый средиземноморский ветерок подхватывал слова их песен и нес дальше.

Но сегодня здесь собралось и много других. Наряду с ветеранами пацифистских митингов и мирных маршей здесь были и мицрахим — еврейский пролетариат из Северной Африки, представители беднейших городов и социальных слоев Израиля. С некоторых пор их тоже смело можно было причислять к числу активных участников местной политической жизни. «Мы, как никто, знаем арабов! — таков был излюбленный лозунг этих уроженцев Марокко, Туниса и Ирака. — Мы знаем, что это за люди и на что они способны!» Это были самые непримиримые оппоненты левых и пацифистов, и все же сегодня они также собрались на площади Рабина.

Операторы всех израильских и главных мировых телекомпаний мира, включая Би-би-си и Си-эн-эн, медленно поворачивали объективы камер из стороны в сторону, давая своим зрителям общий обзор и время от времени выхватывая из толпы крупным планом отдельные, особенно примечательные лица. В какой-то момент, например, их внимание привлекла группа людей, которая трясла транспарантами на русском языке — эмигранты из бывшего СССР, которые также чаще всего занимали самую жесткую линию по отношению к арабам. Оператор Эн-би-си примеривал крупный план к весьма причудливой парочке: молодой человек в кипе стоял в обнимку с шоколадного цвета эфиопкой, закутанной, как в одеяло, в тонкую шаль. Оба держали в руках свечи, огонь которых отбрасывал фантастические блики на их лица.

Позади толпы, никем не замечаемый, стоял высокий старик с суровым лицом и остановившимся взглядом, устремленным куда-то вперед, поверх голов собравшихся. То и дело он совал руку во внутренний карман пиджака, словно проверяя, по-прежнему ли на месте спрятанное там сокровище.

Вокруг высокого подиума, воздвигнутого специально по такому случаю, перед самой толпой суетились репортеры, репетировавшие или уже выдававшие на камеру свои первые впечатления о происходящем. Громче и складнее других тараторил один американец:

— Итак, мы снова в Тель-Авиве, на площади Рабина, где в этот вечер проходит многотысячный митинг, участники которого готовятся отметить исторический момент в жизни израильского и палестинского народов. Всего через несколько дней лидеры двух стран прибудут с визитом в Вашингтон и на лужайке перед Белым домом в торжественной обстановке поставят свои подписи под мирным соглашением, которое положит конец кровавой вражде, сотрясающей Святую землю на протяжении последних почти ста лет. В настоящий момент лидеры Израиля и Палестины продолжают активные переговоры за закрытыми дверями в Иерусалиме, который находится отсюда менее чем в часе езды. Именно в эти минуты они заняты согласованием окончательных положений исторического документа. Я только что сказал, что переговоры проходят в Иерусалиме, и это глубоко символично. Но гораздо символичнее конкретное место, выбранное для встречи сторон. Это здание правительства Израиля, когда-то служившее штаб-квартирой британским колониальным властям, расположенное точно на границе между традиционно арабским восточным Иерусалимом и западным, считающимся столицей мирового еврейства…

Впрочем, историческое подписание еще впереди, но главные события уже начинают разворачиваться прямо на наших глазах, здесь, в центре Тель-Авива. Где-то через час мы ожидаем прибытия на митинг израильского премьера, с уст которого наконец должна сорваться короткая фраза: «Кен л'шалом!» — что означает «Да — миру!». Этот, безусловно, крупный политический шаг призван продемонстрировать всей мировой общественности и прежде всего его собственным соотечественникам, что настало время собирать камни и забыть о многолетней вражде…

Не открою большого секрета, если скажу, что не всем это понравится. У израильского премьера хватает оппонентов, которые открыто заявляют, что он не имел права договариваться с палестинской стороной от имени израильского народа, что он не должен соглашаться на эвакуацию израильских поселений с Западного Берега реки Иордан и, главное, что ему не удастся официально добиться разделения Иерусалима. Последнее — главный камень преткновения в отношениях как между арабами и израильтянами, так и между самими евреями. До самого последнего времени официальный Израиль настаивал на еврейской целостности Иерусалима. И новая позиция израильского премьера — тягчайший грех в глазах некоторых его соотечественников… Секундочку, режиссер передает мне, что премьер-министр уже прибыл…

По толпе прокатилась волна общего движения — тысячи людей обратили взгляды на трибуну. К микрофону вышел заместитель премьера, появление которого публика приветствовала вежливыми, но редкими хлопками. Номинально тот числился коллегой премьера по партии, однако всем было хорошо известно — на деле два этих человека были непримиримыми политическими противниками.

Оратор отнял своей речью у собравшихся немало томительных минут, но аплодисментов удостоился лишь однажды, когда произнес: «И в заключение я бы хотел отметить…» Наконец он объявил выход своего патрона, кратко напомнив людям все его основные достижения и провозгласив его «адвокатом мира». Отойдя от микрофона, он пропустил к нему того, кого люди терпеливо ждали вот уже больше часа. Толпа взорвалась оглушительной овацией и громкими одобрительными возгласами. Нет, все эти люди вовсе не признавались в любви конкретному человеку. Они выражали поддержку тому, что тот собирался для них всех сделать, и при этом сознавали, что только ему, пожалуй, это было под силу. Никто другой на его месте не решился бы пойти на такие жертвы во имя прекращения кровопролития и достижения мира. Всего несколько дней — и с войной, которая затронула каждую израильскую семью вплоть до третьего колена, будет покончено!..

Ему было около семидесяти, этому герою четырех израильских войн. Если бы он пожелал надеть все свои воинские награды, они закрыли бы ему пиджак от воротника до талии. Но нет, ничто не напоминало о его боевом прошлом, если не считать того, что он заметно припадал на правую ногу — следствие давнего ранения. Два десятка лет он отдал активной политической деятельности, и все эти годы оставался солдатом. Пресса даже когда-то окрестила его ястребом за открытую оппозицию всевозможным «миротворцам». Но теперь времена изменились. И он понял, что шанс для достижения мира действительно выпал уникальный.

— Мы все устали, — начал он, мгновенно оборвав этими негромкими словами многотысячный гвалт. — Мы все смертельно устали воевать каждый день на протяжении всей нашей жизни. Мы устали носить военную форму. Устали посылать на гибель наших детей прямиком со школьной скамьи. Устали без конца вооружаться и перевооружаться. Устали править народом, который не желает, чтобы мы им правили. Мы не живем, а воюем. Мы всегда воюем. С пеленок и до гроба. И все бы ладно, но мы устали. Мы изнемогаем.

Как только премьер начал свою речь, высокий старик перестал походить на статую и начал протискиваться вперед, бормоча на ходу:

— Прошу прощения, прошу прощения…

Он пробирался вперед, вежливо, но твердо. Он был абсолютно седой, этот старик, и тяжело дышал. На вид ему было никак не меньше лет, чем премьеру. Очень скоро воротник его рубашки потемнел от пота. Ему было тяжело, но он не останавливался. Он походил на человека, опоздавшего на поезд и стремящегося в отчаянной попытке вскочить на подножку последнего вагона.

За считанные минуты седой переместился с дальней периферии митингующих почти в самый центр. Охранник в штатском, затерявшийся в третьем-четвертом ряду перед трибуной, обратил внимание на энергичного старика и тут же поднес к лицу рацию. Его коллеги, несшие вахту вблизи премьера, мгновенно повернулись в нужную сторону. Старик по-прежнему лез вперед, не делая никаких попыток таиться.

Когда он протискивался рядом с первым охранником, тот попытался его остановить:

— Уважаемый! Уважаемый! — Старик на мгновение нетерпеливо обернулся, и охранник узнал его. — Господин Гутман! Эй, господин Гутман!

Люди перед стариком начали расступаться. Они его тоже узнали. Это был профессор Шимон Гутман. Для одних — ученый и провидец, для других — крайне правый консерватор и профессиональный политический подстрекатель. К нему относились по-разному, но равнодушных не было. Гутман не вылезал с телевизионных ток-шоу и с радио, его голос звучал, казалось, из каждого утюга. Известность он приобрел несколько лет назад, когда израильтяне ушли из сектора Газа. Гутман взобрался тогда на крышу дома в одном из последних эвакуируемых израильских поселений и кричал в объективы телекамер, что израильская армия «совершает преступление против народа, бросая свою родину к ногам воров, убийц и террористов».

В тот момент, когда Гутман вежливо убрал с дороги молодую мать, державшую на руках ребенка, охранник крикнул:

— Стой! Дальше нельзя! Я кому сказал?!

Старик и бровью не повел.

Охранник решил наконец двинуться на перехват. Он раздвинул плечом стайку подростков и почти тут же понял, что догнать нарушителя будет непросто. Его рука уже потянулась за пистолетом, но замерла на полдороге. Нет, это не вариант. Как только окружающие увидят оружие, может начаться паника. Он крикнул снова, но его голос был заглушён восторженным ревом толпы.

— …Нас не заподозришь в большой любви к палестинцам, а их не заподозришь в большой любви к нам, — продолжал между тем премьер. — И, похоже, этого уже не изменишь. Однако…

Охранник бесцеремонно убрал с дороги пожилую пару и попытался дотянуться до Гутмана, но его пальцы схватили воздух в считанных сантиметрах от воротника. Перед самым подиумом люди стояли особенно плотно. Понимая, что дальше ему не пролезть, охранник вновь окликнул Гутмана и попытался ухватить его за рубашку. Тщетно.

Гутман подобрался почти к самой трибуне. Премьер, заканчивавший свою речь, находился теперь от него всего в полутора десятках метров.

— Коби! — во всю силу легких крикнул старик. — Коби! Эй, Коби!

Лицо его от напряжения стало багровым, на шее вздулась толстая вена. Охранники, стоявшие рядом с премьером, меж тем перегруппировались. Двое подошли к нему вплотную с обоих боков, а еще один остановился перед ним, наполовину закрывая его плечом.

И в этот момент еще один охранник, находившийся в толпе репортеров и не спускавший внимательных глаз с Гутмана, вздрогнул. Ему что-то показалось. Он не был уверен, что он это точно увидел. Поэтому он переместился на шаг влево и изо всех сил вытянул шею, пытаясь разглядеть то, что его насторожило. В следующее мгновение он похолодел: Гутман, по-прежнему безуспешно пытавшийся привлечь внимание премьера, полез правой рукой во внутренний карман своего пиджака…

Первый выстрел оказался и последним. Их так учили. Поражение точно в голову, вызывающее немедленную смерть или по крайней мере парализующее жертву, чтобы та, даже рефлекторно, не смогла спустить курок или привести в действие взрыватель спрятанной под одеждой бомбы. Ни одной лишней секунды жизни. Выстрел — смерть. Только так.

Голова Гутмана взорвалась на глазах у десятков окружавших его людей, во все стороны брызнули кровь и мозг. В ту же секунду охрана грубо стащила премьера с трибуны и поволокла к бронированному авто. Митингующие, еще минуту назад бесновавшиеся от восторга, теперь были охвачены диким ужасом, по толпе прокатился панический стон. Одни пятились, другие, напротив, напирали. К месту происшествия мгновенно подтянулось целое отделение полицейских. Взявшись за руки, служители правопорядка заключили труп Гутмана в живое кольцо. Им пришлось непросто: прокатывавшиеся по толпе волны хаотического массового движения ежесекундно грозили опрокинуть импровизированный кордон. Воздух наполнили истеричные вопли, ругательства, детский рев…

Начальник личной охраны премьера стал энергично протискиваться к месту происшествия. Сунув под нос полицейскому свое удостоверение, он нырнул у того под рукой и едва не налетел на распластанное в луже темной крови недвижное тело.

От головы Гутмана мало что осталось, весь его пиджак и рубашка были залиты кровью. Старик лежал лицом вниз, и начальнику охраны пришлось наклониться и перевернуть труп — для того чтобы получить доступ к карманам.

Бывалый вояка смертельно побледнел. Нет, его вовсе не шокировал вид трупа, уж чего-чего, а убитых и искалеченных он в своей жизни навидался. Взгляд его был прикован к правой руке Гутмана, которую тот минуту назад сунул во внутренний карман своего пиджака. И, как теперь стало ясно начальнику охраны, вовсе не за пистолетом. Именно это его и сразило. В правой руке трупа была зажата какая-то вся красная от крови бумажка.

Шимон Гутман не хотел убивать премьер-министра. Он хотел ему что-то сообщить.

 

ГЛАВА 2

Вашингтон, воскресенье, 09:00

— Подъем, сонное царство, подъем! Нас ждут великие дела!

— Какие, к черту, дела…

— Вставай, вставай, хватит нежиться!

— Не…

— А тебе известно, что ничто на свете не способно так взбодрить человека, как чашечка обжигающего ароматного кофе… выплеснутая на живот?

— Что?! — тут же взвизгнули под одеялом.

Мэгги Костелло рывком села на постели и с трудом разлепила глаза. Она всем сердцем ненавидела утро как время суток и была убеждена, что воскресный сон до обеда необходимо занести отдельной поправкой в Конституцию в качестве священного и неотъемлемого права каждого законопослушного гражданина.

Разумеется, Эдвард был категорически против. Окинув его сонным взглядом, Мэгги решила, что тот был на ногах минимум часа три. Среда меняет людей. Раньше он таким не был. В Африке, где они познакомились, Эдвард дрых днями и ночами, как откормленный домашний кот. Но переезд все изменил. Теперь Эдвард слыл образцовым вашингтонцем и каждый божий день не позже шести часов утра легкой трусцой выбегал из дома. Прижимая к груди скомканную подушку и подслеповато щурясь, Мэгги разглядела его потемневшую от пота футболку. Ну, так и есть. Значит, пока она тут спала и никому не мешала, он уже успел сбегать до парка Рок-крик, покружить там часок-полтора по аллеям и вернуться обратно. Умеют же люди…

— Оторвись от подушки и поднимайся! — приказал Эдвард уже из ванной. — К вечеру мы должны обставить наше жилище до последней комнаты с шиком и блеском! Я уже набросал примерный планчик — что сначала делать, что потом. Помни, у нас на это всего один день. Зато весь.

— Не весь… — еле слышно пробормотала Мэгги, едва сумев разлепить губы. По утрам в воскресенье к ней всегда являлась пара-тройка клиентов, у которых не было возможности выбраться к ней в будние дни.

— Точнее, не весь, — будто услышав ее, прокричал Эдвард сквозь плеск воды. — Не забудь, у тебя сначала встреча.

Мэгги без сил повалилась на постель и подтянула к себе телевизионный пульт. Раз уж ее заставили проснуться в такую рань, это надо чем-нибудь компенсировать. Хотя бы утренним ток-шоу или «Новостями». Блаженно сомкнув веки, она наугад ткнула пультом в сторону телевизора и нажала кнопку.

«…Иерусалим замер в тревожном ожидании после того, что случилось вчера вечером на многотысячном уличном митинге. Напомним, что во время выступления перед собравшимися премьер-министра на него была совершена попытка покушения. Сейчас еще трудно сказать, в какой степени это событие повлияет на переговоры о мирном урегулировании конфликта на Ближнем Востоке, которые продолжаются вот уже несколько дней в Иерусалиме и обещают увенчаться…»

— Дорогая, я серьезно! Твоя парочка пожалует к нам уже через двадцать минут. Я уже обратил внимание, что эти люди никогда не опаздывают.

Мэгги, по-прежнему не размыкая глаз, увеличила громкость. Ведущий Эй-би-си разговаривал то с собкором в Иерусалиме, то с правительственным репортером в Белом доме. Из его слов выходило, что американская администрация прикладывает все силы к тому, чтобы досадное происшествие не отразилось на переговорном процессе.

«Какой ужас!» — подумала Мэгги.

Какой-то дурацкий инцидент, возможно, чистой воды провокация, поставил под угрозу многодневный труд десятков людей, которым удалось наконец посадить израильтян и палестинцев за стол переговоров и вплотную приблизиться к достижению согласия. Нет, речь идет вовсе не о высокопоставленных политических деятелях, госсекретарях и дипломатах — эти-то привыкли вылезать на первый план в самый последний момент, чтобы лишний раз засветить свои физиономии перед камерами и вкусить плоды достигнутого не ими. Речь о рядовых специалистах — психологах и аналитиках, посредниках и переговорщиках, — которые кропотливо и на протяжении многих недель, если не месяцев, трудились во имя того, чтобы эти переговоры стали возможны.

«Бедные, какое невезение…»

Мэгги искренне переживала за них, ибо все они были ее коллегами.

«…Итак, друзья, в Вашингтоне и на всем Восточном побережье девять пятнадцать, и мы продолжаем…»

— Я, между прочим, смотрю!

— У тебя нет на это времени, — парировал Эдвард, загородивший экран своим мускулистым торсом.

— Слушай, с каких это пор ты стал так заботиться о моем рабочем расписании?

— Ну кто-то же должен о нем заботиться. — Он забросил полотенце на плечо и улыбнулся. — И потом, Мэгги… Твое воскресное расписание — это и мое расписание. Если опоздаешь с чем-нибудь с самого утра, то потом не нагонишь и все остальное. Это аксиома. Ты должна быть благодарна мне за то, что я работаю твоей ходячей записной книжкой.

— Ладно, уговорил. — Мэгги наконец заставила себя подняться с постели и потянуться. — И будь по-твоему: я тебе благодарна.

— А политика тебя вообще больше не должна интересовать! Сколько уж времени прошло, а ты все туда же. Какое тебе дело, что происходит где-нибудь на другом краю света? Это больше не твои проблемы, Мэгги.

Мэгги вновь отметила, как сильно он изменился после переезда в Вашингтон. Словно три года назад она знакомилась с совершенно другим человеком, который щеголял в потертых расхоженных сандалиях и мятой рубашке поло. Нет, он как был красавчиком, так им и остался. Сильный, подтянутый мужчина с правильными чертами лица. И все же… Мэгги живо припомнила свои дублинские школьные годы и как они с девчонками говорили про таких ребят, что на них «напал пафос». Перебравшись в Вашингтон, Эдвард получил неплохую должность в министерстве внешней торговли и быстренько перенял местную манеру выглядеть, вести себя и одеваться. Теперь он неизменно был чисто выбрит, не вылезал из строгого, с иголочки костюма и, в сущности, слился с окружающим его деловым пейзажем настолько органично, что с расстояния десяти шагов его можно было легко спутать с совершенно незнакомым мужчиной. Вашингтон овладел его душой и сердцем и крепко там поселился. Все белые мужчины походили здесь один на другого будто близнецы. Теперь, даже если сильно поскрести, весьма трудно было бы извлечь из-под этой лощеной оболочки прежнего Эдварда — веселого и беззаботного бессребреника, развозившего гуманитарную помощь по грязным африканским лачугам… того самого Эдварда, в которого она когда-то влюбилась.

Впрочем, они сошлись далеко не сразу. Вскоре после их знакомства Эдварда услали в длительную командировку в Южную Америку, а когда он наконец вернулся, настало время и Мэгги собирать чемоданы — она отправилась на Балканы. Это был привычный образ жизни для людей их профессий, и с этим ничего нельзя было поделать. В конце концов, чуть больше года назад, их пути-дорожки вновь пересеклись на Африканском континенте. Мэгги тогда пребывала в глубочайшей депрессии из-за одного эпизода, о котором она до сих пор не могла вспоминать без содрогания… И Эдвард очень вовремя оказался рядом и подставил ей свое мужское плечо. Она никогда не забывала об этом.

Освежившись прохладной водой и выбравшись из душа, она услышала писк интеркома в прихожей. Стало быть, клиенты уже стоят у ее порога и готовятся его переступить. У нее есть две минуты на то, чтобы обтереться мохнатым полотенцем и одеться. Мэгги заметалась по ванной, затем швырнула полотенце на пол и вернулась в спальню. Забрав волосы в небрежный хвост, она распахнула шкаф, схватила первые же попавшиеся на глаза туфли и серый кардиган почти до колен.

Уже в прихожей она быстро и внимательно глянула на себя в зеркало. Ничего, сойдет. Она тоже изменилась после переезда в Вашингтон. А особенно изменился ее гардероб. Лиз, ее младшая сестра, ехидно обзывала его «монастырской лавкой „У Святого Эдварда“».

— Ну как, сестричка, что новенького прикупила себе в своей лавочке «У Святого Эдварда»? Посмотри на себя! Тебе никто не говорил, что на свете, помимо черного, белого и серого, бывают и разные другие цвета? Что это за свитер, прости Господи? Да мы обе в него влезем и еще поставим туда телевизор! Знаешь, Мэгги, кто так одевается? Безнадежно растолстевшие старые девы. От кого ты прячешь свою фигуру? Да знаешь ли ты, что в Вашингтоне другой такой нет? Слушай, а может, ты работаешь на ФБР в качестве агента под прикрытием? Или от кого-то скрываешься?

Мэгги всегда в таких случаях только отмахивалась от Лиз. Но в душе понимала, что та права.

— У меня такая работа, что я не должна привлекать к себе внимание. Если хочешь, я должна казаться призрачной. Разговаривая со мной, муж и жена, которые находятся на грани развода, должны видеть не меня, а друг друга.

Лиз лишь презрительно хмыкала в ответ на такие объяснения.

— Ты сама так не думаешь, а просто тупо цитируешь какой-нибудь ваш заумный учебник по психологии!

И опять Лиз была права. Мэгги никогда не говорила ей, что в Вашингтоне на нее вдруг стал серьезно «давить» вкус Эдварда. Но Лиз и сама догадалась. Отсюда и взялась эта «монастырская лавка»… Еще три года назад Мэгги жить не могла без узких топиков и мини-юбок, самая длинная из которых не закрывала колени. Но после переезда Эдвард вдруг перестал все это одобрять. Он никогда не ставил ей ультиматумов, но и не забывал давать советы вроде:

— Знаешь, мне кажется, вот этот цвет пойдет тебе больше…

Или:

— Не думаю, что стоит сейчас так выходить. Все-таки не лето на дворе, да и вообще…

В какой-то момент Мэгги поймала себя на мысли, что влияние Эдварда в вопросах одежды стало определяющим. Влияние это в конечном итоге приучило ее одеваться более скромно и менее сексуально. И оно все нарастало.

Она не жаловалась Лиз. Во-первых, та и без того терпеть не могла Эдварда. С самого начала. Ну вот так бывает. Увидишь незнакомого человека, и хочется думать, что эта встреча с ним будет последней в твоей жизни. И Мэгги считала, что нет никакого смысла подливать масла в огонь. К тому же жаловаться было бы несправедливо по отношению к Эдварду. В конце концов, Мэгги не особенно-то сопротивлялась и нынешняя манера одеваться вполне ее устраивала. Она привыкла. И потом… Да, когда-то она любила выглядеть «секси». Ну и чем это все закончилось?.. Нет, Мэгги не собиралась повторять прошлых ошибок.

Она распахнула двери перед Кейти и Брэдом Джордж и провела их в кабинет. Мэгги работала штатным психологом в администрации Виргинии и специализировалась на разрешении супружеских споров. Это была принудительная спецпрограмма, в которой обязаны принять участие все, кто решил развестись. Стандартный курс включал в себя шесть посещений психолога. Мэгги не ставила перед собой цели во что бы то ни стало сохранить семью. Она лишь помогала людям цивилизованно разрешить их проблему — чтобы они разошлись мирно, без судебных тяжб и скандалов. Во всяком случае, власти Виргинии ждали от нее именно этого.

Она усадила Джорджей, напомнила, на чем остановились в прошлый раз, и спросила, удалось ли им за прошедшее с последнего посещения время самостоятельно уладить еще какие-то вопросы. Покончив с преамбулой, Мэгги закинула ногу на ногу, скрестила руки на груди и жестом дала супругам понять, что теперь настала их очередь говорить. Они восприняли это слишком буквально и с ходу продолжили ссору, которую, очевидно, начали еще по дороге сюда.

— Дорогая, я еще раз повторяю, что буду счастлив оставить тебе дом и машину. Но на одном условии…

— Чтобы я не смела высунуть нос на улицу и ни на минуту не отходила от твоих детей!

— От наших детей, Кейти. Ты хотела сказать: от наших…

Они переживали «второй переходный возраст», который настигает каждого человека где-то сразу после сорока. У Мэгги он был еще впереди. Но пара принадлежала к одному поколению, а у нее складывалось впечатление, что она сидит в одной комнате с инопланетянами. Она слушала их и не понимала. Кейти искренне возмущалась тем, что Брэд собирался оставить за собой летний домик в Нью-Гэмпшире. Брэд парировал это тем, что она все равно там почти никогда не появлялась. Зато когда он привез туда больного отца, она пальцем не пошевелила, чтобы помочь старику и поухаживать за ним. Кейти тут же припомнила мужу, как «по-свински» он обошелся уже с ее родителями, когда те приехали повидаться с внуками.

Мэгги решила, что пора сворачивать лавочку. Четыре недели Джорджи исправно посещали ее на дому и за все это время не восприняли, кажется, ни одного ее слова. Они слышали только самих себя. Поначалу Мэгги избрала тактику «доброго полицейского». Она старалась не вмешиваться в их яростные споры, почти ничего не говорила и только мягко, понимающе улыбалась. Когда эта тактика себя не оправдала, Мэгги ее сменила. Почти целую неделю она вела себя предельно активно, твердо и властно держа в своих руках все нити разговора. Мэгги не церемонилась, часто прерывала своих визави, а когда ей что-то не нравилось, прямо высказывала свои претензии, не обращая внимания на реакцию Джорджей. Но и эта тактика не сработала. За все время, что они провели вместе, не произошло никаких мало-мальских подвижек в их отношении друг к другу и не удалось разрешить ни одной, даже самой пустяковой, «предразводной» проблемы.

— Мэгги, вы видите? Нет, вы только полюбуйтесь на это! Это же уму непостижимо!

Мэгги в который раз пожалела о том, что после переезда в Вашингтон взялась за эту работу. Тогда ей это казалось более чем логичным. В вакансии было четко сказано: психолог по разрешению конфликтов. Именно им она и была. Разводами, положим, до того момента никогда не занималась, но ведь профессия-то та же. Что еще ей оставалось делать? Вернуться к прежнему? Она даже думать об этом боялась… После того, что произошло. А все остальное ей годилось: разводы, хозяйственные споры, мелкие управленческие конфликты — какая разница.

Но, черт возьми, Джорджи, сами того не желая, практически убедили ее в том, что она тогда совершила большую ошибку, подавшись со своим резюме в администрацию Виргинии.

— Послушайте, Мэгги, вы можете мне объяснить, на каком основании она тут лепит из меня монстра? Я ведь четко сказал, что оставляю ей дом. Машину. Дам разумное содержание с учетом всех ее запросов. Я не привык бегать от ответственности. Чек всегда со мной, и я готов подписать его в любую минуту. Но неужели я не имею права просить в ответ того, что и без моих просьб является очевидным?

— Ничего себе! Да ты просто хочешь контролировать каждый мой шаг!

Брэд одарил жену снисходительной улыбкой и вновь обратился к Мэгги:

— Хорошо, назовем это моим условием. Но, видит Бог, это очень, очень простое условие! Если Кейти хочет получать от меня деньги на содержание и воспитание наших детей… Я прошу в обмен всего лишь одного: чтобы она занималась именно этим — содержанием и воспитанием наших детей. И больше ничем, потому что любое другое занятие непременно снизит эффект основного!

— Другими словами, Мэгги, он не заплатит мне ни цента, если я не брошу работу и не превращусь в вечную домохозяйку. Нет, вы понимаете, к чему он клонит?

Мэгги вдруг уловила в голосе Кейти что-то новенькое и решила ухватиться за это. А вдруг…

— Как вы думаете, Кейти, зачем вашему мужу необходимо, чтобы вы бросили свою работу?

— Кейти, не ломай комедию, мы с Мэгги уже устали от твоих фантазий! Говори по существу!

— Брэд, я задала вопрос вашей жене и жду ответа именно от нее.

— Хорошо, хорошо… — Брэд рассмеялся.

— Не знаю, Мэгги… Он говорит, что так будет лучше для детей.

— Но вам кажется, что за этим кроется что-то иное?

— Да.

— Господи, Кейти, опять ты за свое!

— Брэд, я разговариваю сейчас с вашей женой.

— Да пожалуйста…

— Продолжайте, Кейти.

— Порой у меня такое ощущение, что Брэд… что ему нравится моя зависимость от него.

— Понимаю. — Мэгги заметила, что Брэд вновь что-то хочет сказать, и, мягко улыбнувшись, покачала головой. — А как вы думаете, Кейти, почему ему это нравится?

— Не знаю. Может быть, ему нравится видеть, что я слабая. Вы в курсе, что его первая жена была алкоголичкой? А вам известно, что как только она вылечилась от своей зависимости, он тут же расстался с ней? Она бросила пить — и Брэд мгновенно бросил ее!

— Не смей впутывать в это дело Джули! Это уже переходит всякие границы!

Мэгги делала записи в своем блокноте, одновременно не спуская внимательных глаз с супругов. Ловкий трюк, которому она долго училась, но он того стоил.

— Эдвард, а теперь давайте послушаем вас.

— Эдвард?..

— Прошу прощения, Брэд, конечно! Извините меня. Что вы можете сказать в ответ на слова Кейти о том, что вам нравится видеть ее слабой и вы препятствуете тому, чтобы она обрела независимость? Кейти, я ведь правильно вас поняла?

Брэд говорил долго и горячо. Он с негодованием отверг все выдвинутые против него обвинения и, в частности, сообщил высокому суду, что давно хотел расстаться с Джули, целых два года, но считал недостойным бросать ее в трудную минуту. Мэгги на несколько секунд отвлеклась. Ей показалось, что в прихожей опять запищал интерком и Эдвард с кем-то по нему говорит. Потом послышался звук шагов, причем у Мэгги было полное впечатление, что в квартиру вошло по меньшей мере двое… Кто же?

Уже жалея о том, что своими вопросами вторглась не совсем в свою сферу — скорее это была та половина поля, на которой обычно играли психотерапевты, — Мэгги решилась на еще один резкий поворот.

«Пора заканчивать этот балаган…»

— Брэд, какие у вас барьеры? — неожиданно перебила она его.

— Что-что, простите?

— Барьеры. То, чем вы точно, абсолютно ни при каких обстоятельствах не можете поступиться. То, на чем не готовы строить компромиссы. Кейти, вас это тоже касается. Подумайте оба. Выпишите каждый свои.

Мэгги передала им листочки бумаги и карандаши. Супруги тут же начали молча строчить. А Мэгги вновь вдруг припомнилась монастырская школа для девочек в Дублине. Лето, экзаменационная сессия, монашки-училки, внимательно следившие за тем, чтобы их воспитанницы не пользовались шпаргалками. Только сегодня она сама оказалась в роли училки…

Она исподволь принялась наблюдать за сосредоточенными лицами Джорджей. Вот сидят перед ней два человека, мужчина и женщина, взрослые, неглупые, нормальные… Когда-то они настолько сильно влюбились друг в друга, что решили пожениться, делить вместе стол и кров… Родили детей… Когда они с Эдвардом увиделись в Африке во второй раз, она мечтала примерно о том же и слышать больше не хотела ни о каких зонах вооруженных конфликтов, ни о каких «горячих точках», ни о каких переговорах, ни о кофе и сигаретах в режиме «нон-стоп», двадцать четыре часа в сутки, ни о каком спасении мира… Она, взрослая, неглупая, нормальная тридцатипятилетняя женщина, мечтала о доме, семье, уюте и покое. И пусть эти мысли посетили ее на пятнадцать лет позже, чем всех ее школьных подруг. Не важно. Главное, что они вообще ее посетили.

— Брэд, вы закончили? А вы, Кейти?

— Нет, я еще многое не записала!

— Мы говорим о непреодолимых барьерах, но далеко не все наши пожелания являются таковыми. Нужно уметь подходить к ним избирательно. Не забывайте, что у нас сложилась конфликтная ситуация. Каждый из вас обязан в первую очередь думать о компромиссах. Но прежде — определить для себя личные барьеры. Их не может быть много.

— А сколько?

— Давайте ограничимся тремя на каждого из вас.

— Тремя?! Да вы издеваетесь, Мэгги?!

— Вовсе нет. Это правило. Правила здесь устанавливаю я.

— Хорошо… — Кейти растерянно пробежалась глазами по своему длиннющему списку и начала неуверенно зачеркивать отдельные строчки.

Мэгги терпеливо ждала.

— Итак?

— Первое — это содержание на детей. Мои дети не должны нуждаться. Им необходима финансовая стабильность.

— Хорошо. Второй барьер?

— Дом. Дети привыкли к нему, они ничего, кроме него, не видели. Я не хочу, чтобы им пришлось начинать все заново на другом месте.

— Логично. Третий?

— Дети остаются у меня, я являюсь их матерью и хочу оформить полное опекунство. Это мое твердое условие.

— Кейти, ты бредишь?! — вскричал ее муж.

— Нет, Брэд. Сначала покажи свои барьеры.

— Слушай, мы с тобой про твое полное опекунство говорили уже тысячу раз!

— Брэд, Кейти права, познакомьте нас со своими барьерами.

— Отлично! Превосходно! Итак, я хочу забирать детей на День благодарения, я хочу, чтобы в этот день мои родители садились за один стол со своими внуками. Это мое первое условие, и я на нем настаиваю.

— Хорошо, продолжайте.

— Я хочу иметь право видеться с ними, когда мне этого захочется. Вот так, чтобы я просто снял трубку и сказал… ну я не знаю… «Привет, Джоуи, старина, сегодня суперфинал, я заеду за тобой в четыре…» Вы понимаете меня, Мэгги? Я хочу иметь доступ к моим детям без всяких там судебных бумажек и печатей. И не тогда, когда мне скажет она, а когда это скажу я.

— Даже не мечтай об этом, Брэд.

— Кейти, мы с вашим мужем еще не закончили. Ваш третий барьер?

— У меня еще несколько важных…

— Мы решили, что их всего будет три.

— Хорошо… — Брэд набычился, сосредоточенно разглядывая носки своих туфель. — Я не дам Кейти ни цента, если она откажется посвящать детям все свое время.

— Прошу прощения, Брэд, но мне кажется, что вы тем самым просто зачеркиваете первый барьер вашей жены. А так делать нельзя.

— Отлично, тогда я скажу по-другому. Я буду платить за содержание и воспитание моих детей лишь в том случае, если получу гарантию, что эта услуга будет оказана им по высшему разряду. А это значит, что за детьми должна присматривать их мать, ибо никакая няня, никакой детский сад не сравнятся с родной матерью.

— Но это же несправедливо! Ты используешь наших детей, чтобы шантажировать меня! Я же не прошу тебя бросать твою работу, почему же ты требуешь этого от меня? Так нечестно, Брэд!

И спор разгорелся с новой силой. Мэгги вновь перестала для них существовать. Крики, взаимные обвинения, полускрытые угрозы, заламывание рук и слезы — полный джентльменский набор.

«Ну а что я хотела? Чего еще можно ждать от людей, которые видеть друг друга не могут, но которых жизнь связала по рукам и ногам общими обязательствами? Они не могут просто плюнуть и разойтись в стороны. Но они и не могут разделить между собой то, что их связывает. Дай им волю, они вцепятся друг другу в горло…»

Мимолетное воспоминание всплыло в ее голове, и Мэгги, вздрогнув, прогнала его… Смахнув с виска бисеринку пота, она вдруг успокоилась. Видение из прошлой жизни было болезненным, но навело ее на одну мысль.

— Кейти, Брэд, прошу тишины. Я приняла решение. Наши встречи не несут в себе никакой практической пользы. Они только отнимают у нас у всех время. Поэтому… будем считать, что курс окончен.

С этими словами Мэгги торжественно захлопнула тонкую папку, которая лежала у нее на коленях.

Супруги Джордж потрясенно смотрели то на нее, то друг на друга. В комнате воцарилась идеальная тишина. Мэгги чувствовала на себе прожигающие насквозь взгляды, но делала вид, что ничего не замечает, и деловито завязывала на папке тесемки.

— О бумагах не беспокойтесь, я отвезу их завтра в администрацию. Насколько я понимаю, у вас у каждого есть личный адвокат, не так ли? Что ж… мы не смогли разрешить наших проблем, но по крайней мере выявили самые болезненные точки. Это тоже работа, за которую адвокаты скажут нам всем спасибо. На суде. — Мэгги решительно поднялась со стула, мягко улыбнулась окаменевшим Джорджам и бросила им прощальное напутствие: — Суда не бойтесь. Все будет хорошо, я уверена. Полагаю, вас обоих устроит то решение, которое в итоге будет принято.

Брэд вдруг начал сокрушенно качать головой и бормотать что-то себе под нос.

— Брэд?

— Вы не можете так поступить с нами, не можете…

— Как? Простите, я не понимаю.

Мэгги бросила папку себе на стол, сложила руки на груди и изобразила на лице вежливое удивление.

— Вы не можете нас вот так просто… бросить!

Тут опомнилась и Кейти.

— Вы нужны нам, Мэгги, разве вы не понимаете? Мы без вас не справимся!

— Уверяю вас, вы на себя наговариваете. Вам делать ничего не придется, все сделают адвокаты. Бракоразводный процесс — одна из самых банальных и простых процедур в судопроизводстве, это я вам точно говорю.

Мэгги остановилась перед окном и тут услышала, как в прихожей вновь запищал интерком. Да, клиент идет сегодня косяком…

— О, Мэгги, вы не понимаете! Нам там не поздоровится, я это печенкой чую! — горячо причитал Брэд. — Из нас выкачают кучу денег и распустят на таких условиях, что хоть в петлю лезь, я уж знаю, я слыхал, как у нас все делается в судах! Не обрекайте нас на это, пожалуйста, не бросайте нас!

Ага, сработало.

— Обещаю, мы все сделаем, как вы скажете! Все! — не унимался Брэд. — Давайте попробуем, а? В самом деле, давайте! Помогите нам! Кейти, ну что ты молчишь?

— Мэгги… — У той задрожали губы. Она была согласна на все.

— Да, собственно, уже поздно как-то помогать. Вы же сами видите. Мы не смогли договориться даже по самым базовым вопросам. И я гарантирую вам, что ничего страшного и трагичного в суде нет и быть не может. Это рутина, пустая формальность, которая лишь закрепит все официально и цивилизованно.

— Нет-нет, Мэгги, так не пойдет! Мы затем и пришли к вам, чтобы вы избавили нас от суда! — Это наконец прорвало Кейти. — Да и если подумать, мы не ставим друг перед другом невозможных задач. Вы попросили нас выставить барьеры, мы их выставили. Вы попросили сократить их число — пожалуйста. Я чувствую, что решение где-то близко!

Мэгги резко обернулась от окна.

— Даю вам еще десять минут. Ни секундой больше.

На самом деле все заняло пятнадцать. Но спустя четверть часа они расстались, довольные друг другом. Более чем. Кейти и Брэд договорились делить сумму, выделяемую на воспитание их детей, пропорционально доходам каждого. Брэд подписался на большие деньги, так как он и зарабатывал больше. Также они решили, что если все-таки Кейти решится уйти с работы и ее денежный вклад сократится до нуля, то Брэд добавит что-то из своего кошелька лично для нее. Он назвал это «щедрым стимулом». Дети останутся жить с матерью, но в выходные у отца будет право забирать их к себе. И разумеется, на День благодарения.

На прощание Брэд и Кейти поочередно обняли Мэгги, а потом на радостях обнялись и сами, что вызвало у их «психотерапевта» улыбку. Оставшись одна, Мэгги вернулась в свое кресло, чтобы перевести дух. Может быть, в этом выход? Может быть, именно таким способом ей — не сразу, конечно, но в конечном итоге — удастся компенсировать то, что она сама же и натворила год назад? Шаг за шагом, пусть медленно, но, может быть, ей удастся в конце концов возместить потерю…

Она потешила себя этой иллюзией не больше минуты. А потом взглянула правде в глаза. Если всерьез надеяться на полновесную компенсацию за то, к чему привела та ее давняя трагическая ошибка, ей придется сидеть в этой комнате с супружескими парами до скончания веков… без выходных, сна и перерывов на обед! И даже в этом случае компенсацию нельзя будет считать полной.

Она глянула на часы. Пора. Эдвард небось уже ждет ее в машине со своим чертовым планом, согласно которому они отправятся в многочасовое путешествие по всем мебельным салонам города.

Вздохнув, она поднялась и вышла из комнаты. За дверьми ее ждал сюрприз. В небольшом закутке, который Мэгги называла про себя «приемной», небрежно листая один из старых номеров «Вог», ее поджидал незнакомый мужчина — один из бесчисленных вашингтонских близнецов. Костюм, галстук, белоснежная сорочка, сверкающие туфли… И все это в воскресенье. Мэгги не узнала его, но это вовсе не значило, что они не встречались раньше. В этом городе все белые мужчины походили друг на друга, как оловянные солдатики из одного набора.

— Доброе утро. У нас с вами назначена встреча?

— О нет. О встрече мы не договаривались, но у нас возникла… э-э… нештатная ситуация. Это не отнимет много времени.

Нештатная ситуация? О чем это он?..

— Хорошо, я сейчас. Вот только…

Не договорив, она отправилась на кухню в поисках Эдварда. Тот как раз прощался с неким господином, чья униформа указывала на то, что он имел честь представлять здесь одну из компаний, занимавшихся грузоперевозками.

— Дорогой, что происходит?

Ей показалось, что тот слегка переменился в лице.

— Ты умеешь подкрадываться. Честно говоря, я полагал, что ты еще не закончила с этими Джорджами. Э-э… дело в том, что… Я все объясню… Они занимали слишком много места, портили общий вид и работали пылесборниками. Я избавился от них. Их больше нет.

— Ты о чем, Эдвард?!

— О твоих ящиках, которые простояли в гостиной почти год. Ты обещала распаковать их сразу же после переезда, но так и не удосужилась это сделать. Мне ничего не оставалось… Я пригласил этого любезного джентльмена, он погрузил их в свой фургон, и, собственно, все.

Мэгги перевела потрясенный взгляд на любезного джентльмена. Тот, видимо, понял, что назревает буря, и начал торопливо запихивать подписанную Эдвардом квитанцию в кармашек своего оранжевого комбинезона. Теперь-то ей все стало ясно. Хотя она и отказывалась верить своим ушам. Издав какое-то нечленораздельное, но, безусловно, гневное восклицание, Мэгги промчалась мимо Эдварда к противоположному выходу из кухни и оказалась в гостиной. Двух ящиков, которые давно прижились в углу комнаты у самого окна, не было. Ковер на том месте темнел ровными прямоугольниками. Всхлипнув, Мэгги устремилась обратно.

— Негодяй! Как ты посмел?! Это же мои личные вещи! Письма, фотографии… вся моя жизнь, черт бы тебя побрал! И ты хочешь сказать, что просто вышвырнул все это на свалку?!

Заметив, что грузчик уже испарился, Мэгги бросилась вдогонку. Лифт был уже на первом этаже, и ей пришлось ждать, когда он поднимется. Наконец через минуту-полторы она выскочила на улицу и стала озираться по сторонам. Фургон, чуть погромыхивая по асфальту, весело удалялся от нее на приличной скорости. Мэгги побежала было за ним, потом стала размахивать руками и кричать, но все тщетно. Она лишь успела скользнуть глазами по рекламе, приклеенной к заднему стеклу, — ей запомнилось несколько первых цифр телефона и название компании: «Нэшнл римувэлс».

Всплеснув руками, она отправилась восвояси. Поднявшись в квартиру, она сразу же ушла к себе в кабинет и дрожащими пальцами стала набирать справочную. Узнав нужный телефон и удостоверившись в том, что именно он значился на рекламном постере, она быстро набрала его и начала считать гудки. После четвертого или пятого на том конце провода включился автоответчик: «К сожалению, наша компания не осуществляет перевозок и доставок по воскресным дням. В будни мы работаем с девяти тридцати…» Мэгги швырнула трубку на аппарат. До завтра ждать бессмысленно. Ее несчастные пожитки не переживут эту ночь.

Она вернулась в кухню на негнущихся ногах, без сил опустилась на круглую барную табуретку и глухо проговорила:

— Ты вышвырнул на свалку всю мою жизнь…

— Не совсем так, дорогая. А впрочем… Если ты так ставишь вопрос… Да, я избавился от этих ящиков и объяснил тебе, почему это сделал. Мы не на вокзале живем, Мэгги, и не в студенческом лагере. И потом… Ну что такого было в этих ящиках? Макулатура. И ты знаешь это лучше меня самого. В противном случае ты давно распаковала бы их и заботливо протирала тряпочкой каждую чертову фотографию каждый чертов день! Но ты за весь год даже не прикоснулась к ним! И между прочим, я тебя понимаю. И прошу — не обманывай саму себя. Жизнь, которая, как ты говоришь, пряталась в этих ящиках, давно кончилась. Перестань оглядываться назад. Пора двигаться дальше.

— Но… — Мэгги все еще не могла заставить себя поднять на него глаза. Она тупо смотрела в пол прямо перед собой, пытаясь собраться с мыслями. Старые письма от родителей, которые она знала наизусть, фотографии из Ирландии… Ну хорошо, допустим. Но ведь в этих ящиках были все ее конспекты, бесценные записи, которые она делала во время важнейших переговоров, абсолютно конфиденциальные послания от чиновников ООН, мятежных генералов и полевых командиров. В этих ящиках было собрано все, чем она гордилась как профессионал. И через полчаса эта гордость будет свалена в общую кучу с чужим мусором, а куча пойдет в печь…

— Пойми, я сделал это не для себя, а для тебя, Мэгги. Того мира, в котором ты жила, уже нет. Оглянись вокруг — все стало другим! Пришла пора и тебе измениться наконец. У нас новая жизнь. Понимаешь? Новая.

Понятно теперь, почему он так испугался, когда она внезапно появилась на кухне. Понятно, почему поднимал с постели, будто солдата, и чуть не пинками затолкал в кабинет вместе с Джорджами. Она-то, дура, думала, что Эд заботится о ее расписании. А он просто ждал грузчиков и хотел услать ее подальше.

Мэгги наконец подняла на него глаза и тихо произнесла:

— А ведь ты хочешь уничтожить во мне все, что является мною. И повсюду расставить горшки с тем, что моим не является. Согласись, Эд, ведь я права, а?

Эдвард, надо отдать ему должное, спокойно выдержал ее взгляд. А потом почти театрально ткнул пальцем в сторону «приемной» и ледяным голосом сообщил:

— Надеюсь, ты не забыла, что тебя ждут?

С этими словами он повернулся и вышел из кухни.

Мэгги вцепилась обеими руками в барную табуретку и вновь уставилась в пол. Как же так… Почему он это сделал? Даже не спросив ее разрешения! Даже не предупредив! Неужели он действительно возненавидел ту Мэгги Костелло, которую знал до Вашингтона? И теперь стремится во что бы то ни стало вытравить из нее все, что напоминает ему о ней? Ну хорошо, он вытравит. А что останется?

Она тяжело поднялась с табуретки и направилась в «приемную», где по-прежнему обретался незнакомый щеголь. Правда, теперь тот листал уже «Атлантик мансли». Он глянул на нее снизу вверх и, натолкнувшись на сумрачный взгляд, дружески улыбнулся.

— Неприятности? Бывает…

— Ничего-ничего… — еле слышно отозвалась Мэгги, отчаянно пытаясь вызвать себя обратно к жизни. — А где ваша жена?

Тот картинно огляделся по сторонам.

— А что? Без нее не начнем?

— Нет, почему же… Как вам угодно. Вы сказали, что у вас что-то срочное… Нештатная ситуация, не так ли?

Мэгги почти пришла в себя, но теперь у нее начисто отбило память — она никак не могла вспомнить, что это за клиент, когда и по какому поводу они встречались и какая у него проблема.

— Совершенно верно.

— Расскажите, что у вас за беда.

— У меня лично, вы хотите сказать? Собственно, я не за этим… Хотя пожалуйста. Я чувствую себя будто не в своей тарелке.

— Где?

— Здесь, дома.

— Почему?

— Мне здесь все непривычно. Видите ли, я привык бывать совсем в других местах. Скажем так, не в самых веселых. Если где-то возникали проблемы, меня звали на помощь. Я приезжал и помогал. Мечтал сделать этот мир лучше.

— Не совсем понимаю. Кто вы по профессии? Врач?

— Можно и так сказать. Во всяком случае, человеческие жизни мне спасать доводилось.

Мэгги нервировала явно иносказательная манера, взятая незнакомцем.

— Хорошо. Но теперь вы вернулись домой и не можете заново привыкнуть?

— Вот именно. Настолько, что затрудняюсь уже называть это место своим домом. Я, кстати, не из Вашингтона. Но и не о нем речь. В последние два десятка лет я бывал дома лишь краткими наездами. В общей сложности не наберется и одного года. Моя стихия — дороги, вокзалы, аэропорты и гостиницы, среди которых, осмелюсь доложить, попадались настоящие клоповники!

— Ночевать в клоповнике приятнее, чем в домашней постели?

— Отнюдь. Не в этом дело. Здесь мне не хватает адреналина, душевного напряжения и сладких мурашек по коже. Творческого стресса, если хотите.

— Вы странный человек… Продолжайте.

Мэгги все еще не закончила составлять в уме реестр бесценных вещей, безвозвратно утраченных из-за Эдварда. Благодарственное письмо, написанное рукой британского премьер-министра после ее триумфа на переговорах в Косове… Фотография мужчины, которого она любила десять лет назад…

— И еще страдает мое честолюбие. Раньше меня исключительно ценили. Раньше во мне нуждались. Ставки в моей работе всегда были невероятно высоки. Теперь же… Я напоминаю себе… домохозяйку. Эта жизнь банальна и пресна, как обед язвенника.

Мэгги встретилась с ним взглядом. Странный человек. Губы его кривились в легкой улыбке — или усмешке? — глаза же смотрели твердо и холодно. Ей стало неуютно под этим взглядом.

— Расскажите подробнее о вашей работе.

— Все началось с Африки, где я впервые не по книжкам столкнулся с настоящей и весьма кровавой гражданской войной. И так получилось, что в какой-то момент я стал едва ли не единственным человеком, который мог пересекать линию фронта, не рискуя получить пулю в лоб, и доверительно общаться с представителями обеих противоборствующих сторон. Вот тогда-то ко мне обратились люди из ООН и предложили стать посредником на переговорах. И, знаете, у меня все очень здорово получилось.

Мэгги похолодела. Она уже открыла было рот, чтобы позвать Эдварда, но в последний момент что-то ее удержало.

— Со временем я заработал себе репутацию неофициального, но весьма удачливого дипломата, профессионального переговорщика. На меня вышли представители президентской администрации, у меня появилось множество заданий и множество командировок. И пошло-поехало… Кончилось все тем, что меня стали посылать во все подряд «горячие точки», где возникали какие-нибудь сложности с оформлением перемирия или мирными переговорами. Знаете, как меня прозвали? «Открывашка». Куда бы меня ни посылали, я приезжал и решал проблемы.

У Мэгги мелькнула мысль швырнуть в него чем-нибудь и, воспользовавшись его замешательством, сбежать. Но ноги не слушались, она боялась даже повернуть голову, чтобы оценить расстояние до двери. Этот человек ее гипнотизировал, как кобра.

— А что… а что было потом? — надтреснутым голосом спросила она.

— Белград, Багдад, снова Африка.

— А потом?..

— А потом я допустил большую ошибку.

— Где?

— В Африке, в Африке, в старой милой Африке.

— Кто вы такой?

— Мне кажется, вы знаете.

— Нет, не имею представления. Зачем вы пришли и что вам от меня нужно? Если через минуту у меня не будет ответов, я звоню в полицию.

— Вы прекрасно знаете, кто я такой, Мэгги. Я — это вы.

 

ГЛАВА 3

Вашингтон, воскресенье, 10:43

Конечно, не в первую минуту, но очень скоро Мэгги поняла: она слушает историю собственной жизни. Этот человек рассказывал ей то, что она знала лучше его самого. Ловкий трюк, ничего не скажешь… Ему было известно многое. В том числе он ясно дал понять, что в курсе и случившегося год назад.

— Имейте в виду, я пришел к вам не забавы ради.

— Но и не для того, чтобы я наставила вас на путь истинный перед разводом.

— Прежде чем развестись, сначала нужно жениться. Я не женат. У меня нет семьи. Вспомните себя саму. Моя жена — это работа.

— А что у вас за работа?

— Я тружусь на тех же людей, на которых еще не так давно трудились вы, — правительство Соединенных Штатов. Меня зовут Джуд Бонхэм.

Он протянул ей руку, но Мэгги ее даже не заметила. Она тяжело опустилась в кресло. Голова гудела. Сначала Эдвард и ящики, теперь вот это… Хорошенькое утро… Поначалу она приняла этого незнакомца за обычного психопата. О, такие попадаются, и даже не столь уж редко. Какой-нибудь недовольный ее консультациями экс-муженек, которому глаза застит жажда мести. Посидел в Интернете денек-другой, разузнал кое-что про нее — и вперед… Но это было бы слишком затейливо. Нет, этого человека прислали к Мэгги те, на кого она когда-то работала. Но зачем? Она уже год как не общалась ни с кем из президентской администрации или Госдепартамента. Сразу же после той «большой ошибки» она подала в отставку и в одночасье оборвала все связи с прежней работой. Не звонила, не писала. Будь ее воля, она вообще не вернулась бы в Штаты. Был вариант переехать к Лиз в Лондон, но… все вышло по-другому. И вот она здесь, в Вашингтоне, в самом логове… С Эдвардом…

— Кстати, отдаю вам должное. Вы не потеряли хватку.

Она подняла на него мрачные глаза.

— Да-да, это не комплимент, а констатация факта. Я не виноват, что вы позабыли закрыть дверь в кабинет.

— О чем вы?

— О Джорджах, о Кейти и Брэде, которых вы раскрутили настолько ловко, что я едва удержался от того, чтобы не зааплодировать. Классическая атакующая тактика. Вы разыграли все как по нотам: в нужный момент пригрозили предоставить их самим себе и затем, растерявшихся, тепленьких, легко положили на лопатки. Браво! Если мне не изменяет память, Клинтон поступил точно так же в Кэмп-Дэвиде. Приказал запускать движок вертолета и сделал ручкой, сказав, что не смеет больше отнимать у ребят время. И те испугались. Вы молодец, Мэгги, я вами восхищаюсь. Как только вы заняли жесткую позицию, Брэд мгновенно протрезвел и понял, что любое решение, заключенное за пределами вашего кабинета, будет заведомо хуже. Они с Кейти моментально забыли обо всех своих склоках и противоречиях и объединились против общей угрозы — страха потерять вас. Нет, серьезно — браво!

— Спасибо.

— Не за что. Признаюсь честно, в какой-то момент я не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать за вами в щелку.

— А вы наглец.

— Очень эротично звучит из ваших уст. Обожаю ирландский акцент.

— До свидания.

— Хотя с удивлением отмечаю, что сексуальности в вас заметно поубавилось в сравнении с прошлыми временами. Я до сих пор не могу забыть вашу знаменитую челку, падавшую на самые глаза… и как вы отводили ее рукой… Где это все? Влияние Эдварда?

— Дверь вон там.

— Спасибо, я вижу. У меня прекрасное зрение. Я уйду, но сначала позвольте мне выступить с небольшим предложением. Обещаю, что после года такой жизни оно покажется вам заманчивым.

Вот оно… Вот зачем он пришел…

— О, кажется, вы не так меня поняли! Я вовсе не собираюсь претендовать на лавры вашего жениха. А впрочем, если Эдвард вам когда-нибудь надоест, почту за честь…

— Я звоню в полицию.

Она двинулась к телефону.

— Нет, милая, вы не станете звонить в полицию. И мы оба знаем почему.

Ее рука, уже нависшая над аппаратом, дрогнула и замерла. На что он намекает? На ту ее «большую ошибку»? А что, вполне… Достаточно сказать всего несколько слов репортеру «Вашингтон пост» или даже разместить короткую информацию в Интернете — и горькая правда, в которую сейчас посвящено всего несколько человек на Земле, станет известна каждому. И что тогда? Репутация коту под хвост, настоящая политическая казнь…

— Что вы хотите? — почти шепотом спросила она.

— Я хочу, чтобы вы прервали свой заслуженный отдых.

— Нет.

— Не торопитесь. Первое правило любых переговоров: сначала выслушай оппонента.

— Мы не на переговорах. Я прошу вас уйти.

— Люди, которые отправили меня сюда, не поймут этого.

— А кто именно отправил вас сюда? Правительство Соединенных Штатов? Знаете, это довольно туманная формулировка.

— Скажем так, меня отправили сюда сильные мира сего. Самые сильные мира сего. Неужели вам не льстит их внимание, мисс Костелло?

— Передайте им, что льстит. Но мой ответ — нет.

— Вам даже не интересно просто узнать, в чем дело?

— Абсолютно. С той жизнью и с той работой покончено. Отныне я специалист по поссорившимся супругам. И ни на что иное не претендую. Поэтому прошу. — Она кивнула ему на дверь.

— Вы здорово изменились, Мэгги. Но даже самый последний специалист по поссорившимся супругам, если только он не глухой и не слепой, не может не знать о том, что сейчас происходит на Ближнем Востоке и конкретно в Иерусалиме. И вы прекрасно знаете, Мэгги. Впервые за многие десятилетия мы вот настолько приблизились к достижению мира, понимаете? Вот настолько! — Он почти сомкнул подушечки большого и указательного пальцев. — Никогда еще эта земля не была так близка к избавлению от насилия!

Мэгги старательно демонстрировала свое равнодушие.

— И вы также отлично знаете, что случилось вчера вечером. Покушение на жизнь израильского премьера. Или инсценировка покушения. Или то, что очень сильно смахивало на инсценировку. Кончилось все тем, что охрана застрелила одного из влиятельных представителей оппозиции, выступавшего против мирного процесса. Вы понимаете, чем это пахнет?

— Я жду, когда вы уйдете.

— Мы не можем сейчас плюнуть и все бросить. Ставки слишком высоки. Бог знает, когда еще нам удастся посадить евреев и арабов за стол переговоров. Мы не можем позволить, чтобы это досадное происшествие спустило в канализацию усилия десятков и сотен людей и надежды миллионов! У нас возникла тяжелая ситуация. Нам необходимо ее разрешить. Нам нужна «открывашка». Вы нужны нам, Мэгги! Я знаю, у вас все получится. Вы только представьте, что мы вам предлагаем! Заключить мир на Ближнем Востоке, черт возьми! Такой шанс у профессионала выпадает только раз в жизни, понимаете? Только раз! Считайте это суперфиналом мирового первенства!

— Я равнодушна к спорту.

Он несколько секунд молча смотрел на нее, а потом в глазах его будто что-то переключилось и он заговорил уже другим тоном. «Сменил тактику…» — машинально отметила про себя Мэгги.

— Мэгги, вы переговорщик от Бога. Это ваше призвание. Вы рождены были для того, чтобы разгонять бури и даровать людям покой. Вы — одна из лучших в своем деле. И я знаю, что вы горячо любите свою работу. Я дарю вам бриллиантовый шанс вернуться к тому, что вы любите больше всего и умеете лучше других.

Мэгги вспомнила кадры, виденные сегодня утром по телевизору. И поймала себя на чувстве… зависти. Она завидовала тем, кто организовал эти переговоры в Иерусалиме, кто подготовил их и теперь работал на них. Этим людям есть чем гордиться. Они выполняют грандиозную задачу, и у них пока получается. Это очень хитрая, тяжелейшая работа, требующая истинного искусства. Так умелый рыбак вываживает крупную рыбку, точно зная, когда нужно дернуть, а когда ослабить, до какой степени его удочка может гнуться и когда она может переломиться… Воистину искусство.

Бонхэм, довольный тем, что увидел на ее лице, хмыкнул.

— Знаю, вас мучает ностальгия. Мое предложение — это именно то, чего вам так сильно недостает сейчас… в вашей новой, замечательной жизни. Нет, никто не спорит, мирить родственников, которые готовы задушить друг друга, — это тоже достойный труд. Требует внимания и сноровки. Но что это в сравнении с тем, что предлагаю я? Что это в сравнении с тем, что было у вас в Дейтоне, Женеве и Белграде? А ведь вы лучше меня знаете, что на разрешении семейных конфликтов вы никогда даже близко не испытаете эмоций, сравнимых с теми! Ну, я не прав, скажете?

Мэгги едва удержалась от того, чтобы не согласиться с ним. Он говорил с ней правильными словами. Именно теми, которые могли иметь эффект. Насупившись, Мэгги отошла к окну.

— Вы равнодушны к спорту, но это не спорт. Вы цените адреналин, вы честолюбивы, но в конечном итоге не это вами движет. Это мне тоже известно. Главное — мир. Вот единственная и великая цель, ради которой стоит пахать, отдавая всего себя. Таких, как вы, немного. К счастью, вы одна из лучших. Вы способны даровать этой земле мир. И вы лучше меня знаете, что с ней будет в противном случае.

«Да, черт возьми, в противном случае будет еще одна „большая ошибка“…»

— Трудно найти цель более достойную, чем эта, Мэгги. Тысячи и тысячи израильтян и палестинцев погибли за годы противостояния. Мы отлично знаем из истории, что вырезались целые деревни, велись кровопролитные войны… И мы свидетели этой бойни с самого нашего рождения. И родители наши тоже. Если сейчас нас постигнет неудача, наши дети будут свидетелями бойни, и дети наших детей… Через тридцать, через пятьдесят лет можно будет включить телевизор и увидеть то же самое, что мы видим сейчас, — трупы палестинских детей на игровых площадках и разорванные в клочья взрывчаткой тела евреев в городских летних кафе.

— Вы в самом деле думаете, что вам по силам положить этому конец?

— Мне? О нет. Вам — пожалуй.

— Не верю я больше этим сказочкам.

— Да бросьте. Вы не могли всего за год растерять былую уверенность.

— Только не думайте, будто я забыла о том, что на свете продолжают погибать люди. Я не слепая и не глухая. И отлично знаю, как вся наша несчастная планета по-прежнему содрогается от насилия и истекает кровью. Но я наконец-то поняла, что не в силах ничего с этим поделать. А тогда какой смысл ввязываться?

— Вы утратили веру в себя, но это поправимо. Главное, что в вас верит Белый дом.

— Вот пусть Белый дом и займется решением проблем.

Бонхэм откинулся на спинку диванчика, пристально разглядывая — будто добычу — свою собеседницу. После довольно долгой паузы он небрежно бросил:

— Это все из-за того… э-э… случая, не так ли?

Мэгги вперила яростный взгляд в окно, сдерживая слезы.

— Послушайте, Мэгги. Я знаю, что тогда стряслось. Вы… как бы это сказать помягче, наломали дров. Но тот случай был единичным в вашем до того абсолютно безупречном послужном списке. А кто прошлое помянет, тому сами знаете… Вы вынесли себе приговор и уже отмотали срок. Во всяком случае, так полагают в Белом доме. Кому будет польза от того, что вы останетесь в этой добровольной ссылке навечно? А как же люди, чьи жизни вы могли бы спасти? Мэгги, я вам серьезно и со всей ответственностью заявляю: пора возвращаться на боевой пост.

— Вы хотите сказать, что я… прощена?

— Я сказал, что пора возвращаться. Но если вам так уж хочется это услышать — да, вы прощены.

Мэгги оглянулась на него:

— А если я сама себя не простила?

— Не переживайте. Грехи хороши тем, что искупаются. Считайте это вашим лучшим шансом.

— Не все так просто…

— Верно. Вы не вернете жизнь тем людям, которые тогда погибли. При всем желании. Они погибли из-за вас. И вы будете помнить об этом. Но есть люди, которых еще только ждет печальная участь. Они приговорены. Но вы способны отменить приговор. Разве это не достойный повод для того, чтобы вернуться к работе? Разве вы сможете в такой ситуации умыть руки и отвернуться?

Мэгги вдруг вспомнила, что обещала Эдварду больше не лезть в «горячие точки». Ей захотелось сказать это, но она промолчала.

— Вам выбирать, Мэгги. Если вас действительно ничто больше не волнует, кроме вашей новой жизни и отношений…

«Поганец… он ведь слышал, как мы ссорились с Эдвардом в кухне».

— …тогда, конечно, я ничего не могу поделать. Но если вы по-настоящему соскучились по работе, если не можете равнодушно наблюдать за тем, как два народа изничтожают друг друга, если хотите помешать им это делать — у вас есть такая возможность.

— Скажите… — Ей вдруг пришла в голову одна мысль. — А почему вы сразу заявились ко мне домой? Зачем изображали из себя моего клиента?

— Я разве изображал?

— Ну хорошо, допустим. Но все равно…

— Сначала я пытался звонить, но вы не отвечали на звонки, хотя, если мне не изменяет память, я оставил на вашем автоответчике три почти идентичных сообщения.

— Вы звонили?

— Да, вчера.

— Это довольно странно…

Мэгги готова была поклясться, что сегодня утром на автоответчике не было ни одного сообщения.

— Мне кажется, я понимаю. Возможно, кто-то проверил телефон до вас. И решил… не беспокоить вас по пустякам.

«Эдвард!»

Джуд вдруг поднялся и кивнул на журнальный столик, где оставил большой коричневый конверт:

— Билеты и материалы по делу. Рейс до Тель-Авива — через несколько часов. Вам выбирать, Мэгги. Счастливо.

 

ГЛАВА 4

Иерусалим, суббота, 23:10

Совещания среди ночи не были редкостью для этого кабинета. Бен-Гурион вершил здесь судьбы страны в пятидесятых, Голда Мейр — спустя два десятка лет. Особенно памятными были ночные посиделки после египетской агрессии в «Судный день» в 1973 году. Современники утверждали, что Голда вообще не любила спать. Эта небольшая комната, в которой доминировало кресло с высокой спинкой — трон премьера, — могла бы многое порассказать! Письменный стол, два угловых дивана для ближайших сподвижников главы государства — вся обстановка располагала к длительным разговорам при закрытых дверях. Ицхак Рабин предпочитал одиночество, но и он часто оставался в этом кабинете на ночь. На столе до сих пор красовалась его чернильница. Он чуть не каждый день лично писал письма родителям своих погибших солдат, изводя на это литры чернил и килограммы бумаги.

Вместе с Рабином из этого кабинета исчезли и пепельницы. Новый премьер не страдал от табачной зависимости, но у него была своя коронная прихоть — он грыз семечки. Обыкновенные семечки, без каковых не представляют себе жизни водители-дальнобойщики и рыночные торговцы.

Премьер кивнул руководителю службы безопасности «Шин-Бет», давая ему слово.

— Господин премьер-министр, убитым был хорошо всем известный Шимон Гутман. Писатель, ученый, активист праворадикального движения, наконец, просто семидесятилетний старик. Предварительная информация о том, что он был вооружен, не подтверждается. Никакого оружия с собой у него не было. Причина смерти — выстрел в голову. Хватило одной пули.

Премьер поморщился и щелкнул очередной семечкой.

— Как известно, в момент наступления смерти Шимон Гутман сжимал в руке записку, адресованную, очевидно, вам. Наши эксперты просят день-другой на то, чтобы узнать, что в ней было написано, — она вся забрызгана кровью и серым веществом…

Премьер-министр жестом приказал ему замолчать. Глава «Шин-Бет» прервал чтение своего конспекта. Заместитель премьера сосредоточенно разглядывал носки своих ботинок. Министры обороны и иностранных дел настороженно приглядывались к своему патрону, пытаясь угадать его реакцию на услышанное. Высказываться лично никто из них не хотел. Во всяком случае, первым.

Советник премьера Амир Таль — самый молодой из присутствующих — воспользовался заминкой и вышел вперед.

— Первое, что нас должно сейчас волновать, — это возможные политические последствия случившегося. На нас спустят всех собак… — Он запнулся, натолкнувшись на суровый взгляд премьера. — То есть я хотел сказать, нас подвергнут нещадной критике за досадную ошибку. Ведь фактически был застрелен не злоумышленник, а невинный человек. Мы должны ждать скандала в связи с этим. Было бы смешно надеяться на то, что его не будет. Но это все, я бы сказал, не самое главное. Главное — наши мирные переговоры. Предвижу, что гибель Гутмана станет фактором, который окажет на них серьезное влияние. Правые уже беснуются, провозгласив Гутмана свои первым «мучеником». Они и слышать не хотят о том, что произошло недоразумение. В конце концов, Гутман и правда был одним из самых жестких и последовательных наших оппонентов. Он гнул свою линию еще со времен Осло и Кэмп-Дэвида. Вы слышали, что всего час назад сказал в своем телеинтервью Аруц Шева? Я могу процитировать дословно: «Всякий, кто не желает мира с арабами, — преступник и изменник, которому место на скамье подсудимых. Властям этого мало! Теперь они пытаются заткнуть нам рот силой!»

— А может, в этом что-то есть? — обратился министр иностранных дел к Талю, тщательно избегая встречаться глазами с премьером.

— В каком смысле?

— Нет, я вовсе не хочу сказать, что мы умышленно пытались заткнуть ему рот. Но эта смерть может вовсе и не быть случайной. Она могла быть запланированной, но не нами. А как раз той самой стороной, которую представляет уважаемый Аруц Шева.

— Это как?

— Возможно, нас таким образом подставили. Гутман ведь не с луны свалился. Он прекрасно знал, что может случиться с человеком, который прорывается к правительственной трибуне на многотысячном митинге. А добравшись до нужной точки, вдруг лезет рукой во внутренний карман пиджака. Гутман не мог не догадываться о последствиях.

— То есть вы хотите сказать, что…

— Да, именно это я и хочу сказать. Возможно, Гутман заранее знал, что его пристрелят. Возможно, именно этого он, один из самых влиятельных лидеров оппозиции, и добивайся.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Вся его жизнь — череда громких театральных представлений, срежиссированных профессиональным горлопаном. А гибель явилась кульминацией всего действа. Самой яркой и красочной. Убедительнее финала не придумаешь. Мы стоим в одном шаге от заключения мира с арабами, мы готовы отдать им священную Иудею и сокровенную Самарию. С его точки зрения, это кощунство, тягчайший преступный заговор. И он пытается сорвать его вот таким способом. Или если не сорвать, то по крайней мере объединить всех правых под единым знаменем и поднять их боевой дух.

— Вы хотите сказать, что он преднамеренно пожертвовал собой?

— А он, кстати, мог…

Это были первые слова премьера с момента начала совещания. До той минуты он хранил молчание, слушал и грыз свои семечки. Такая у него была манера — сначала выслушать аргументы всех участников, потом узнать их мнение о будущих шагах, а затем вынести собственное решение. Министры давно привыкли к этим допросам патрона. Сейчас они ждали, что он как раз начнет их расспрашивать о том, что, по их мнению, необходимо теперь сделать в первую очередь. Но вместо этого премьер лишь негромко буркнул: «А он, кстати, мог…»

В кабинете повисла долгая пауза. Затем премьер все тем же негромким голосом добавил:

— Я знал этого человека очень хорошо. Практически как себя самого.

Начальник Генштаба, щеголявший в оливкового цвета отутюженных брюках и бежевой форменной рубашке с подсунутым под погон беретом, наконец решил прервать всеобщее неловкое молчание и задал вопрос, ответ на который мечтала получить вся страна с той самой минуты, как операторы зачехлили свои камеры после прямого телерепортажа с митинга.

— Почему он назвал вас Коби?

Премьер поднял на него строгие глаза.

— Я имею в виду… Всем ведь было хорошо известно, что вы с ним на ножах. А тут вдруг он обратился к вам как к своему закадычному приятелю…

— Рав Алуф, уж вы-то, как я полагал, должны были знать ответ на этот вопрос. — Премьер-министр откинулся на высокую спинку своего кресла, ловким движением забросил в рот очередную семечку и задумчиво проговорил: — Коби… Я уже стал забывать, что меня так когда-то называли… Это было давно. Очень давно…

Он вдруг замолчал, погрузившись в какие-то свои размышления. Министр обороны смущенно кашлянул, и это вывело премьера из состояния задумчивости.

— Меня так звали в армии. Однополчане. Наше подразделение считалось одним из лучших в вооруженных силах. В шестьдесят седьмом мы штурмом взяли целый город. Нас тогда было всего тридцать три человека. А знаете, кто в моей полуроте был самым бесстрашным и умелым бойцом? Юный студент Еврейского университета по имени… Шимон Гутман.

 

ГЛАВА 5

Иерусалим, понедельник, 09:28

В первый раз с момента приземления на Земле обетованной она столкнулась с тем, что ее вещи досматривал араб. На таможне в аэропорту ей попадались только евреи. А сейчас, у центрального входа в американское консульство на улице Агрон, ей учинили проверку палестинские арабы, на униформе которых, впрочем, красовался герб США. Обычно дипломатов такого ранга, как она — а Мэгги снабдили в Госдепе соответствующими документами, — пропускали куда угодно без всякого досмотра. Но после того, что случилось в этом городе накануне, все изменилось. Об этом предупредил еще шофер консульского лимузина, встречавший ее в аэропорту. И лишь когда один из проверяющих потребовал, чтобы Мэгги передала ему мобильный телефон, его начальник понял, что они перегибают палку, и извинился перед американкой, одновременно дав знак, чтобы ее пропустили.

Оказавшись внутри, Мэгги попала в небольшой уютный вестибюль консульства, который охраняли уже самые настоящие американские морпехи. Начальник охраны сидел за конторкой и контролировал ситуацию с помощью двенадцати экранчиков, передававших изображение с камер скрытного наблюдения, установленных на всех подъездах к зданию.

Мэгги уже в десятый раз прокручивала в голове свой разговор с Бонхэмом. Нечего и говорить, тот провел встречу мастерски. Она сама не могла бы отработать лучше. Он воззвал к ее чувствам и одновременно польстил ее самолюбию. Все эти трюки она сама бесчисленное число раз применяла на всевозможных послах, делегатах, президентских советниках и мятежных генералах. Бонхэм превратил ее в ослика, которого не нужно стегать, чтобы он шел, так как перед его носом висит морковка… нужного цвета и размера. Бонхэм умело придерживал, а потом предъявил свой главный козырь — потаенное и страстное желание Мэгги реабилитировать себя в своих собственных и в чужих глазах за то, что случилось тогда… больше года назад. Это было ее самым слабым местом. Бонхэм безошибочно вычислил его и в нужный момент прижег… Знать слабости оппонента — уже полдела. Мэгги оставалось лишь казнить себя зато, что Бонхэм так легко ее расколол.

Поначалу он вел себя с ней слишком уверенно. Думал обойтись малой кровью. Но когда понял, что ее комплекс слишком укоренился, не смог скрыть легкого удивления — она это подметила — и тут же переключился на другую тактику: все понимающего, сочувствующего собеседника, советника, почти душеприказчика. Классическая схема. Хрестоматийная. Сначала следователь вышибает из-под твоей задницы стул ногой, а потом сам же помогает тебе подняться и ободряюще похлопывает по плечу. Хороший полицейский — плохой полицейский. Очень часто в одном лице. Альфа и омега любого дознания. Она и сама сколько раз играла по этим правилам…

Ей до сих пор трудно было поверить в то, что она опять «повесила винтовку на плечо».

Мэгги остановила рассеянный взгляд на одном из морских пехотинцев. Совершенно естественно, что на ключевых постах охраны должны находиться американцы. Но и палестинский патруль у входа не случайность. Иерусалимское консульство США служило своеобразной визитной карточкой, которая должна была вызывать симпатии у арабского населения города. А вот посольство в Тель-Авиве было визитной карточкой для израильтян.

Внутренняя дверь клацнула и отворилась, пропуская в вестибюль высокого светловолосого американца.

— Добро пожаловать в сумасшедший дом, мисс Костелло. Джим Дэвис, консул Соединенных Штатов в этом священном городе, к вашим услугам.

Он размашистым шагом приблизился к Мэгги и, ослепив ее голливудской улыбкой, протянул руку.

— Должен сразу похвастаться: Госдеп предоставил в наше распоряжение два самых красивых здания в Иерусалиме. Ни одной американской дипломатической миссии даже не снилось ничего подобного.

Они миновали внутреннюю дверь и оказались во дворе, где был разбит живописный сад. Позади него высился великолепный колониальный особняк. Шум и гам улицы Агрон моментально стих, едва только за ними закрылись двери. Теперь до слуха Мэгги доносилось лишь напевное бормотание садовника, любовно склонившегося с причудливой лейкой над розовым кустом.

— А вот полюбуйтесь — наше последнее приобретение! Монастырь лазаристов. — Дэвис кивнул на комплекс зданий, раскинувшийся слева от них и окруженный настоящей крепостной стеной. Монастырь не производил впечатление роскошного замка. Он был в достаточной степени скромен на вид — ни остроконечных башен с узкими бойницами, ни декоративных зубцов на стене. И все же выглядел он внушительно. Весь он целиком — как, впрочем, и весь остальной Иерусалим — был выстроен из грубого светлого песчаника. Шофер, который довез ее до аэропорта, обратил внимание Мэгги на эту местную достопримечательность и сказал, что камень так и называется — «иерусалимский». Он использовался для постройки буквально всего — от жилых домов и гостиниц до контор и даже супермаркетов.

Это был не первый визит Мэгги на Землю обетованную. Но в последний раз она побывала здесь лет десять назад и в качестве туристки. Белый дом предпочитал командировать ее в Африку и на Балканы, а Ближний Восток всегда считался «престижным полем боя». И Мэгги не подпускали к этому региону на пушечный выстрел. Но с тех времен много воды утекло…

Она разглядывала монастырские стены, прищурившись и прикрыв глаза ладонью, будто козырьком. Солнечные лучи отражались от светлых стен, как от снега. Господи, словно в сказке оказалась… Этот монастырь простоял здесь как минимум тысячу лет, если не дольше. Одному только Богу известно, кто им владел в разные века, а построили его, не исключено, еще крестоносцы. Он чем-то напомнил Мэгги ее ирландскую альма-матер, хотя та и была моложе на несколько столетий.

— Красиво, не правда ли? Владение обошлось нам недешево, — сообщил Дэвис. — Мы уже порядком обжились в монастыре, а святые отцы перебрались в гостевой дом на противоположной его стороне. Он остался в их собственности.

Дэвис журчал, как ручей, и был неостановим. «Как и все мужчины…» — подумала про себя Мэгги. Она подметила, что произвела на него впечатление. И теперь он всячески старался ей понравиться. Так было всегда. Одно время она думала, что после тридцати пяти мужчины наконец оставят ее в покое. Но этого не случилось. Лиз была права: со своей фигурой Мэгги ничего не могла поделать — она неизменно приковывала к себе взгляды. А к этому еще можно было добавить правильные черты лица, высокий рост и мягкие каштановые волосы, волнами спускавшиеся по плечам.

— Итак… — Дэвис завел ее в уютную беседку, утопавшую в тени кипарисов, и усадил в кованое ажурное креслице. — Как вам известно, на этой неделе должно состояться подписание исторического соглашения между арабами и израильтянами, которое призвано принести мир на эту землю. Время выбрано очень удачно, как раз к нашим выборам.

— Как раз к нашим перевыборам, — уточнила Мэгги. — Похоже, президенту хочется думать именно так. И каков ваш прогноз?

— Как вам сказать… Лидеры сторон заседают в нескольких кварталах отсюда уже две недели кряду. И наши ребята плавно подводят их к финальному шагу, оформление которого мы перенесем для пущей торжественности на лужайку перед Белым домом.

— И чего удалось достичь за истекшие две недели?

— Они за это время ни разу не вцепились друг другу в глотку. На мой взгляд, это уже немалое достижение.

— Пожалуй…

— Понимаете, прецедентов тому, что сейчас происходит, и особенно тому, что вот-вот должно произойти, просто не было! Возьмите Кэмп-Дэвид, Уай-ривер, Мадрид, Осло… Переговоры проходили, но только не здесь — не на священной земле.

— И чья это задумка — провести их здесь?

— Разумеется, Белого дома. В конце концов, если прошлые переговоры не дали результатов, надо что-то менять. Для начала решили поменять площадку. И вот мы здесь.

— Ну хорошо. И что все-таки происходит на этих переговорах?

— Да, собственно, ничего особенного. Эти ребята переговариваются не столько друг с другом, сколько поочередно сливают информацию подвластным им СМИ.

— А как же требования информационной безопасности?

— О чем вы, мисс Костелло? Мы же в Иерусалиме!

— Каково распределение ролей между Белым домом и Госдепом?

— Первую скрипку играет Белый дом, конечно, но чуть что не так, они бегут к нам и просят выручить.

— Кто бы сомневался…

— Что-что, простите?

— Да ничего, это я так. Стало быть, департаменту приходится иной раз выполнять черную работу?

— Иной раз? Да мы только этим и занимаемся! При этом каждый пытается лезть с советами. ООН, Евросоюз, англичане, арабские государства, Индонезия, Малайзия… Вот мы сидим тут в очаровательном саду, птички поют, небо синее — благодать. А вам известно, что в этот самый момент в нас вперили напряженные взгляды десятки миллионов арабов, которые, затаив дыхание, ждут, чем все это закончится? Сотни и тысячи имамов и мулл по всему миру кричат, что Иерусалим в эти дни — передовая священной войны между исламом и Западом. Между прочим, сопредельные арабские страны провели на своих территориях воинские мобилизации. И если вдруг они решат, будто палестинцев здесь приносят в жертву… мне даже представить страшно, что будет. Уверяю вас, дело не обойдется метанием камней в Секторе Газа и парой-тройкой демонстраций в Дамаске. Весь регион встанет на уши, весь мусульманский Восток! — Он изобразил руками нечто вроде ядерного гриба. — А это, дорогая моя, Третья мировая. Так-то.

Мэгги медленно кивнула, давая понять, что драматический монолог Дэвиса возымел запланированный эффект.

— Вплоть до последнего момента все шло прекрасно. Грех жаловаться. Но вечно так продолжаться не может. Пора переходить к делу, пока стороны-участники еще не опротивели друг другу вконец — а признаки этого, милая мисс Костелло, уже налицо. А это значит, что близится решающий момент.

— Вопросы о палестинских беженцах и о судьбе Иерусалима уже обсуждались?

Мэгги хотела сразу дать Дэвису понять, что она недурно владеет материалом.

— Мы провели гигантскую работу по подготовке возвращения палестинских беженцев домой, — сказал Дэвис. — Только не употребляйте это выражение на людях, а то израильтяне вынесут вам смертный приговор. Во-первых, они не выносят слов «возвращение» и «беженцы», так как многие нынешние палестинцы — и те, кто считает себя таковыми, — родились где угодно, только не здесь. И в особенности они не выносят слово «домой» применительно к арабам, так как «всем известно, что это священная еврейская земля» и все такое в том же духе. Считайте, я вас предупредил.

Мэгги машинально кивнула, но мысли ее были уже далеко от этой беседки. Она заново переживала в памяти ссору с Эдвардом. Он даже не сделал попытки прикинуться, что не стирал с автоответчика запись сообщений, оставленных Бонхэмом. Напротив. Он сказал, что сделал это ради ее же блага. Мэгги тогда буквально взбесилась, обвинив Эдварда в попытке запрятать ее в золоченую клетку, превратить в никчемную вашингтонскую клушу, которой лишь время от времени разрешается баловаться видимостью самореализации в форме консультирования по вопросам семейных конфликтов. Что Эдвард ненавидит все то, чем Мэгги живет. Или по крайней мере жила до переезда в Вашингтон. В ответ он без обиняков заявил, мол, она в свое время излишне много потратила времени на изучение «высосанной из пальца» психологии, которая теперь клокочет в ней и мешает смотреть на вещи реально. Тогда Мэгги впервые высказала ему в лицо то, о чем подозревала и раньше, — Эдвард делает все, чтобы она никогда не подняла голову после случившегося с ней год назад, ибо его устраивает такое положение. Его устраивает то состояние, в котором она пребывала тогда в Африке, — состояние полной сломленности и тупой апатии.

После этого говорить было больше не о чем. Она быстро собрата вещи и уехала в аэропорт. Нельзя сказать, что она чувствовала себя до конца правой. Ее терзали угрызения совести — ведь Эдвард столько сделал для нее в самую трудную минуту. А еще она сокрушалась из-за того, что ее попытка пожить «нормальной жизнью» вышла такой жалкой и потерпела позорное поражение. И одновременно с этим она не чувствовала, что совершает сейчас ошибку.

«А в самом деле… почему я за целый год не притронулась к тем чертовым ящикам?»

В душе она знала ответ на этот вопрос. Она не верила до конца в то, что ее новая жизнь с Эдвардом — это навсегда. И более того, она не хотела этого, потому и оставляла себе символические пути к отступлению. Совсем как попавший в больницу человек, который просит врачей не уносить из палаты его верхнюю одежду, надеясь вот-вот выписаться.

Так размышляла Мэгги, равнодушно наблюдая, как прямо на глазах ужимается и остается далеко за иллюминатором Вашингтон. Вот точно так же ужималась и оставалась далеко позади та жизнь, которой она целый год пыталась жить с Эдвардом. А потом в ней будто что-то переключилось. Она вспомнила, что на коленях у нее лежит трехсотстраничная подборка материалов по предстоящей работе, и все прочие мысли мгновенно вылетели у нее из головы.

— Так что вы понимаете, конечно, убийство Гутмана… э-э… как бы это сказать помягче… серьезно осложнило ситуацию на переговорах. Израильтяне и арабы и в лучшие-то времена всегда держали пальцы на спусковых крючках, а тут… Что и говорить, очень не вовремя все это случилось. В этой ситуации ничего другого не оставалось, кроме как вызвать тяжелую артиллерию. — Дэвис улыбнулся, давая понять, что речь идет о ней.

— Да уж… Впрочем, свои стволы я еще не расчехляла.

— В смысле?

— Мне сообщили, что за время моего перелета обстановка «значительно ухудшилась» и сейчас настал не самый лучший момент для того, чтобы объявить мой выход.

— Ну, им в Вашингтоне виднее…

— Так что форсировать подписание мирного соглашения мне пока нельзя. Для начала необходимо успокоить участников переговоров.

— Вы этим займетесь?

— Мне за это платят.

Дэвис улыбнулся.

— На мой взгляд, вам следует начать с израильтян. Убийство Гутмана произвело в их стане эффект разорвавшейся бомбы. Правые уже объявили его своим «великомучеником» и подняли на щиты.

— Вы полагаете, что он был убит умышленно?

— Кто знает. Болтают разное… — Дэвис вдруг посерьезнел. — Так что я рекомендую вам для начала нанести визит в скорбный дом.

— Куда?

— В дом Гутмана. Я уже сообщил кому надо, что вы появитесь там с соболезнованиями. В качестве неофициального представителя, разумеется. Сами израильтяне обратились к нам с такой просьбой. Американцы должны воздать дань уважения человеку, пользовавшемуся большой популярностью в этой стране. К тому же это продемонстрирует всем, что мы не считаем Гутмана своим врагом, несмотря на его крики об «инспирированном Штатами преступном сговоре с арабами». Так как?

— Я согласна.

— Главное, не делать там слишком официальное лицо. Чтобы не создалось вдруг впечатления, что Америка поддерживает взгляды Гутмана на перспективы мирного процесса на Ближнем Востоке. Ваш визит призван просто… э-э… немного разрядить обстановку.

— Понимаю.

— Так по рукам? Похороны были сегодня утром — сразу же после того как тело выдали родственникам. У них тут, на Востоке, такая традиция — хоронить своих усопших сразу. Но панихида будет продолжаться всю неделю. На этой земле много древних любопытных обычаев. Можете заглянуть в свой карманный компьютер и навести справки в Интернете.

— У меня нет карманного компьютера.

— Забыли дома? Это ничего — я распоряжусь, и вы получите консульский. Под расписку. — Он ухмыльнулся.

— Вы не поняли. Когда я работаю, то по возможности дистанцируюсь от средств связи с внешним миром. В противном случае я поневоле начинаю больше прислушиваться к указаниям из Вашингтона, а не к тому, что мне говорят люди, которым я хочу помочь. Это моя принципиальная позиция.

— В самом деле? Интересно…

Дэвис посмотрел на нее так, будто она призналась в употреблении героина.

— Это, кстати, касается и мобильного телефона, который я по возможности всегда стараюсь «забыть» в гостинице.

Дэвис только покачал головой.

— Ваша гостиница всего в одном квартале отсюда. Езжайте сейчас туда, сходите в душ и спускайтесь к шоферу — он вас отвезет куда надо. Вдову зовут Рахель.

 

ГЛАВА 6

Иерусалим, понедельник, 19:27

Улица была запружена транспортом. Машины жались к обеим обочинам, заехав передними колесами на тротуары. Это был один из фешенебельных районов города, что бросалось в глаза сразу же — сплошь «БМВ» и «мерседесы». Американские флажки на капоте ни в малой степени не помогали ехать быстрее. Шофер, ругаясь, лавировал между плотно прижавшимися друг к другу машинами. В Вашингтоне по вечерам уже бывало прохладно, здесь же был настоящий рай — лицо Мэгги обдувал теплый ветерок, напоенный пряным ароматом кипарисов.

Парковка перед нужным домом, естественно, была занята. Им пришлось остановиться чуть не за квартал от него, и дальше Мэгги шла пешком. Перед центральным входом толпилось никак не меньше сотни людей. Мэгги снова несколько раз перехватила мужские взгляды, открыто скользившие по ее фигуре.

— Вы из посольства? Из американской миссии? — обратился к ней молодой человек в строгом костюме, загораживавший собой двери. То ли охранник, то ли родственник усопшего. Он ее явно поджидал. — Пожалуйста, заходите.

Он проводил Мэгги в просторный зал, в котором сейчас людей набилось будто сельдей в бочке. В ту минуту она возблагодарила Бога за то, что тот подарил ей высокий рост, — приподнявшись на цыпочки, она могла смотреть поверх голов. Здесь были почти сплошь мужчины в маленьких одинаковых кипах. В середине зала она разглядела высокого бородача, который ритмично раскачивался взад-вперед и что-то монотонно говорил…

— Йитгадал, в'Йиткадаш…

Раввин, очевидно. Собравшиеся хором повторяла за ним слова молитвы. Потом раввин обратился с короткой речью на иврите к трем людям, сидевшим рядом с ним на низеньких табуреточках. Их красные глаза красноречиво свидетельствовали о том, что это были близкие покойного — вдова, сын и дочь. Из всех троих разве что только сын не рыдал. Он сурово смотрел прямо перед собой и ни на кого не обращал внимания.

Мэгги нерешительно топталась у входа в зал. Она не знала, что ей нужно делать. Если встать в очередь и терпеливо дожидаться, когда ее допустят до семьи Гутмана, она проторчит тут до ночи. А если она попытается пройти вперед, многие это могут расценить как наглость со стороны американки. Мэгги даже не могла поговорить с окружавшими ее людьми. Во-первых, тут могли не говорить по-английски. Во-вторых, это была не званая вечеринка.

Все-таки решившись и нацепив на лицо вежливую улыбку, Мэгги стала проталкиваться вперед. Черный брючный костюм сослужил хорошую службу — многие принимали ее за высокопоставленное официальное лицо и сами расступались, давая дорогу.

Мало-помалу Мэгги добралась до высоченного книжного стеллажа. Только сейчас она обратила внимание на то, что вся комната была заставлена книгами. Их здесь были тысячи, если не десятки тысяч. Казалось, вместо обоев стены были обиты книжными корешками с редкими вкраплениями керамических ваз или декоративных тарелок. Одна из них привлекла внимание Мэгги своим ярким голубым рисунком…

Она пробежала глазами по ближайшим переплетам. Почти все книги были на иврите, но попадались и английские названия — в основном книги о политике. Ей даже удалось узнать некоторые из них, которые еще совсем недавно возглавляли в США списки бестселлеров: «Терроризм: есть ли у Запада шанс на победу?», «Новый джихад: взгляд изнутри», «Грядущие противостояния», «Буря, которую мы можем не пережить». Теперь ей казалось, что она лучше узнала покойного господина Гутмана. Надо сказать, в Вашингтоне его политические взгляды разделялись многими. Даже на светских вечеринках, на которые ее без конца таскал Эдвард, она не раз встречалась с такими людьми, вокруг которых собирались стайки любопытствующих.

Мэгги поймала себя на том, что вновь вспомнила об Эдварде, и вздохнула.

— Пожалуйста, пожалуйста! Проходите же!

Человек, который пропустил ее внутрь этого дома, неожиданно вырос прямо перед ней и, вежливо подхватив ее под локоть, потянул вперед. Здесь люди уже не толпились беспорядочно, а образовали нечто вроде очереди, которая выстроилась перед семьей покойного. Каждому отводилось не больше минуты на то, чтобы подойти ко всем троим и выразить соболезнования. Мэгги изо всех сил напрягала слух и вытягивала шею, но все говорили только на иврите.

Наконец настал и ее черед. Вначале она подошла к дочери покойного. Та машинально пожала протянутую ей руку, не глядя на Мэгги. Ей было лет сорок пять на вид. В волосах серебрилось несколько тонких седых прядей. Она была, пожалуй, привлекательна и производила впечатление строгой матроны-распорядительницы.

От нее Мэгги перешла к сыну Гутмана и тут же натолкнулась на его холодный взгляд. Он был высок ростом и одет довольно странно, принимая во внимание обстоятельства, — в темные джинсы и белую рубашку. Впрочем, и то и другое выглядело стильно и дорого. Мэгги обратила внимание, что мужчины, подходившие поочередно к семье покойного, демонстрировали свое особое почтение именно сыну. Очевидно, он занимал не последнее место в политической иерархии этой страны. Или был очень богат. Мэгги машинально отметила: на вид меньше сорока, обручального кольца нет.

И наконец, вдова. Провожатый склонился почти к самому ее лицу и негромко проговорил по-английски:

— Миссис Гутман, эта женщина прибыла к нам из Соединенных Штатов. Она из Белого дома. По поручению президента.

Мэгги хотела поправить его, но передумала.

— Скорблю о вашей потере, миссис Гутман, — протянув вдове руку, проговорила Мэгги. — Я хочу, чтобы вы знали: американцы молятся за вас и ваших детей.

Вдова, которая до того момента сидела неподвижно, уставившись в одну точку перед собой, резко подняла голову. У нее были иссиня-черные крашеные волосы и почти такие же угольные глаза. Она схватила Мэгги за руку и потянула к себе.

— Вас прислал президент Америки?

— Видите ли, я…

— Мой муж должен был сообщить нечто очень важное премьеру, когда его убили.

— Да, я уже слышала об этом. Это была трагическая ошибка…

— Нет, вы не понимаете! Он располагал какой-то очень важной информацией, которую считал необходимым довести до сведения Коби, но никак не мог к нему пробиться. В течение нескольких дней кряду. Он звонил в приемную, но его не соединяли. Он ходил в кнессет, но перед ним закрывали двери. Он отчаялся!

Ее пальцы больно сдавили запястье Мэгги.

— Вам нельзя сейчас так волноваться, миссис Гутман…

— Как вас зовут?

— Мэгги Костелло.

— Поймите, Мэгги, эта информация действительно имеет огромное значение! Вопрос жизни и смерти. Не жизни и смерти премьера, а жизни и смерти всех нас, всех людей, которые живут здесь. Мой муж увидел и узнал что-то такое, что потрясло его до глубины души.

— Пожалуйста, миссис Гутман… — Это вновь обратился к ней провожатый Мэгги, но вдова лишь нетерпеливо отмахнулась.

— Вы говорите, он что-то увидел и узнал?

— Да. Ему на глаза попался какой-то важный документ. Или письмо. Не знаю, что именно. Но это что-то произвело на него неизгладимое впечатление. В последние трое суток он не мог спать. Он лишь повторял снова и снова: «Коби должен знать об этом, Коби должен знать об этом…»

— Коби — это премьер?

— Ну конечно! Ему так и не удалось пробиться к Коби и рассказать ему. Но с его гибелью ничего не изменилось. Информация, которой он располагал, по-прежнему нуждается в том, чтобы ее довели до сведения нужных людей. Мой муж не был сумасшедшим. Он прекрасно отдавал себе отчет, что может случиться с ним на митинге, если он попытается приблизиться к Коби. Но он сказал, что у него нет другого выхода. Значение того документа перевешивало любой риск!

— Что же это за документ?

— Има, дай квар! — тоном приказа бросил своей матери сын.

— Что он сказал? — шепнула Мэгги на ухо своему провожатому.

— Он сказал: «Мама, хватит».

Вдова по-прежнему не отпускала руку Мэгги. Видя, что американка отвлеклась, она вновь сжала пальцы.

— Муж ничего мне не рассказывал. Я только знаю, что речь шла о каком-то документе или письме. Он сказал: «Это все изменит. Это изменит весь наш мир!»

— Что? Что «это»?

— Я не знаю! Он мне не рассказывал. Сказал, что для моего же блага, для моей же безопасности…

— Безопасности?

— Мисс Костелло, я хочу, чтобы вы знали. Мой муж не был сумасшедшим. Он не мог внезапно спятить. И я ему верю. Если он сказал, что это вопрос жизни и смерти, значит, так оно и есть на самом деле.

 

ГЛАВА 7

Бейтин, Западный Берег реки Иордан, вторник, 09:32

Он не планировал рассиживаться в офисе. Ему нужно было лишь забрать кое-какие бумаги. Впрочем, слово «офис» к этому помещению подходило весьма условно. Достаточно было сказать, что офис запирался снаружи на два амбарных замка. Он походил скорее на мастерскую или на склад. Внутри пахло пылью. Синие трубки галогенных ламп освещали стеллажи, уставленные вовсе не книгами или компьютерными дисками, а дощатыми ящиками и картонными коробками. А в них в строгом порядке были разложены мириады фрагментов древней керамической посуды. Все это было добыто лично Ахмадом Нури на раскопках в этом поселке.

Он всегда так работал. Размещал базу как можно ближе к месту раскопок, тащил сюда абсолютно все находки и тщательно описывал и вносил в каталог каждую из них. Он старался не удаляться от места раскопок и не оставлять свои находки без присмотра, ибо знал, что стоит чуть зазеваться — и реликвию украдут прямо из-под носа. Мародеры — вселенский бич археологов.

Его письменный стол — складной, металлический — скорее напоминал чертежный стан архитектора. Впрочем, Нури даже нравилось такое сравнение — в конце концов, они занимаются чем-то похожим — строитель возводит новые дома, археолог откапывает древние…

Бумаги, которые он подготовил для встречи с главой ведомства, отвечавшим в палестинской администрации за «древности и культурное наследие», лежали в верхнем ящике. За это надо было благодарить Худу. Его юная помощница не терпела беспорядка — все документы были сложены именно так, как просил Нури: бланк прошения на возобновление раскопок, в котором Ахмад обосновывал необходимость продлить свою работу в Бейтине, ходатайство о предоставлении необходимых для дальнейших исследований субсидий и тщательно выверенный каталог обнаруженных находок. Худа в последнее время отвечала за всю связь с внешним миром, освободив своего патрона от телефонных звонков, электронных сообщений, даже от радио и телевизора. А тот и рад был, что его ничто не отвлекало и что он имеет возможность полностью сосредоточиться на работе.

Черт бы побрал этого чиновника! Если бы он еще хоть немного разбирался в археологии… Но нет же! Его не интересовало ничего, кроме политики.

— Я хочу, доктор Нури, — объяснял он археологу при самой первой их встрече, — чтобы вы прославляли наследие ислама.

Что ж, ничего удивительного. Новое правительство наполовину состояло из представителей движения ХАМАС. В этом свете перевести торжественное пожелание чиновника на нормальный человеческий язык было немудрено: «Я хочу, чтобы вы копали до седьмого века нашей эры. Если вы раскопаете что-нибудь более древнее, платить за такие раскопки будете сами».

Когда-то все было иначе. Когда-то его держали чуть не за героя палестинского народа. Это ведь он вместе с небольшой группой других ученых предложил радикально новый подход к практической ближневосточной археологии. До того момента все исследования здесь — начиная еще с экспедиции Эдварда Робинсона в девятнадцатом веке — велись исключительно с одной целью: найти подтверждения того, о чем говорила Библия. Собственно Палестиной и палестинцами никто не интересовался. Все искали только Землю обетованную.

Разумеется, это все были иностранцы. В первую очередь американцы и европейцы. Они толпами прибывали в Яффу и Иерусалим в стремлении увидеть Тропу Авраама и Пещеру Христа. До дрожи в коленях их интересовало все, что было связано с древними иудеями и первыми христианами. Палестинцев же в расчет не брали, будто их на этой земле никогда и не было.

Новое поколение арабских ученых — включая Нури — также было воспитано на традициях библейской археологии. Собственно, другой-то и не было. Но они были первыми, кто начал раскапывать принципиально иное. В шестидесятых некоторые из них нанялись в помощники ученым из Иллинойса, которым повезло отрыть Тель Та'анах — холм неподалеку от Йенина, на Западном Берегу реки Иордан. Американцев охватило поистине неистовое возбуждение — за несколько лет они перерыли в округе буквально все. Еще бы! Ведь Та'анах упоминался в Библии как один из ханаанских городов, покоренных иудейским военачальником Иешуа.

Но Ахмада и его друзей заинтересовали совсем другие вещи. После того как американцы свернули свою лавочку и вернулись на родину, Ахмад вернулся на место раскопа и развернул исследовательскую работу у подножия холма, где ему удалось раскопать древнее палестинское поселение Ти'инник. Ахмад и его коллеги задались целью узнать как можно больше подробностей о быте древних поселенцев — ведь деревня существовала на одном месте в течение почти пяти тысячелетий. И каждый день работы на этом раскопе приносил новые открытия, а каждый новый черепок словно делал историческое политическое заявление: впервые археологи взялись за восстановление прошлого не Земли обетованной, а именно Палестины.

Это-то и выдвинуло Ахмада Нури в первые ряды заслуженных деятелей палестинского национального движения. Кто-то даже передал ему, что Организация освобождения Палестины — которая в те годы еще находилась под официальным запретом и действовала из-за границы — всячески одобряла его работу и провозгласила его одним из соавторов национальной идеи. В те времена, когда большинство израильтян отрицали сам факт существования палестинского народа, Нури доказывал своими изысканиями его древность.

Его популярность лишь возросла после того, как он вместе со своими студентами раскопал покинутый лагерь беженцев, собирая в качестве реликвий ржавые банки из-под сардин и пластиковые молочные пакеты — предметы быта тех людей, которых жизнь заставила покинуть родину в 1948 году. Это была фактически пропагандистская акция. А реальная археологическая работа здесь, в Бейтине, с каждой новой находкой все укрепляла его в негласном статусе «народного героя».

Его предшественники восторгались этим местом, известным в Библии под именем Вирсавия. Именно здесь Авраам, двигаясь на юг, дал своим людям отдых и построил алтарь. Именно здесь Иаков возлежал на камнях и ему снилось, что к нему по небесной лестнице спускаются ангелы. Но Ахмад копал не только древние развалины, окружавшие поселок, но и сам Бейтин. В разные времена здесь правили разные народы — эллины, римляне, византийцы, османы… В одно время здесь царствовало христианство, в другое — ислам. В конце девятнадцатого столетия на руинах древней православной базилики была возведена мечеть. Стоя на одном месте, здесь можно было полюбоваться одновременно развалинами греческого храма, византийского монастыря и замка крестоносцев. В глазах Ахмада Бейтин был олицетворением всей Палестины — земли, хранившей свидетельства жизни и быта всех великих цивилизаций, когда-либо существовавших на планете.

Он заглянул в один из еще не заполненных до конца ящиков. Здесь хранились находки, принесенные с раскопа в последние несколько дней. Внутри лежало несколько человеческих черепов. Эти люди жили здесь в начале бронзового века, около пяти тысяч лет назад. В этом же ящике хранилось несколько керамических черепков и почти целый кувшин, относившиеся к тому же времени. Нури улыбнулся и двинулся к соседнему ящику, в котором лежало несколько примитивных скребков и обработанных костей животных — свидетелей событий, происходивших на этой земле за пять миллионов лет до сегодняшнего дня. Вернувшись к черепам, он принялся внимательно рассматривать их. Он скажет этому ослу из ведомства по охране древностей и культурного наследия, что отыскал свидетельства того, что эти люди были принесены в жертву богам. А значит, здесь было ханаанское капище. Да, он согрешит против истины, ибо никаких свидетельств ритуальных жертвоприношений на руках не имел. Зато это позволит ему получить разрешение на продолжение работы в Бейтине.

А впрочем, может быть, чиновника и это не проймет. Ахмад знал, что тому будет интересно послушать про мечеть, воздвигнутую столетие назад, все же остальные находки будут навевать на него лишь скуку. Трудно рассчитывать на то, что он проникнется доводами Нури. Но надо постараться, чтобы это произошло. Иначе вся работа встанет.

Закрыв ящик со скребками, он поднялся на цыпочки и аккуратно поставил его на место — на самую верхнюю полку стеллажа. Внезапно позади него хлопнула дверь.

— Кто это? Худа?

Ответа не последовало. Видимо, просто ветер. Надо бы закрыть яму тентом и прибить колышки, а то до утра все засыплет песком. Едва Ахмад успел подумать об этом, как до него вновь донесся звук — звук шагов, его ни с чем нельзя было перепутать. Он резко повернулся и увидел приближавшихся к нему двух мужчин. Лица их закрывали зловещего вида черные капюшоны. Тот, что был повыше, почти театрально прижал указательный палец к губам, давая тем самым знак Ахмаду хранить молчание.

— Кто вы?.. — растерянно обратился к непрошеным гостям ученый.

— Пойдем с нами, — отозвался высокий. У него было странное произношение. — Быстро.

И тут Ахмад увидел, как прямо в лицо ему направили вороненый ствол пистолета.

 

ГЛАВА 8

Американское консульство, Иерусалим, вторник, 14:14

— По нашим данным, изрешеченное пулями тело было доставлено двумя неизвестными на главную площадь Рамаллы и выставлено на всеобщее обозрение в десять сорок пять по местному времени. Ровно через четверть часа труп увезли в неизвестном направлении все те же люди.

— Казнь предателя?

— Абсолютно точно. — Местный представитель ЦРУ обращался, казалось, единственно к Мэгги, как к новенькой в классе, однако на самом деле его информация предназначалась всем. — Действительно, это смахивает на традиционный обряд посмертного глумления над трупом изменника палестинского народа, уличенного в связях с израильской разведкой. Вот именно так поступают с теми, кто выдает евреям информацию о местонахождении арабских террористов, находящихся в розыске, или предупреждает о готовящихся взрывах.

— А что говорят сами израильтяне? — Вопрос прозвучал из телефонного аппарата, включенного на громкую связь и установленного в самом центре полированного стола. Это был голос государственного секретаря Соединенных Штатов, который находился сейчас в Вашингтоне, а в качестве посредника на мирные переговоры в Иерусалиме отправил своего зама. Это был дальновидный шаг — ведь сейчас никто не мог поручиться за то, что переговоры увенчаются успехом. А если они провалятся в присутствии госсекретаря, это будет расценено как официальная дипломатическая неудача США.

— Пока, собственно, ничего. В одном из интервью какой-то чиновник не очень высокого ранга, давая свой комментарий относительно случившегося, сообщил, что палестинцы по-прежнему практикуют «средневековую жестокость» в отношении собственных же соотечественников. Но официальный Тель-Авив никаких комментариев пока не давал. Думаю, они не станут вмешиваться в это дело…

— Как вы думаете, это происшествие может послужить причиной срыва переговоров?

— Вряд ли, сэр.

— А если кому-то нужен всего лишь предлог?

— Пока нет никаких признаков этого, сэр, — вставил заместитель госсекретаря, подавшийся, чтобы его было слышно, к самому телефону. — Переговоры протекают нелегко, но никто пока с них не уходит.

— Мы по-прежнему застряли на вопросе о беженцах?

— И на вопросе о судьбе Иерусалима, сэр.

— Помните, это не может продолжаться вечно. Сами знаете, что стоит лишь остановиться на чем-нибудь, и потом уже никогда не сдвинешься с места.

— Верно подмечено, — громко проговорил Брюс Миллер, официально занимавший пост советника президента по политическим вопросам. Однако все отлично знали, что он является его личным другом и наперсником еще с тех времен, когда президент был всего лишь генеральным прокурором Джорджии — двадцать лет назад. Они проводили друг с другом времени больше, чем каждый из них в отдельности с собственной женой. И сам факт его присутствия в Иерусалиме красноречиво свидетельствовал о том, что мирный процесс на Ближнем Востоке входит в сферу первоочередных интересов американской администрации.

— Привет, Брюс, — скрипнул динамик телефона.

Мэгги машинально отметила, как потеплел голос госсекретаря, находившегося по ту сторону Атлантики.

— Я с вами согласен, господин госсекретарь, — продолжил свою мысль Миллер.

Его голос был отягощен южным произношением, от которого тот даже не делал попыток избавиться. Про таких, как Миллер, говорили: «У него во рту каша». Он никогда не расставался с противоникотиновой жевательной резинкой «Никоретте». Курить Миллер бросил давным-давно, но от «Никоретте» отказаться уже не мог. Это была его новая зависимость.

— Большинство из вопросов, обсуждаемых на этих переговорах, остаются открытыми в течение последних шестидесяти лет. Не пора ли в самом деле прикрыть эту лавочку?

Он был высок ростом и жилист, как фермер. На затылке у него блестела отполированная иерусалимским солнцем лысина, а остатки обрамлявших ее седых волос забавно колыхались, когда Миллер говорил. Ибо он не умел говорить, стоя при этом неподвижно. Его постоянно куда-то несло. Сейчас он наклонился над столом — поближе к телефону, — упершись в его края руками, и рывками раскачивайся взад-вперед, словно впечатывая в стол каждое свое слово. Мэгги он напоминал крестьянского петуха, который по утрам обходит свои владения, ритмично подергивая царственной головой. Или долговязого боксера-легковеса на нелегальном ринге где-нибудь в предместьях Дублина, который вихляется из стороны в сторону, не сводя внимательного взгляда со своего оппонента, и в любой момент готов провести нечестный, но эффективный удар.

— Мы все тут без конца повторяем друг другу, будто через неделю все это закончится. Или даже раньше. Но дело в том, что процесс действительно застопорился. Застрял, черт бы его побрал, на одном месте, и ни туда ни сюда. В Европе мы могли бы устроить небольшую передышку, подготовить новые аргументы и продолжить затем с того места, на котором прервались. А на Востоке это, дьявол его разбери, немыслимо! Здесь если уж что-то начал — останавливаться нельзя ни на секунду! Потому что как только ты остановился, тебя тут же отнесло назад на сто пятьдесят миль! За одну секунду! Давайте все вспомним, что принес нам Кэмп-Дэвид. Мы все там очень мило поболтали и разъехались друзьями. Однако не прошло и нескольких месяцев, как израильтяне вновь начали палить по арабам с вертолетов, а арабы принялись методично взрывать каждое второе иерусалимское кафе.

В кабинете воцарилось молчание. С Брюсом Миллером спорить бесполезно. Тем более когда он прав.

— Я бы, если, конечно, никто не возражает, продолжил немного о последнем убийстве… — кашлянув, проговорил человек из ЦРУ.

— Да, пожалуйста. Извините, что перебили, — отозвался с того конца света госсекретарь.

— Как я уже сказал, в обычных обстоятельствах на это происшествие никто не обратил бы внимания. В конце концов, у арабов интифада, они чуть не каждую неделю кого-то приканчивают. Проблема в том, что переговорный процесс вызвал временное прекращение огня. И на этом фоне казнь предателя — или кем бы он там ни был — представляется совсем в ином свете.

— Все это нам и так известно. У вас есть что-нибудь новое по существу, что вы могли бы нам сообщить? — буркнул Миллер.

— Пожалуй, есть пара небольших, но любопытных деталей. Во-первых, убили человека преклонных лет. Ему было под семьдесят. Не секрет, что обычно «предатели палестинского народа» — это молодые люди, иногда даже подростки. А чтобы старик… впервые с таким встречаюсь.

Мэгги согласилась с церэушником — это действительно выглядело необычно.

— И второе. Мы связались с нашими израильскими коллегами, и те присягнули на Библии, что убитый не работал на них, а на самом деле являлся тем, кем и представлялся, — ученым-археологом, и кстати, весьма уважаемым. Израильская разведка ни разу не пыталась установить с ним контакт, и он ни разу не выполнял для нее никаких заданий.

— Вы хотите сказать, палестинцы по ошибке шлепнули невиновного?

— Весьма вероятно. Во всяком случае, прецедентов хоть отбавляй. Арабы — народ горячий. Сначала стреляют, потом разбираются. Впрочем, есть и другие версии…

— Например?

— Нельзя исключать работу израильской оппозиции. Обстановка в стране весьма напряженная. Собственно, многие говорят, что мы все сидим на пороховой бочке. Одна лишь искра, и… привет. — Представитель ЦРУ обвел сумрачным взглядом собравшихся. — А тут кто-то убивает ни в чем не повинного, да к тому же известного и уважаемого палестинца. Лучше искры и не придумать, не находите? Это может спровоцировать палестинских террористов, что, в свою очередь, даст Израилю повод прервать переговоры. Одним словом, убийство Нури могло иметь целью дестабилизацию ситуации.

— Как-то это слишком сложно все… — задумчиво пробормотал Миллер. — Политики могут говорить что угодно, но общественное мнение так просто с места не сдвинешь. Все слишком долго ждали мира, чтобы вот так просто отказаться от этой идеи. Из-за одной провокации. Еще версии имеются?

— Дело в том, что нам удалось опросить некоторых очевидцев того, что происходило на площади Манара в Рамалле. Боевики, которые притащили туда труп Нури, скрывали свои лица под темными капюшонами и почти не раскрывали рта. Однако когда все-таки раскрывали, то говорили с каким-то странным акцентом.

— С каким именно?

— Никто не смог точно определить, сэр. Но сам факт любопытный, не так ли?

— Вы хотите сказать, что это могли быть переодетые евреи?

— Почему бы и нет?

Миллер тяжело откинулся на спинку своего кресла, стащил с носа очки и уставился в потолок.

— Дьявол! Если я правильно понимаю, вы настаиваете на том, что это работа евреев?

— Скажу так: в армии Израиля есть подразделения, которые неоднократно выполняли похожие операции на территории врага. Я имею в виду отряды «Вишня» и «Самсон». Переодеваться в арабов для них не впервой.

Миллер потер глаза.

— Но зачем им это понадобилось?

— Я же сказал — в попытке дестабилизировать обстановку и добиться срыва переговорного процесса. Ни для кого не секрет, что среди израильских военных не так-то много сторонников идеи заключения мира с арабами. Именно в этой среде звучат наиболее критические высказывания в адрес премьер-министра…

— Стало быть, их расчет строится на том, что палестинцы обвинят Израиль в убийстве Нури и хлопнут дверью на переговорах. Или на том, что арабские террористы проведут акцию возмездия в Иерусалиме, которая не оставит выбора для израильской делегации.

— Одно из двух. И даже если официальная арабская сторона проявит выдержку и не станет психовать, уличные беспорядки все равно начнутся. А там, вы правы, свое слово скажут и террористы.

— И именно поэтому убийцы позаботились о том, чтобы очевидцам запомнился их странный акцент.

— Совершенно верно.

— Черт бы побрал этот Восток со всеми, кто тут живет! — рявкнул Миллер. — Невозможно, вы понимаете, совершенно невозможно нормально работать! С одной стороны, у нас евреи, которые не могут добиться единства в своих рядах, с другой — арабы с той же самой историей. И каждый, понимаете, доморощенный Бонапарт тянет одеяло на себя! И плевать он хотел на всех остальных, будь то враг по вере или соотечественник!

— Именно поэтому мы вернулись к убийству Гутмана и решили присмотреться к нему повнимательнее.

— А при чем тут Гутман?

— Как сказать… Мы сейчас проводим закрытые беседы с руководством личной охраны израильского премьера и пытаемся выяснить, не могли в их ряды затесаться враг, застреливший Гутмана не из-за того, что тот угрожал жизни премьера, а ради совсем другой цели…

Мэгги подалась вперед, уже приготовившись взять слово и рассказать о своей странной встрече с вдовой убитого оппозиционера. Ей казалось уместным как можно скорее поделиться с этими людьми подробностями своего разговора с Рахель.

Но она опоздала. Миллер решительно вышел из-за стола.

— Ладно, друзья, поболтали, и хватит. С меня пока достаточно загадок и головной боли. — Он вновь склонился к телефонному аппарату: — Господин госсекретарь, мы попытаемся форсировать течение переговоров. А все эти убийства… мы будем делать вид, что ничего не произошло. Что скажете?

— Правильное решение.

— Господа, — Миллер теперь обращался ко всем, — позвольте теперь оставить вас. Мне нужно переговорить с президентом.

— Конечно, конечно… — скороговоркой проговорил заместитель госсекретаря.

Как будто он мог не позволить Миллеру сделать то, что тот хотел. Всем было хорошо известно: тот говорит с президентом по десять раз на дню в течение многих лет.

Миллер задержался в дверях:

— Мы закончили?

— Да, — ответил ему церэушник.

— Отлично, увидимся.

Все торопливо стали подниматься из-за стола и чуть ли не наперегонки бросились к выходу. Каждый хотел продемонстрировать советнику президента, что у него полно важных государственных дел, решение которых он не намерен откладывать ни на минуту. Все знали, что сейчас Миллер наберет только ему известный номер на своем мобильном и после трех или четырех гудков, когда на том конце провода снимут трубку, бодро доложит:

— Пока все идет по плану, старина.

 

ГЛАВА 9

Иерусалим, вторник, 15:17

Мэгги вошла в комнату, которую Дэвис предоставил в ее распоряжение на территории консульства. Это был дежурный кабинет для всех высокопоставленных гостей, прибывших из Вашингтона. Письменный стол, компьютер, телефон, Интернет. Все, что нужно. И ничего лишнего.

Первым делом она проверила электронную почту. Так и есть: письмо от Лиз — ответ на сообщение, которое Мэгги оставила на телефонном автоответчике сестры и в котором коротко рассказала о своей внезапной командировке в Иерусалим. В теме письма от Лиз значилось: «Ты снова стала человеком!»

Итак, дорогуша, цепь наконец-то лопнула, и ты сорвалась. Прекрасно. А известно ли тебе, что я создала твою копию? Нового своего персонажа во «Второй жизни»? Да-да, в той самой сетевой игрушке, на которую, по твоему выражению, я променяла реальный секс. Нет, серьезно, я создала персонажа, в которого запихала все твои вводные, и сунула его в те самые декорации, которые сейчас окружают и тебя, — мирный переговорный процесс на Ближнем Востоке! Только попробуй сказать мне, что это не здорово! Кстати, онлайн-Мэгги очень похожа на тебя. Ты можешь сама в этом убедиться! Выпадет минутка, перейди по этой ссылочке…

Слегка заинтригованная Мэгги последовала совету сестры. Лиз все уши прожужжала ей в свое время про «Вторую жизнь», пылко настаивая на том, что это не очередной леденец для помешанных на компьютерах дебилов, а со всей тщательностью воссозданная имитация реальной жизни, позволяющая игрокам использовать свой творческий потенциал на полную катушку. Лиз буквально окунулась в эту игру и всячески пыталась втянуть в нее сестру, во всех красках расписывая прелести онлайн-путешествий и онлайн-общения — и не с какими-нибудь орками или гномами, а реальнейшими людьми, другими игроками. И все это — не поднимая задницы из кресла перед домашним компьютером!

Все это было Мэгги глубоко чуждо. Но сейчас Лиз все же удалось пробудить в ней легкий интерес. Сестра создала ее онлайн-клона и заставила его спасать мир на просторах виртуального Ближнего Востока? Мэгги было известно немало компьютерных программ-симуляторов, на которых студенты отрабатывали полученные на лекциях знания, в том числе и учебные дипломатические стратегии… Но «Вторая жизнь» — это было другое. Мэгги посмеялась, глядя на своего персонажа, и узнала на форуме игроков о том, что многие слышали о ней и даже знали, что она сейчас в Иерусалиме. Выходит, информация об этом уже успела просочиться в газеты.

Внезапно экран замер, и его перекрыло открывшееся служебное окошко, которое проинформировало Мэгги о том, что «Вторая жизнь» находится на сервере, не входящем в перечень разрешенных для локальной консульской сети.

«Ну и пожалуйста…» — испытав легкое разочарование, подумала Мэгги.

Она пробежалась по остальным входящим письмам. От Эдварда не было ни строчки. Интересно, что теперь с ними будет? Они поговорят еще разок-другой в этой жизни? Или Эдвард просто попросит забрать из квартиры те ее вещи, которые он не успел выбросить на свалку?

Закрыв почту, она решила пробежаться по заголовкам онлайн-версий «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». В первой, разумеется, нашлась заметка ближневосточного собкора об инциденте на митинге в Тель-Авиве и к тому же приводилась краткая биография погибшего. Мэгги внимательнейшим образом с ней ознакомилась.

…Впервые о Шимоне Гутмане услышали на родине сразу по окончании «шестидневной войны» в 1967 году, в которой он, по свидетельствам газет, не раз отличился на поле брани. Вдохновленный выпавшей счастливой возможностью присоединить к Израилю «исторические территории» Иудеи и Самарии, находившиеся на Западном Берегу реки Иордан, Гутман и группа его сторонников изобрели поистине скандальный способ создания израильского плацдарма в городе Хевроне, который до того момента буквально кишел арабами. Переодевшись туристами, они сняли несколько комнат в гостинице, принадлежавшей палестинцам, а по истечении срока попросту отказались съезжать, провозгласив отель израильской территорией. Объясняясь в связи с этим инцидентом с властями Израиля, Гутман настаивал на том, что Хеврон всегда был и должен вовеки остаться еврейским поселением и что его связь с прошлым древней Иудеи прочнее, чем у каких бы то ни было других городов. «Здесь было взращено древо Авраамово, здесь великий предок наш разбил свой шатер, — говорил он в многочисленных интервью, которые раздавал в 1968 году. — Здесь гробница патриархов, где погребены Авраам, Исаак и Иаков. Что мы без Хеврона? Ничто!»

В конце концов Гутман договорился с властями о том, что покинет гостиницу и перенесет лагерь своих сторонников на холм северо-восточнее города, где вскоре и было основано еврейское поселение Кирьят-Арба. С тех пор минуло уже много лет, и сегодня Кирьят-Арба разросся до размеров большого современного города. Остается только гадать, что станется с ним, если мирный договор с арабами будет все-таки подписан. Утверждают, что историческое соглашение будет заключено уже на этой неделе.

Нет, ну это многое объясняет… Гутман был вне себя от гнева, понимая, что по условиям сделки основанное им когда-то поселение отойдет арабам. И не оно одно, если уж на то пошло. С тех пор он не раз пытался воздействовать на власти Израиля, убеждая их в отказе от «политики соглашательства и национальной измены». Несколько лет назад он взобрался на крышу одного из домов в Газе и оттуда громогласно клеймил своих врагов. Теперь, когда Мэгги узнала о давнем инциденте в Хевроне, она поняла, что подобные акции были вообще в духе Гутмана. Он был прирожденным актером. Обыватели — в зависимости от своих политических симпатий — называют таких либо пламенными трибунами, либо клоунами.

Мэгги навела справки о погибшем в поисковой системе «Гугл», которая выдала ей несколько ссылок на англоязычные сайты, цитировавшие израильские газеты. Прочитанное гармонично дополняло то, что она уже знала о Гутмане. Если кратко, он был отличным солдатом, который с годами превратился в крайне правого экстремиста, специализировавшегося на откровенно скандальных и эпатажных выходках. На одном из сайтов она даже смогла загрузить видеофрагмент одной из публичных акций с участием Гутмана. Тот выступал перед довольно большой толпой своих сторонников на каком-то холме. При этом каждый второй митингующий яростно размахивал израильским флагом — от такого количества звезд Давида у Мэгги зарябило в глазах. Ей стало ясно, что оператор заснял этот перфоманс в одном из израильских поселений.

Гутман смотрелся весьма импозантно. Густую седую шевелюру вольно развевал ветер; грудь колесом, говоривший об отменном аппетите небольшой животик, перехваченный широким ремнем. В глазах — пламенная страсть.

«Палестинцы, обратитесь к истории! — торжественно вещал Шимон Гутман. — И она скажет вам, что евреи пришли на эту землю первыми! Эта земля принадлежит и будет принадлежать только нам! Вся — от края и до края!..»

Воистину он говорил то, что думал. И в нем действительно угадывалось некое сходство с ястребом. Он мог полезть к премьер-министру на том митинге. Увлечься. Кричать слишком громко, подойти слишком близко и… Его застрелили. Точка.

Но как же тогда относиться к словам его вдовы? Тот разговор все не выходил у Мэгги из головы. Рахель готова была поклясться чем угодно: ее мужу открылась какая-то великая и страшная тайна, он получил доступ к какому-то важнейшему документу и понял, что сделанное им открытие способно изменить все… Мэгги машинально опустила глаза на запястье. Ей показалось, что она до сих пор чувствует, как Рахель сжимает его своими крепкими пальцами. Бедная, бедная женщина… Возможно, горе затмило ей разум до такой степени, что она набросилась на совершенно незнакомого человека, каким являлась для нее Мэгги, с бредовыми измышлениями…

Мэгги знала, что, потеряв близких, люди порой начинают видеть преувеличенный смысл или значение в случившейся трагедии. У них просто не укладывается в голове, что причина гибели может быть банальной. И тогда они начинают говорить о том, что погибший либо предвидел свою смерть, либо пал жертвой злых сил, либо хотел спасти мир… Может быть, это как раз случай Рахель Гутман?

Мэгги потерла внезапно занывшее запястье.

В дверь постучали, и в следующее мгновение на пороге возник Дэвис.

— Итак, мисс Костелло, правительство Соединенных Штатов приняло решение о применении своего секретного оружия.

— Вот как? О чем это вы?

— О вас.

Дэвис тут же поделился последними новостями. Палестинская делегация, потрясенная гибелью археолога, пригрозила уйти с переговоров. И одновременно высказала открытые подозрения в том, что к смерти Нури приложил руку Израиль.

— Ваша задача — сделать так, чтобы на них вновь снизошли покой и здравый смысл. Идемте. Через пять минут начнется ваша аудиенция у заместителя госсекретаря.

Мэгги собрала в стопку свои бумаги и уже хотела было выключить компьютер, как вдруг ее взгляд упал на веб-страничку израильской газеты «Хаарец», которую она открыла несколько минут назад в попытке узнать что-то новое про Гутмана. Она решила наскоро пробежать глазами первую полосу — вдруг наткнется на что-нибудь интересное относительно последнего убийства…

Она быстро отыскала заметку, посвященную гибели Нури. Речь шла о классической расправе палестинских боевиков над тем, кого они подозревали в измене. Ни слова о возможной причастности израильской стороны. Заметка сопровождалась любительской фотографией, на которой был Нури. Пожилой археолог с роскошными густыми усами весело улыбался в объектив камеры и держал наготове стаканчик с чем-то явно бодрящим. Рядом с Нури кто-то стоял — очевидно, друг или родственник, потому как по-приятельски обнимал Нури за плечи. Однако это было все, что влезло в кадр, или, скорее, второго человека просто отрезали.

Мэгги уже стала подниматься из-за стола, но тут в фотографии ей почудилось что-то знакомое… Но что?.. Она пристально вгляделась в лицо археолога — нет, никогда не встречалась с этим человеком. Что же привлекло ее внимание?.. А впрочем, ладно. Сейчас у нее не было времени гадать. Поизучает снимок в следующий раз…

 

ГЛАВА 10

Рамалла, Западный Берег реки Иордан, вторник, 16:46

Скоротечность путешествия ее поразила. Всего пятнадцать минут назад она села в черный консульский «лендкрузер» и тот вырулил на улицу Агрон, и вот уже шофер, сержант морской пехоты Кевин Ли, сообщил ей, что они пересекают Зеленую демаркационную черту, которая разделяла «исконный» Израиль и те территории, которые евреи захватили в результате «шестидневной войны» в 1967 году.

Несмотря на свое название, граница существовала лишь в сознании местных жителей и ничем не была отмечена: ни будок с охраной, ни шлагбаумов — ничего. Дома как дома, деревья как деревья, улицы как улицы.

— Даже местные обыватели не всегда бывают уверены, пересекли они Зеленую линию или еще нет, — объяснял сержант Мэгги.

Мэгги пялилась в окно. Неудивительно, что переговоры протекают столь тяжело и вокруг них ломается столько копий. В проекте мирного соглашения содержался пункт о разделе Иерусалима между двумя сторонами и о присвоении ему статуса «столицы двух государств». Но Мэгги просто не представляла себе, каким образом можно было достичь этого на практике. Западная и восточная части Иерусалима настолько срослись и переплелись между собой, что отыскать между ними разделительную линию просто немыслимо. Это даже не сиамские близнецы. Это нечто единое.

— Ну, теперь вы в курсе, что у них тут творится, — весело проговорил Ли. — Но это еще цветочки. Посмотрите направо — это Израиль, а теперь посмотрите налево — это Палестина.

Увиденное обрушило все недавно пришедшие Мэгги на ум гуманистические, всеблагие мысли. Разница между пейзажами по разные стороны дороги была разительна, даже шокирующа. Арабская сторона представляла собой то ли свалку, то ли вечную стройку. Наполовину возведенные стены из серого кирпича, голые арматурные скелеты домов, всюду мусор, ржавые канистры, запустение. Израильский же город был почти неотличим от любого американского — за исключением того, что он был выстроен из иерусалимского камня.

— Все очень просто. Справа люди живут, слева — прозябают, — вынес суровый приговор увиденному сержант Ли.

Какое-то время они ехали молча. Мэгги внимательно разглядывала окрестности. Можно прочитать хоть тысячу листов аналитических материалов и изучить с карандашом в руке сотню самых подробных карт, но ничего не сравнится с рекогносцировкой на местности. Мэгги знала это по опыту Белфаста и Белграда и не сомневалась, что Иерусалим не станет в этом смысле исключением.

— Эй, смотрите-ка… — вновь привлек ее внимание шофер. — Видите?

По обе стороны дороги тянулись длинные цепочки людей.

— Вы можете остановить? — попросила Мэгги. — Я хочу подойти к ним.

Ли свернул к обочине, колеса прошуршали по гравию.

— Сначала позвольте мне, мэм. Надо убедиться, безопасно ли здесь.

«Мэм…»

Мэгги попыталась прикинуть разницу в возрасте между ними. По всему выходило, что сержанту Ли чуть больше двадцати, теоретически, чисто теоретически, она могла бы быть его матерью.

— Все чисто, мисс Костелло. Можете выходить.

Мэгги вышла из машины и пригляделась к выстроившимся у дороги людям. Цепи тянулись по обе стороны до горизонта, прерываясь лишь у дорожного полотна. Люди стояли, взявшись за руки, многие держали транспаранты. Мэгги сразу обратила внимание на то, что все они были одеты в оранжевые одежды — традиционный цвет политического протеста. Транспаранты гласили: «Ярив посеет кровь и смерть», «Арестовать изменников» — и тому подобное в том же духе. У одного из пикетчиков был в руках портрет-карикатура израильского премьера, которого художник нарядил в традиционный палестинский головной убор, который в свое время прославил на весь мир Арафат. На другом портрете премьер щеголял в униформе нацистского офицера-эсэсовца…

Женщина, державшая в руках эту карикатуру, заметила Мэгги и крикнула:

— Хотите спасти Иерусалим? Присоединяйтесь к нам!

У нее было чистейшее нью-йоркское произношение. Мэгги приблизилась.

— Это акция «Живое кольцо вокруг Иерусалима», — пояснила демонстрантка. — Мы защищаем вечный и неделимый город, который всегда принадлежал и всегда будет принадлежать евреям. Мы будем стоять здесь до тех пор, пока Ярив и вся его преступная клика не сгинут и Иерусалим не будет спасен.

Мэгги вежливо кивнула, а женщина между тем заговорщически понизила голос:

— Будь моя воля, я бы выступала за более активные действия. Меня не послушали. Но ничего. Вы походите здесь, и скоро узнаете, что люди думают о готовящемся предательстве.

Мэгги виновато указала в сторону машины, давая понять, что у нее нет времени. А демонстранты тем временем запели. Вразнобой, но с большим чувством. Это была красивая мелодия…

Сержант Ли захлопнул за ней дверцу и вернулся за руль, а Мэгги меж тем размышляла над увиденным. Яриву приходится по-настоящему туго. С одной стороны, палестинская сторона, с другой — собственная оппозиция… Что он может поделать вот с этими людьми, которые приготовились стоять здесь до победы?..

Движение по дороге не было оживленным. Лишь изредка им попадались джипы с эмблемой ООН на бортах и БТРы израильской армии. Других машин не было.

— А где, собственно говоря, палестинцы-то?

— Они эту дорогу не любят и обходят кружным путем.

Они доехали до блокпоста, и Ли притормозил, пристроившись в конце небольшой очереди. Здесь был разрешен проезд только представителям международных организаций, врачам и журналистам. Одна из табличек гласила: «Остановись у черты! В случае проезда без разрешения мы открываем огонь!»

Шофер забрал у Мэгги ее паспорт и вместе со своими документами подал через окошко проверяющему. Тот скользнул внимательным взглядом по салону. Он был совсем молод, этот паренек — худой и смуглый, на вид не старше восемнадцати. Наконец он дал сержанту Ли знак, что проезд разрешен, и они миновали какой-то неприглядный амбар, на стене которого почему-то красовалась вывеска: «Отель „Сити Инн“». Амбар был весь изрешечен пулями. Шофер перехватил взгляд Мэгги.

— Палестинцы держали здесь оборону в течение двух недель. Армии пришлось с ними изрядно повозиться. — Он вдруг улыбнулся. — Полагаю, после этого номера здесь стоят недорого.

Еще пару минут они ехали по относительно цивилизованным кварталам, а затем пейзаж радикально переменился. Вокруг по-прежнему было царство иерусалимского камня, но попадались убогие дома, а многие и вовсе были заброшены. Вывески на иврите исчезли, сменившись табличками на арабском. Каждая из них, впрочем, дублировалась и по-английски: «Автосалон аль-Рами», «Исламский банк Аль-Акса»… На углу одной из улиц Мэгги заметила ветхий, продавленный диван, на котором сидела стайка подростков. Они смолили сигаретки и не спускали внимательных взглядов с американского джипа. То и дело дорогу «лендкрузеру» перебегали смуглые детишки, возвращавшиеся из школы и сгибавшиеся под тяжестью огромных рюкзаков.

На стене почти каждого дома красовались фотопортреты мужчин и подростков, забранные в рамки под цвет национального флага Палестины.

— Мученики, — прокомментировал Ли.

— Шахиды-самоубийцы?

— Да, но не только. Также дети, которые имели неосторожность стрелять в израильских поселенцев, а потом были пойманы с поличным и убиты.

Машина подскочила на выбоине, и Ли крепко выругался. Мэгги вновь обратила взгляд за окно. Так всегда происходит на гражданской войне. Всегда наступает момент, когда люди начинают убивать детей своих врагов. А дети становятся солдатами и с рождения ходят увешанные оружием. Мэгги видела это и раньше, в других местах. Гражданская война — она везде одинакова. У нее вдруг предательски задрожали губы, и ей стоило немалого труда вновь овладеть собой.

Машин по-прежнему было мало, но улицу заполнили арбы и прохожие, которые не особенно-то охотно сторонились. Один раз им попалась целая стайка женщин в черных шалях, закрывавших лица до глаз. Ли терпеливо ехал за ними до тех пор, пока они не соизволили свернуть в переулок. Затем он не без труда втиснул «лендкрузер» меж двух фургонов, доверху нагруженных фруктами: персиками, яблоками и киви. Проезжей частью пользовались буквально все, даже домашний скот. Это был настоящий Вавилон.

— Вот и добрались наконец, — сказал вдруг Ли.

Они притормозили у здания, которое выглядело гораздо представительнее, чем остальные, — во всяком случае, стены ничем не были заляпаны, окна поблескивали чисто вымытыми стеклами. На крыльце висела табличка, благодарившая правительство Японии и Евросоюз за помощь в возведении здания. Все ясно — палестинское министерство.

Их встретили в вестибюле и отвели в просторный зал с длинным угловым диваном. Вслед за ними в дверях показался приземистый официант с пластмассовым подносом, на котором стояли два высоких, как рюмки, стакана с горячим мятным чаем. Взгляды присутствующих были устремлены на Мэгги и ее спутника. Люди сидели рядком на длинном диване, курили и прихлебывали чай или кофе. Словно таксисты в своей дежурке в ожидании новых заказов. Это была охрана министра. А попросту говоря — прихлебатели, которых влиятельная родня устроила на тепленькое местечко, где особенно не приходилось трудиться.

— Господин аль-Шафи ждет вас. Пожалуйста, проходите.

Оказывается, это была приемная. Мэгги, подхватив свой черный кейс, пошла за одним из охранников, который провел их через внутренние двери в следующую комнату — гораздо более скромную по размерам, настоящий рабочий кабинет. Министр был не один. На диване и на стульях вдоль длинного стола разместились несколько его приближенных. На дальней стене красовался портрет Ясира Арафата, а рядом с ним календарь, иллюстрированный картой Палестины. Художник был явно активистом ООП, так как карта включала в себя не только Западный Берег реки Иордан и Сектор Газа, но также и территорию всего нынешнего Израиля.

Халиль аль-Шафи поднялся из-за стола, чтобы пожать Мэгги руку.

— Мисс Костелло, — на хорошем английском сказал он. — Стало быть, вы решили временно вернуться к работе. Специально ради того, чтобы заглянуть в нашу песочницу и помирить малолетних драчунов, не так ли?

Мэгги не удивилась осведомленности палестинца. Ее предупреждали, что она будет встречаться отнюдь не с дураком. Аль-Шафи просидел в израильской тюрьме более пятнадцати лет. И посадили его не только по обвинению в причастности к терроризму, но и за вполне конкретные убийства. Организация освобождения Палестины подняла его на знамя своей борьбы, и благодаря этому он стал легендарной личностью, символом сопротивления «израильской агрессии». В тюрьме он выучил иврит и английский и на трех языках — ежемесячно — писал воззвания к палестинскому народу, которые распространяла на воле его жена. Тон этих посланий каждый раз бывал разным. В зависимости от ситуации. Иногда он призывал к политическому сплочению, иногда — к оружию. Три месяца назад израильтяне выпустили его из тюрьмы. Мирный процесс только-только начинался…

Сейчас аль-Шафи был неофициальным лидером как минимум половины всех палестинцев — тех, кто поддерживал не ХАМАС, а движение Арафата ФАТХ. Как ни странно, но официального статуса в партии у аль-Шафи не было, но все хорошо знали — без его разрешения там даже чихнуть не решались.

Мэгги пригляделась к нему. Фотографии не могли помочь ей составить о нем цельное впечатление. На них обычно был изображен небритый мужчина с грубыми чертами лица, более смахивавший на бандита, чем на политика. Но тот, что стоял сейчас перед ней, явно хорошо образован и весьма умен.

— Мне дали понять, что игра стоит свеч. Что вы и израильтяне были буквально в шаге от заключения мира.

— В том-то и дело, что были.

— А теперь нет?

— Разумеется, нет. Израильтяне днем ведут с нами дипломатические беседы, а по ночам продолжают нас уничтожать.

— Вы говорите так уверенно, словно не допускаете никаких иных трактовок случившегося. А между тем я слышала, что палестинцы не раз убивали своих соотечественников. По разным поводам.

В глазах его сверкнул гневный огонек, на что Мэгги ответила спокойной улыбкой. Это была чисто профессиональная реакция. Более того, она намеренно добивалась от собеседника вспышки недовольства ее прямотой. Это должно послужить ему намеком на то, что Мэгги не какая-нибудь легкомысленная дурочка, которую можно не принимать во внимание.

— Ни один палестинец не посмел бы поднять руку на героя своего народа, каковым являлся доктор Нури. Плоды его трудов — предмет нашей национальной гордости. С одной стороны. А с другой — удар по гегемонии израильской точки зрения на историю.

Тут Мэгги очень уместно вспомнила, что аль-Шафи защитил в тюрьме докторскую по политологии…

— Все это мне известно. Но кто знает, чем доктор Нури занимался в свободное от основной работы время?

— Поверьте мне на слово: уж кто-кто, а доктор Нури был просто не способен на предательство интересов своего народа.

— Да бросьте. Мы оба с вами хорошо знаем, что он не являлся большим поклонником палестинской администрации, так называемого правительства национального единства, и терпеть не мог движение ХАМАС.

— А вы прекрасно осведомлены о наших делах, мисс Костелло. Ахмад Нури сознавал, что эта власть является единственно возможной на данном этапе. Что это правительство национального единства, способное увлечь за собой самые разные слои нашего народа. И когда ФАТХ создал коалицию с ХАМАС, доктор Нури спокойно принял это.

— Можно подумать, у него была возможность публично возражать. И потом… насколько мне известно, лица, сотрудничающие с противником, обычно не афишируют свою деятельность. Так как же вы беретесь со всей определенностью утверждать, что доктор Нури не имел сношений с израильтянами?

Аль-Шафи смерил Мэгги долгим, нехорошим взглядом.

— Послушайте, уважаемая. Я лучше вас знаю свой народ и лучше вас способен отличить предателя от честного человека. Палестинец может склониться к измене лишь по молодости, от нищеты или от отчаяния. Когда представляет собой удобную мишень для шантажа или когда у врага есть то, в чем он остро нуждается. Все это не могло иметь никакого отношения к доктору Нури! Да и в конце концов…

— …он ничего не знал из того, что могло бы заинтересовать израильтян, — неожиданно продолжила его мысль Мэгги. Ей и самой эта очевидная идея только сейчас пришла в голову. — Пожилой ученый, который всю свою жизнь прокопался в земле… Ему нечем было поделиться с врагом.

— Д-да… вы правы… — Аль-Шафи несколько растерялся. Его собеседница слишком быстро уступила. Он не мог понять, где же тут подвох. — Стало быть, вы теперь понимаете, что убить его могли только израильтяне?

— Во всяком случае, эта версия объясняет странный акцент убийц, подслушанный очевидцами.

— Именно. Так вы согласны со мной?

— Допустим, это были израильтяне. Зачем им понадобилось убивать Нури?

— А зачем они убивают палестинцев на протяжении последних ста лет? Сионисты громогласно твердят нам о мире, но это ложь. Наглая и беспардонная ложь! На самом деле мир им совершенно не нужен. Даже вреден. Они его боятся. Поэтому всякий раз, в самую последнюю минуту, они отказываются от мирных соглашений. Или провоцируют нас, чтобы мы отказались. И продолжают нас уничтожать. Вы спрашиваете: зачем им понадобилось убивать палестинца? О Аллах, вы совсем из другой вселенной. Вы ничего здесь не понимаете. Американская пресса обвиняет нас в том, что на переговорах наши лидеры не обмениваются рукопожатиями со своими оппонентами. Вам этого не понять! Да отсохнет рука каждого, кто когда-либо пожмет руку израильтянину!

— Но если израильтяне захотели вас спровоцировать, почему они выбрали такую странную жертву? Не выгоднее ли было, уж извините, устроить какую-нибудь локальную резню, чем лишать жизни престарелого ученого-отшельника?

— Они не идиоты. Если они устроят резню, мировое сообщество будет не на их стороне. Если же они ловко спровоцируют нас на отказ от переговоров, мировое сообщество их поддержит, а нас заклеймит. Как вы не понимаете? Израильтяне — коварная и насквозь лживая нация. Вот с кем нам приходится мириться!

Какая-то фальшивая нотка резанула слух Мэгги. Она насторожилась. В речи аль-Шафи в последние минуты все чаще стали проскальзывать «митинговые» фразочки и словечки. Он говорил на повышенных тонах, напыщенно, глаза его метали молнии. Похоже вел себя один из полевых командиров во время войны в Югославии… И как только Мэгги вспомнила тот случай, она тут же все поняла. Ну конечно! Аль-Шафи не ей все это говорил. Все эти напыщенные слова предназначались для слуха тех его собратьев по оружию, которые находились в кабинете.

— Доктор аль-Шафи, не могли бы мы поговорить наедине?

Тот знаком попросил остальных удалиться.

— Спасибо. Мне показалось, что вы хотели мне что-то сказать. Одной, я имею в виду.

— Я все рассказал, — уже совершенно другим тоном отозвался аль-Шафи.

— Вы сказали, что убийцами доктора Нури могли быть переодетые израильские боевики.

— Верно.

— Но что-то подсказывает мне, что вы сами не очень-то верите этой версии. Мне показалось, есть что-то такое, о чем вы не могли говорить в присутствии своих коллег.

— Теперь я понимаю, как вам удалось заработать себе столь высокую репутацию, мисс Костелло. Вы просто читаете чужие мысли. — Он невесело усмехнулся.

— Благодарю за лесть, доктор аль-Шафи, — улыбнувшись в ответ, сказала Мэгги. — Вы подозреваете ХАМАС, не так ли? — Тот промолчал, и она расценила это как подтверждение своей догадки. — Но зачем им было убивать его? Из-за того только, что он критиковал их движение?

— Вспомните, что сделали талибы в Афганистане. Они провели акцию, которая привлекла внимание всей мировой общественности.

— Взорвали гигантские статуи Будды, вырубленные в скале?

— Точно. А зачем они это сделали? Эти статуи красноречиво свидетельствовали о том, что и до ислама на этой земле существовали цивилизации, древние и великие. Пророк еще не появился на свет, а за их плечами уже были сотни и сотни лет расцвета. Фанатики не способны спокойно принять такие вещи.

— Вы полагаете, что в этом кроется причина гибели несчастного Нури? Он раскопал несколько горшков, и ХАМАС увидел в этом измену исламу?

Аль-Шафи откинулся на спинку своего кресла и вздохнул.

— Не только ведь в ХАМАС дело, мисс Костелло. На них оказывают давление исламисты всего мира. И они обвиняют их в том, что ХАМАС участвует в мирных переговорах с Израилем.

— «Аль-Каида»?

— И не только. Они самым пристальнейшим образом наблюдают за тем, что здесь сейчас вершится. И ХАМАС нужно как-то оправдаться перед ними. Напомнить им о том, что, несмотря на все обстоятельства, ХАМАС по-прежнему с ними. Вот Нури и подвернулся им под руку.

— Но зачем они тогда придали этой акции вид казни изменника? — Мэгги озвучила вопрос и сама задумалась над ним. — Или вы полагаете, они нарочно так сделали, чтобы все подумали на израильские спецслужбы? Чтобы спровоцировать палестинскую администрацию на уход с переговоров?

— Звучит все очень логично.

Мэгги поняла, что этому человеку можно верить. Первое впечатление о нем оказалось ошибочным. Так бывает, и довольно часто, несмотря на расхожую поговорку о том, что первое впечатление всегда верное.

Аль-Шафи провел рукой по своей окладистой бороде.

— Уважаемый доктор, может быть, вам еще есть что мне сказать?

Он поднял на нее сумрачный взгляд, который Мэгги с профессиональной сноровкой выдержала. А он вдруг поднялся, вышел из-за стола и принялся расхаживать взад-вперед, сосредоточенно глядя себе под ноги.

— Час назад у меня был сын Ахмада Нури. Он выглядел очень взволнованным.

— Неудивительно.

— Нет, вы не поняли. Он сообщил, что все утро разбирался в отцовских вещах, пытаясь наткнуться на что-нибудь, что могло бы помочь ему понять причину случившегося. Отыскал какие-то письма, в том числе электронные, и среди них одно странное послание от человека, прежде ему не знакомого.

— Сын не обязан знать лично всех приятелей своего отца. Может быть, коллеги Нури-старшего просветили его?

— Нет. Личная помощница отца также не вспомнила этого человека. А она, между прочим, отвечала за всю переписку Нури с внешним миром. И не первый год.

— Может, романтическая связь?

— Письмо прислал мужчина.

Мэгги озадаченно посмотрела на него:

— И что же… Сын полагает, что этот человек мог иметь какое-то отношение к смерти его отца?

Аль-Шафи лишь утвердительно кивнул.

— Может быть, он даже решил, что этот человек стал причиной гибели Нури?

Аль-Шафи неопределенно пожал плечами.

— И что же это за человек?

Ее собеседник, прежде чем ответить, метнул быстрый взгляд на дверь, словно пытаясь удостовериться, что она плотно закрыта и их никто не подслушивает.

— Я могу лишь сказать, что у него арабское имя.

 

ГЛАВА 11

Иерусалим, вторник, 20:19

Мэгги нежилась в постели гостиницы, которую ей порекомендовал Дэвис. Отель назывался «Цитадель», что звучало довольно уместно для Иерусалима. Номер ей достался вполне приличный — из того же иерусалимского камня, но прекрасно отделанный изнутри, со сводчатым потолком и несколькими неширокими окнами. Насколько она могла судить, в гостинице останавливались почти сплошь американцы, паломники-христиане. В вестибюле она стала свидетельницей довольно любопытной сцены. Группа туристов выстроилась в кружок, люди взялись за руки, запрокинули головы к высокому потолку, закрыли глаза и в таком положении замерли на несколько минут, очевидно размышляя о высоком. Их гид-израильтянин со скучающим видом мялся неподалеку и терпеливо ожидал конца молитвы во имя Христово.

Мэгги была благодарна Дэвису. Гостиница находилась в одном квартале от консульства и выходила окнами все на ту же улицу Агрон. Они с Ли вернулись из Рамаллы уже в сумерках. Дорога, которая и днем-то здесь была пустынна, к вечеру самым натуральным образом вымерла. По пути они почти не разговаривали. Мэгги была погружена в невеселые размышления. Командировка, которая, как она поначалу полагала, имела все шансы вылиться в ее триумфальное возвращение в «отряд астронавтов», теперь все больше напоминала сказочное задание — пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

Джуд Бонхэм, черт бы его побрал, преподнес ей эту миссию чуть ли не как плевое дело — мол, помиришь старых маразматиков, которые ссорятся лишь для виду, заставишь их поставить подписи под мирным договором, который они сами же и составили, и дело с концом. Все оказалось не так просто. И уже здорово попахивало приближением очередного ближневосточного кризиса. Ну что ж, израильтянам и палестинцам-то не привыкать, а вот она тут при чем? Сколько раз уже эти два народа находились в шаге от разрешения большинства своих противоречий, но хоть бы однажды у них это получилось! Так нет же… Все переговоры, какой бы поворот они ни принимали, в конце концов сворачивали на хорошо протоптанную дорожку — навстречу новым вспышкам взаимной агрессии. И каждый раз напряженность во взаимоотношениях между ними совершала очередной виток. И конца этому не видно…

Мэгги даже боялась подумать о том, что будет, если новые переговоры постигнет та же участь, что и все предыдущие. Гибель Гутмана и Нури — более чем тревожные звоночки.

Посидев немного, она поднялась и побрела к мини-бару за крошечной — «одноразовой» — бутылочкой виски и стаканом. Затем Мэгги подвинула кресло к самому окну, села и стала смотреть на улицу. На противоположной стороне все еще работал продуктовый магазин. Вот из него показался человек, прижимавший к груди пакет, из которого торчали горлышки двух бутылок молока. Взглянув на часы, он заспешил домой.

Мэгги провожала его завистливым взглядом. Да, она открыто и остро завидовала этому человеку, у которого есть дом и, наверное, дети. Вот сейчас он придет, напоит их молоком, уложит в постель и будет рассказывать сказки. Кто знает, может быть, это его ежевечерний ритуал — поход в магазин за молоком, ужин, сказка… И плевать он хотел на вялотекущую войну, которая ведется в его стране вот уже несколько десятков лет…

Осушив стакан, Мэгги подумала: а не звякнуть ли Эдварду?.. Интересно, снимет ли он трубку, когда увидит номер? А если снимет, о чем они будут говорить? Может, он все-таки извинится за то, что так обошелся с ее личными вещами? А может, рассчитывает, что это ей нужно извиняться за внезапное бегство?

Мэгги выпила еще одну шестидесятиграммовую подарочную бутылочку, заново переживая их последнюю ссору на кухне в Вашингтоне. Нет, ну что она за человек… Столько времени убила на мечты о нормальной семейной жизни, столько сил потратила на то, чтобы ее начать… А в итоге ей достаточно было всего лишь десятиминутного разговора с этим паршивцем Бонхэмом, чтобы она пошвыряла в чемодан вещи и отбыла на очередную войну. Неужели Эдвард прав — она за все хватается, но у нее никогда не хватает терпения довести начатое до конца?.. Возможно. Очень возможно. Многие, пережив трагедию и позор, нашли бы в себе силы тихо жить по-другому, а ее вот вновь потянуло на подвиги…

Опрокинув остатки виски, она решительно достала из сумочки мобильный и набрала номер Эдварда. Пусть он знает, кто ему звонит. Надо оставить человеку шанс на отказ от разговора, который может ему быть неприятен. И лишь после того как в трубке прозвучал первый гудок, Мэгги догадалась взглянуть на часы — в Вашингтоне было полвторого ночи. Прелестно…

— Мэгги… — Это было не приветствие и не вопрос, а утверждение.

— Привет, Эдвард.

— Ну, как там Иерусалим? Все стоит? — Небольшая пауза, потом: — Надеюсь, ты уже спасла этот мир?

— Еще нет. Я хотела поговорить…

— Ты выбрала чудесное время для разговора, Мэгги.

Ей послышалось в трубке звяканье посуды и музыка. А он не спит. Ужинает. И небось в «Ла Коллин».

— Ты ведь не спишь еще…

— Хорошо, подожди минутку.

Она слышала, как он извиняется перед своими соседями по столику и уходит — очевидно, в какой-нибудь укромный уголок ресторана, где не очень шумно. «Вероятно, мой звонок потешил его самолюбие. Лишний раз продемонстрировал всем присутствующим, что Эдвард — деловой, занятой человек, который кому-то мог понадобиться даже среди ночи. Очень по-вашингтонски…»

— Я слушаю, — наконец вновь раздался в трубке его голос.

— Хочу понять, что будет с нами.

— Что мне сказать по этому поводу? Давай-ка ты для начала придешь в себя и вернешься домой, а потом будем разговаривать.

— В каком смысле… приду в себя?

— В прямом. Да брось ты, Мэгги! Неужели тебе не надоело играть в миротворца? Это все плохо заканчивается, ты же знаешь.

Мэгги прикрыла глаза.

— Ты должен понять, почему я так взбесилась из-за тех коробок.

— Из-за коробок? Слушай, давай не будем тратить время на всякую ерунду!

— А если ты не понимаешь… или не хочешь понять…

— Тогда что, Мэгги? Ну что?

Эдвард повысил голос. Очевидно, на него уже стали оборачиваться.

— Тогда какой смысл…

— Какой смысл? Тогда я тебе вот что скажу: ты все за нас обоих решила в тот момент, когда отправилась в аэропорт.

— Эдвард…

— Я предложил тебе нормальную, достойную жизнь, Мэгги. А она тебе оказалась не нужна.

— Послушай, сколько можно ссориться? Неужели мы не можем поговорить спокойно?

— Не о чем говорить, Мэгги. Мне пора.

И он бросил трубку.

Мэгги настроилась было всплакнуть, но глаза оставались сухими. И даже ком к горлу не подкатил, как бывало раньше. На нее просто навалилась ужасная тяжесть. Наверно, так бывает во время приступов ишемии. Она вновь выглянула в окно. Значит, все кончено. Жалкая попытка пожить «нормальной жизнью» потерпела фиаско. Она мечтала когда-то о семье и доме, сидя в одиночестве на гостиничной койке… И вот сейчас она снова оказалась в том же положении — в одиночестве и на гостиничной койке.

А все из-за того, что случилось год назад. Она-то, дура, надеялась, что Эдвард сотрет из ее памяти этот ужас, но этого не произошло… Мэгги скользила рассеянным взглядом по улице Агрон. Она запросто может просидеть здесь целую ночь. Неподвижно. И не смыкая глаз. Даже не ставя пустой стакан на журнальный столик.

Она вдруг вздрогнула.

А зачем?.. Не ей ли выпал шанс наконец сбросить с себя мучительное бремя воспоминаний? Сделать то, что убило бы их навсегда? Ей нужно лишь сосредоточиться на работе, задвинув все прочие мысли на задний план. Она умела и множество раз демонстрировала это в прошлые годы, сумеет и сейчас. Нельзя провалить дело. Нельзя… Иначе воспоминания вернутся и она не сможет с ними жить.

Мэгги поднялась с кресла и на негнущихся ногах отправилась в ванную. Там она долго умывала лицо ледяной водой, приводя мысли в порядок…

С какой проблемой она столкнулась? С внутренней оппозицией, мешающей жить обеим сторонам переговорного процесса. С двумя убийствами, которые, очевидно, были делом рук этой оппозиции — израильской, с одной стороны, и палестинской — с другой. Сейчас принципиально важно до конца разобраться с этими убийствами, выложить перед участниками переговоров неопровержимые улики причастности к этим преступлениям их внутренних врагов и сказать им что-нибудь вроде: «Ребята, да они же просто хотят вас поссорить! Ваша „пятая колонна“! Не покупайтесь на их провокации, ведь вы не на рынке торгуетесь — на вас смотрят ваши народы!»

Мэгги включила компьютер, вышла в Интернет, открыла сайт газеты «Хаарец» и вновь вызвала на экран фотографию Ахмада Нури. У него была очень располагающая, добрая улыбка.

— Что с вами стряслось, доктор Нури? — прошептала одними губами Мэгги. — Вы понимаете, что из-за вас может сорваться величайший мирный договор всех времен и народов?

Она отлично поболтала с аль-Шафи и взяла с него слово, что он не будет подстрекать своих к выходу из переговорного процесса. Она заверила его, что американцы смогут оказать давление на ХАМАС, а израильтяне не блефуют — они действительно готовы дать жизнь палестинскому государству. Мэгги подвела аль-Шафи к мысли об ответственности перед народом и историей. В завершение разговора Мэгги выразительно глянула на висевший в кабинете портрет Арафата.

Она пока не знала, поверил ли он ей. Аль-Шафи проводил ее до машины и пожелал удачной поездки. Он находился в сложном положении: с одной стороны — ХАМАС, агенты которого могли внедриться даже в его ближайшее окружение (поэтому он опасался говорить откровенно с Мэгги в присутствии соратников), с другой — Израиль, которому так трудно верить и за честность которого ручается… всего лишь американка. Кто знает, может, она увлекает его в ловушку? Может, уступив ей, он совершит тягчайшее преступление против своего народа и будет справедливо провозглашен исламистами изменником? И тогда они приберут власть к своим рукам, а его и даже весь ФАТХ отправят на свалку истории… Нет, не для того аль-Шафи отсидел в израильской тюрьме семнадцать лет, чтобы потом пережить такой позор.

Мэгги внимательно, дюйм за дюймом изучала снимок, словно он мог сообщить ей, как именно нужно вести себя, дабы миссия увенчалась успехом. Она понимала: если ей удастся разобраться в тайне убийства археолога, это, возможно, моментально снимет напряженность и взаимное недоверие, из-за которых переговоры в настоящий момент застопорились.

Но фотография Нури не собиралась помогать ей. Вздохнув, Мэгги поискала на сайте «Хаарец» информацию о Гутмане. «Израильские поселенцы требуют от властей завершения расследования дела об убийстве Шимона Гутмана», — гласил один из заголовков. «Раввины готовятся наслать проклятие на всех охранников премьер-министра, обеспечивавших его безопасность на митинге!» — истерично кричал другой.

Она вновь наткнулась на биографию Гутмана, в которой были кое-какие не известные ей сведения. Но и еще кое-что. Мэгги пробежала глазами две трети огромного текста, когда наконец ее терпение было полностью вознаграждено.

* * *

Во время войны 1967 года и во время всех более поздних конфликтов Гутман по примеру Моше Дайяна и Игаля Ядина совмещал воинскую службу с ученой деятельностью, стремясь открыть для себя древнюю историю своей родины. Таких одни называют археологами с автоматом, а другие — в частности, палестинцы — мародерами войны. Каждое захваченное поселение, каждый холм были для Гутмана не только рядовыми обозначениями на полевой карте, но и служили источником неиссякаемого научного вдохновения. После каждого удачного боя Гутман, засучив рукава, брался за лопату. Хорошо известно, что он собрал богатейшую коллекцию древностей, в которой есть предметы, которым насчитывается по нескольку тысяч лет. И все экспонаты объединяет одно — они неопровержимо свидетельствуют о том, что эта земля всегда принадлежала еврейскому народу…

Мэгги несколько раз перечитывала этот абзац. Потом отпраздновала свою находку тем, что торопливо откупорила очередную бутылочку виски. Совпадение? Возможно. И все же… Гутман и Нури, как выяснилось, оба были археологами. При этом оба — также и националистами. И обоих убили почти одновременно. Любопытно… Черт, это дьявольски любопытно!

…У Гутмана не было ученых степеней в археологии, однако это не помешало ему выдвинуться в ряды признанных авторитетов в этой области. Мы снова и снова задаемся вопросом: каким образом ему удалось сколотить свою домашнюю коллекцию и что означает сам факт ее существования? Он присваивал себе находки, которые, строго говоря, ему не принадлежали? Возможно. Но не будем забывать: Гутман был из первого поколения израильтян, которым удалось возродить на священной земле еврейское государство, а потом еще и успешно защищать его с оружием в руках. Он был из породы народных героев — тех, которыми всегда будет славно наше отечество…

Два старика. Два заслуженных ветерана. И оба без устали копаются в этой земле, для того чтобы доказать — она всегда принадлежала их народам. Гутман копает ради евреев, Нури — ради палестинцев. Бред. Но в то же время так оно и есть. Убийство Гутмана спровоцировало в Израиле острое противостояние между властью и правыми экстремистами. Убийство Нури вот-вот грозило обернуться расколом политической верхушки Палестины. Оба происшествия при этом несут в себе явную угрозу для мирного переговорного процесса, который — в кои-то веки — был так близок к успешному завершению.

Мэгги бросила тоскливый взгляд в сторону мини-бара, но заставить себя отойти от компьютера не смогла. Она вызвала на экран главную страничку «Гугл» и набрала в поисковой строке: «Археолог Шимон Гутман».

Страница перегрузилась и выдала несколько ссылок на сайты, где встречалось это словосочетание. Мэгги открыла первую ссылку — это был десятилетней давности номер газеты «Иерусалим пост», в котором было помещено интервью Гутмана канадским телевизионщикам в одном из израильских поселений на Западном Берегу реки Иордан. Надо сказать, что в разговоре с журналистами Гутман не стеснялся в выражениях, называя палестинцев «жалкими выскочками» и «дутой нацией». В этом же интервью Гутман признавался, что производит раскопки на палестинских землях в стремлении доказать историческое первенство еврейского народа.

Следующим сайтом стала «Минерва» — международный альманах, специализирующийся на искусстве античных времен и археологии. Гутман был соавтором небольшой статьи, посвященной находке необычной ритуальной чаши в библейском городе Ниневия.

Мэгги рыскала глазами по статье, пытаясь натолкнуться на что-нибудь… Она сама не понимала, на что… Материал был перегружен специальными терминами, от которых у Мэгги скоро разболелась голова. В конце концов она вздохнула и сдалась, признав, что зашла в тупик, щелкнула кнопку «Закрыть» в своем браузере и приготовилась вновь лечь в постель.

Но компьютер отказался выключаться. Вместо этого на экране появился запрос: «Вы желаете закрыть все окна?» Мэгги стала закрывать их одно за другим, пока вдруг снова не наткнулась на имя Гутмана. И вновь оно сопровождалось другим. На сей раз Мэгги дала себе труд прочитать его — Ихуд Раман.

Может быть, этот человек что-то знает интересное о своем коллеге? Мэгги для очистки совести попыталась отыскать это имя в «Гутле», и поисковая машина выдала ей только три сайта — все ту же «Минерву» и еще два, где Раман упоминался в непременном соседстве с Гутманом. Само по себе это имя нигде не встречалось.

Мэгги нахмурилась. Это выглядело странным. Она отыскала в Интернете базу данных Израильского археологического общества и набрала в строке поиска: «Ихуд Раман». Сайт выдал ей множество «Ихудов» и несколько «Раманов», но «Ихуда Рамана» не нашлось ни одного.

И вдруг в голове мелькнула мысль, заставившая ее похолодеть и воскликнуть в тишине комнаты:

— Тысяча чертей!.. Три тысячи чертей!..

Она рывком распахнула верхний ящик стола, вынула лист бумаги и ручку и крупными буквами вывела: «ИХУД РАМАН». Имя было явно еврейское. И в то же время не было и не могло быть ничего более далекого от еврейского, чем это имя…

Мэгги откинулась на спинку стула, не спуская пораженного взгляда с лежавшего перед ней листка бумаги. Анаграмма. Обычная анаграмма. Простейший способ криптографии, основанный на перестановке букв в шифруемом слове. Это была одна из любимейших игр, которой они предавались с девчонками в дублинском монастырском интернате долгими и скучными воскресными вечерами.

Не было, никогда не существовало ученого-археолога Ихуда Рамана, коллеги и верного соратника Шимона Гутмана, который, в свою очередь, являлся ультраправым израильским экстремистом и ненавистником всех арабов.

Ведь имя «Ихуд Раман» было не более чем анаграммой имени «Ахмад Нури».

 

ГЛАВА 12

Багдад, апрель 2003 года

Салям отправился утром в школу скорее по привычке, чем по необходимости. Он не верил в то, что может быть какая-то учеба в такие дни. Но все равно пошел. На всякий случай. При Саддаме прогуливать занятия категорически не рекомендовалось. Прогулы — как и все прочие виды неповиновения воле государства — могли повлечь за собой самые тяжкие последствия. Да, Саддама больше не было в его дворце, и никто не знал, куда он подевался. Его статуя на главной площади города торжественно обрушилась, покрыв пылью с головы до ног десятки операторов и репортеров. Но багдадцы, за десятилетия приученные жить в страхе, не спешили праздновать свою свободу. Многие — и Салям не был исключением — вполне допускали мысль о том, что диктатор может в любой момент восстать из волн сурового Тигра, будто рассерженный Посейдон, и крикнуть отступившемуся от него народу: «На колени!»

Одноклассники Саляма, видимо, думали о чем-то похожем, потому что школьный двор был полон детей — как в самый обычный учебный день. Кто гонял мяч, кто строчил в тетрадях, кто сплетничал, сбившись в небольшие стайки. Никто особенно не ликовал по поводу освобождения от тирании. Почти все преподаватели до переворота были членами Баас и, разумеется, ревниво поддерживали режим.

И все-таки что-то неуловимо изменилось в душе Саляма. Поселилось новое, не вполне осознанное ощущение чего-то большого и неизведанного, о чем раньше и мечтать было немыслимо, но что сейчас стало доступно каждому. Его буквально начинало трясти от возбуждения, когда он задумывался о том, что Саддама больше нет. Это было почти болезненное, пугающее и одновременно невероятно притягательное чувство… Ощущение того, что отныне он может распоряжаться собой сам и что за него никем и ничего не решено…

Ахмед, главный задира и лидер класса, подскочил к нему и крикнул:

— А где тебя носило вчера ночью?

— Нигде. Дома спал… — неуверенно отозвался Салям, предательски опуская глаза.

— А знаешь, где я был? — ничего не заметив, продолжал Ахмед.

— Где?

— А вот догадайся!

— У Салимы?

— Ты что, дурак?!

— Ну, тогда не знаю… Намекни.

— Мне удалось сколотить целое состояние! Теперь я богач!

— Ты работаешь, что ли, по ночам?

— Вот дубина! Хотя это можно назвать и работой, потому что я зверски устал, делая свои деньги! Но зато я загреб их столько, сколько тебе в жизни не приснится!

— А как это? — шепотом спросил его Салям.

Ахмед просиял, обнажив два позолоченных зуба, и громогласно объявил:

— Просто пока одни дрыхнут, другие попадают в сокровищницу! Вчера у них было специальное предложение для тех, кто страдает бессонницей: заходи и бери столько, сколько способен унести! Даром!

— Ты был в музее… — еще тише, одними губами, прошептал Салям.

— В музее, в музее! — радостно подтвердил юный бизнесмен.

Салям вдруг обратил внимание на аккуратно подстриженный пушок на подбородке одноклассника. Ахмед уже пытается отпустить бородку…

— И что ты там нашел?

— Ха, так я тебе и сказал! Но я поступил правильно, как и остальные, кто был со мной. А те, кто держал все эти богатства под замком, поплатились! Ибо сказал Пророк: «Обрадуй же тех, которые накапливают золото и серебро и не расходуют их на пути Аллаха, мучительными страданиями. В тот день накопленные ими сокровища будут раскалены в огне Геенны, и ими будут заклеймены их лбы, бока и спины. Им будет сказано: „Вот то, что вы копили для себя! Вкусите же то, что вы копили!“» Во как!

— Так тебе досталось золото и серебро?

— И не только, дружище, не только!

— А долго ты там пробыл? В музее, я имею в виду?

— Да, почитай, всю ночь. Пять раз возвращался домой и пять раз уходил снова. С ручной тележкой, между прочим!

Салям буквально подавился жизнерадостной улыбкой Ахмеда и тут же решил не признаваться в том, что и сам побывал минувшей ночью в музее. Но не потому, что он боялся закона — никакого закона больше не существовало, и не потому, что боялся преподавателей из Баас — никакой партии больше не было. Ему просто было стыдно за себя. Чем он мог похвастаться перед Ахмедом? Банальной глиняной табличкой?..

Салям едва не проклинал Аллаха за то, что тот сделал его таким трусом. В музее он повел себя точно так же, как и всегда, — бежал от малейшей опасности, освобождая путь к славе для более смелых и отчаянных. Подобным же образом он вел себя на футбольном поле, где никогда не шел на столкновение с соперником, а болтался подальше от основных событий и не участвовал ни в нападении, ни в обороне. Но если раньше трусость делала из него всего лишь всеобщее посмешище, то теперь она лишила его состояния. А вот Ахмед свое урвал и теперь богат, как шейх. Кто знает, может, теперь он уедет из этой проклятой страны в Дубай, где заживет по-царски. А может, у него хватит денег даже на то, чтобы добраться до сказочной Америки, где у каждого есть трехэтажный дом с бассейном и гаражом на три машины…

Тем же вечером, вернувшись домой, Салям заглянул под кровать. Но при этом он уже не испытывал и доли того возбуждения, какое было у него утром. «Сокровище» — всего лишь кусок засохшей глины. Никчемный и бесполезный. Не то что золоченые, украшенные драгоценными рубинами кубки, которыми теперь была заставлена комната Ахмеда. Не то что серебряные статуэтки и дорогие гобелены. Почему, ну почему все это досталось Ахмеду, а не Саляму? Какой черт понес его в тот идиотский подвал, из которого вынесли даже пишущие машинки? Зачем он вообще стал спускаться вниз, если наверху его ждали восемнадцать огромных залов, ломившихся от сокровищ Древнего Вавилона? Видно, это судьба. Так уж на роду ему написано. Он еще был в утробе матери, когда кто-то решил на небесах, что Салям аль-Аскари родится неудачником. И это — на всю жизнь.

— Что это у тебя?

Салям торопливо прижал глиняную табличку к груди, закрыв ее руками, но было уже поздно. Девятилетняя сестра с восторгом и жадностью пялилась на брата.

— Покажи!

— Что?

— Вот эту штуку, которую ты от меня прячешь!

— А-а, это… Да ерунда. Нашел на школьном дворе.

— Ты же говорил, у вас не было уроков.

— Уроков не было, но в школу-то я ходил!

Лейла убежала из комнаты с криком:

— Папа, папа! Салям украл какую-то штучку, иди посмотри!

Салям возвел глаза к потолку. Вот и все. Кончено. Теперь его выпорют. Причем ни за что… Он был бы счастлив принять наказание за хотя бы десятую часть сокровищ Ахмеда, но отец отхлещет его за эту уродливую табличку. В ярости Салям вскочил на табуретку, стоявшую у стены, и попытался дотянуться до высокого маленького оконца. Сейчас он выбросит табличку на улицу, и дело с концом.

— Стой! Салям, я кому сказал! — ударил ему в спину суровый окрик отца.

Тот стоял на пороге комнаты и уже тянулся к ремню. Салям предпринял последнюю отчаянную попытку освободиться от глиняной таблички, но створку окна заело. Он сумел приоткрыть ее всего на пару сантиметров, и та прочно застряла — ни туда ни сюда.

Мальчик замер. На глаза у него навернулись слезы, а в следующее мгновение отец стащил его на пол, выворачивая ему руку с табличкой.

Борьба была неравная, и сын ее проиграл, упав на спину и пребольно ударившись затылком. Табличка осталась в руках отца, и тот принялся внимательно ее разглядывать.

— Папа, это…

— Тихо!

— Я нашел ее…

— Да помолчи ты!

Главная ошибка Саляма заключалась в том, что он вообще соблазнился мыслью пойти вместе с остальными в тот треклятый музей. И он признался в этом отцу. Он сам не помнил, как позволил толпе, идущей на приступ, увлечь себя, как оказался перед центральным входом, как помогал разбивать кирпичное препятствие на лестнице, как наткнулся на эту чертову табличку, будь она проклята вместе с тем, кто спрятал ее в той нише в полу. Но ведь он не один воровал! Да той ночью в музее побывало полгорода! И если другим можно, то почему ему нельзя?!

Отец почти не слушал. Он все изучал табличку, вертел ее в руках и так и эдак. Так же внимательно он осмотрел и глиняный «чехол».

— Ты мне веришь, отец?

Тот на секунду отвлекся от таблички и бросил на сына сумрачный взгляд.

— Молчи, несчастный!

Наконец отец принял какое-то решение, приказал сыну ложиться в постель, а сам торопливо выбежал из спальни и устремился на кухню. Вместе с табличкой. Через минуту Салям услышал, как отец тихо говорит с кем-то по телефону.

Не рискуя высовывать нос из комнаты, чтобы не вызвать новую вспышку отцовского гнева, Салям сидел на краешке своей постели и мысленно благодарил Аллаха за то, что тот избавил его от порки. По крайней мере на время…

Через несколько минут он услышал, как хлопнула входная дверь. Глиняная табличка, счастливым обладателем которой он являлся почти целые сутки, оставила своего хозяина навсегда…

 

ГЛАВА 13

Иерусалим, вторник, 20:45

Амир Таль дважды коротко постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, решительно переступил порог кабинета премьер-министра. Первое, что он увидел, была высокая спинка кресла, повернутая к столу. Из-за нее выглядывал лишь краешек седой шевелюры премьера. Старик, очевидно, заснул.

— Рош ха'Мемшалах?

Кресло моментально крутанулось, приняв обычное положение, и Таль натолкнулся на внимательный взгляд. В руках у премьера не было ручки, а на столе не было бумаги — стало быть, тот действительно задремал и нарочно повернул кресло спинкой к двери, чтобы его не застали врасплох. Этому трюку премьер научился еще в армии, много лет назад.

— Господин премьер, у меня важные новости. Эксперты расшифровали записку Шимона Гутмана. Они очистили ее от крови и серого вещества, и слова вновь стали читаемы. Окончательное заключение, впрочем, будет только завтра.

— Кто еще знает об этом?

— Только мы с вами.

В кабинет вновь постучали, и на пороге возник заместитель премьера.

— Я слышал, у нас новости из лаборатории?

Премьер метнул на Таля уничтожающий взгляд, а заместителю приказал:

— Созови совещание. Здесь. Через пятнадцать минут. И пригласи бен-Ари.

Ярив вынул из верхнего ящика стола текст, над которым трудился последние сутки. «Рыба» его была написана в Белом доме и доставлена израильскому премьеру уже с рукописными пометками американского президента. Да, над этой бумажкой серьезно поработали, ему нужно было лишь довести ее до ума. Американцы весьма грамотно очертили основные положения мирного соглашения. Ярив воздал должное той убедительности, которая была придана документу. Ибо достижение мирного процесса американцы умело подчеркнули, а противоречия затенили, давая тем самым понять, что последние — всего лишь технические детали, над которыми не пристало ломать голову главам государств и которые нужно просто передать для окончательного согласования грамотным юристам. Впрочем, сам Ярив понимал, что каждая такая «техническая деталь» способна свести на нет все достижения и обречь его народ на продолжение губительного и кровавого противостояния с арабами.

Когда все были в сборе, он вернул документ в ящик стола и достал новый пакетик с семечками. Никто из его приближенных еще не видел наброска текста мирного соглашения. И не увидит до тех пор, пока оно не будет подписано. Нечего разводить бесплодные дискуссии и спорить до хрипоты по мелочам. Для этого у них уже не оставалось времени.

Премьер молча кивнул Талю.

— Итак, господа! Эксперты нашей криминалистической лаборатории славно потрудились, приводя записку Шимона Гутмана в первозданное состояние. Им пришлось нелегко, так как кровь насквозь пропитала бумагу и чернила практически полностью размылись. Сразу скажу, что результаты, которые я сейчас доведу до вашего сведения, являются сугубо предварительными. Окончательное и полное заключение поступит только завтра…

Министр обороны Иосиф бен-Ари кашлянул и принялся старательно поправлять кипу на голове. Она отличалась по внешнему виду от головных уборов его коллег. Ее дизайн свидетельствовал о том, что бен-Ари не только религиозен, но и относится к совершенно особой породе израильтян — убежденным сионистам. Именно они создали Государство Израиль в 1948 году. Сионисты, в противоположность бытовавшему за пределами еврейского мира мнению, не имели ничего общего с ортодоксальными иудеями, до сих пор рядившимися в мешковатые старомодные костюмы и шляпы. Нет, бен-Ари придерживался современных тенденций в одежде — и одновременно с этим являлся сторонником по возможности самой широкой экспансии Израиля. Гутман недолюбливал его, и однажды даже назвал предателем народных интересов — только за то, что бен-Ари согласился быть министром в кабинете Ярива. Сам же бен-Ари считал себя истинным патриотом и полагал, что выполняет роль внутреннего противовеса в правительстве Ярива, в отсутствие которого тот бы обязательно продал священную землю арабам «за мешок картошки». Он всячески препятствовал всем уступкам палестинцам, на которые готов был идти израильский кабинет, а когда таковые были неизбежны, старался свести их к минимуму. И бен-Ари неоднократно заявлял, что если премьер «зайдет слишком далеко», он просто выйдет из состава правительства, которое газетчики цинично именовали не иначе как «правительством национального разобщения». Бен-Ари считал себя самым сильным козырем, который имела оппозиция — да к тому же в составе самого правительства.

Таль заметил нетерпение бен-Ари и решил сразу переходить к делу.

— Собственно, это не столько записка, сколько самое настоящее письмо. Гутман исписал обе стороны своего листочка, что доставило нашим экспертам много дополнительных хлопот при расшифровке текста. Итак, если позволите, я зачитаю то, что нам удалось разобрать: «Дорогой Коби! Я был твоим врагом дольше, чем собратом по оружию. Я часто нелестно отзывался о тебе, а ты нелестно отзывался обо мне. У тебя много причин не верить мне. Может быть, именно в этом недоверии причина того, что мне пока так и не удалось связаться с тобой напрямую. Это не оставляет мне выбора и заставляет решиться на поистине безумный поступок. Пойми меня правильно — я не могу рисковать и доверить передачу того, что необходимо тебе передать, какой-нибудь твоей шестерке. Ибо в этом случае ты можешь так ничего и не узнать.

Я не стал бы прорываться к тебе, не располагая знанием, важность которого невозможно переоценить. Если бы ты увидел то, что видел я, ты бы меня понял. Ты изменился бы сам и изменилось бы все, что ты делаешь или только собираешься сделать.

Какое-то время я думал поделиться этим знанием с широкой общественностью. Разумеется, через средства массовой информации. Но я считаю, что ты имеешь право и должен узнать обо всем первым. Ибо это знание, которое я пытался до последнего держать в тайне ото всех, изменит весь наш мир, изменит ход истории.

Коби, ты знаешь, я никогда не был сумасбродом. Несмотря на все то, что ты видел по телевизору. Да, я часто преувеличивал, но этого требовала ситуация и необходимость докричаться до людей. Знай: сейчас мне нет нужды ничего преувеличивать. Знание, которым я располагаю, несет в себе угрозу для моей жизни, это бесспорно. Оно в высшей степени могущественно и — с учетом того, что ты сейчас делаешь, — в высшей степени актуально. Прошу тебя об одном: отнесись к моему письму серьезно, не спеши выбрасывать его в мусорную корзину. Не гони меня, не пренебрегай мной. Выслушай то, что я хочу до тебя донести. А я, в свою очередь, обещаю рассказать все без утайки. И когда ты узнаешь все, ты и поймешь все. И ты содрогнешься точно так же, как содрогнулся я сам, когда узнал. И у тебя возникнет ощущение, что на тебя снизошло слово Бога.

Ниже ты найдешь мой телефон. Позвони сегодня же, Коби. Это крайне важно. Ради тебя и меня. Ради всех нас. Твой Шимон».

Таль аккуратно положил листок бумаги на краешек стола премьера и обвел присутствующих вопросительным взглядом. В кабинете воцарилась новая атмосфера. Никто не хотел нарушать молчание первым. Заместитель премьера и министр обороны быстро переглянулись и тут же опустили глаза. А Таль вдруг поймал себя на мысли, что не в силах обернуться на своего патрона и понять его реакцию на услышанное.

— А вот мне кажется, что он элементарно тронулся, — наконец подал голос заместитель премьера Абрам Моссек. — Тяжелый случай «иерусалимского синдрома».

«Иерусалимским синдромом» называлось умопомешательство, которое охватывало некоторых паломников с неустойчивой психикой, впервые оказавшихся на Святой земле. Их можно встретить в любом уголке мира. Обычно это молодые люди, одетые в тряпье и отпустившие бороды, с горящими безумными глазами, убежденные в том, что слышат голоса ангелов.

— Я могу взглянуть поближе на это письмо? — в свою очередь, обратился к Талю министр обороны. Получив его и быстро пробежавшись по строчкам, он заметил: — Что-то не очень смахивает на стиль Гутмана. Шимон никогда не был особенно религиозен. Националист — да. Любитель политического эпатажа — несомненно. Но никак не религиозный человек. А здесь встречаются такие фразочки, как, например: «И у тебя возникнет ощущение, что на тебя снизошло слово Бога…» И еще он приводит цитату из литургии Рош-Хашана:«Не гони меня, не пренебрегай мной…» Я, пожалуй, не был бы столь категоричен в оценках, как Абрам, но на Гутмана это точно не похоже.

Все взоры устремились на премьера в ожидании конечного вердикта. Одно слово, может, даже взгляд — и о письме тут же бы забыли. Но Ярив не спешил говорить. Он внимательно изучал копию письма, методично щелкая семечки.

Его советник решил заполнить паузу:

— Мне лично бросилась в глаза она любопытная деталь. Вот Гутман пишет в одном месте, что «пытался до последнего держать знание в тайне ото всех». Не есть ли это намек на то, что в конце концов ему это не удалось? И если мы примем решение вести расследование по этому письму, мне кажется, надо проверить всех людей, с которыми Гутман общался в последние дни своей жизни, — друзей, родственников, политических союзников. Возможно, журналистов. Из числа крайне правых. Не секрет, что многие из них были с ним на короткой ноге. И еще одна деталька, если позволите. Он пишет, что знание это несет угрозу для его жизни. Крайне опасная фраза, которую легко можно использовать против нас. Дайте этот текст правым, и они тут же уличат нас в заговоре с целью устранения Гутмана. И наконец… наши несчастные мирные переговоры с арабами. Гутман пишет: «Если бы ты увидел то, что видел я, ты бы меня понял. Ты изменился бы сам и изменилось бы все, что ты делаешь или только собираешься сделать». А ниже, господин премьер, он пишет, что вы «содрогнетесь». Другими словами, он хотел сказать: «Ты поймешь, Коби, что совершаешь крупную ошибку, договариваясь с арабами о мире». Не так ли?

— Гутман всегда выступал резко против мирных переговоров с палестинцами, — буркнул Моссек. — Можно подумать, Таль, вы открыли нам Америку.

Ярив вдруг чуть подался вперед. Все замолчали и обратили взгляды на него.

— Нет, это письмо писал не сумасшедший. В нем много страсти и эмоций, но нет никакого психоза. Это и не предсмертная записка будущего самоубийцы, несмотря на фразу об угрозе его жизни. А еще я скажу, что, если бы речь шла только о мирных переговорах, он прямо и честно — как на своих митингах — сказал бы, что я предаю интересы израильского народа, отдавая исконные территории палестинцам. Он бы опубликовал этот текст в прессе, и тот стал бы манифестом оппозиции. Письмо Шимона… — он помолчал, подбирая нужное слово, — странное и загадочное. И все-таки я думаю, что это именно письмо человека, ставшего хранителем какой-то великой тайны.

Заместитель премьера поднял было руку, чтобы что-то сказать, но босс остановил его взглядом и продолжил:

— Что нужно сделать в первую очередь? Позаботиться о том, чтобы содержание письма не стало известно никому, кого нет сейчас в этом кабинете. Амир сделает официальное заявление: экспертиза потерпела неудачу и расшифровать письмо не удалось. Если хотя бы одно слово из этого письма просочится в прессу, я уволю вас обоих, — обратил он тяжелый взгляд на опешивших Моссека и бен-Ари, — а на ваши места назначу ваших самых злейших политических оппонентов. А Амир еще и скажет журналистам, что вы передавали арабам наши государственные и военные секреты. По злому умыслу или из-за профнепригодности — это уж люди решат сами. — Премьер глянул на своего советника. — А пока, Амир, вот что. Мне совершенно ясно, что Гутман обладал тайной, в которую хотел посвятить меня и ради которой не колеблясь подверг себя смертельному риску. Узнай, что это была за тайна.

 

ГЛАВА 14

Иерусалим, вторник, 22:01

Согласно консульским правилам Мэгги всюду обязана была передвигаться в сопровождении водителя закрепленной за ней машины, который выполнял и функции личного охранника. Но в данном случае Мэгги решила пренебречь протоколом, ибо эта встреча требовала полной конфиденциальности. Поэтому она вышла на улицу Агрон и поймала обычное городское такси.

Время для раздумий кончилось. После того как Мэгги сделала шокировавшее ее открытие, пришло время действий. Покончив с анаграммой, она вновь пристально изучила фотографию Нури, стремясь понять, что именно зацепило ее в первый раз. Лицо пожилого археолога не раскрыло ей никаких тайн, и тогда взор Мэгги переместился на задний план.

Нури был заснят не в офисе, а в домашней обстановке. Он и тот, кого отрезали, стояли у книжного стеллажа. На самом краешке снимка, чуть выше плеча Нури, пестрел какой-то цветочный орнамент. Нет, это не был кусок обоев… Мэгги увеличила снимок, и ей все стало понятно. Это была богато разрисованная декоративная тарелка, стоявшая в стеллаже.

Ну конечно…

Она уже видела этот рисунок раньше — он так поразил ее своей красотой, что намертво врезался в память. И видела она его всего сутки назад, в доме Шимона Гутмана, когда пришла выразить соболезнования убитой горем семье. Керамическая тарелка, расположенная между книжными томами, сразу привлекла ее внимание. И вот теперь Мэгги рассматривала фотографию Нури, позади которого виднелась точно такая же тарелка. Может быть, они из одного сервиза? И каждый ученый взял себе по тарелке? Это, а еще разгаданная Мэгги анаграмма со всей очевидностью указывали на то, что Гутман и Нури, представлявшие два народа, являвшиеся непримиримыми противниками, на самом деле сотрудничали…

Она вдруг улыбнулась. Представитель ЦРУ сказал, что убийство Нури выглядело классической расправой над изменником палестинского государства, но он и помыслить себе не мог, кем Нури был в действительности.

Затем Мэгги внимательно разглядела руку человека, который стоял на снимке рядом с Нури. А возможно ли, что эта фотография была сделана именно в доме Гутмана, напротив того самого книжного шкафа и под нимбом той самой керамической тарелки, а не ее сестры-близнеца? И возможно ли, что этот человек, дружески обнимавший Нури, на самом деле — Шимон Гутман?

Мэгги потянулась было к своему мобильнику, намереваясь набрать Дэвиса и все ему рассказать. Может, стоит даже побеспокоить самого заместителя госсекретаря, кабинет которого располагался этажом выше… Но что-то ее остановило. Что она им предъявит? Пока все ее новости можно легко представить в виде цепочки поразительных совпадений. Но где доказательства, где факты? А что, если американская разведка, засучив рукава и взявшись за работу, все-таки отыщет где-нибудь целого и невредимого Ихуда Рамана, друга и ученого коллегу убитого Гутмана? Как она тогда будет выглядеть в глазах своих боссов?

И тут Мэгги вновь припомнился странный разговор с вдовой Гутмана. Пока она никому о нем не рассказывала. А если бы кто-то донес об этом, она всегда могла сказать, что не придала значения словам несчастной вдовы, которая помешалась от горя. На самом деле слова и мольба миссис Гутман не выходили у Мэгги из головы. И она понимала, что Рахель, пожалуй, тот самый человек, который в силах пролить свет на все эти загадки.

А коллег посвящать в свои дела она пока не торопилась. Еще, не дай Бог, решат, что у нее легкая форма «иерусалимского синдрома» и она увлеклась тайнами, которых на самом деле нет. Вот после визита к вдове Гутмана — другое дело. Он обещает заполнить пустые места в логических построениях, которые Мэгги нагородила, сидя за компьютером в гостинице. От Рахель она первым делом пойдет к церэушнику и выложит ему все. А он пусть тогда скажет, что обо всем этом думает.

Она приняла это решение всего полчаса назад, а сейчас как раз остановилась на улице, где стоял дом Гутманов. Еще чуть-чуть терпения — и у нее появятся ответы на мучившие ее вопросы.

— Дальше я пешком… — сказала она, расплачиваясь.

Почетный караул из правой молодежи и представителей израильских поселенцев, который она застала тут в свой первый визит и который привлекал внимание журналистов, теперь почти рассеялся. На противоположной улице от искомого дома на тротуаре стояло лишь несколько человек со свечами в руках и с сиротливым плакатиком, прислоненным к мусорной урне.

Мэгги сверилась с часами. Конечно, не совсем удобно рваться в чужой дом в столь поздний час, да к тому же без предварительного звонка, но она почему-то была уверена, что Рахель Гутман еще не спит и не прогонит ее.

Под кнопкой звонка слева от входной двери располагалась какая-то лаконичная надпись на иврите — очевидно, имя хозяев. Мэгги быстро ткнула кнопку, чтобы не досаждать вдове долгим звонком, однако на ее призыв никто не откликнулся.

Это не заставило Мэгги повернуться и уйти: она видела, что в доме горит свет, и слышала, как внутри играет музыка. Грустная, меланхоличная. Малер. Значит, кто-то там есть. Взявшись за молоточек, висевший рядом со звонком, она легонько стукнула по жестяному блюдечку, вделанному в дверь. Ничего. Тогда она ударила сильнее — и дверь вдруг подалась… Ну конечно, в поминальную неделю двери не запираются. Точно такие же традиции существовали и в Ирландии, откуда Мэгги была родом.

Пустой коридор тонул во тьме, но в доме было тепло, и Мэгги, потянув носом, почуяла запах недавней готовки.

— Эй? Тут кто-нибудь есть? Миссис Гутман?

Ответа не последовало. Возможно, выбившись из сил и устав бороться с отчаянием, Рахель просто прикорнула в своем кресле в книжном зале?.. Мэгги направилась прямиком туда, стараясь не особо красться, но в то же время и не поднимать лишнего шума. Через минуту она оказалась на пороге зала. Вчера здесь было не протолкнуться от людей, пришедших выразить семье Гутмана свои соболезнования, а сейчас помещение было абсолютно пустым и погруженным в полумрак. Взгляд Мэгги тут же устремился к интересовавшему ее книжному стеллажу. Керамическая тарелка по-прежнему занимала свое место между толстенными томами. Да, теперь Мэгги точно уверилась: тарелка на фотографии доктора Нури была с идентичным рисунком.

— Эй? Миссис Гутман?

Ответа не последовало. Мэгги впервые смутилась. Как же так… Все признаки того, что дом не пуст, налицо… однако на ее призывы никто не отзывался. Бросив последний внимательный взгляд на тарелку, Мэгги повернула обратно и пошла на тепло и аромат еды. Миновав длинный и узкий коридор, она оказалась на пороге комнаты, которая скорее всего служила хозяевам дома кухней.

Дверь была прикрыта. Мэгги постучалась и позвала:

— Миссис Гутман, вы там? Это Мэгги Костелло, из американской миссии. Мы вчера разговаривали с вами…

Рука сама легла на ручку двери, та легко опустилась, и Мэгги оказалась на кухне. Комната была погружена во мрак — свет не горел, окна занавешены. Через пару минут глаза Мэгги привыкли к темноте, она различила сначала кухонный стол и расставленные вокруг него стулья, затем кухонные шкафы и разделочный столик. И вдруг ее взгляд привлекла какая-то большая тень на полу. Мэгги сделала два шага вперед и наклонилась…

На полу лежала Рахель Гутман с большим флаконом из-под таблеток в руке…

 

ГЛАВА 15

Багдад, апрель 2003 года

Брат как-то говорил ему, что нет ничего легче, чем сбыть в Багдаде краденый товар. Достаточно лишь пустить правильный слух и в правильном направлении. Тогда, мол, купцы объявятся сами. Так, мол, было даже при Саддаме, а уж теперь-то и подавно. Но он не стал обращаться к брату. Рискованно. Тот начнет расспрашивать, а потом обязательно проболтается жене, а та — его жене. Ни к чему это.

Абдель-Азиз аль-Аскари решил все сделать сам. Главное ему было известно — адрес кафешки, что спряталась позади фруктового базара на улице Мутаннаби. Все обремененные ценностями люди шли туда, а он чем хуже?..

Абдель-Азиз занял один из пустовавших столиков в глубине заведения. Это был очень удобный наблюдательный пост, с которого открывался отличный обзор на входные двери. Он крикнул, чтобы ему принесли мятный чай, который подавался здесь обжигающе горячим и в узких высоких стаканчиках. Посетителей в кафе было не так уж много. Трое играли в чеш-беш, еще трое тянули кальян, а самая большая группа собралась перед телевизором, по которому в очередной раз прокручивали запись сноса памятника Саддаму. В эти дни это был самый популярный сюжет. Люди, собравшиеся в кафе, говорили на чуть повышенных тонах, но никто из них и не думал громко восторгаться тем, что он видел. Хотя уж казалось бы… свобода, долгожданная свобода, падение диктатора… Абдель-Азизу почему-то думалось, все должны петь и танцевать от зари до зари в эти дни, обниматься друге другом, носиться по улицам с восторженными воплями…

Так вот — ничем таким и не пахло. Люди осторожничали. На всякий пожарный. Каждый держал в голове предательскую, скользкую мысль: «А ну как вдруг…» А ну как вдруг сюда сейчас ворвется тайная полиция и ее агенты заорут, что американцев с помощью Аллаха выгнали из города и что тех, кто поддерживал их режим хотя бы даже улыбкой, повесят на главной площади без суда и следствия? Никто не верил, что Саддама вот так просто убили. Он где-то скрывается и что-то затевает. Телеканал «Аль-Арабия» вроде даже показывал кадры с его искромсанным телом, но это явно была фальшивка. А может, даже инсценировка агентов тайной полиции, которые специально хотели понаблюдать за реакцией простых людей. А ну как Саддам вдруг вернется?..

Посетители кафе, как и большинство багдадцев, держались настороже и языки не распускали. Даже сюжет о сносе памятника Саддаму вызвал у них лишь нейтральные реплики вроде: «Историческое событие, что и говорить…», «Наверно, это сейчас показывают во всех странах. Интересно, что там думают о наших делах?»

И каждый наверняка был готов добавить к сказанному, что снос памятника — показательная акция сионистов и контрреволюционеров, по которым давно плачет хорошо просмоленная веревка.

Абдель-Азиз прихлебывал чай, поминутно ощупывая школьный рюкзачок Саляма, в котором был упрятан заветный пенальчик. Он находился в кафе уже около получаса, когда в дверях показался молодой человек, веселый и уверенный в себе.

— Добрый вечер, уважаемые! — воскликнул он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Как ваши дела, как дома?

Молодого человека приветствовали почтительными кивками. Кто-то полез к нему с рукопожатием.

— Добро пожаловать, Махмуд!

Махмуд… Абдель-Азиз приготовился. Конечно, это был он. А кто же еще. Теперь главное — поймать момент, чтобы поболтать с ним наедине.

Но Абдель-Азиз слишком долго размышлял. Махмуд уже приметил в углу кафе новичка и решительно направился к нему сам. На нем была роскошная кожаная куртка и несколько серебряных браслетов на запястьях обеих рук.

— Добро пожаловать в наш скромный уголок, друг. Ты, похоже, кого-то ищешь?

— Я ищу Махмуда…

— Давай позовем его вместе, а? — Молодой человек стал театрально озираться по сторонам и громко закричал: — Махмуд! Эй, Махмуд, куда ты запропастился, сукин сын? Тебя давно ждут важные гости! Ой, а вот и он! Эй, друг, Махмуд стоит прямо перед тобой, так что выкладывай скорее свое дело, а то у Махмуда мало времени!

Молодой человек весело подмигнул Абдель-Азизу и красноречиво скосил глаза на школьный рюкзак.

— Я слышал, что ты…

— Про меня много разного болтают. Не верь всему, что ты слышишь, друг.

— Люди говорят, что…

— Назови мне имена этих людей, и я расправлюсь с клеветниками!

Абдель-Азиз окончательно смутился.

— Извини. Наверно, я обознался…

Он поднялся было со своего места, но Махмуд решительно усадил его обратно и сам сел рядом. Абдель-Азиз невольно отметил про себя, что его собеседник, несмотря на худобу, обладает недюжинной физической силой. Да, такого лучше не злить…

— Ладно, довольно приветствий. Я вижу, ты что-то принес мне показать. Не так ли? Уж не этот ли потертый рюкзачок ты вознамерился сбагрить Махмуду по тройной цене?

— Нет, там, в рюкзаке… Это нашел мой сынишка… Вчера…

— Можешь не продолжать! Я и сам тебе скажу, где твой сынишка нашел это вчера! Там же, где и все находили! Но не бойся, я никому не расскажу. Про такие вещи лучше помалкивать, а то они могут обернуться бедой для меня, для тебя… — Он усмехнулся, но улыбка тут же погасла на его лице. — И для сынишки…

Абдель-Азиз пожалел о том, что пришел сюда. Ему было отлично ясно, что этому человеку ни в чем нельзя доверять. И ничего, кроме неприятностей, общение с ним не принесет. Он беспомощно огляделся. Почти все посетители кафе собрались сейчас вокруг маленького телевизора и жадно внимали словам американского генерала, который проводил брифинг для журналистов на своей базе в Катаре. Генерал объявил о пленении еще одного высокопоставленного иракского «преступника».

— Так мы будем с тобой делать бизнес или нет?

— А здесь можно? Ты уверен, что можно… прямо здесь… при всех? — боязливо зашептал Абдель-Азиз.

Махмуд с улыбкой положил руку на спинку стула своего собеседника и легким движением крутанул его так, что Абдель-Азиз в мгновение ока оказался повернутым спиной ко всему кафе.

— Теперь нас никто не видит. Ну давай показывай.

Абдель-Азиз чуть подрагивающими руками развязал рюкзачок, вынул из него матерчатый мешочек и протянул его Махмуду.

— Купи.

— Покажи, что там.

— Ты купишь?

— Слушай, друг, я котов в мешке не покупаю. Показывай, показывай.

Абдель-Азиз вынул из мешочка заветный пенал и аккуратно положил его на краешек стола. Выражение глаз Махмуда не изменилось. Он молча протянул руку, взвесил товар на ладони, а потом бесцеремонно подцепил ногтем крышку пенала и достал из него глиняную табличку.

— Клади обратно.

— Ты не хочешь себе эту вещь?

— Я сам мог бы отдать тебе за бесплатно хоть тысячу вот таких же черепков.

— Но там что-то написано…

— Да кому это нужно? Каракули — они каракули и есть. Может, это обычная записка, которой хозяин снабдил раба, посылая его на базар за продуктами. Ученых хлебом не корми, дай повозиться вот с таким тысячелетним мусором. Однако я не ученый, друг.

— Погоди, но…

— Нет, это ты погоди. — Махмуд поднял палец и важно покачал им перед самым носом своего собеседника. — Я эту вещь куплю. Из-за чехла. Я еще не видел глиняных табличек в чехлах-пеналах. Этим она и интересна. Двадцать долларов.

— Двадцать?

— Только не говори мне, что хочешь больше.

— Но ведь это реликвия из Национального музея…

Палец вновь закачался перед лицом Абдель-Азиза.

— Запомни, друг, Махмуд никогда не интересуется происхождением вещей, которые он покупает. Махмуду это ни к чему. Я прощаю тебе на первый раз, ибо ты не знал. А теперь знай. Эта табличка — ваша семейная реликвия, которая передавалась из поколения в поколение, от деда к отцу, а от отца к сыну. Но сейчас настали трудные времена и нужда заставила тебя отдать ее на продажу. Ты меня понял?

— Погоди, Махмуд, но ты же сам сказал, что это очень редкая вещь…

— Я так сказал? Ты уверен в этом, уважаемый… э-э…

— Меня зовут Абдель-Азиз аль-Аскари.

Черт, зачем он сказал ему свое имя! Пустоголовый ишак!

— Я сказал тебе, что такие черепки валяются у правоверных под ногами, уважаемый Абдель-Азиз, и на них сложно не наступить, как на червей после дождя. Стоит мне щелкнуть пальцами… — Махмуд щелкнул. — И на этом столе вырастет гора из таких черепков. Если ты не хочешь иметь дело со мной, ты волен иметь его с кем-нибудь другим. Рад был с тобой повидаться, передавай привет своей семье…

Махмуд поднялся из-за стола, и теперь уже Абдель-Азизу пришлось усаживать его обратно.

— Накинь хотя бы пятерку, друг, очень тебя прошу!

— Мы не на базаре, уважаемый Абдель-Азиз, и я не привык торговаться.

— У меня семья, дети…

— По доллару на тебя и сынишку, так и быть. По глазам вижу, что ты хороший человек и чтишь Аллаха. Даю двадцать два доллара. Люди скажут, что Махмуд спятил и стал работать себе в убыток, но я им отвечу, что правоверных братьев нужно поддерживать во всем. Возрадуйся, Абдель-Азиз, ибо сегодня ты провернул выгодную сделку!

Они обменялись крепкими рукопожатиями, и Махмуд забрал себе пенал с глиняной табличкой, а в карман Абдель-Азиза перекочевало несколько мятых бумажек и две монетки. Отец Саляма закинул за плечо пустой рюкзачок и, воровато озираясь по сторонам, быстро зашагал по улице.

 

ГЛАВА 16

Иерусалим, вторник, 22:13

Мэгги в своей жизни мертвых навидалась. Достаточно было вспомнить переговоры о прекращении огня в Конго, в этом мире беспросветной нищеты, где не наблюдалось недостатка лишь в одном — в трупах. Мертвые, тысячи и сотни тысяч мертвых тел, валялись буквально на дороге, в лесах, сплавлялись по рекам, ими были усеяны все овраги.

Но никогда еще Мэгги не находилась так близко от тела, которое еще так недавно было… живым человеком. Рахель не успела окоченеть, ее щеки лишь немного побледнели, и в первую минуту Мэгги не могла поверить, что женщина уже умерла. Она даже пыталась помочь ей подняться, хотя бы сесть…

А потом она услышала, как под чьими-то ногами скрипнула половица. Мэгги едва не закричала, призывая неведомо кого на помощь, но крик застрял у нее в горле и она тут же зажала себе рот обеими руками.

Шаги приближались, а Мэгги не могла пошевелиться, скрючившись на корточках у трупа Рахель. Кухонная дверь распахнулась, и в дверном проеме возникла фигура мужчины. Не сразу, далеко не сразу Мэгги различила, что тот держит в руке пистолет… И что дуло его устремлено прямо на нее…

Вот тут-то ей и пригодился небольшой, но все же опыт столкновений с вооруженными бандитами в Афганистане. Мэгги четко знала: если тебя взяли на мушку, медленно поднимай обе руки вверх и больше не шевелись. А если надо что-то сказать, говори тихо и медленно.

Мэгги уставилась в темный зрачок пистолетного ствола и боялась лишний раз вздохнуть. А мужчина вдруг пришел в движение — он принялся шарить свободной рукой слева от себя по стене. В следующее мгновение комнату залил мягкий свет. И тогда Мэгги узнала вошедшего. А он, в свою очередь, узнал ту, что лежала на полу.

— Хема?!

Он подошел ближе и вдруг упал на колени. Пистолете глухим стуком грохнулся на пол, а человек, как и Мэгги пару минут назад, схватил Рахель за руку и попытался ее посадить. А когда понял, что все бесполезно, ткнулся головой ей в грудь и затрясся всем телом в беззвучных рыданиях.

— Я… я нашла ее здесь буквально несколько минут назад… Клянусь вам…

Мэгги очень надеялась, что мужчина узнал ее, точно так же как и она его.

Тот не отозвался и не изменил позы. Тогда Мэгги на цыпочках двинулась вокруг него к двери. Уже на пороге она обернулась и увидела, что убитый горем сын Рахель вновь взялся за пистолет. Мэгги замерла, завороженно наблюдая затем, как молодой человек поднимает оружие все выше и выше.

В какой-то момент в голове у нее словно что-то щелкнуло, и она бросилась бежать.

Когда Мэгги уже выскочила в коридор, грохнул первый выстрел. Он был оглушителен — казалось, сейчас обрушится потолок. Мэгги, споткнувшись и едва удержав равновесие, застыла на месте.

— Повернись.

Она исполнила приказ беспрекословно, хотя и не чувствовала под собой ног. Сердце гулко колотилось в груди, мысли метались. С одной стороны, Мэгги понимала, что поступила правильно — теперь у нее есть хороший шанс все спокойно объяснить. Но с другой, в голову закралась предательское: «Он сейчас не ведает, что творит. Его разум ослеплен горем. Он тебя просто пристрелит, как бешеную собаку».

Мэгги усилием воли взяла себя в руки. В конце концов, она была переговорщиком. Одним из лучших в мире. А повод для применения знаний и опыта выдался самый что ни на есть уместный — угроза собственной жизни.

— Я случайно наткнулась… на нее. Совершенно случайно. И в первую минуту решила, что ей просто стало плохо… и думала помочь…

Он, не вставая с колен и находясь к ней вполоборота, целил ей прямо в сердце.

— Я пришла, чтобы поговорить с вашей матерью. Об отце. Входная дверь была незаперта. Я обошла почти весь дом и думала, что хоть кто-нибудь откликнется. А потом оказалась здесь и… увидела.

Ей вдруг пришло в голову, что сын Рахель как-то странно обращается с оружием. Нет, он держал его прямо и рука его не дрожала. Но чувствовалось, что он не привык вот так разговаривать с людьми — держа их на мушке. Он был весь напряжен, и взгляд его то и дело перебегал с тела матери на Мэгги и обратно. Опытные стрелки так себя не ведут. Осознание этого факта чуть успокоило Мэгги, она по крайней мере смогла перевести дух.

— Я говорю правду… — спокойно произнесла она. — Подумайте сами… Если бы я пришла сюда со злым умыслом, неужели я так и сидела бы здесь, на кухне? Я бы… не знаю… для начала переоделась бы, чтобы меня, не дай Бог, никто не узнал… Вы понимаете? Я была бы вооружена. И успела бы выстрелить раньше, так как услышала звук шагов еще до того, как вы дошли до кухни.

Пистолет чуть качнулся в его руке.

— Клянусь вам, я оказалась здесь уже после того, как… все случилось.

Он опустил свое оружие, рука его беспомощно повисла плетью. Он вновь перевел глаза на мертвую мать. Мэгги выждала долгую паузу и лишь затем рискнула вернуться на кухню. А потом вдруг выкинула то, чего и сама от себя никак не ожидала, — опустилась на корточки рядом с сыном Рахель и порывисто обняла его. Тот поначалу весь напрягся, но затем положил голову ей на плечо и замер. Так они сидели, чуть покачиваясь, минут десять, не меньше.

Наконец Мэгги помогла ему подняться и под руку вывела с кухни. В прихожей она спокойно и обстоятельно пересказала ему все, начиная с той минуты, когда подъехала к дому и отпустила такси. А потом снова… А потом еще раз… Поначалу он не слушал, он просто не был способен воспринимать ее слова, но она надеялась, что он вот-вот чуть успокоится и наконец поймет, что ему говорят. Мэгги едва не предложила ему чашку горячего чая, но вовремя осеклась — для этого пришлось бы вернуться на кухню.

— Я хочу ее видеть… снова… — вдруг прервал он ее и на нетвердых ногах отправился обратно по коридору.

Мэгги осталась на месте. Минут пять он отсутствовал, а потом из кухни вдруг донесся приглушенный крик, исполненный такого гнева, что у нее мурашки пробежали по спине. Она бросилась в кухню. Сын Рахель стоял на коленях над телом матери, но теперь в его глазах была не боль, но ярость.

— Что?

Он протянул ей записку с одной-единственной строчкой отпечатанного текста. На иврите.

— Я не понимаю, что тут написано… — растерянно прошептала Мэгги.

— Здесь написано: «Простите меня за этот шаг».

— Ясно…

— Ясно? Нет, ничего не ясно!

— Н-не понимаю…

— Это фальшивка! Грубая, циничная подделка!

Он так заорал, что Мэгги невольно подалась назад.

— Это инсценировка самоубийства, вы понимаете? Инсценировка! Они хотят, чтобы мы решили, что мама сама… что мама… А она никогда не покончила бы с собой, вы слышите? Никогда!

Мэгги пожалела о том, что они вернулись на кухню. Здесь она не могла говорить, боялась, слова застревали у нее в горле.

— Мама всю свою жизнь посвятила нам с сестрой. И гибель отца вовсе не убила в ней жизнь! Совсем напротив — мама была одержима жаждой действий. Да вы сами это видели! Помните, как она вцепилась в вас на поминках? Она свято верила, что сможет сделать то, что не успел отец. Она ждала, что вы поможете ей во всем разобраться. Мама понимала, что отец просто так не пойдет под пули.

— Да, я помню, она сказала, что решается вопрос жизни и смерти, — подтвердила Мэгги, вдруг испытав угрызения совести. Эта женщина действительно рассчитывала на то, что американка всерьез воспримет ее слова. А Мэгги так ничего и не сделала.

— Вот именно! Скажите, разве может человек, у которого есть миссия, вдруг ни с того ни с сего решиться… на такое?

Ему никак не давалось слово «самоубийство»…

— Может, она потеряла надежду? Пришла в отчаяние, увидев, что никто не прислушивается к ее словам?

— По-вашему, это достаточная причина для того, чтобы покончить с собой, да еще оставив глупейшую записку, набранную на компьютере? Моя мать, да будет вам известно, даже не знала, на какую кнопку надо нажать, чтобы включить телевизор! И потом, это «простите»… У кого она просит прошения? Если уж на то пошло, мама просила бы прошения конкретно у меня и у сестры, назвав нас по именам! Поверьте мне, я знаю, что говорю. Записку писала не она.

— А кто же?

— Я пока не знаю… Мне ясно лишь, что это был очень хладнокровный и подлый человек…

Только сейчас Мэгги отметила про себя, что сын Рахель выглядел неважно. Волосы его сбились в колтун, словно он все последние сутки терзал их пятерней… Она вдруг живо представила себе, как он сидит, уперев локти в колени и запустив руки в волосы, и всем телом раскачивается от горя взад-вперед… И ведь тогда он еще не знал о том, что лишился не только отца, но и матери.

— И одновременно глупый! — вдруг воскликнул он. — Да, да, тупая скотина! Кто пишет предсмертные записки на компьютере, а потом их распечатывает?

— Зачем кому-то могло понадобиться убивать вашу мать?

— Она же сказала вам: это вопрос жизни и смерти. Ей просто хотели заткнуть рот.

— Но ведь она также сказала, что сама ничего не знает. Что муж нарочно держал ее в неведении ради ее же безопасности.

— Да, но убийцы не хотели рисковать.

— Понимаю… — Мэгги вдруг опустила глаза. — Послушайте, может, нам надо позвонить в полицию? В «Скорую»?

— Сначала расскажите, зачем вы хотели видеть маму в столь поздний час.

— Да как сказать… Честно говоря, в свете случившегося это уже не так важно и может подождать. А сейчас нужно заниматься совсем другими вопросами…

— Я не верю в то, что официальный представитель американского правительства может нанести частный визит посреди ночи, не имея на то веских причин. Рассказывайте. Заниматься всем остальным будем потом.

— Послушайте, это настолько уже не актуально, что вы только разозлитесь, когда узнаете. С другой стороны, я же не знала…

Он вдруг схватил ее за руку — в том же месте, что и его мать накануне.

— Очень прошу. Расскажите, зачем вам необходимо было увидеться с моей матерью.

При других обстоятельствах Мэгги не задумываясь влепила бы пощечину мужчине, который посмел хватать ее за руки. Но она знала, что со стороны сына Рахель этот жест был проявлением не агрессии, а отчаяния. Спокойствие и надменность, которые недавно бросились ей в глаза, исчезли без следа. Перед ней стоял несчастный молодой человек, у которого глаза блестели от слез.

— Как вас зовут, кстати?

— Ури.

— Хорошо, Ури. Меня зовут Мэгги. Мэгги Костелло. Давайте присядем и поговорим.

Она налила из-под крана холодной воды в стакан и передала его Ури. Тот жадно его осушил. После этого Мэгги мягко взяла молодого человека под локоть и выпроводила из кухни в прихожую, где усадила на диванчик.

— Значит, вы считаете, что случившееся сегодня имеет непосредственное отношение к той тайне, которой ваш отец хотел поделиться с премьером?

Ури Гутман лишь утвердительно кивнул.

— Вы полагаете, что вашего отца убили также из-за этой тайны?

— Не знаю. Одни придерживаются данной версии… А вот я не знаю, что и подумать. Но одно обещать могу уже сейчас — я разыщу тех, кто уничтожил мою семью!

Ей вдруг захотелось сказать, что он все преувеличивает и скорее всего гибель матери — всего лишь следствие краткого помрачения ее рассудка на фоне всего случившегося с мужем. Ведь ясно же, что Шимона Гутмана убили по ошибке — охранник просто делал свою работу. А убитая горем жена наложила на себя руки, будучи просто не в силах примириться с тяжелой потерей. Но Мэгги промолчала, ибо сама не была уверена в этом.

Вместо этого она обстоятельно поведала Ури о том, что ей удалось узнать в Интернете. В частности, об убитом накануне палестинском ученом-археологе Ахмаде Нури, который тайно сотрудничал с его отцом.

Поначалу Ури, разумеется, не поверил. Он только горько улыбался, качал головой и время от времени прерывал Мэгги восклицаниями: «Нет, это невозможно! Этого просто не могло быть!» Но потом Ури прислушался и замолчал. А Мэгги рассказала ему про анаграмму, про то, что оба ученых специализировались — пусть и каждый со своей целью — на «библейской археологии», и наконец, про керамическую тарелку, запечатленную на снимке Нури…

Мэгги стало ясно, что Ури наконец поверил. И, поверив, ужаснулся. Любая другая тайна, которая могла бы открыться после гибели его отца — о том, что у него была любовница, о том, что он соблазнил школьницу и та забеременела от него, даже о том, что у него все эти годы была другая семья, — не повергла бы Ури в состояние такого шока. Он был поражен до глубины души известием о том, что его отец работал бок о бок с палестинским ученым.

— Послушайте, если дело действительно обстояло так, как я думаю… Значит, все не так просто… Похоже, тайна, обладателем которой был ваш отец, на самом деле убийственна для всех, кто посвящен в нее…

— Но моя мать ничего не знала!

— Убийца мог не догадываться об этом. Он не хотел рисковать, вы сами так сказали.

— Вы полагаете, что мою мать и этого доктора Нури убили одни и те же люди?

— Я не знаю.

— Что ж, если так, то мне кажется, я знаю, кто станет следующей жертвой.

— Кто же?

— Ваш покорный слуга.

 

ГЛАВА 17

Багдад, апрель 2003 года

Махмуд горько жалел о том, что вообще поехал. Он давно отбил всю задницу на ужасных кочках, на которых то и дело подпрыгивал старенький автобус. Какого черта его понесло в такую даль? Можно подумать, он не мог послать кого-нибудь другого…

Позади десять часов дороги, впереди еще как минимум пять. Если, конечно, «Ракета пустыни» не развалится раньше…

Обычно он работал по совершенно другой схеме. Его дело было — сидеть в кафешке на улице Мутаннаби и принимать товар. Все остальное выполняли бесчисленные пронырливые мальчишки, которые в одночасье хлынули на улицы Багдада, после того как был свергнут Саддам, будто крысы из подземелья. И откуда только их взялось столько? Казалось бы, еще вчера этих воришек и следа не было. Однако стоило только власти смениться, как город в мгновение ока наводнился невесть откуда взявшимся многочисленным криминальным элементом.

Торговля шла весьма бойко. Махмуд вел дела по мобильному. Узнав о том, что, к примеру, Тарик собирается в Иорданию с очередным караваном, Махмуд связывался с ним и просил захватить с собой «пару безделушек». Затем он вызывал к себе очередного ушлого беспризорника и приказывал передать товар Тарику. Тарик же передавал товар своему человеку, и тот на «Ракете пустыни» отправлялся в дальний путь до Аммана. Там он встречался с аль-Наари или с одним из его конкурентов, сбывал товар и пускался в обратную дорогу с деньгами. Конечно, Махмуд не мог быть абсолютно уверен в этих воришках. Он лишь договаривался со всеми «звеньями цепочки» по мобильному, а своему непосредственному курьеру говорил, что, если тот сбежит с товаром, он потом будет жалеть об этом всю его короткую — очень короткую — жизнь. Как и его родные.

Такая схема работала без сбоев. А после сноса памятника Саддаму товар поступал к Махмуду почти каждый день. Собственно, он и раньше промышлял сбытом древностей. Все началось еще в первую американо-иракскую войну 1991-го. До того момента ни о чем подобном и мечтать не приходилось, но налеты американских бомбардировщиков ознаменовали собой наступление новой эры и превратили Махмуда — тогда еще сопливого мальчишку — в бизнесмена. Правда, воровать при Саддаме было очень опасно. Диктатор был скор на расправу и жесток, как сказочный ифрит. Махмуд прекрасно помнил, как власти поймали одиннадцать воров, которые отрубили золотую голову у крылатого месопотамского буйвола, — они бы унесли его всего, но тот оказался слишком тяжел. Саддам самолично утвердил смертный приговор в отношении преступников: поступить с ними точно так же, как они поступили с музейной реликвией, — отрубить им головы. Мало того! Палач использовал во время казни ту же электропилу, которая была орудием преступления! Казнь проводилась в присутствии всех приговоренных. Махмуд даже представить себе не мог, что пережил последний из них, одиннадцатый, на глазах у которого были умерщвлены десять его товарищей…

Махмуду до сих пор не попадались настоящие, истинные реликвии. В лучшем случае золото и серебро, которое стоило столько, сколько весило. А другим дилерам порой перепадали настоящие шедевры. Так, он слышал от кого-то, что на Запад был переправлен фрагмент барельефа, взятого из дворца самого Нимрода. По слухам, на нем были изображены рабы, скованные одной цепью. Махмуд часто думал о том, что за прошедшие тысячелетия ситуация, в общем, не сильно изменилась.

Уже тогда почти весь товар уходил на Запад через Иорданию, и уже тогда — при посредстве семейства аль-Наари и ему подобных. Но если десять лет назад сбыт древностей все-таки носил эпизодический характер, то теперь караваны, груженные горшками и прочей керамикой, украшениями и оружием эпохи ассирийцев и вавилонян, шумеров и ханаанеев, древних греков, римлян и иудеев, шли в Амман практически ежедневно. Товар приходилось прятать и разбивать на мелкие партии, но до Махмуда доходили слухи, что один из его конкурентов сумел переправить на «Ракете пустыни» целую статую. Воры завернули ее в тряпье, а водителю автобуса сказали, что это тело умершего родственника. Разумеется, водителю доплатили за то, чтобы тот не слишком интересовался «покойником».

За последние две недели Махмуд отправил в Амман почти с десяток курьеров. Каждый из них проделывал в точности тот же путь, в который когда-то давно пускался сам Махмуд. И вот надо же — именно сейчас его замучила ностальгия по старым временам и он решил самолично проверить «трассу» и нанести личный визит аль-Наари. Бизнес расширялся день ото дня, пришла пора выторговать для себя какие-то особые условия. Махмуд всегда держал нос по ветру и не собирался проигрывать конкурентам.

Он побросал в мешок несколько ценных вещиц, в том числе пару древних царских печатей, ту глиняную табличку, что приобрел у Абдель-Азиза, и пару золотых сережек, чей возраст по самым скромным прикидкам достигал четырех с половиной тысяч лет. По сути, Махмуд вез на сей раз целое состояние и не собирался рисковать этим, доверив работу какому-нибудь очередному оборванцу.

И вот теперь он проклинал себя за это, мрачно глядя в окно на пустынный пейзаж и с внутренним трепетом ожидая очередной кочки. Он и сам не понял, как ему удалось задремать в такой обстановке. Однако же удалось. Проснулся Махмуд от особенно сильного толчка и тут же ощупал мешок, лежавший на коленях. Тесемки от него он обернул вокруг запястья левой руки. С мешком все было в порядке — печати и пенал с глиняной табличкой никуда не делись. Сережки же находились совершенно в другом месте, но за них Махмуду и вовсе не приходилось беспокоиться.

Из автобуса он выбрался за полночь. И лишь вдохнув свежий ночной воздух, напоенный ароматом трав и фруктовых деревьев, он понял, как же сильно воняло в «Ракете пустыни». Его спутники — немытые, заросшие клочковатыми бородами багдадцы — меж тем один за другим растворялись в ночи. Надо же, он снова в другой стране, где нет войны, убийств, грабежей. В последний свой приезд в Иорданию Махмуд был впечатлен еще сильнее. Он с восторгом вглядывался в местные денежные банкноты, на которых не было его лица, он любовался памятниками Аммана — не из-за интереса к искусству, он просто не привык видеть какие-то другие статуи, кроме как изображающие его. Здесь тоже не было подлинной демократии и выборы покупались, но по крайней мере Иордания не унижалась до такой степени, чтобы поголовно голосовать за одного-единственного кандидата.

У выхода из автовокзала его поджидал один из шестерок аль-Наари — уголовного вида паренек с кислой скучающей миной, лениво привалившийся к внешней стенке турникета. Он ничего не сказал Махмуду, только махнул рукой, привлекая его внимание. Он не предложил поднести мешок Махмуда — и не важно, что тот и сам бы его ни за что не отдал. Они быстрым шагом направились по улице Короля Хусейна. Вскоре на фоне ночного неба показались очертания римского амфитеатра. Улица была вымощена крупным булыжником, асфальтовыми были только тротуары. Провожатый вдруг прибавил шагу, и Махмуду пришлось чуть не бегом догонять его.

Почти все магазины и заведения в столь поздний час были уже закрыты. Витрины тускло отсвечивали жестяными жалюзи, наглухо скрывшими от взоров ночных прохожих то, чем могли похвастаться в дневное время. Путники свернули в один переулок, затем в другой, затем прошмыгнули под низенькой аркой, поднялись по маленькой лесенке, еще свернули пару раз, потом спустились по другой лесенке… Махмуд скоро понял, что одному ему обратную дорогу нипочем не найти. Поспешая за своим проводником, он быстро сунул руку под куртку и нащупал спрятанный в ножнах маленький кинжал, что прибавило ему уверенности.

Вскоре до изголодавшегося в дороге Махмуда долетел вкусный аромат свежеиспеченного лаваша. Должно быть, где-то здесь ночная пекарня. А значит, пустынные дворы вот-вот кончатся. Так и случилось — уже за следующим поворотом в глаза брызнул яркий свет, и они оказались на довольно оживленной маленькой улочке. Слева, как и предполагал Махмуд, располагалась пекарня, а справа — небольшое кафе. Изнутри доносилась музыка. Перед входом было расставлено несколько низких столиков, за которыми сидели мужчины и потягивали кофе и мятный чай из высоких рюмок. Махмуд перевел дух — ну наконец-то он вновь среди людей.

Провожатый скрылся в дверях заведения. Махмуд осторожно последовал за ним. Они двинулись к столику в углу, за которым сидел в одиночестве какой-то юнец. Проводник коротко кивнул ему, показал рукой на Махмуда и, так и не проронив ни единого слова, исчез.

Махмуд несколько растерялся: юноша был ему не знаком.

— Прошу прощения, должно быть, это какая-то ошибка… Я ищу уважаемого аль-Наари.

— Махмуд?

— Да.

— А я Наваф аль-Наари. Тебе нужен мой отец. Пойдем.

Он вывел Махмуда из кофейни и тут же свернул в узкий и темный переулок. «Здесь он меня пырнет ножом, — подумал вдруг багдадец, — и я исчезну». Однако Наваф быстро добрался до очередной забранной жалюзи витрины и коротко постучал. Через несколько секунд жалюзи заскрипели и поехали вверх. За стеклом Махмуду открылся вид на сувенирную лавочку, каких в Аммане были сотни, если не тысячи. Комната была ярко освещена флуоресцентными лампами.

— Заходи, заходи. Чаю?

Они переступили порог лавки, и Махмуд стал осматриваться. Все стандартно — продавленные низкие диванчики и разнообразный хлам, аккуратно расставленный по полочкам, тянувшимся вдоль стен. Стилизованные в восточной манере часы и будильники, глиняные сервизы, пузырьки с водой, на которых красовались этикетки: «Вода из священной реки Иордан». Мусор, жалкие фальшивки, изготовленные специально для глупых паломников-христиан.

«Ничего, ничего, когда-нибудь и я начну торговать в Багдаде такими штучками, — подумал Махмуд. — Насыплю песка из помойной канавы в бутылку и напишу: „Священная земля садов Вавилона“».

— Махмуд? Здравствуй, дорогой!

Он обернулся и увидел перед собой сияющего аль-Наари-старшего. На старике был отлично пошитый западный костюм, который мгновенно вогнал гостя в краску — Махмуду было стыдно за свою потертую кожаную куртку, которая, пожалуй, только в багдадских забегаловках смотрелась уместно. Но дело было не только в костюме. Джафар аль-Наари весь был олицетворением успеха, о котором Махмуд пока и мечтать не смел. Он мог лишь предполагать, как сильно обогатился старый хрыч в последние пару-тройку недель. А впрочем, он и раньше не бедствовал.

— Чем обязан, друг?

— Да вот проходил мимо, решил заглянуть на чашечку ароматного чая, вспомнить старые времена…

Аль-Наари расхохотался и, обернувшись к сыну, воскликнул:

— Я совсем позабыл, что наш багдадский брат большой любитель пошутить! — Он вновь глянул на Махмуда, на лице его все еще играла веселая улыбка. — Прости, уважаемый Махмуд, но все-таки давай перейдем сразу к делу.

— Конечно, конечно, — тут же спохватился гость и тоже улыбнулся. Махмуд стремился во всем подражать Джафару аль-Наари и однажды рассчитывал разбогатеть точно так же, как и он.

Они уселись на низенький столик друг напротив друга. Сын Джафара стоял позади отца. Махмуд положил перед собой мешок и извлек из него одну из двух печатей, которые проделали с ним долгий путь из иракской столицы и были добыты, как и все остальное, во время «ночи открытых дверей» в Национальном музее. На самом деле в ту ночь Махмуду натащили несколько десятков подобных печатей, но все это был мусор, который ничего не стоил. Эти же две представляли явную ценность и сохранились так, словно еще вчера их использовал какой-нибудь древний визирь во имя своего повелителя.

Аль-Наари взвесил печать на ладони, затем положил обратно на стол, достал из внутреннего кармана пиджака очки в дорогой оправе, нацепил их на нос и принялся внимательно разглядывать товар.

— Настоящая, настоящая. Можешь мне поверить, уважаемый Джафар, Махмуд не стал бы трястись почти сутки по пустыне ради жалкой фальшивки.

Аль-Наари лишь поднял на него строгий взгляд поверх стекол очков, и этот взгляд требовал тишины. Наконец иорданец удовлетворенно причмокнул губами и проговорил:

— Хорошо, эту я беру. Что еще?

Махмуд извлек на свет вторую печать, гораздо более увесистую и богаче украшенную. Он заранее продумал тактику поведения при встрече с аль-Наари — от меньшего к большему.

Старик подверг вторую печать столь же пристальному осмотру, как и первую, а потом заметил:

— Ты хорошо поработал, уважаемый. Признаюсь, на этот раз ты сумел произвести на меня впечатление. Но что-то подсказывает мне, что ты еще далеко не закончил, не так ли? — Старик вновь усмехнулся.

— Твоя интуиция тебя никогда не подводила, уважаемый Джафар, — отозвался довольный Махмуд и двумя руками, словно бесценную реликвию, достал из мешка пенал с глиняной табличкой, купленной по дешевке у этого олуха Абдель-Азиза.

Старик столь же трепетно принял из рук Махмуда пенал и долго изучал его, не раскрывая. Наконец он достал глиняную табличку, и Махмуд увидел, что лицо его буквально перекосилось.

— Лупу, быстро! — хрипло бросил он через плечо.

Наваф скрылся за занавеской и тут же вынырнул обратно, подавая отцу лупу с ручкой из слоновой кости. Старик тут же приник к глиняной табличке, что-то бормоча себе под нос.

— Ну, что ты скажешь? — уже начав терять терпение, спросил Махмуд.

Аль-Наари вдруг откинулся на спинку стула и отложил лупу. Он долго и внимательно смотрел на своего гостя, покусывая губы.

— Думаю, ты заслужил, чтобы я показал тебе свою коллекцию, Махмуд. Семейную коллекцию аль-Наари.

Наваф тут же отпер дверку, прятавшуюся за конторкой. «Очевидно, там у него находится склад особо ценных вещей», — подумал Махмуд. Так всегда и бывает с дилерами. Для олухов у них есть основное помещение лавки, а для важных клиентов и лучшего товара — неприметная каморка, в которой и хранится главное.

Они прошли через складское помещение, оказавшееся, к удивлению Махмуда, почти пустым, если не считать нескольких картонных коробок и двух рулонов упаковочного полиэтилена. Старик шел впереди, за ним Махмуд, а замыкал шествие Наваф. Аль-Наари-старший прошел через всю комнату и отпер еще одну дверь. Махмуд широко раскрыл глаза, когда понял, что та выводила снова на улицу. В лицо ему тут же дохнул пряный ночной ветерок. Они спустились с невысокого крылечка и оказались во дворике, который со всех сторон был обнесен глинобитной стеной высотой в полтора человеческих роста.

— Наваф, лопату!

Махмуд инстинктивно обернулся и увидел, что в руках у молодого человека, стоявшего у него за спиной, невесть откуда появилось широкое, сверкнувшее при свете луны лезвие заступа. Не долго думая он выхватил из-за пазухи кинжал и направил его в лицо Навафу.

Джафар весело расхохотался, ударяя себя по коленкам:

— О Аллах! Не смеши меня так на сон грядущий, уважаемый Махмуд! Старику вредно так сильно смеяться! Неужели ты думаешь, что Наваф вознамерился шлепнуть тебя своей лопаткой по загривку?

Махмуд растерянно обернулся на Джафара, а тот, чуть успокоившись, добавил:

— Сейчас ты увидишь кое-что из моей коллекции.

Только тут Махмуд обратил внимание на то, что под ногами у него распаханная земля, на которой не росло ни травинки. Словно деревенский огород. Наваф бесцеремонно и чуть обиженно оттеснил гостя плечом в сторону, вышел на середину двора и начал копать.

— Что происходит? — насторожился Махмуд.

— Сейчас поймешь.

Махмуд подошел к Джафару, и они оба стали наблюдать за работой молодого аль-Наари. Когда в земле что-то блеснуло, Наваф отшвырнул лопату, бросился на колени и стал разрывать землю руками. Наконец Махмуд смог различить очертания какого-то животного. Джафар усмехнулся и подтолкнул его поближе к яме. Махмуд сделал пару шагов вперед, остановился и выпучил глаза. Перед ним была хорошо знакомая с детства статуя золотого овна, который налетел передними копытами на корни волшебного дерева и ломал рогами ветви с волшебными цветами. Дерево было выполнено из меди, а цветы — из серебра.

Аль-Наари-старший весело скалился.

— Что, уважаемый? Узнаешь? Овен из Ямы Смерти, которого почитали шумеры города Ур. Готов биться об заклад, ты видел его раньше в Национальном музее Багдада, когда вас водили туда со школьной экскурсией, а?

— Как он тут оказался?

— Это не важно. Важно, что теперь он украшение моей коллекции.

— Ты не случайно показал мне этого овна, не так ли, уважаемый Джафар? Тем самым ты даешь понять, что мой товар на его фоне ничего не стоит. Это так? Ты решил посмеяться над бедным Махмудом?

— О нет, друг мой. Как раз напротив. Я лишь хотел продемонстрировать тебе малую часть сокровищ, которые… и тебя будут окружать.

У Махмуда сладко забилось сердце в груди.

— В самом деле? Значит, ты полагаешь, что мой товар достоин того, чтобы занять свое место в твоей коллекции?

— Скажу тебе больше, дорогой Махмуд! Ты сам достоин того, чтобы занять здесь свое место!

И он подал мимолетный знак сыну, который во время их разговора вновь успел вооружиться лопатой. Заметив движение старика, Махмуд начал было оборачиваться, но опоздал. Широкое и тяжелое лезвие с силой опустилось ему на голову, раскроив череп и швырнув молодого человека на землю. Удар был мощным, его хватило для того, чтобы Махмуд испустил дух, но Наваф, не желая рисковать, нанес еще два.

— Уважаемый Махмуд из Ямы Смерти, которого никогда не почитали и не будут почитать жители славного Багдада, — торжественно провозгласил аль-Наари-старший. — Раздень его и закопай.

Джафар поднял с земли мешочек с товаром и убедился в том, что с печатями и глиняной табличкой ничего не случилось. Он уже отправился было обратно в лавку, когда вдруг услышал громкий смех Навафа. Сын его стоял над обнаженным и распростертым телом, опираясь руками на лопату, и давился от смеха.

— Что ты там увидел?

Аль-Наари вернулся к яме и пригляделся к мертвому Махмуду. Поначалу он ничего не разобрал в полумраке, но затем на груди гостя что-то сверкнуло, и Джафар все понял. Махмуд более чем надежно спрятал золотые сережки — приколол к соскам. Багдадец рассчитывал, что извлечение их из-под одежды будет кульминацией его представления. Он лишь чуть-чуть не рассчитал. Кульминация уже осталась позади.

 

ГЛАВА 18

Иерусалим, среда, 09:45

Она встретилась с Ури в кафе «Рестобар», как он и просил. Впрочем, он назвал его иначе.

«Встретимся в забегаловке, которая когда-то была хорошей», — получила она по голосовой почте сообщение от Гутмана-младшего. Мэгги несколько растерялась, не зная, о какой именно забегаловке может идти речь.

Все выяснилось весьма быстро. Она показала сообщение Ури консьержу, и тот тут же указал ей дорогу:

— Вверх по улице, затем второй поворот налево.

— Но почему он так странно отозвался об этом кафе?

— Раньше оно называлось «Хорошее кафе». Пару лет назад его взорвали шахиды. Затем кафе перестроили и переименовали…

— Но люди не могут примириться с этим и называют его по-старому… — догадалась Мэгги.

Консьерж утвердительно кивнул и улыбнулся. Ури пришел раньше и ждал ее за угловым столиком. Перед ним дымилась чашка свежего кофе, к которой он, похоже, еще не притрагивался. Он был все также взъерошен и небрит, будто только что вернулся из дальнего похода. Мэгги молча села напротив него, рассчитывая, что Ури заговорит первым. Но не выдержала:

— Когда похороны?

— Не знаю. Должны были быть сегодня, но власти до сих пор не отдали мне ее тело. Проводят экспертизы… Теперь, должно быть, не раньше пятницы.

— Понимаю…

— Хотя мне уже тысячу раз сказали, что никакого дела заведено не будет.

— То есть как?

— Ну… — Он наконец поднял на нее измученный взгляд. Ури неважно выглядел, но даже в этих обстоятельствах оставался красивым мужчиной. Мэгги вдруг стало стыдно за свои наблюдения: ей показалось неуместным думать о таком. — Они настаивают на том, что это самоубийство.

— А вы поделились с ними своими соображениями?

— А то нет! Я им несколько раз повторил, что моя мать никогда бы не лишила себя жизни сама. Никогда! Но с ними бесполезно разговаривать. Они говорят: таблетки принадлежали ей? Ей. Признаков взлома не было? Не было. Стало быть — самоубийство.

— Да уж…

— Все это ерунда. Дверь дома не закрывалась всю неделю! После того как отец… как отец… — У Ури вдруг сорвался голос, и он, закашлявшись, уставился в свой кофе.

— Вы абсолютно уверены в том, что они не правы?

— Абсолютно. Вы не знали мою мать. Я знал. Вот отец — другое дело. На него это было похоже. Он в любой момент готов был… героически пожертвовать собой, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Ури…

— В том, что его застрелили на том митинге, никто не виноват, кроме его самого.

— Вы это серьезно?

— Более чем. Этот его агрессивный идеализм… искалечил всю нашу жизнь, если хотите знать. Что я помню о своем отце из детства? Только телерепортажи о его бесчисленных арестах и выступлениях перед толпой на митингах. Как вы думаете, каково все это было видеть и слышать ребенку?

Мэгги вдруг вспомнила о своих родителях. Отец и политика были понятиями абсолютно несовместимыми. Он вообще предпочитал не привлекать к себе внимания. В ее памяти сохранилось лишь одно-единственное воспоминание о подобном случае — когда он вышел из состава членов боулинг-клуба из-за размолвки с клубным казначеем. Тот повысил цену бисквитов в буфете…

— Но у вашего отца были принципы. Разве это не достойно уважения?

Ури вновь поднял на нее глаза, и на сей раз в них читался гнев.

— Нет, если это ложные принципы.

— В каком смысле ложные?

— В прямом. Всю жизнь он кричал о том, что вся эта земля должна быть нашей, только нашей, безусловно нашей и эксклюзивно нашей. Вы знаете, Мэгги, я бы не назвал это принципами. Это диагноз. Или в лучшем случае истеричный фанатизм. Ну ладно, это не важно. Но посмотрите, куда привели его эти принципы! Его самого застрелили, а теперь он увлек с собой в могилу и мою мать!

— Ваш отец знал, что вы не разделяете его взгляды?

— Мы без конца ругались с ним по этому поводу. Кстати, он нашел свое объяснение моему отъезду в Нью-Йорк. Он и слышать не хотел о том, что там у меня появились реальные возможности для работы, для съемок…

— Для съемок?

— Я снимаю документальное кино.

— Интересно…

— Он говорил мне: «Не ради карьеры ты уехал туда, ты просто не можешь смириться с тем, что в нашем споре я всегда буду брать над тобой верх!»

— В каком споре?

— Да в любом. Я голосовал за левых, отец меня за это клеймил. Я решил зарабатывать на жизнь искусством, отец меня за это презирал. Знаете, как он меня называл? «Декадент занюханный»…

Над столиком повисла неловкая пауза…

— Послушайте, Ури… Я знаю, как вам тяжело… Но давайте попытаемся все же разобраться в причинах того, что с вами произошло.

— А вам-то что за резон, извините за грубость?

— Мое правительство не хочет, чтобы весь мирный процесс на Ближнем Востоке пошел коту под хвост из-за двух убийств. Как видите, резон прямой.

— Мой отец был бы на седьмом небе от счастья, если бы мирный процесс на Ближнем Востоке пошел, как вы выражаетесь, коту под хвост. Он называл его не иначе как «предательский процесс».

— Да, я наслышана. Но думаю, он не был бы на седьмом небе от счастья, если бы узнал о том, что его жена погибла вскоре после него и что теперь опасность угрожает его сыну. Ссоры ссорами, а кровные узы никто не отменял.

— Вы всерьез беспокоитесь из-за опасности, которая мне угрожает?

— Это вам нужно беспокоиться, Ури, не мне.

— Я-то спокоен, как скала. Мне плевать. Я лишь хочу отыскать людей, которые уничтожили мою семью.

— Так расскажите для начала, что вам известно.

Она вновь отправилась на Западный Берег реки Иордан, только теперь ее провожатым был человек, который называл эту землю не иначе как Иудеей и Самарией. Ури Гутман — совсем как сержант Ли — играл роль краеведа и поминутно обращал ее внимание на пейзажи, проносившиеся за окнами машины. При этом Ури обильно цитировал Ветхий Завет. И, надо сказать, всегда к месту. Буквально.

— Дальше по дороге стоит Хеврон, где похоронены три патриарха — Авраам, Исаак и Иаков. И матриархи, к слову, тоже. Сарра, жена Авраама, Ревекка, жена Исаака, и Лея, вторая жена Иакова.

— Я знаю Библию, Ури. Мы в школе проходили.

— Вы христианка, не так ли? Католичка?

— Скажем так, христианство окружало меня с детства.

— А сейчас? У евреев вера — это навсегда. Либо ты иудей, либо нет. Третьего не дано.

— Да, я слышала об этом, — рассеянно глядя в окно, проговорила Мэгги.

— Здесь и христианских достопримечательностей немало. Не забывайте: мы на Святой земле.

— На вечной и неделимой…

— Вы цитируете моего отца.

— И не только его.

Импровизированная экскурсия была прервана лишь однажды, когда Ури включил радио, чтобы послушать новости. А они были неутешительны. Боевики движения «Хезболла» обстреляли север Израиля из ракетных установок с территории Ливана, нарушив долго соблюдаемое — ими же — перемирие. И теперь на Якова Ярива со всех сторон посыпались требования ответить на этот акт насилия решительно и адекватно. Нельзя покорно сносить выходки террористов и бандитов! «В конце концов, ведь ты не с ними ведешь мирные переговоры…»

Мэгги еще утром была в курсе дела и даже обсудила происшедшее с Дэвисом. Оба прекрасно знали, что «Хезболла» ничего не делает без поддержки Ирана. И раз они выпустили свои ракеты, стало быть, Тегерану нужна война в этом регионе.

Они объехали вокруг Рамаллы, потом поднялись на примыкавший к городу холм, на котором располагалось израильское поселение Псагот. Это была настоящая крепость. Казалось, если приглядеться — различишь на стенах ряды суровых лучников. Во Франции и в Англии несколько веков назад все было очень похоже, только замки строились не из «иерусалимского камня».

Наконец они добрались по петляющей дороге до блокпоста у въезда в Псагот. Ури затормозил перед охранником, который быстро понял, что перед ним «еврейский транспорт», и дал Ури знак проезжать дальше. Охранник, средних лет мужчина в мешковатых джинсах и засаленной футболке под бронежилетом, прижимал к груди американскую винтовку М-16, приклад которой был обмотан черной изолентой. Смотрелось все это почти «по-домашнему», но оттого не менее зловеще…

За воротами поселения Мэгги выбралась из машины, чтобы размять затекшие ноги, и внимательно осмотрелась. Деревенька и вправду напоминала благополучный пригород Нью-Йорка — все те же аккуратные домики с красными крышами и ухоженными зелеными газонами; вдали виднелась баскетбольная площадка, по которой носились длинноногие школьницы. Правда, они были не в обтягивающих джинсах или коротких шортах, а в юбках ниже колен.

Мэгги сообразила, что с холма должен открываться отличный вид на палестинский город, но внезапно обнаружила, что не может его увидеть — Рамаллу закрывала толстенная бетонированная стена, тянувшаяся вдоль Псагота.

Ури перехватил ее взгляд.

— Смотрится ужасно, не правда ли?

— Пожалуй…

— Стену пришлось возвести несколько лет назад, чтобы из Рамаллы деревню не могли обстреливать снайперы. А до того они резвились совершенно беспрепятственно.

— И что, стена спасает?

— Спросите вон тех девчонок, которые носятся с мячом.

Приглядевшись, Мэгги сделала небольшую поправку — если Псагот и походил на нью-йоркское предместье, то далеко не на самое фешенебельное. Зелень здесь не росла сама по себе: к каждому чахлому кустику змеился поливочный шланг. Частные дома вблизи не производили впечатления, как и административное здание, к которому сейчас вел ее Ури. Мэгги удивил дух запустения, царивший в вестибюле.

— Все на демонстрациях в Иерусалиме или в «Живом кольце», — пояснил Ури.

Наконец они дождались секретаршу, у которой, едва она завидела молодого Гутмана, на глазах показались слезы. Известие о трагической гибели Рахель Гутман уже передали утром по радио. Она без слов повела их к кабинету своего босса, который, как пояснил Ури, был не только главой Псагота, но и руководил администрацией всех израильских поселений на Западном Берегу реки Иордан.

Едва они переступили порог кабинета, как Акива Шапиро вскочил из-за стола и бросился приветствовать Ури. Он был настоящий здоровяк — почти двухметрового роста и с окладистой бородой. Больше всего он напоминал канадского дровосека. Шапиро пожал Ури руку, а другую положил ему на плечо и что-то негромко проговорил. Очевидно, это были слова соболезнования…

— ХаМаком и'нахем оша б'сох ш'ар авелей Сион в'Йерушалаим…

Глаза его при этом были закрыты.

— Акива, это Мэгги Костелло, наш друг. Она из Ирландии, но здесь представляет сторону американских посредников при переговорах. Она помогает мне.

Мэгги протянула было Шапиро руку, но тот уже шел обратно к своему столу. То ли он не заметил ее жеста, то ли брезговал пожимать руку американке, которая на аркане тащила израильское руководство к преступному сговору с арабами…

— Добро пожаловать, — пробурчал он, водрузив свое массивное тело в кресло с высокой спинкой. — Собственно, это я должен был ехать к тебе, Ури, а не ты ко мне. Ты пережил ужасную потерю… Но ты знаешь, что вместе с тобой переживает эту боль вся священная земля Израиля.

Мэгги вздрогнула, когда поняла, что у Шапиро чистейшее нью-йоркское произношение. И еще что-то подсказывало ей, что он говорит по-английски не только из вежливости перед ней, но и с неким умыслом. Особенно это почувствовалось в том, как он с ударением выделил слово «вся».

— Мне нужно поговорить с тобой об отце.

— Разумеется.

— Как тебе, наверно, известно, в последние дни он пребывал в каком-то невероятном возбуждении…

— Он рвался встретиться с Яривом, чтобы попытаться удержать того от безумного шага. Но наш так называемый премьер-министр не удостоил его высокой аудиенции.

— Ты уверен в том, что именно такая была у него цель — удержать премьера от заключения мира с арабами? И уверен ли ты до конца, что отец относился к подписанию мирного соглашения именно как к безумному шагу?

— Помилуй, Ури, как ты можешь в этом сомневаться? Уж ты-то! По-твоему, распродажа священной земли твоих предков жалким выскочкам — это нормальное явление?

Мэгги поняла, что эти слова в большей степени предназначались для ее слуха. Тем более что Шапиро, обращаясь к Гутману-младшему, смотрел вовсе не на него, а куда-то между ним и Мэгги.

— Твой отец ясно видел, что премьер и его ближайшее окружение — при молчаливом согласии «народного болота» — потеряли всякий рассудок. Твой отец ясно видел, что евреи вот-вот вновь наступят на те же грабли, на которые с завидной регулярностью наступали во все времена — от фараонов до Гитлера. Многие, — он быстро глянул на Мэгги, — считают нас умными, коварными и изворотливыми. Помилуйте! До сих пор мы неизменно прибегали лишь к одному-единственному способу общения с противостоящей нам силой. Знаете, к какому? К сдаче без боя! Великая нация Маркса, Фрейда и Эйнштейна не умеет ничего, кроме как сдаваться на милость врагу! Именно это с нами и готовится провернуть в очередной раз Ярив. Мы с ходу отдаем нашим недругам все, что они просят, даже не рассматривая никакие иные варианты, — и мы называем это «заключением мира». На самом деле это называется совсем по-другому — позорная сдача! Или, может быть, я не прав и вы хотите меня поправить, мисс Костелло?

Мэгги поняла, что совершила ошибку, приехав сюда вместе с Ури. Не будь ее, не было бы и этого театрализованного представления. Они спокойно поговорили бы о деле. Мэгги осознала свою ошибку, но напор Шапиро ее вовсе не смутил. В ответ на его провокационный вопрос она лишь мягко улыбнулась.

— Акива… — заговорил Ури, нарушая возникшую в комнате паузу. — Мне очень нужно знать, чем именно был так озабочен отец в последние свои дни. Очень нужно.

— И для этого ты проделал такой длинный путь, Ури? Ты хочешь сказать, что причина озабоченности твоего отца и сейчас остается для тебя тайной за семью печатями? А не кажется ли тебе, дружище, что на этот вопрос тебе смог бы ответить любой сопливый мальчишка из детского сада? — Шапиро вновь демонстративно перевел взгляд на Мэгги. — Позвольте узнать одну вещь, мисс Костелло. Вот Ури говорит, что вы из Ирландии… Понятия не имею, к какой именно христианской конфессии вы себя, причисляете — к католической или протестантской, — но скажите мне вот что… Как реагируют протестанты на взрывы, которые устраивают в их кварталах боевики ИРА чуть не каждый день? Может быть, они говорят им: «Ну хорошо, хорошо, забирайте себе Белфаст, черт с ним! Разделите его как хотите и отдайте нам то, что вам не нужно. А пока вы этим занимаетесь, киньте клич по своим католическим собратьям, которые сбежали из этой страны в течение последних ста с лишним лет, — пусть возвращаются, мы с радостью освободим для них свои дома!»? Может быть, так? Скажите прямо — хоть один протестант настроен подобным образом в Северной Ирландии? А?

— Акива… я пришел к тебе, чтобы поговорить о моем отце…

— А вот наш премьер и его приспешники, да будь они прокляты во все времена, рассуждают именно так, мисс Костелло! Каждому вонючему палестинцу, дед которого хоть разок помочился в придорожной канаве в Яффе, они готовы предоставить любой особняк по выбору в Тель-Авиве! Каково? И разумеется, они готовы отдать арабам пол-Иерусалима. А позвольте-ка поинтересоваться у вас, мисс Костелло… Вот вы приехали сюда по зову американского правительства… помогаете нам, нерадивым… стало быть, хорошо разбираетесь в спорных вопросах… Позвольте поинтересоваться: сколько раз Иерусалим упоминается в Коране? Пожалуйста, я слушаю ваши версии.

Ури все больше мрачнел, но молчал.

— Господин Шапиро, дело в том… — начала было Мэгги.

— Не знаете! — торжествующе воскликнул тот. — Ну, тогда разрешите мне расширить ваш кругозор. Ни разу! Ни единого раза город Иерусалим не упоминается в так называемой священной книге Коран. — Для пущей убедительности он свел в кружок большой и указательный пальцы на левой руке и продемонстрировал их Мэгги. — Мы, евреи, молимся о возвращении нам Иерусалима трижды в день на протяжении двух тысячелетий… Без выходных и перерывов на обед… Все наши синагоги — от Дублина до Нью-Йорка — мы строим так, чтобы они смотрели на восток — в сторону Иерусалима. Мы говорим Всевышнему: пусть отнимется у нас язык, пусть отсохнут наши члены, если мы позабудем о священном Иерусалиме! И что же получается? Теперь мы отдаем его добровольно? Мы преподносим его на широком блюде! И кому?! Арабам! Которым сто лет он был не нужен, про который они ничего не знают и знать не хотят!

Шапиро весь побагровел и подался вперед, почти ложась грудью на стол. При этом палец его, словно дуло револьвера, был направлен Мэгги точно между глаз.

— Так о чем мы, господа?.. Ах да, я охотно расскажу тебе, Ури, чем был так озабочен твой отец в свои последние дни, раз тебе самому это почему-то неведомо. Он был озабочен тем, что на его глазах готовилось — и продолжает готовиться, кстати, — самоубийство еврейского народа. Вот чем он был так озабочен и вот чему он всеми силами пытался воспрепятствовать!

Ури поднял руку. Совсем как школьник, который просит у учителя разрешения сказать слово. Мэгги видела, что Ури не без труда, но владеет собой и воздерживается от того, чтобы высказать свои собственные убеждения, которые, мягко говоря, не совпадали ни с отцовскими, ни с убеждениями Шапиро. То ли у него сейчас не было желания вести идеологический спор, то ли Шапиро и так знал, каких взглядов придерживается сын его давнего соратника. В любом случае Мэгги была благодарна Ури. Им необходимо было добиться от Шапиро того, ради чего они к нему приехали. А добиться этого можно было лишь при условии его искреннего желания помочь им.

— Он намекнул матери, что увидел или узнал нечто очень важное, — сказал Ури. — Что-то такое, что, по его словам, было способно изменить мир. Ни много ни мало. Ты знаешь, о чем идет речь?

Шапиро взглянул на Ури, и голос его несколько смягчился.

— Все последние недели мы тесно общались с твоим отцом и…

— Я говорю о последних днях. Мать говорит, что в последние три дня его будто подменили…

— Твой отец умел хранить тайны, Ури. Подумай хорошенько: если он сам не рассказал тебе ничего, значит, у него были для этого причины, не так ли?

— Какие, например?

— Как сказано в псалмах? «Яко отец милует сынов своих, так и Господь милует всех, убоявшихся Его».

— А при чем здесь псалмы?

— Твой отец любил тебя и хотел уберечь от беды. Вот тебе и причина.

— Стало быть, он думал, что, если посвятит меня в свою тайну, это навлечет на меня опасность?

— Он любил тебя, Ури. Кому, как не тебе, об этом знать.

— А как же тогда быть с моей матерью? Он тоже пытался защитить ее и ничего не рассказывал ей. Но посмотри, чем все кончилось…

— А ты уверен в том, что он ей ничего не рассказывал, Ури? Уверен?

Тот задумался и в конце концов вынужден был покачать головой. А Мэгги решила про себя, что миссис Гутман вполне могла что-то такое узнать накануне вечером, буквально за несколько часов до своей гибели. Может, она потом бросилась к телефону, а убийцы перехватили звонок?.. А может, еще проще: узнав тайну мужа, она преисполнилась такого ужаса или отчаяния, что все-таки — несмотря на все, что говорил Ури, — наложила на себя руки… Почему бы и нет? Вопрос — что это была за тайна…

— Видишь ли, Ури, дружище, у Всевышнего всегда был и есть свой план в отношении евреев. Разумеется, мы о нем можем лишь догадываться, ибо пути Господни неисповедимы. Но он время от времени намекает нам на него различными способами. Это даже не намеки… Проблески намеков, которые мы наблюдаем то тут, то там — в истории, в различных событиях, черпаем из книг и других доступных нам источников. И часто эти намеки принимают форму божественных чудес. Вам это тоже должно быть понятно, мисс Костелло, не так ли? Бог вершит чудеса — это аксиома. И если мы посмотрим на историю еврейского народа, то вся она — сплошная череда чудес…

Мы пережили величайшую гуманитарную катастрофу в истории человеческой цивилизации — холокост. И что же? Сколько времени прошло после него, прежде чем нам воздалось за мучения? Три года. Всего три года! С нацизмом было покончено в сорок пятом, а уже в сорок восьмом на карте мира появилось Государство Израиль — страна, о которой мы грезили на протяжении двух тысячелетий, находясь в далекой ссылке, претерпевая мытарства и гонения… И вот мы вернулись на свою священную землю, которую Господь завещал Аврааму почти четыре тысячи лет назад! Вы понимаете, мисс Костелло? Представьте, что вы влачились по пустыне много дней и ночей… без крошки пищи… без глотка воды… и вдруг вползли в прохладу «Макдоналдса»! Самый черный час в жизни еврейского народа сменился самым светлым часом!..

И то же самое произошло в шестьдесят седьмом. Со всех сторон нас окружили кровожадные, вооруженные до зубов исламисты, мечтавшие о том, чтобы утопить всех нас в море. И что вышло? За несколько часов Израиль уничтожил всю их авиацию и за несколько дней — всю армию. Всего за шесть дней! «И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал…»

Может быть, вы думаете, мисс Костелло, что Господь оставит нас теперь? Да, нам трудно. Очень трудно! Ваше вашингтонское правительство задумало ограбить наш народ, лишить его того, что ему принадлежит по праву, по завету Бога… Ваше правительство говорит нам: «Отдайте земли, которые вам завещал Бог». И заодно с вашим правительством человек, которому мы когда-то доверяли и который предал нас теперь… Он распродаст всех нас с потрохами, а потом поедет триумфатором по Европе, провожаемый глазами антисемитов, которые будут рукоплескать ему как «хорошему», «доброму» еврею. Еще, чего доброго, получит Нобелевскую премию мира и унесет ее в своем алчущем клюве! А «плохих» евреев в это самое время будут вырезать «свободолюбивые» арабы!

Для нашего народа вновь настали тяжелые времена. Но мы не склонились перед грядущей бедой. Шимон Гутман схватил было за руку зарвавшегося изменника… И что мы видим? Его убили! Они серьезно просчитались, полагая, что его смерть положит конец его делу. Она пробудила народ! Теперь евреи начали наконец понимать, что их ведут на заклание! И они будут сопротивляться!..

А твоя мать… Прости меня, Ури, но в ее гибели мы тоже можем узреть знак Господа нашего. Он заставляет нас прозреть. Он забрал от нас Рахель и тем самым сорвал с наших лиц розовые очки. Я считаю, что мы должны относиться к этому как к предупреждению, Ури. Судьба твоих родителей — это предвестник того, что может случиться со всем нашим народом, если мы не сплотимся против могучего врага!

Шапиро говорил так страстно, что остановить его было немыслимо. Оставалось лишь дать ему возможность выговориться. Мэгги не могла не отдать ему должного — он был прирожденным оратором. Такие люди способны говорить часами, вколачивая свои мысли в головы людей как гвозди… Логично, не допуская повторов и не сбиваясь. Мэгги сама была свидетельницей одного такого фантастического представления — как-то она, будучи членом американской делегации посредников, прослушала шестичасовую речь сирийского президента… за все время тот замолчал лишь однажды, чтобы сделать пару глотков воды из своего стакана… В таких случаях тактика поведения может быть только одна — молчать и ждать, когда словесный поток иссякнет. И она поняла, что Шапиро к этому уже близок.

— Господин Шапиро… — осторожно подала она голос, опережая Ури. — Благодарю вас за содержательную лекцию. Это не ирония. Вы действительно были весьма убедительны. Если кратко подытожить то, что вы сказали, то вы подозреваете в случившемся — я имею в виду убийство родителей Ури — нынешние израильские власти, не так ли?

— Именно так! И чем скорее правительство Соединенных Штатов Америки…

Мэгги поняла, что совершила ошибку, оформив свою реплику в виде вопроса. Теперь ей пришлось ждать еще несколько минут, пока Шапиро успокоится. Затем она сделала вторую попытку.

— Хорошо, это понятно. Стало быть, по-вашему, власти просто заткнули рот Шимону Гутману, опасаясь, что тот раскроет свою тайну широкой общественности. — На сей раз Мэгги позаботилась о том, чтобы ее фраза была начисто лишена вопросительной интонации. — А тайна этого, собственно, и не является тайной. Шимон Гутман ни от кого и никогда не скрывал своих политических убеждений, а свое отношение к мирным переговорам с арабами всячески афишировал. Логично предположить, что он хотел лично донести свою точку зрения до господина премьер-министра, но это не открыло бы ему никакой Америки. Политические взгляды Шимона Гутмана властям давно и хорошо известны. И сам Гутман это отлично понимал. Чем же, по-вашему, можно объяснить то, что он решил прорваться к Яриву именно в эти дни, а не раньше? И чем, по-вашему, можно объяснить столь резкую реакцию властей на действия человека, чьи убеждения были превосходно известны и ранее никак не преследовались?

— Убеждения? Я разве что-то говорил про убеждения, мисс Костелло? О нет, мы говорим сейчас не об убеждениях, а об информации. Разница, не так ли? Шимон, вне всякого сомнения, стал обладателем информации, которая заставила бы содрогнуться даже такого прожженного негодяя, как Ярив. И возможно, даже ему открыла бы глаза на то безумие, от которого он находится сейчас лишь в шаге.

— Что это за информация?

— Вы слишком многого от меня хотите, мисс Костелло.

— Ты не хочешь рассказать нам или сам не владеешь этой информацией? — задал вопрос Ури. Вопрос был правильный и был задан вовремя, словно они с Мэгги заранее обговорили тактику допроса.

Акива и бровью не повел, продолжая смотреть на американку.

— Почему бы вам не прислушаться к совету человека, который знает эту страну чуть-чуть лучше вас? Вы не захотите узнать то, что знаю я. Поверьте. И ты, Ури, тоже. Судьба народа, избранного Богом, висит на волоске. У нас с Богом договор. И уж кому-кому, но только не политикам — здешним или вашингтонским — дано право его переписывать. Можете передать эти мои слова вашему руководству, мисс Костелло. Никто и никогда не встанет между евреями и Господом.

— А в противном случае?

— Ури, не могу поверить, что это ты задаешь такой вопрос! Прислушайся к моему совету — не лезь в это дело. Сейчас тебя ждет сыновний долг — так отдай его: похорони мать!

В дверь постучали, и на пороге возникла секретарша. Она быстро прошла к столу и что-то шепнула на ухо Шапиро.

— Хорошо, я ему перезвоню, — бросил тот и вновь обратился к Ури: — Время оплакивать усопших, мой мальчик. И не забивай себе голову посторонними вещами, от этого не будет пользы. В конце концов твой отец исполнил свою миссию, пусть и заплатил за это дорогую цену. Он пробудил свой народ.

Ури сдерживался изо всех сил. Мэгги видела это и жалела его. Он ерзал в кресле, временами замирал и будто погружался в себя, а потом вновь начинал кусать губы и бросать мрачные взгляды то в окно, то на Шапиро, то на нее.

— Что тебе известно об Ахмаде Нури? — вдруг спросил он, весь подавшись вперед.

Мэгги тут же вмешалась:

— Господин Шапиро, спасибо за потраченное на нас время. Извините, что задержали вас так долго…

— А что? Уж не хочешь ли ты, Ури, обвинить меня в смерти этого араба? — вскричал, не обратив на нее никакого внимания, Шапиро. — Я удивлен! Я удивлен и оскорблен, Ури, так и знай!

Мэгги улыбнулась как можно мягче и поднялась со своего кресла.

— Ури сейчас нелегко, а вокруг болтают всякое…

Она старательно ловила взгляд Шапиро, чтобы передать ему невысказанное: «Не обращайте внимания! Он на грани отчаяния из-за гибели родителей и сам не ведает, что говорит!»

Шапиро вышел из-за стола и обнял Ури.

— Гордись своими родителями, мой мальчик. И не слушай того, что болтают. И послушай моего совета: не забивай себе голову ерундой.

 

ГЛАВА 19

Амман, Иордания, десятью месяцами ранее

Джафар аль-Наари никогда не слыл торопливым. «Кто спешит, того и ловят», — любил повторять он. Одно время он пытался втолковать это и сыну, но Аллах не дал мальчишке мозгов, чтобы понимать подобные вещи. Это страшно печалило аль-Наари. Он часто думал о том, что кто-то сглазил его дом, и не мог лишь понять — за какие грехи. Его жена была умной женщиной. Они все с ней делали правильно и в нужное время отправили своих детей в лучшие школы Аммана. Но это не помогло. Дочь брала пример с молоденьких потаскух, вертевших задами на Эм-ти-ви, а сыновья… Старший был вовсе ни на что не годен — олух неотесанный, способный держать в руках лишь лопату, а младший возомнил себя плейбоем и ничем, кроме собственной персоны и баб, в жизни не интересовался.

Аль-Наари тяжело переживал свое невезение. Даже внезапно свалившееся на него богатство не могло его утешить. Хотя, конечно, спасибо и низкий поклон Саддаму Хусейну и американской армии. Благодаря им аль-Наари получил доступ к одной из величайших сокровищниц мира, хранившей в своем чреве достижения древних цивилизаций. В Национальном музее древностей в Багдаде было собрано почти все, что было известно ученым о временах Вавилона. Под стеклянными колпаками таились сокровища, которыми не могла больше похвастаться ни одна коллекция в мире. Одни образцы древнейшей письменности чего стоили! Тысячи и тысячи глиняных табличек, испещренных клинописью и датированных вторым и третьим тысячелетиями до нашей эры! Древняя живопись, скульптура, ювелирные украшения и даже предметы быта — все это было бесценно. Все это хранилось в Багдаде. И ко всему этому получил доступ Джафар аль-Наари.

Десятилетиями все эти реликвии хранились в четырех стенах под самыми надежными запорами в мире — под охраной тирании Саддама. Аллах да благословит бравых американских летчиков и танкистов, которые заставили диктатора бежать без оглядки из своей столицы и гостеприимно распахнули двери сокровищницы! Американские патрули надежно охраняли все те ведомства, что были связаны с нефтью и финансами, но о музее и не вспомнили. А когда вспомнили — было уже поздно. В первые дни после переворота музей был открыт и доступен каждому, как портовая шлюха. И каждый пользовался им как шлюхой. С той лишь разницей, что не утруждался платить за удовольствие.

В течение первого же месяца внутренний двор в лавке аль-Наари был заполнен почти до отказа. Пожалуй, ему теперь впору самому было открывать музей и продавать в него билеты. Старший сын копал тайники день и ночь, складывая туда бесценные находки, доставленные в Амман бесчисленными курьерами Джафара. Время от времени, если в душу старика вдруг закрадывалось подозрение в отношении того или иного курьера, старший сын копал могилу и для него. Но Джафар щедро платил своим дилерам и воров среди них было мало — во всяком случае, Наваф вырыл всего пять или шесть могил.

И все же старик был несчастлив. Казалось бы, благодаря войне в Ираке он мог бы стать первым на Востоке продавцом древностей. Первым! Но первым был этот мерзавец Каслик, выстроивший целую империю на своих жалких горшках, — ведь у него целый выводок смышленых сыновей. А вот Джафару аль-Наари приходилось рассчитывать лишь на самого себя.

Проклиная свою судьбу, он целые сутки теперь торчал у верстака в подвале лавки и делал то, что Каслик спокойно мог бы поручить одному из своих малолетних ублюдков. К Навафу же с этим подходить бессмысленно, а нанимать кого-то чужого — слишком большой риск. Как горько сознавать, что когда-то давно он мечтал о шумном и дружном семействе, в котором каждый сын — твой помощник, опора и правая рука! Они бы делали всю работу, а Джафар лишь направлял бы их усилия и одаривал отеческим советом.

И как назло, именно сейчас толковые помощники были бы как нельзя кстати. В падении режима Саддама было много преимуществ для бизнеса Джафара. Старик уже успел оценить большинство из них. Но была и проблема, последствия которой еще трудно было предугадать. Власти мировых государств, которые до 2003 года закрывали глаза на контрабандную торговлю древностями, теперь встрепенулись. И Джафар знал, в чем тут дело. Пока Саддам находился у власти, им было плевать, что из Ирака вывозится национальное достояние. Теперь же они радели об «иракском наследии» что твой ключник. Не обошлось тут и без журналистов, понятное дело. Не будь тех телерепортажей у дверей выпотрошенного музея, не было бы и никакого шума в Лондоне и Нью-Йорке. Дипломаты и государственные чиновники до смерти перепугались, что мировая пресса обвинит их в попустительстве, а то и в соучастии в разграблении ценностей. И были приняты незамедлительные меры, которые стали для Джафара настоящей головной болью. Во все таможни, музеи, аукционы, всем частным коллекционерам были разосланы строжайшие предписания: не брать ничего вывезенного из Ирака — под угрозой судебного преследования.

Нет, это вовсе не означало, что Джафару придется теперь забыть о торговле. Это означало, что теперь ему необходимо стать особенно изобретательным. Он всегда маскировал свой товар, но сейчас это было важно, как никогда. Он вновь и вновь размышлял над этим, внимательно разглядывая пластмассовую коробку, которая лежала перед ним на верстаке. Внутри она была разделена на полтора десятка крошечных отделений, в которых покоились, искрясь на свету настольной лампы, сотни разноцветных драгоценных камней. Разумеется, фальшивых. Девчачий набор «Юный ювелир» — хит сезона. Сестра его жены купила коробку на Таймс-сквер в Нью-Йорке и привезла в качестве подарка своей дочурке Найме на ее двенадцатилетие. Девочка немного повозилась с новой игрушкой, а потом, как водится, забыла про нее. Вот тут-то на нее и положил глаз хитрый Джафар, которому стоило бросить на набор лишь один взгляд, чтобы его мгновенно посетила блестящая идея.

Захватив крючковатыми пальцами розовую жемчужинку, он аккуратно нанизал ее на нить, на которой уже болталось несколько шариков других цветов, фальшивый рубин и жестяная пробка от бутылки кока-колы. Джафар усмехнулся. У него получился превосходный браслетик, в самую пору какой-нибудь малолетней моднице, желающей покрасоваться с ним пару недель на школьном дворе.

И лишь если приглядываться специально, можно заметить на нитке еще одну крошечную вещичку. Золотую. Обычный листик, будто сорванный с золотого куста. Красивый, тонко сделанный. Но дело не в материале, хотя мало кому взбредет в голову, что на игрушечном браслете каким-то образом вдруг очутилось настоящее золото, а совсем в другом. И лишь немногие способны были об этом догадаться.

В багдадском музее этот листик и его собрат лежали под стеклянным колпаком на бархатной подушечке, а витринная табличка гласила, что это сережки шумерской принцессы, которым насчитывается ни много ни мало… четыре с половиной тысячи лет.

Джафар позаботился о том, чтобы бесценная реликвия превратилась в ничто, затерявшись на двух игрушечных браслетах между пробками от кока-колы и фальшивыми жемчужинами.

Затем настала очередь царских печатей — кургузых каменных бочонков с тонкими клинописными узорами. Пять тысячелетий назад их смазывали охрой и прокатывали по глиняным табличкам, запечатлевая высочайший автограф. Гениальное изобретение для своего времени. Но не менее гениальным был и способ, которым Джафар решил воспользоваться, чтобы укрыть их от посторонних взоров. Он водрузил на верстак громоздкий деревянный ящик, присланный ему неделю назад из швейцарского Невшателя. Внутри оказался целый мини-городок из игрушечных рыцарских замков и шале, воплощенных в фанере до мельчайших деталей — с расписными витражными окнами, с башенками и рвами, даже с прилегающими лужайками, обнесенными псевдокаменными стенами. Все это были музыкальные шкатулки, в чем можно было убедиться, сняв их крышки. Особый ключик после нескольких поворотов вызывал к жизни писклявую, отдающую жестяным дребезжанием мелодию.

Джафар потратил несколько месяцев на то, чтобы отыскать нужные шкатулки и удостовериться, что они послужат идеальным тайником для печатей. Он лично, подслеповато щурясь в своих очках, проштудировал десятки специализированных веб-сайтов в Интернете, переговорил с несколькими мастерами и наконец сделал свой выбор. Сняв крышу с одного из замков, он миниатюрной отверткой отвинтил коробку с музыкальным механизмом и вскрыл кожух. Вот оно! Утыканный крошечными шипами вращающийся барабан, по которому ударял молоточек, производя на свет нехитрую мелодию. Вся ценность была в барабане. А точнее, в том, что он был полым. Действуя в латексных хирургических перчатках, Джафар осторожно снял с полочки первую печать и, затаив дыхание, начал аккуратно, сантиметр за сантиметром проталкивать ее в барабан. Она вошла внутрь просто идеально! Джафар обвел торжествующим взором свою маленькую каморку и быстро пересчитал печати, оставшиеся на полочке. Они были разными по форме и диаметру, но и барабаны в игрушечных домиках тоже были разными — прежде чем сделать свой заказ, Джафар тщательно выписал все необходимые размеры. Швейцарцы — вот ведь нация! — сработали воистину безукоризненно. Остальное дело техники…

Конечно, он управился бы гораздо быстрее, будь у него хоть один стоящий помощник. Взгляд Джафара упал на рулоны упаковочного полиэтилена, и старик вздохнул — три месяца ушло у него на то, чтобы упрятать десятки глиняных табличек с шумерскими письменами. Целых три месяца!..

Он сверился с настенным календарем, украшенным фотографией короля и его прекрасной жены-американки. Ну ничего! Зато теперь работа почти закончена и через пару дней посылочка с «игрушками» отправится прямиком в Лондон. С другой стороны, оно даже хорошо, что Джафар не торопился и все сделал сам — это практически исключало вероятность ошибки. Тем более в его бизнесе — торговле древностями — время всегда было лучшим союзником. Чем дольше ждешь, тем дороже продашь. Аксиома. В конце концов, сами древности ждали новой встречи с людьми четыре с половиной тысячи лет.

 

ГЛАВА 20

Иерусалим, среда, 13:23

Из Псагота ехали с ветерком. В машине долго тянулось неловкое молчание. Первой не выдержала Мэгги:

— Какого черта вы заикнулись о Нури?

— Я рассчитывал, что Акива нам что-нибудь о нем расскажет.

— Неужели не было ясно по разговору, что он ничего не собирался нам рассказывать? Еще неизвестно, может, это против его интересов — рассказывать что-либо нам.

— Вы еще скажите, будто Акива Шапиро убил моих родителей. В чем вы его подозреваете?

«Что ж ты так припустила-то, девочка? Ну-ка осади лошадок…» — мысленно одернула себя Мэгги. Идиотская беседа с Шапиро настолько взвинтила ее, что она совсем позабыла о двух главных принципах работы настоящего переговорщика — соблюдении хладнокровия и недопустимости поспешных оценок.

— Ури, объясните, что в моей идее такого безумного? — уже совершенно спокойно проговорила Мэгги.

— Вы же сами все видели. Он фанатик. Такой же, каким был мой отец. Они — два сапога пара. Все последние годы слыли боевыми соратниками и закадычными друзьями. Как можно подозревать одного в злом умысле против другого?

— Допустим. Убедительно. Шапиро пока отметаем. Кто остается?

— В каком смысле?

— В прямом, Ури! Кто убил ваших родителей? Итак, ваши версии.

Ури отвел глаза от дороги и устремил на Мэгги пораженный взгляд.

— Вы знаете, мне казалось, я не на допросе. И вообще я не привык, чтобы…

— Чтобы что? Я хочу вам помочь, потому и спрашиваю.

— Я не привык к подобной манере общения. Я привык все делать и решать сам. У меня даже нет ставки помощника режиссера, обо всех съемках я договариваюсь лично. И провожу их тоже лично. И, знаете, раньше я как-то обходился без любезной помощи различных… ирландских красавиц!

— Ну, насчет «красавиц» — это вы бросьте, хотя за комплимент, конечно, спасибо. Вы человек восточный, у вас свои правила в отношении женщин, но я человек западный, и у меня свои правила. Понятно?

Ури вновь стал смотреть на дорогу.

— Понятно.

— Вот и отлично. Честно сказать, я тоже не люблю работать в паре с кем-нибудь. Я привыкла, чтобы в зале находились только оппоненты и я. И больше никого.

— И как? Получается?

— Не жаловались.

— Я не об этом. Как вообще так вышло, что вы стали переговорщиком, которого ценит сам Белый дом?

«Пытается исправиться после „ирландской красавицы“…» — догадалась Мэгги и улыбнулась:

— Да как вам сказать…

— А вот так и скажите, как есть.

Она уже хотела было выложить ему всю свою подноготную, даже то, как «особо ценный переговорщик» учудил год назад такое, что и в страшном сне не приснится. И как еще неделю назад расписывала «барьеры» для разных склочных парочек. Но… не стала.

— Наверно, все это у меня из детства.

— Как у маньяков?

Они переглянулись.

— Нет, серьезно. Наверно, ваши родители терпеть друг друга не могли, постоянно ссорились, закатывали сцены, да? И вы, пережив все это, решили посвятить свою жизнь воцарению мира между людьми?

— Вы проницательны. — Мэгги действительно знавала как минимум нескольких своих коллег, которые избрали профессию именно под влиянием тех обстоятельств, которые описал сейчас Ури. — Но у меня все было с точностью до наоборот. Родители всегда жили душа в душу. У нас была самая дружная семья в целом квартале. А вот многим соседям не повезло. Сами знаете… Супругам в общем-то свойственно ругаться, мужьям — время от времени напиваться, а женам — спать с разносчиками молока и коммивояжерами. Как говорится, все мы люди. И вот сколько я себя помню, соседи всегда приходили со своей бедой к маме.

— Зачем?

— Просить совета.

— А вы, стало быть, подглядывали в дырочку и мотали на ус?

— Не совсем. Я просто не отходила от маминой юбки, и так получалось, что присутствовала почти при всех «судебных процессах». Маму ценили. Даже играя во дворе, я часто слышала от соседок что-нибудь вроде: «Иди к миссис Костелло! Она плохого не посоветует!» Нет, правда, она была этаким неофициальным мировым судьей. Ну а поскольку я всегда крутилась поблизости… так невольно и понабралась.

— Наверно, ваша мама гордилась, когда вы пошли по ее стопам, но уже на профессиональном уровне.

— Родители и сейчас мной гордятся.

Ури тут же помрачнел, а Мэгги прикусила язык. Конечно, это было грубо с ее стороны — вот так в лицо ему, совсем недавно потерявшему отца и мать, хвастаться тем, что с ее родителями все в полном порядке. С другой стороны, она была благодарна Ури за интерес. Раньше ее никто и никогда не спрашивал о том, как она стала переговорщиком. Вот, скажем, Эдвард — ему бы это и в голову не пришло…

Чем ближе они подъезжали к Иерусалиму, тем теснее становилось на дороге. Палестинцы тащились на своих арбах и пешком нескончаемыми толпами. Многие из них даже отдыхали на дороге, укладываясь прямо вдоль обочин. Мэгги рассеянно скользила по ним взглядом и вспоминала о разговоре с Шапиро. С одной стороны, он дал понять о своем посвящении в тайну Гутмана, ибо предупредил ее и Ури: «Вы не захотите узнать то, что знаю я, поверьте…» Это раз. Теперь Шапиро убежден, будто израильские власти убили Гутмана именно из-за той тайны. Это два. Непонятно одно: почему Шапиро, человек явно увлекающийся и эмоциональный, не выложил Ури как на духу то, что знал? Может быть, из-за того, что Ури пришел к нему не один, а с ней? И может, потому что именно с ней? Нет, все равно странно. Ведь если эта тайна призвана убедить стороны в том, что мирное соглашение — величайшая ошибка, Шапиро наверняка захотел бы довести ее до сведения американских посредников.

А может, Шапиро ничего и не знает? Просто ему очень хочется выставить стариков Гутман «великомучениками», которые пострадали за правду?..

Мэгги была слишком занята своими мыслями, а Ури арабами, постоянно лезшими под колеса, чтобы заметить в зеркальце заднего вида белый «субару», который вот уже четверть часа на некотором отдалении следовал за ними…

Они вернулись в дом родителей Ури. Мэгги невольно поежилась. Внутри не было холодно, но в комнатах царил дух запустения. Хозяева ушли из жизни один за другим, и дом осиротел — точно так же как Ури… На коврике под дверью валялись десятки открыток и писем — это слали свои соболезнования многочисленные друзья семьи Гутман, которые жили за границей. Все местные лично почтили своим присутствием это скорбное жилище после гибели Шимона и вскоре вновь придут — уже в дом сестры Ури, — чтобы оплакать Рахель. Ури фактически устранился от этого процесса, передав его в руки сестры, как, собственно, и в первый раз. Мэгги этого внутренне не одобряла. Она хорошо знала, что вся эта суета с поминками и прочим нужна не усопшим, а живым. Чтобы занять их делом и отвлечь от черных мыслей. В самом деле, когда в твоем доме столпотворение от многочисленной родни, знакомых и друзей, тебе некогда убиваться горем. Это было сильное успокаивающее средство, а Ури сам от него отказался.

— Сюда.

Они вошли в комнату, которая, благодарение Богу, находилась далеко от кухни. Ури включил свет. Это был кабинет — небольшой и довольно уютный, весь, от пола до потолка, заставленный книгами и заваленный стопками бумаг. В центре возвышался самый банальный письменный стол, почти всю поверхность которого занимали громоздкий компьютер и телефон с факсом. В углу лежала любительская видеокамера. Первым делом Мэгги проверила ее, но диска внутри не нашла.

— С чего начнем?

Ури обвел глазами центнеры компьютерных распечаток и рукописных отцовских заметок, сложенных толстенными стопками на полу и на диванчике.

— Предлагаю вам как можно быстрее освоить иврит. После этого дело у нас двинется быстрее и уже через какие-то пять-шесть лет мы с вами будем знать ответы на все вопросы.

Они переглянулись и улыбнулись друг другу. Это была первая улыбка на лице Ури, которую Мэгги увидела с момента их знакомства.

— Ладно, будем считать это удачной шуткой. Вы, Мэгги, садитесь за компьютер — там в основном все по-английски. А я покопаюсь в бумагах.

Пока компьютер загружался, Мэгги попросила у Гутмана-младшего:

— Ури, дайте-ка мне телефон вашего отца.

Он передал ей пластиковый пакет, который они забрали из полицейского морга на обратном пути из Псагота. В пакете были «личные вещи пострадавшего» — то, что нашли в карманах погибшего. Мэгги отыскала в пакете сотовый телефон, включила и сразу же проверила полученные текстовые сообщения — ни одного, затем отправленные — то же самое.

— Вы уверены, что ваш отец пользовался эсэмэсками?

— Я уже говорил — он буквально забрасывал меня ими. Особенно когда я служил в армии на границе с Ливаном. Мы с ним только так и общались.

— Стало быть, этот телефон кто-то основательно почистил.

— Похоже на то.

— А это значит, что и с компьютером нас, судя по всему, ждет та же беда. Я имею в виду электронную почту. Уверена, люди, которые… сделали это… с вашей мамой, порылись и здесь. Впрочем, чего гадать — давайте взглянем сами.

Когда на экране возникли знакомые иконки рабочего стола, Мэгги сразу же запустила почтовую программу. Та запросила пароль. Черт!..

— Ури?

Тот отвлекся от очередной стопки бумаг, которую перекладывал по листочку на диван, и подошел к ней. Мэгги молча ткнула пальцем в экран.

— Попробуйте набрать «Владимир».

— А почему именно «Владимир»?

— Владимир Жаботинский — основатель ревизионистского течения в сионизме. Кумир моего отца.

Мэгги аккуратно вбила нужное имя и нажала клавишу «Ввод» — экран перегрузился, и на нем возник искомый почтовый ящик. Ури удовлетворенно усмехнулся.

— Отец всюду использовал это имя. В юности он даже подписывал им любовные письма, адресованные матери.

Мэгги сосредоточенно скользила взглядом по списку непрочитанных сообщений. Писем было много, они продолжали приходить даже после смерти Шимона Гутмана — новостные рассылки «Иерусалим пост», уведомления из комитета ветеранов о ближайших мероприятиях и встречах однополчан, приглашения принять участие в записи ежедневных ток-шоу на главной радиостанции израильских поселенцев «Аруц Шева».

Мэгги вскоре перенесла внимание на письма, которые попали в почтовый ящик незадолго до гибели его владельца. Подавляющее большинство их были все теми же новостными рассылками и повестками, разосланными от имени различных организаций. Частных посланий было совсем немного. Кто-то предлагал Шимону Гутману принять участие в демонстрации в следующую среду… «То есть сегодня», — тут же подсчитала Мэгги. Заместитель главного редактора одного из немецких телеканалов обращался с предложением об интервью, начальник ближневосточного корпункта Би-би-си предлагал войти в число постоянных оплачиваемых экспертов по региону…

Мэгги не теряла надежды наткнуться хоть на что-нибудь стоящее, напрасно выискивая глазами в череде отправителей имена Ахмада Нури и Ихуда Рамана… Ей не терпелось получить подтверждение обоснованности отчаянной мольбы, с которой к ней обратилась тогда Рахель Гутман и которую Мэгги, в сущности, проигнорировала… Нет, ничегошеньки!

Мэгги проверила исходящие письма, копии которых хранились на почтовом сервере. Тоже без толку. Может, она была права в своих подозрениях? Наверняка люди, убившие Рахель, позаботились о том, чтобы замести следы — свои или тех, ради кого они старались.

Уже не питая никаких иллюзий, Мэгги для очистки совести проверила содержимое «корзины» на рабочем столе компьютера. Та была пуста. Итак, какой можно сделать вывод? Либо компьютер тщательно «стерилизовали» злоумышленники, либо Шимон Гутман избегал пользоваться электронной почтой для отправки или приема сообщений, которые могли пролить хоть какой-то свет на его тайну. Третьего не дано.

— Ваш отец часто пользовался электронной почтой? Все-таки пожилой человек…

— Вы смеетесь? Да он дня без компьютера и Интернета прожить не мог! Я сам всегда удивлялся этому, но факт остается фактом. Не поверите, он даже в компьютерные игры рубился как ненормальный!

Мэгги задумалась, просчитывая в уме все возможные варианты дальнейших поисков. Закрыв почтовую программу, она запустила браузер и пробежала глазами по списку сайтов в закладке «Избранное»: онлайн-версии нескольких местных газет, Би-би-си, «Нью-Йорк таймс», веб-магазин «И-бай», сайт Британского музея, «Фокс ньюс»… Проклятие!.. Она снова ошиблась.

Мэгги со злостью вырубила браузер и тупо уставилась в пустой экран, который, казалось, намертво отрезал ее от всех сокровищ мира. Так-так… что тут за иконки? Увидев подпись под одним из документов Yarivl.doc, она почувствовала, как ее сердце забилось сильнее. В следующую минуту ее постигло очередное разочарование — это было всего лишь «открытое письмо» премьер-министру, составленное по-английски и написанное для «Филадельфия инкуайрер». А в письме содержались дежурные обвинения, которые Мэгги слышала уже тысячу раз. Нет, свою тайну, которую Шимон хотел сообщить Яриву, он компьютеру явно не доверил…

И вдруг она увидела в нижней панели управления, в самом углу, иконку, которая была и на ее компьютере, но которой она никогда в жизни не пользовалась — она вызывала к жизни другой веб-браузер, гораздо менее популярный, чем стандартный «Интернет эксплорер». Мэгги запустила его и пробежала по списку внесенных в память сайтов — только на сей раз это подменю называлось не «Избранное», а «Закладки». Но суть от этого не менялась. И закладка была лишь одна — сервер gmail.com.

Вот оно! Жизнь-то продолжается! Это был альтернативный почтовый ящик, который также принадлежал Гутману, но был скрыт от посторонних взоров. Если уж на этом компьютере и можно отыскать что-то стоящее, имеющее отношение к тайне Шимона, то только здесь!

Почтовая программа, запущенная Мэгги, запросила не только пароль, но и имя пользователя. Она вписала последовательно «Владимир» и «Шимон Гутман». Без результата. Тогда она убрала фамилию «Гутман», оставив только, имя. Без толку. Мэгги поменяла регистр. Ничего.

— Ури, а какое еще слово он мог использовать в качестве пароля?

В следующие несколько минут она перепробовала кучу вариантов: «Жаботинский», «Жабо», «Владимир Ж», «ЖВ» и еще десятка два всевозможных вариаций, но так и не сдвинулась с мертвой точки. И вдруг ее осенило! Подвинув к себе телефон, она быстро набрала какой-то номер.

— Офис Халиля аль-Шафи, пожалуйста.

Ури удивленно обернулся на нее, на время прервав свой сизифов труд.

— Эй, что это вы задумали?..

Мэгги лишь отмахнулась.

— Позовите, пожалуйста, господина Халиля аль-Шафи. Скажите ему, что это Мэгги Костелло из американского Госдепартамента. Да, конечно.

Она ждала, нетерпеливо постукивая кончиками пальцев по краешку стола.

— Господин аль-Шафи, приветствую! Помните, вы говорили мне, что Ахмад Нури получил какое-то загадочное письмо от некоего араба, который просил его о встрече и про которого родные и близкие покойного никогда ничего не слыхали? Да, да… Мне нужно знать имя того человека. Клянусь, дальше меня эта информация никуда не пойдет. Да, уверяю вас!

Мэгги записала имя на бумаге, трижды проверив каждую букву и удостоверившись в том, что не сделала ни одной ошибки. После этого она сердечно поблагодарила палестинца, повесила трубку и, крутанувшись на кресле, обернулась к Ури:

— Ну вот. Вы говорите по-арабски?

— Слегка.

— Что означает вот это имя — Настаиб?

— Хороший человек.

— Что-что?

— Это переводится как «хороший человек».

— Прекрасно! Я так и думала! А теперь давайте переведем выражение «хороший человек» на идиш. Что мы получим?

— Гутман… — пораженно пробормотал Ури.

 

ГЛАВА 21

Лондон, шестью месяцами ранее

Генри Блайт-Паллен поворачивал колесико настройки приемника до тех пор, пока не настроился на мюзикл «Лучники». Тум-ти-там, ти-там-там, тум-ти-там, ти-там-там… Он не был гурманом в музыке, как, впрочем, и во всем остальном. И это несмотря на то, что всю свою жизнь имел дело с антиквариатом и сокровищами древних царских династий. Подумать только: для того чтобы почувствовать себя хорошо, ему достаточно было просто неспешно ехать на своей машине по солнечной погоде и мурлыкать под нос мелодию из очередной мыльной оперы, которую передавали по радио.

Генри обожал сидеть за «баранкой». И то, что ему сейчас потребовалось вдруг выйти из-за стола офиса на Бонд-стрит и отправиться в аэропорт Хитроу, было ему ничуть не в тягость. Скорее наоборот. Ни тебе телефонных звонков, ни срочных факсов — едешь себе, глазеешь по сторонам да мечтаешь.

Надо сказать, этой дорогой Генри ездил так часто, что, казалось, мог, ничего не опасаясь, завязать себе глаза. Правда, он почти никогда не подруливал к пассажирским терминалам, где людей было будто сельдей в бочке и все куда-то отчаянно торопились, волоча за собой исполинские чемоданы. Нет, Генри держал курс к грузовым причалам, о существовании которых многие рядовые обыватели, наверно, даже и не догадывались.

Он заехал на автостоянку и без особого труда отыскал свободное местечко для своей машины. Генри не вылезал до тех пор, пока мюзикл не закончился, и потом с удовольствием поаплодировал вместе с теми, кто присутствовал в зале, откуда велась трансляция. Браво, Дженни! Главная героиня наконец-то дала в финале волю слезам… Заблокировав изнутри окна машины, он выбрался наружу, отряхнул пиджак — современная версия твидового сюртука, как он любил отзываться о нем, — окинул довольным взглядом сверкающие бока своего «ягуара» и неторопливым шагом отправился к терминалу.

— Добрый день, сэр, — поприветствовал его знакомый охранник. — А я уж думал, что вы и не выходили отсюда!

— Перестань, Тони. Это всего-то мой третий визит за месяц.

— Сдается мне, дела у вас продвигаются неплохо, а?

— Грех жаловаться, — разводя руками и весело улыбаясь, ответил Блайт-Паллен.

Заполняя грузовую квитанцию, он в графе «Характеристика груза» просто написал: «Игрушки», — а в графе «Страна отправки» — «Иордания». И ведь ни в одном пункте не покривил душой. Импорт из Иордании всегда считался банально легальным. В ответ на просьбу милой девушки указать код груза он наизусть повторил ей многозначный номер, продиктованный ему по телефону стариком Джафаром. Наконец он поставил в конце анкеты свое имя и вернул девушке полностью и корректно заполненный бланк.

— Благодарю вас, господин Блайт-Паллен. Я сейчас.

Генри занял привычное кресло в зале ожидания и пробежался глазами по вчерашней «Ивнинг стандард». На челе его не было ни морщинки, он выглядел абсолютно расслабленно. Да и чувствовал себя точно так же. Он уж и забыл, когда в последний раз таможенные работники просили его вскрыть багаж у них на глазах. Вот и на сей раз все было чисто. Посылка была абсолютно легальна, пришла из легальной страны от легального отправителя и к легальному получателю. Правдой было и то, что таможню никогда не интересовали предметы искусства. Вся их профессиональная страсть расходовалась на обнаружение наркотиков и нелегальных иммигрантов. Этого хотело начальство, а большего от них и не требовали. Политики, понукаемые таблоидами, под контрабандой подразумевали только три понятия — «крэк», «белый» и «албанцы». Все. Так что жена Генри зря так волновалась каждый раз, когда он отправлялся в Хитроу.

Девушка вскоре вернулась с проштампованной квитанцией, которую таможня подмахнула не глядя. Генри Блайт-Паллен выплатил смешные тридцать фунтов пошлины и вернулся в свою машину, где стал терпеливо ждать вызова в грузовой ангар. Ждать долго не пришлось. Сотрудник терминала пошел впереди машины, показывая дорогу, и через три минуты они добрались до огромных ворот с надписью «Док № 8». А вскоре Блайт-Паллен уже тащил к «ягуару» тяжелый ящик. Последняя подпись под актом сдачи-приемки — и вот он уже едет обратно.

Позже, вскрывая ящик у себя в офисе на Бонд-стрит, он испытывал сильное возбуждение, какое настигало его всякий раз, когда он получал с Востока особо ценный груз. Возбуждение было сродни сексуальному и имело все сопутствующие внешние признаки — такое же он испытывал только с женщинами, да еще в детстве, когда тайком смолил косяки на школьном дворе. С величайшей предосторожностью Генри снял с ящика крышку, памятуя о том, как в прошлый раз эта нехитрая процедура обернулась занозой под ногтем большого пальца на левой руке. Руки и сейчас подрагивали, глаза были жадно раскрыты, а с уст готов был сорваться традиционный для любого ребенка, оказавшегося под рождественской елкой, вопрос: «Ну что там?»

Аль-Наари сказал, что шлет ему «туристские безделушки». Генри его понял совершенно правильно — речь шла о товаре, который старик получил из какой-то другой страны. Что ж, это даже интригует.

Однако в следующую минуту Генри испытал разочарование и растерянность — в ящике оказались банальные музыкальные шкатулки, выполненные в виде игрушечных дворцов и домиков разного размера и формы. Тронув один из них, Генри услышал тоненькую, скрипучую и насквозь фальшивую мелодию. Во втором отделении ящика отыскались уродливые стеклянные колбочки, заполненные разноцветным песком, — на каждой красовалась этикетка: «Песок из реки Иордан».

Генри, все больше хмурясь, переводил взгляд с одного бестолкового предмета на другой. Джафар никогда прежде его не обманывал. В отличие, кстати, от самого Генри, который обманывал старого араба не раз и не два…

Выставив из ящика один за другим все домики и колбы, он увидел на дне еще кое-что: завернутую в упаковочную бумагу и целлофан отвратительного вида бижутерию: браслетики, ожерелья — все никчемное и выглядевшее так, словно предназначалось для пятилетней девочки из неблагополучной семьи. Генри сразу припомнил, где он видел нечто похожее в последний раз — в детстве он любил заглядывать в зал игровых автоматов на Блэкпулпир, и подобную мишуру можно было захватить «щупальцами» и выудить из стеклянного куба, который назывался «Сокровищница Флинта»…

Генри работал с Джафаром уже восемнадцать лет и впервые сталкивался со столь идиотской шуткой. «Игрушки, значит… — думал он, чувствуя закипающее внутри раздражение. — Безделушки… Ну что ж, а старик-то не врал… Мерзавец…»

Еще час назад Генри не сомневался в том, что термин «игрушки» был не более чем аллегорией. Теперь же он не знал, что и подумать. «Джафар, ох, Джафар… Что же ты делаешь, старый засранец…» Генри решительно притянул к себе телефон. Сейчас он наберет нужный номер и все узнает.

— Джафар! Здравствуй, уважаемый! Вот… получил от тебя посылочку. Ничего не понимаю. Удивил ты меня, Джафар, сильно удивил!

— Так тебе понравилась музыка, друг?

— Как тебе сказать, Джафар… В общем, очень даже ничего. Целый час сижу тут у себя и слушаю, не могу оторваться…

— Это мастерство швейцарских умельцев. Настоящее мастерство, друг! Да ты можешь сам проверить, заглянув под крышки. Там такие круглые цилиндрики… Приглядись к ним и увидишь, что это очень тонкая работа. И древняя! Очень древняя работа!

— Так, теперь понимаю…

Прижав трубку к уху, Генри тут же взял первую же попавшуюся под руку музыкальную шкатулку и снял с нее крышку, выполненную в виде черепичного ската с тремя крошечными печными трубами. Ага, вот и механизм… Тонкая работа, так ее… Тут без отвертки не обойтись…

— Понял, Джафар, теперь понял, — сказал он своему абоненту, находившемуся от него за тысячи километров на восток.

Схватив перочинный нож и отыскав среди лезвий самое мелкое, он стал ковырять кожух механизма. Тот долго не поддавался. Да, эти чертовы швейцарцы если уж за что-то взялись, то делают на совесть… Наконец ему удалось справиться с кожухом, а через минуту из цилиндра ему на ладонь выкатилась увесистая каменная печать.

— Ага, ну это совсем другое дело, Джафар! Совсем другое дело! Воистину достойная вещица… этот музыкальный механизм… Я бы даже сказал, прародитель всех… э-э… музыкальных механизмов…

— Я знал, что тебе понравится. А что ты скажешь о песочке?

— Вот тут, признаюсь, я теряюсь в догадках, уважаемый Джафар…

— Песок — это настоящее чудо, друг. Каждая песчинка когда-то была большим камушком, и лишь время… тысячи и тысячи лет… заставило его съежиться и принять современный вид и форму… Теперь все эти песчинки на одно лицо. Но лишь на первый взгляд. А ты приглядись-ка к ним повнимательнее!

Генри не долго думая разбил стеклянную колбу об угол стола, на пол просыпался песок, и тут же из него показалась небольшая глиняная табличка, вся испещренная клинописными значками…

— О, Джафар! У меня просто нет слов! Воистину песок реки Иордан способен вызвать священный трепет даже у такого безбожника, как я! А сколько же всего стекляшек ты мне послал?

— Двадцать, друг, ровно двадцать.

— Двадцать… О да, это хорошая партия…

— Не обойди своим вниманием браслеты. Они прекрасны, хоть это и не сразу бросается в глаза. Каждая бусинка на них расскажет тебе свою историю. Что-то напомнит о живительной влаге, что-то о бушующих ветрах, а что-то — и мне это приглянулось больше всего — о кронах величественных деревьев и падающих на землю листьях…

Генри не удержался и хлопнул себя по коленке. Старый лис вновь утер ему нос! Он превзошел самого себя. До 2003 года они с Джафаром не утруждали друг друга никакой маскировкой, но когда приспичило, старик аль-Наари сыграл настоящего Джеймса Бонда, и как сыграл! На секунду Генри даже польстило то, что он стал частью этого хитроумнейшего плана.

На следующий же день он решил встретиться со своим старым приятелем Эрнестом Фронделем из Британского музея. Много лет назад они на пару закончили обучение в артколледже в Харроу. Уже тогда Эрнест подавал большие надежды. И если им попадался на глаза этюд какого-нибудь безвестного молодого художника, то Генри наслаждался телами обнаженных натурщиц, а Эрнест, хмуря брови, отмечал редкую манеру письма. Уже тогда было ясно, кто из них уйдет в бизнес, а кто в науку.

Эрнест Фрондель всегда был рад своему старому другу и консультировал по любым вопросам бесплатно, хотя и ворчал о том, что все увеличивающаяся разница в их материальном благосостоянии несправедлива. Он трепетно изучал любые предметы старины, которые доставлял ему Генри, а потом оценивал их примерную стоимость. Пару раз он даже убедил попечителей музея приобрести что-то у Генри для фондов.

Но на сей раз все вышло иначе. Едва взглянув на первую глиняную табличку, которую Генри достал из своей сумки, Эрнест отдернул уже протянувшуюся было к ней руку и сумрачно спросил:

— Ну и где ты это раздобыл, следопыт?

— В Иордании, дружище.

— Думаешь, я идиот? Возможно, тебе переслали это из Иордании, но мы с тобой оба отлично знаем, каково истинное происхождение этой вещицы.

— Насколько я понимаю, это еще больше увеличивает ее в цене.

— Если только сугубо теоретически.

— В каком смысле?

— Ни один человек, даже если ему не повезло родиться с одной-единственной извилиной, не купит это у тебя, а бросится бежать как от чумы. Я могу наизусть зачитать с полдесятка международных конвенций, однозначно запрещающих торговлю древностями, разграбленными в Ираке.

— Что ты орешь? — взвился Генри и шепотом добавил: — Ну хотя бы взгляни на них. Неужели тебя не грызет любопытство?

— Еще как грызет. Но ничего смотреть я не стану. Все это… то, что ты принес… не что иное, как прямые улики, свидетельствующие о совершении одного из самых тягчайших культурных преступлений, Генри. Пойми. Я не хочу мараться. И знаешь, если уж на то пошло, я сейчас должен звонить в полицию и требовать твоего ареста.

— Надеюсь, ты не собираешься никуда звонить?

— Не собираюсь. Уходи. И не забудь прихватить… вот это все с собой.

Генри был огорчен, но не слишком. Фрондель всегда был ханжой и чистоплюем. Но в одном он оказался прав — иракские сокровища действительно были объявлены «персонами нон грата» в странах цивилизованного мира. Власти за ними охотились, а музеи и коллекционеры от них шарахались в припадках паники. Лишь немногие трезвые люди говорили: «Надо переждать эту бучу, терпеливо и спокойно. Со временем Лондон и Вашингтон вляпаются в какую-нибудь очередную пакость и забудут о том, как они изнасиловали Багдад. У них появятся новые заботы. Вот тогда и можно будет поговорить об иракских безделушках».

Генри ждать не хотел. И он задумал придать своим «игрушкам» легитимность. Это будет непросто сделать, но если все получится, покупатели к нему потянутся вереницей. А до тех пор никто не заплатит и пенса, зная, что потом придется жить в страхе перед возможной конфискацией. Коллекционеры все это уже проходили с сокровищами, награбленными нацистами во время Второй мировой войны по всей Европе, — многие из них потом приходилось отдавать исконным владельцам чуть ли не бесплатно. Даже спустя три-четыре десятилетия. Никто из коллекционеров не хотел повторять своих прежних ошибок.

Генри Блайт-Паллен выждал пару дней и позвонил еще одному своему приятелю, Полу Кри. У того было существенно больше денег и существенно меньше принципов, чем у Фронделя. Генри предложил ему стандартную схему: Кри изучает вещицы, фотографирует их, а затем размещает в одном из специализированных изданий — например в той же «Минерве» или «Берлингтон мэгэзин» — занимательную статейку. После этого таблички и печати, можно считать, уже пройдут почти полноценное «очищение». Они будут считаться не столько кражей, сколько находкой, о которой сообщила уважаемая пресса. Генри будет показывать потенциальным клиентам статью Кри, и та послужит гарантом законности сделки. Полу, конечно, на сей раз придется заплатить побольше. Пожалуй, он даже запросит себе определенный процент от каждой продажи. Ну да ладно, с этим он как-нибудь потом разберется…

Каково же было изумление Генри, когда Кри отреагировал на товар точно так же, как и Фрондель!

— Уж извини, Генри, старичок, но… не могу!

Генри смотрел на него и хлопал глазами. Он даже не обиделся на «старичка», хотя раньше Кри не позволял себе такую фамильярность.

— Это табу, понимаешь? Радиоактивная пыль. Вирус СПИДа. Это невозможно протолкнуть ни в один журнал. Точка.

— Погоди, Пол! Я просто не верю своим ушам — ты отказываешься от денег?

— Все понимаю, старичок, но нет. Все эти вещи, мягко говоря, очень сомнительного происхождения.

— Сомнительного?!

— Они из каталога Багдадского национального музея, о чем тут еще говорить? Какая, к чертовой матери, находка? Ты будто с луны свалился! Не знаешь, что теперь полагается за такие фокусы?

— Проклятие… Что же мне теперь делать?

— Понятия не имею. Не моя проблема. Ищи другой способ — вот мой совет.

У Генри язык не поворачивался сообщить о фиаско старику Джафару, а тот продолжал бомбардировать его телефонный автоответчик все более суровыми посланиями: «Эй, друг, почему спрятался? Разговор нужный, понимаешь? Не забывай про мои „игрушки“. Они мои, понимаешь? И стоят дорого! И я дал за них дорого! Не подведи меня, друг. Не подведи сам себя».

Генри всерьез расстроился. «Игрушки» были заперты в надежном сейфе на Бонд-стрит, но это не приносило ему покоя. Он понимал: Джафар не врет. Вещицы ценнейшие, и если что, спрос за них будет велик.

В конце концов он набрал Люсинду, работавшую на аукционе «Сотбис». Это уже смахивало на акт отчаяния.

— Здравствуй, дорогой, — растягивая слова и явно выпуская в трубку дым от тонкой сигариллы, проговорила она. — Что тебе от меня потребовалось на этот раз?

— Люсинда, ласточка, с чего ты вдруг взяла, что мне от тебя что-либо нужно?

— А разве когда-то было иначе, дорогой?

— Господи, ты не права, ты опять не права! — воскликнул Генри, по своему обыкновению кривя душой.

За исключением двух-трех давних случаев они всегда общались только по делу. Точнее, по делам Генри. В ту пору, когда они оба были студентами, Люсинда считалась одной из первых красавиц, но очень быстро увяла и ее уже давно никто не провожал на улице взглядами. Впрочем, ее внешностью Генри и в юности особенно не интересовался, а теперь ему и вовсе было решительно все равно.

— Ну-ну… — опять выпустив в трубку дым, проскрипела Люсинда.

— Совсем напротив: я хочу предложить твоему вниманию нечто очень любопытное.

Они договорились встретиться за стаканчиком джина с тоником — это был ее любимый напиток.

— Ну и что же такого любопытного ты хотел предложить моему вниманию, дорогой?

Вместо ответа он извлек из кармана крошечную лакированную коробочку и поднес на ладони прямо к ее лицу.

— Боже, Генри, уж не собрался ли ты просить моей руки?

Генри раскрыл коробочку и продемонстрировал Люсинде пару маленьких сережек в виде листьев, выложенных на бархатной подушечке. Смена обстановки произвела с сережками настоящее чудо. Соседствуя с пробками от кока-колы, они начисто терялись. Теперь же это было подлинное произведение искусства. Генри даже цвет бархатной подушечки подобрал неслучайно — он отыскал в каталогах фотографию сережек, заснятых еще в бытность их музейным экспонатом, и хорошенько изучил фон.

— Пресвятая Богородица… Им же как минимум…

— Четыре с половиной тысячи лет.

— Это невероятно… волшебно… Просто сказка!

— Поможешь мне с ними?

— Каким образом?

— Я хочу, чтобы ты их продала с молотка. Ну… а я как бы куплю их. Давай… устрой это.

— Хочешь «отмыть» это чудо, не так ли?

— Люсинда, ты всегда отличалась умом и сообразительностью. За что я тебя и люблю.

— Ты меня не любишь, Генри, и никогда не любил. Но откажу я тебе вовсе не по этой причине.

— Люсинда!

— Как ни удивительно, но нам удалось несколько раз продать вещи, которые родом… оттуда. Но, во-первых, за сумасшедшие деньги, которые ты никогда не потянешь. Во-вторых, нам пришлось сочинять новую легенду, а новая легенда фактически убьет всю прелесть этих очаровательных… листиков, не так ли?

— Зачем сочинять легенду? Просто скажи, что сережки были приобретены у одного частного коллекционера в Иордании. Кстати, это правда.

— Мы оба с тобой отлично понимаем, что имеется в виду под этим «частный коллекционер в Иордании». Брось, Генри. Власти всех стран готовы распять вниз головой каждого, у кого отыщут за пазухой хоть что-нибудь… подобное. Обладание такой вещицей — это, выражаясь поэтически, как поцелуй смерти. Забудь.

Генри тупо разглядывал пузырьки тоника, которые поднимались со дна его стакана и лопались на поверхности.

— Черт бы побрал эту страну со всем, что когда-либо находилось в пределах ее границ, — медленно произнес он. — Что же мне, мать твою так, теперь делать? Мне нужно это продать, понимаешь? Очень нужно!

— В прежние времена я познакомила бы тебя с парой-тройкой очень богатых людей… Но времена изменились, Генри. История с нацистскими сокровищами для многих не прошла бесследно. И абсолютно все вынесли из нее для себя урок, который не забывается. До тех пор пока эти сережки не станут легальными, о чем будут свидетельствовать десятки, если не сотни, разных бумажек, ты их не продашь.

— Как бы ты поступила на моем месте?

— Я бы положила их себе под задницу и замерла, Генри. Надолго. Ничто не вечно под лупой. Все еще поменяется, и ты сможешь заработать на них состояние. Но не сейчас.

Генри долго не решался набрать номер Джафара аль-Наари. После разговора с Люсиндой он принял для храбрости еще два стаканчика и набросал в уме примерный план «объяснительной». Как всегда и бывает в таких случаях, весь этот план полетел к чертям собачьим — Генри спотыкался через каждое слово и никак не мог вытравить из своего голоса жалкие оправдательные нотки. Но свое главное сообщение он все-таки до старика донес: Джафару необходимо набраться терпения и довериться ему. Генри спрячет ценности в надежнейшем из мест — на Бонд-стрит или в одном частном банке. На усмотрение Джафара. И они будут лежать там, пока ветер не переменится.

— Джафар, только не думай, будто в других странах с тобой станут говорить по-другому, — сказал Генри в ответ на осторожный намек старого араба, что он может в любой момент попытать счастья через нью-йоркских дилеров. — Я наводил серьезные справки, поверь мне. Американцы наложили в штаны из-за всей этой истории еще больше, чем мы, англичане.

А в самом конце разговора Генри выдал и свою единственную хорошую новость. Черт с ними, с сережками, пусть пока полежат, а вот остальные вещички он, Генри, пожалуй, сумеет сбагрить. Нет, в телефонном разговоре он не готов раскрывать подробности. Он гарантирует, что глиняные таблички очень скоро найдут своего покупателя. И он лично отправится к нему.

 

ГЛАВА 22

Иерусалим, среда, 15:14

— У Израиля много недостатков, но самый гнусный из них — это наша пресса, — проговорил Ури, осторожно, из-за занавески, выглядывая в окно. — Шакалы… Воронье… Вы только гляньте! Сколько уже торчит у дома эта чертова пэтээска Второго канала! Мало им было склонять на все лады гибель моего отца — теперь их интересует, по-видимому, еще и моя мать!

— Вы знаете, Ури, ваше отношение к средствам массовой информации разделяют миллионы людей в самых разных странах, — не поворачиваясь к нему, отозвалась Мэгги.

В ответ на запрос об имени владельца почтового ящика на сервере gmail.com она вбила «Саеб Настаиб» — имя загадочного араба, который писал письма Ахмаду Нури, имя, которое переводилось с арабского как «хороший человек» и которое переводилось на идиш как «гутман». В ответ на запрос о пароле она привычно набрала «Владимир».

На экран вылезло окошко: «Вы набрали неправильное имя пользователя или пароль».

Мэгги пожевала губами, размышляя над этой глубокомысленной фразой, потом решительно вышла из-за стола и потянулась. Сидячая работа — это настоящий бич двадцатого века. И в двадцать первом скорее всего она им и останется. Она сцепила руки замком у себя за спиной и невольно перехватила взгляд Ури, устремленный на ее грудь, на которой соблазнительно натянулась блузка. Мэгги торопливо приняла исходное положение, но было уже поздно. Ури виновато опустил глаза.

— Нам необходимо как-то получить доступ к этому почтовому ящику, — сказала Мэгги. — «Владимира» можно было и не пробовать, это я погорячилась. Программа говорит, что пароль должен быть десятизначным.

— Я больше не знаю, что посоветовать. Честно. «Владимир» был моим единственным козырем.

— Отлично, пусть будет «Владимир», черт с ним. Но нам нужно еще две буквы.

Мэгги еще немного подумала, а потом вызвала на экран «Гугл», набрала в поисковой строке «Владимир Жаботинский» и через минуту уже знала, что у него было и еврейское имя — Зеэв.

— Точно, я и забыл… — пробормотал Ури, заглядывая ей через плечо.

— Поехали по новой! «ВладимирЗЖ». Нет. «ВладимирЖЗ». Нет. «ЗеэвВладЖй». Нет. «ВладЗеэвЖй». Нет.

Ури вздохнул и отошел от компьютера, а Мэгги продолжала упрямо перебирать варианты.

— Послушайте, а как насчет каких-нибудь цифр? Ну, скажем, «Владимир-двенадцать» или «Владимир-девяносто девять», а? Что-нибудь приходит в голову в этой связи?

— Попробуйте «сорок восемь» — это год, в котором было основано Государство Израиль.

— Отличная идея! «Владимир48». Нет.

Ури вновь подошел и тоже вперил сосредоточенный взгляд в экран, словно это могло сработать. Его лицо оказалось настолько близко к лицу Мэгги, что та увидела отдельные волоски на его покрытом щетиной подбородке.

— Знаете, Мэгги, у меня такое ощущение, что слово «Владимир» в данном случае ни при чем…

— Или мы указали неправильный год. Подумайте еще. В жизни вашего отца было много разных событий. Уверена, что многим он придавал большое значение. Возможно, даже большее, чем самому факту образования Израиля. Подумайте, Ури!

Но тут ей самой пришла в голову одна мысль, и она тут же дала ей ход, набрав «Владимир67». Экран изменился, и в нем загрузился-таки почтовый ящик Саеба Настаиба. Мэгги, судорожно стискивая мышку, обратилась к списку входящих сообщений. В самом верху — среди непрочитанных и наиболее свежих — обнаружилось письмо от Ахмада Нури. Она взглянула на время отправки: вторник, 23:25. Прелестно… Стало быть, оно было отправлено спустя как минимум двенадцать часов после того, как стало известно о гибели арабского археолога.

Затаив дыхание, она кликнула на опцию: «Читать письмо».

Кто вы? Почему вы писали моему отцу?

Ей все стало ясно.

— Похоже, Нури-младший знал о причинах смерти своего отца так же мало, как и вы — о своем.

— Почему обязательно сын? Это могла быть и дочь.

— Ури, как насчет того, чтобы проверить список отправленных вашим отцом писем?

— А вы собираетесь писать этому Нури-младшему ответ?

— Пока еще не решила. Давайте для начала разберемся, какова тема переписки вашего отца и арабского ученого.

— Валяйте.

Она выбрала закладку: «Отправленные». Все письма, которые Шимон Гутман отправил с этого почтового ящика, имели одного-единственного адресата — Ахмада Нури. Стало быть, вот он — их секретный канал связи. Шимон позаботился о том, чтобы его коллега получал письма не от еврея, а от такого же правоверного араба, — очевидно, чтобы не подставлять его в том случае, если их переписка утратит конфиденциальность. Что, собственно, теперь и случилось…

Последнее письмо было отправлено в субботу, в 18:08 — всего за несколько часов до митинга, на котором оборвалась жизнь Шимона Гутмана.

Ахмад, нам необходимо кое-что обсудить. Это чрезвычайно важно. Я пытался дозвониться до тебя, но у меня ничего не вышло. Так как насчет Женевы?
Саеб.

* * *

Мэгги перешла к чтению предыдущего сообщения, отправленного в тот же день, в 15:58.

Дорогой Ахмад! Очень надеюсь, что ты уже получил мои последние сообщения. Все же дай мне знать, пожалуйста, можем ли мы встретиться в Женеве. Желательно — в самое ближайшее время. Понимаешь? В самое ближайшее! Мне необходимо с тобой поговорить.
С поклоном, Саеб.

Еще одно письмо было отправлено в 10:14 и еще два — в пятницу вечером. Во всех Шимон настойчиво звал Ахмада Нури в Женеву. Насколько поняла Мэгги, арабский ученый не ответил ни на одно из них. Может быть, он их не видел? Может, скрывался от своего израильского коллеги? И главный вопрос — зачем Шимон звал его в Женеву?

Ури перестал копаться в бумагах, придвинул к компьютеру стул и сел рядом. Он внимательно изучил все письма, которые только что прочитала Мэгги, и нахмурился:

— Впервые слышу о том, что отец собирался в Женеву.

— Похоже, ваш отец умел таиться даже от самых близких ему людей. Послушайте, а может, у него был дневник? Или хотя бы ежедневник?

Ури молча приступил к поискам, перерывая все бумаги на столе и в книжном стеллаже, который стоял прямо за ним. А Мэгги возобновила свой компьютерный обыск. Она пробежалась глазами по списку веб-сайтов, к которым Шимон Гутман обращался в последние дни своей жизни, рассчитывая обнаружить что-нибудь связанное с предполагаемой поездкой — сайт турфирмы, сведения о швейцарских авиалиниях, путеводитель по отелям Женевы… Хоть что-нибудь в этом роде, что помогло бы ей понять, какая именно связь могла существовать между Шимоном Гутманом и Ахмадом Нури. Эта связь интриговала — она была удивительна, неправдоподобна, о ней не подозревали даже самые близкие обоих ученых. И еще — что-то подсказывало Мэгги: если она выяснит, чем именно занимались Гутман и Нури, это поможет ей понять, почему их убили. А в конечном итоге, возможно, это поможет стабилизировать обстановку на мирных переговорах и выполнить ту миссию, ради которой ее сюда, собственно, и командировали.

— Ури, передайте снова телефон.

Мэгги жадно схватила аппарат, уже ругая себя на все лады за тупость. В первый раз она просмотрела пустой список полученных и отправленных текстовых сообщений, но почему-то совсем позабыла про полученные и исходящие звонки. Непозволительная оплошность. За такие надо убивать… Самым последним звонком, который был сделан Шимоном с этого телефона, оказался звонок человеку, который значился в памяти как Барух Кишон.

— Кто это? — спросила она, показывая дисплей телефона Ури.

— Ага! Наконец-то хоть какая-то зацепка! Ну, это один из самых известных и влиятельных наших журналистов. Ведет постоянную колонку в «Маариве». Поселенцы его на руках носят, потому что он весь последний год ругает Ярива на чем свет стоит. Они с отцом были большие друзья.

— Прекрасно. Мне кажется, нам пора нанести этому пламенному борцу визит.

 

ГЛАВА 23

Иерусалим, среда, 15:14

Амир Таль радовался как ребенок, и ему стоило больших трудов скрывать свой восторг. Он был не первый день в большой политике, и прежде ему неоднократно приходилось иметь дело с данными, добытыми разведкой, — отчетами, аналитикой, прогнозами и так далее. Но он никогда раньше не присутствовал при самом процессе получения этих данных. Во время войны он служил в бронетанковых войсках — в славной Голанской бригаде, — но и там ему ни разу не приходилось видеть, как работал их взвод разведки. А вот теперь он стал настоящим очевидцем. И мало того — руководителем штаба по получению разведданных!

— Можно послушать? — обратился он к девушке, сидевшей перед многочисленными мониторами и пультами в маленьких наушниках.

Она знаком попросила его подойти и передала наушники.

— Мужской голос принадлежит Ури Гутману, сыну покойного, — пояснила она. — Женский — американке Мэгги Костелло.

— Она из Ирландии, — машинально уточнил Таль.

Костелло попросила у Гутмана отцовский телефон. Слышно было отлично, словно он сидел с ними в одной комнате. Воистину «Шин-Бет» стоит тех денег, которые вкладывает в нее государство. Прослушка была организована всего за пару-тройку часов.

— Вы все делаете при помощи того телевизионного пикапчика, который поставили на улице перед домом?

— Этого в принципе достаточно. Мы навели наши микрофоны на окна, и результат у вас в наушниках. Конечно, лучше всего было бы поставить прослушку в самом доме.

— Но как получается, что их так хорошо слышно?

Девушка тем временем уже подключилась к прослушиванию через запасные наушники. Она усмехнулась в ответ на слова Таля, и тот догадался:

— Значит, «жучки» у них дома вы все-таки поставили!

— В последние дни Ури Гутман получал много разных венков со всех концов страны. Ну… мы решили поучаствовать в этом, скажем так.

Амир обратил на девушку взгляд, исполненный уважения, и снял наушники. Все равно велась запись разговора и к тому же кто-то обязательно вел конспект, в который заносил все самые важные детали для последующего представления ему, Амиру Талю.

— Амир, посмотрите. Вам это будет интересно, — позвал его один из агентов, который все это время не отрывал глаз от одного из компьютерных мониторов.

Таль еще час назад хотел спросить, чем он занимается, но отвлекся. Теперь ему представился отличный шанс узнать. Он подошел к молодому человеку, и на лице его вскоре отразилось некоторое разочарование. На экране была почтовая программа с самым банальным интерфейсом. Секретарши в офисах любят потрещать со своими бойфрендами посредством такой вот бесплатной почты, когда шефа нет поблизости. А он-то рассчитывал увидеть какую-то хитрую шпионскую программку…

А потом глаза его вдруг широко раскрылись. Курсор быстро бегал по экрану туда-сюда, но при этом молодой человек, сидевший за компьютером, отставил свою мышь подальше и даже не прикасался к ней!

— Что это?

— Это компьютер Шимона Гутмана. В эту самую минуту за ним сидят его сын и Мэгги Костелло. А мы смотрим, что они там делают.

— Это что, тоже благодаря микрофонам, наведенным на окна дома?

Тот снисходительно усмехнулся, глядя на Таля как на ребенка:

— Да нет, ну что вы. Скажу больше — это даже не скрытая камера. Это вирусная программа «Сайлент найт». Такая маленькая, знаете ли, но юркая. Устанавливается на компьютере абонента и предоставляет нам статус администратора системы, благодаря чему мы можем делать с ней все, что захотим. Удаленно. Прямо отсюда.

— То есть если я вдруг захочу что-то напечатать с вашей клавиатуры, это появится на экране компьютера Гутмана?

— Совершенно верно, только, пожалуйста, ничего не трогайте. — Молодой человек полушутливо прикрыл клавиатуру рукой. — Если мы начнем вмешиваться в процесс, они поймут, что за ними наблюдают.

— Хорошо, хорошо, я понял. Что они сейчас делают?

— Пытаются влезть в чей-то почтовый ящик на gmail.com.

Девушка в наушниках обернулась к Талю и сказала:

— У нас телефонный звонок. Костелло только что набрала некоего Халиля аль-Шафи в Рамалле.

Таль подождал, пока девушка прослушает разговор и законспектирует его, а потом вновь вооружился наушниками. И тут же услышал, как Мэгги спросила: «Вы говорите по-арабски?» Ури Гутман ответил: «Слегка». Дальше снова Мэгги: «Что означает вот это имя — Настаиб?»…

А через минуту его уже вновь позвал к себе тот агент, что следил за компьютером Шимона Гутмана. Амир Таль заторопился к нему. Он походил сейчас на ребенка, который оказался в зале игровых автоматов и буквально разрывается между ними.

— А вот это действительно интересно! — воскликнул повелитель вирусной программы «Сайлент найт».

— Что они делают? — быстро спросил Таль.

— Видите это окошко? Они залогинились при помощи арабского имени «Саеб Настаиб», а теперь перебирают варианты паролей.

В строке ввода пароля Амир Таль увидел несколько звездочек, которые затем стерли и заменили другими — такими же. Оператор компьютера между тем открыл новое маленькое окошко на экране, в котором оказалась точно такая же строка ввода пароля, только на сей раз вместо звездочек в ней было написано «ВладимирЖ».

— Как вам это удалось? Ведь даже на их экране пароль отображался не буквами, а условными значками?

— Это не мне удалось, а «Сайлент найт». Хорошая штучка, не правда ли? Она фиксирует, какие именно клавиши нажимаются. Так что нам вовсе не обязательно смотреть на экран, чтобы понимать, что именно пишут Гутман и Костелло. Ага, вот они набрали «Владимир48». И снова не получилось. Эх, мне их даже жалко! Упрямые попались ребята, не сдаются…

— Дайте мне знать, когда у них получится открыть почту.

Амиру Талю долго ждать не пришлось. Уже спустя десять минут группа агентов, укрывшихся в телевизионной пэтээске перед домом Гутмана, сообщила, что «клиенты» сели в машину и отправились на поиски некоего журналиста Баруха Кишона. Также ему сообщили, что вскрылась переписка, которая велась, очевидно, Шимоном Гутманом с неким Ахмадом Нури, — при этом Гутман пользовался арабским именем. В переписке речь шла о возможной встрече в Женеве.

— Отлично, друзья мои, — подытожил Таль, вновь входя в роль руководителя операции. — Наведите мне справки об этом Нури. Все, что сможете. Что он был за человек, почему его убрали и какие, черт возьми, дела он мог вести с Шимоном Гутманом. О чем они договаривались или хотели договориться. Есть ли основания считать это союзом двух крайних экстремистов, которые — каждый исходя из своих причин — объединились ради срыва мирных переговоров. Свяжитесь с резидентом Моссада в Женеве. Пусть выяснит, встречались ли Гутман и Нури в этом городе раньше. Запросите аэропорты — пусть поднимут списки регистраций на рейсы за весь последний год. Если это ничего не даст — за последние три года. Мне нужно знать все!

— Так точно, сэр, — отозвалась девушка с наушниками.

— И еще мне нужно подцепить Халиля аль-Шафи. Узнайте, какие у него были дела с Костелло. Почему она позвонила именно ему? Что его связывало с Ахмадом Нури? Узнайте все это, и как можно быстрее. Если появятся данные о том, что он активно мешает переговорному процессу, — немедленно связывайтесь со мной. И наконец. Мы обязаны добраться до Баруха Кишона раньше, чем это сделают Костелло и Гутман-младший. Все ясно? Тогда по коням.

 

ГЛАВА 24

Дорога Афула — Бет-Шиан, северный Израиль, среда, 20:15

Приказ был прост и ясен: войти, обыскать и изъять. А в случае необходимости предать все огню. И не попасться. Ни в коем случае не попасться. Руководитель операции особо это подчеркнул.

В машине их было четверо. До сегодняшнего дня они никогда друг с другом не встречались и отзывались на имена Зияд, Дауд, Марван и Салим. За главного был Зияд. Он сверился с часами и вновь посетовал про себя на то, что они вынуждены начинать так рано. Лучше ночи ничего не придумаешь. Но руководитель сказал, что дело срочное, и настоял на том, чтобы они выехали немедленно.

— Так, поверни вон там. — До сих пор они ехали по хорошо утоптанной проселочной дороге, но теперь свернули на грязную кривую тропинку, разбитую тяжелыми тракторами. «Субару» на ней пришлось нелегко. — Спрячься в кустах. Отлично. Глуши мотор.

Они укрылись на окраине хлопкового поля. Хлопок поднялся высоко, и с расстояния пяти метров машину уже было не видно. Пока все шло по плану.

Все четверо вышли из машины и стали быстро переодеваться в черное. Зияд проследил, чтобы все оставили свои документы и личные бумаги в машине, затем раздал черные тряпичные маски. Боевики были экипированы одинаково — фонарь, зажигалка, нож и «узи» с укороченным стволом. Только у Зияда и Марвана было еще по канистре с бензином, которые они закрепили на манер рюкзаков у себя на спинах.

Каждый знал свой маневр назубок. До цели было минут двадцать пешего хода по высокому хлопку, принадлежавшему местному кибуцу. Добравшись до места и убедившись, что их никто не видит, они должны были молниеносным броском подойти к цели и приступить к операции. Идеальный вариант предусматривал такой же молниеносный и тайный отход.

Зияд шел первым. Впереди показались огни, означавшие, что поле скоро кончится, а сразу за ним откроются автостоянка и освещенное шоссе. Там их четверка будет на виду; это самый опасный отрезок маршрута.

Вскоре Зияд увидел дорожный знак, который на иврите и английском гласил: «Добро пожаловать в кибуц Хефциба». Это поселение было известно своей синагогой. Зияд дал своим людям знак залечь, а затем перебежками по одному пересечь шоссе. Весь маршрут был выверен по карте до сантиметра. Когда они оказались у цели, дверь была, разумеется, заперта. Зияд был готов к этому: он едва заметно кивнул Марвану, и тот клещами отжал замок. Они вошли внутрь. Напоследок Зияд внимательно оглядел окрестности. Нет, похоже, их никто не заметил.

Внутри царила кромешная тьма, и людям Зияда пришлось включить фонари. Зияд направил свой прямиком на главное сокровище, которое привлекало в этот кибуц толпы туристов начиная с тридцатых годов.

Это был пол с римской мозаикой, отлично сохранившейся до наших дней на площади десять на пять метров. Даже при скудном свете фонарей цветная гамма завораживала — тысячи, десятки тысяч крошечных квадратиков: желтых, зеленых, охровых, коричневых, кроваво-красных, иссиня-черных, и все это не считая бесчисленных оттенков серого… Мозаика была разделена на три панели. Самая дальняя от Зияда изображала синагогу с парой традиционных еврейских жертвенных светильников — менор. На другой панели был запечатлен библейский сюжет — Авраам приносит своего сына в жертву Богу. Но взгляд Зияда был прикован к центральной панели. Это был круг, разделенный на двенадцать сегментов — по знакам зодиака. Взгляд Зияда скользнул по Скорпиону, Близнецам, Овну, Стрельцу… Когда он полз сюда по хлопковому полю, и в мыслях не держал, что будет вот так стоять и завороженно рассматривать мозаику, словно какой-нибудь бестолковый турист. Но сейчас Зияд ничего не мог с собой поделать. Глазам его предстал шедевр древнего искусства, созданного более пятнадцати столетий назад и сохранившийся в первозданном состоянии…

— Так, хорошо! — наконец проговорил он, стряхнув с себя оцепенение. — Вы знаете, что надо делать.

Марван опустился на колени перед верхней панелью, изображавшей синагогу. Дауд поравнялся с Авраамом, а Салим — со знаками зодиака. Лучи фонарей медленно перемещались с одной части гигантских рисунков на соседнюю и так далее в поисках свежих следов. Если кто-то что-то зарывал здесь недавно, они это обнаружат.

А у Зияда было свое задание — обыск в музейной конторе. Ничто, ни одна мелочь не должна была ускользнуть от его внимания. Надо было выдвинуть каждый ящик, каждую книгу, поднять каждую половицу. Если тут был сейф, он обязан был найти его и выпотрошить. Руководитель операции четко сказал ему: «Он спешил, у него было очень мало времени. А значит, не было возможности подготовить настоящий тайник. Если он спрятал это в музее — ты найдешь».

Первым делом Зияд обыскал все письменные столы и шкаф с канцеляркой. Ничего необычного. Мусор: визитки, ластики, скоросшиватели, степлеры, клейкая лента и несколько блокнотов. В одном из ящиков обнаружилась жестяная коробка — в таких обычно хранят сигары. Зияд взвесил ее на руке, она показалась ему приятно тяжелой. Увы, внутри оказалась пачка перевязанных резинкой карточек членов клуба «Друзья музея». Зияд переключил свое внимание на книжные стеллажи, когда вдруг до его чуткого слуха донесся подозрительный звук — словно под чьей-то ногой скрипнул гравий во дворе. А спустя несколько мгновений дверь распахнулась и внутрь скользнул луч мощного фонаря.

— Ми зех? Кто тут?

Все члены группы мгновенно выключили свои фонарики и замерли. Обычно в таких случаях сторожа решают, что им «померещилось», и успокаиваются. Зачем обыскивать огромное помещение, если можно просто поспать в свое удовольствие? Примерно половина всех краж совершается именно благодаря подобной беспечности…

Но на сей раз им не повезло. Неизвестный, не получив ответа на вопрос, двинулся вперед, выхватывая фонарем из темноты все новые и новые пространства. Зияд не дышал, замерев со стопкой книг в руке. Он услышал шаги и понял, что еще минута — и они будут обнаружены.

Больше нельзя было терять ни секунды. Зияд аккуратно положил книги на край ближайшего к нему стола, вынул из-за пазухи оружие и вышел в коридор. Сторож был за поворотом. Шаги вдруг стихли: он что-то почувствовал или услышал. Наступил критический момент. Если ничего не предпринять, сторож развернется и бросится бежать. Зияд сделал несколько быстрых шагов вперед, вышел из-за угла и, направив ствол «узи» оцепеневшему мужчине в голову, нажал на спусковой крючок.

Голова человека взорвалась, в стороны брызнули кровь и мозги, а позади разлетелась на куски и стеклянная дверь коридора. Это послужило сигналом для всей группы о немедленной смене плана. Зияд и его товарищи прекратили поиски, и теперь им важно было лишь скрыть истинную причину своего визита.

Зияд вернулся в контору и начал громить все подряд, швыряя на пол книги, бумаги, выворачивая ящики письменных столов. Поднапрягшись, он опрокинул книжный стеллаж, затем одиночными выстрелами расколотил все окна.

На пороге показались Марван и Дауд: они притащили труп сторожа и, раскачав его, швырнули в центр комнаты. После этого Марван стянул со спины канистру с бензином и начал торопливо разбрызгивать горючее по всем углам.

Салим тем временем вывел краской из пульверизатора по бесценной мозаике уродливое граффити и мстительную надпись: «Не бывать мира в Израиле до тех пор, пока его нет в Палестине! Не будет покоя в Хефцибе до тех пор, пока не будет покоя в Йенине!»

Покончив со своей работой, молодой вандал двинулся к выходу, где его уже поджидали трое подельников. Зияд чиркнул зажигалкой и швырнул ее на самый центр зала с мозаикой. Бензин мгновенно полыхнул и растекся по всему полу сине-розовым маревом.

Даже спустя двадцать минут, когда Зияд и его товарищи уже давно шли по хлопковому полю в обратную сторону, они еще могли видеть пламя пожара в кибуце. Они не разговаривали. Вернувшись в машину и вырулив на дорогу, они разминулись с первой пожарной командой, которая на всех парах с сиренами неслась в сторону Хефцибы. Спустя еще минут пять мимо промчались две полицейские машины. Зияд проводил их взглядом, достал из кармана мобильный и набрал руководителю операции: «Тайника нет».

 

ГЛАВА 25

Аэропорт Бен-Гурион, пятью неделями ранее

Генри Блайт-Паллен с детства ненавидел летать самолетами. Террористы, повадившиеся в последние годы захватывать и угонять на край света пассажирские авиалайнеры, не имели к этому страху никакого отношения. Генри боялся не столько террористов, сколько самой крылатой машины. А когда самолет начинал разгоняться по взлетной полосе, страх Генри мгновенно перерастал в панику. Пока другие пассажиры лениво потягивали пивко, купленное в дьюти-фри, или листали свежий номер «Дейли телеграф», Генри трясся от безмолвного ужаса, до боли в пальцах вцепившись в подлокотники кресла и судорожно сглатывая подступавшие к горлу комки. Визг авиационных двигателей, натужный процесс отрыва этой груды железа от ровной земли — все это казалось диким и неестественным. У Генри не укладывалось в голове, как эта гигантская туша может летать по воздуху. Ему мерещилось, что это нарушение не только законов природы, но и вызов Всевышнему. Он даже был уверен в последнем. Неудивительно, что авиакатастрофы происходят так часто. Это знамение Божие, предупреждение Господа дерзким людям о том, что их удел — ходить по земле ногами, а не парить в небе на манер птиц. Каждому свое…

Генри думал обо всем этом всякий раз во время взлета. У него это превратилось в своеобразный защитный ритуал — в душе он осуждал человечество за то, что оно шло наперекор воле Бога, и поэтому Бог пока не карал Генри. Ему казалось, что, если когда-нибудь он забудет покаяться в этом грехе, случится непоправимое и самолет камнем рухнет вниз, будто подстреленная горлица.

На сей раз, правда, страх полетов был не единственным, который начат мучить Генри еще задолго до того, как он поднялся на борт авиалайнера. Генри упаковал в багаж глиняные таблички, полученные от Джафара, и решил переправить их подальше от тех мест, где все так переживали из-за «иракского культурного наследия». Состояния на них не сделаешь — в отличие от шумерских сережек, упрятанных до поры до времени в надежный сейф, но все равно Генри при определенном везении мог сбыть их с рук с большой выгодой для себя. К тому же ему необходимо было хотя бы немного успокоить Джафара. Разумеется, он ни словом не обмолвился в последнем разговоре с ним о том, что собирается отвезти глиняные таблички почти в тоже самое место, откуда Джафар их отправил. Про это ему знать совершенно не обязательно.

Вопрос был в том, как их тайно переправить. Таблички не иголка — в лацкан пиджака не зашьешь. Джафар проявил поистине дьявольскую изобретательность, когда отсылал в Лондон свои «игрушки». Теперь Генри необходимо было придумать что-то похожее.

Как всегда, ему помогла Люсинда. Правда, у нее не хватило мозгов, чтобы самой предложить ему этот вариант, но ее рассказ о друзьях-репатриантах натолкнул Генри на правильные мысли. Ее друзья несколько лет назад уехали на постоянное место жительства в Израиль и во всех письмах оттуда сообщали, что не жалеют ни о чем, кроме одного — им очень трудно живется без настоящего английского шоколада.

— Воображаю, какой там у евреев шоколад, если мои ребята так стонут, — говорила Люсинда. — Черт знает что туда небось подмешивают. Знаешь, если к ответному письму я не прикладываю бандероль с парой-тройкой плиток, они на меня потом дуются по полгода. Софи, которая всегда так боялась растолстеть, теперь мечтает об этом, лишь бы это было связано с настоящим шоколадом. Нет, ты только представь!

Вот тут-то Генри и осенила гениальная идея. Расставшись с Люсиндой, он отправился прямиком в супермаркет, где накупил столько шоколада, сколько не покупал, наверно, за всю свою жизнь. Плитки всех форм и размеров, десятки разных названий. Весь следующий день он провел взаперти в своем кабинете на Бонд-стрит и усердно экспериментировал с шоколадом и глиняными табличками. Важно было подобрать правильный размер и вес. В конце концов — уже ближе к вечеру — он отыскал истинную жемчужину среди шоколада: плитки «Хоул нат».

Аккуратно развернув бумагу и фольгу, он извлек шоколад и заменил его на глиняную табличку, к которой предварительно приклеил — вдоль всех четырех сторон — по одному ряду шоколадных квадратиков. Затем он взвесил контрабанду на ладони — ни по размеру, ни по весу она ничем не отличалась от старой доброй плитки «Хоул нат». Издав торжествующий вопль, Генри принялся за работу. На все у него ушло почти полсотни плиток — одни из них служили «контейнером», другие — «запчастями». К ночи на столе высились две аккуратные стопки «шоколадных плиток» по десять в каждой. Вот с этим он и собирался завтра отправиться в Хитроу.

Генри уложил контрабанду в обычную дорожную сумку, которую собирался взять на борт в качестве ручной клади. Поначалу он думал сложить плитки в отдельный пакет, но потом решил, что это неправильно и может вызвать подозрения. Так с шоколадом не поступают. Плитки нужно небрежно рассовать во все карманы, и так, чтобы были на виду. Чтобы у таможенника не возникало ощущения, что он их откопал. Они должны буквально мозолить ему глаза. И тогда все пройдет гладко.

Первая проверка произошла в Хитроу. В последние месяцы вышло несколько постановлений, резко ограничивающих ассортимент тех вещей, которые можно было взять на борт самолета. В частности, не допускалось проносить жидкости и гели — вплоть до зубной пасты. Поэтому проверка багажа, которая еще несколько лет назад выглядела пустой формальностью, теперь действительно была проверкой. Генри долго настраивался в пабе, прежде чем решиться.

Скинув туфли и брючный ремень в специальный лоток, который ехал по конвейеру мимо монитора проверяющего, он пристроил позади него свою дорожную сумку, а сам — с вежливой улыбкой на устах — прошел под магнитной «подковой» металлодетектора.

Тот пискнул.

— Минутку, сэр, — остановили его на другой стороне и жестом показали, что нужно расставить ноги и развести в стороны руки.

Генри нарочно «забыл» в кармане несколько монеток, которые должны были отвлечь на себя внимание проверяющих. Они попросили его вынуть монетки и пройти еще раз. Он так и сделал, а потом прогулочным шагом направился к сумке и лотку, которые уже съехали с движущейся ленты.

— Минутку, сэр.

Генри обернулся и одарил непонимающей улыбкой молодого человека, одетого в форму сотрудника аэропорта.

— Да?

— Не могли бы вы раскрыть свою сумку?

— О, конечно, не вопрос!

Генри легко расстегнул «молнию».

— И что вы там видите, сэр?

Генри опустил глаза, и первым делом его взгляд наткнулся на две плитки шоколада.

— Гм… Не совсем понимаю…

— Ноутбук.

— Ах да, это мой ноутбук.

— А теперь посмотрите вон на ту памятку для пассажиров. — Молодой человек указал своей указкой-металлодетектором на плакат. — Компьютеры и прочие электронные устройства проносятся отдельно от багажа. Пожалуйста, выньте ноутбук из сумки и вновь поставьте их на ленту.

Об этом Генри не подумал. У него мгновенно вспотели ладони. Если в первый раз сумка сама по себе не вызвала подозрений у проверяющих, то ставить ее на конвейер вторично — это уже риск.

Однако он повиновался, и все прошло хорошо. Проверяющего, очевидно, не насторожило обилие одинаковых по форме предметов — ведь он уже заглядывал в сумку Генри и видел шоколад. Он попросил у Генри извинения за лишнее беспокойство, Генри воскликнул: «Что вы, что вы!» — и пошел своей дорогой.

Уже в полете, тупо глядя в экран телевизора, установленного в проходе, Генри вновь и вновь прокручивал в уме эту сцену, славя Господа за то, что тот пришел ему на помощь. Но когда бортпроводница объявила о том, что «самолет приступил к снижению и через двадцать минут совершит посадку в международном аэропорту Бен-Гурион в Тель-Авиве», Генри вновь забеспокоился.

Он ничего не сдавал в багаж, поэтому одним из первых со своего рейса направился к стойке для прибывших пассажиров.

— С какой целью прибыли в Израиль? — на отличном английском поинтересовалась у него совсем юная девушка за стойкой.

— Повидать племянницу. Она тут учится.

— А где именно она учится?

— В Еврейском университете в Иерусалиме.

У Генри были знакомые в Израиле, которые имели детей-студентов. Он все повыспросил у них, чтобы не попасть впросак, и теперь знал массу информации вплоть до фамилий деканов и дат экзаменов и зачетов.

Последняя остановка была в зале таможенного контроля. В Хитроу Генри всегда проходил пост таможенников не задерживаясь — так, словно его и не было у него на пути. И всегда усмехался, шагая мимо длиннейшей очереди азиатов и африканцев, которых обыскивали по полной программе. Нет, Генри терпеть не мог расизм, но на бытовом уровне не без удовольствия пользовался привилегиями.

Однако на сей раз все было по-другому. Он прибыл в чужую страну и должен был проходить таможню на общих основаниях. Его поприветствовал усталый небритый офицер, отвел к своему столу и велел поставить на него дорожную сумку.

— Откройте.

Генри открыл.

Небритый вяло поворошил пакеты с бельем и туалетными принадлежностями. Ему то и дело мешали рассыпанные по всей сумке плитки шоколада. Наконец он поднял на Генри глаза, взяв в руку одну из плиток.

— Что это?

— Шоколад.

— Зачем вам столько?

— Племянница соскучилась по английскому шоколаду и предупредила, чтобы я без него не появлялся.

— Я могу вскрыть одну плитку?

— Конечно! Давайте я помогу.

Генри забрал у него шоколад, надорвал упаковку вместе с фольгой и отломил ряд из четырех квадратиков. Руки его слегка подрагивали, и он молился, чтобы таможеннику это не бросилось в глаза.

— Вкусная штука, попробуйте!

Тот вежливо отказался и молча указал Генри на выход из таможенного зала. Если бы он пригляделся повнимательнее к той плитке, которую Генри держал в руках, то заметил бы, что на линии слома шоколад приобрел несколько иной цвет и выглядит как-то… не вполне съедобно. Но он ничего не заметил.

Застегнув сумку и попрощавшись с офицером, Генри твердым шагом направился к выходу. Через пару минут он уже вышел из здания терминала. Ладонь, сжимавшая ручку сумки, одеревенела…

Дождавшись своей очереди к такси, Генри влез на пассажирское место и выдохнул:

— Пожалуйста, в Иерусалим, на базар в Старом городе.

 

ГЛАВА 26

Тель-Авив, среда, 20:45

Израиль очень маленькая страна, но в нем на удивление много разных лиц. Они ехали всего час или около того, а у Мэгги было ощущение, что они переместились сразу на несколько эпох. Иерусалим был целиком высечен из светлого библейского песчаника — каждый дом, каждая мостовая в нем дышали седой историей. Почти в любом уголке можно было смело снимать эпическую кинокартину о временах раннего христианства или Крестовых походов, не утруждая себя строительством декораций. Тель-Авив же представлял собой совершенно иное зрелище — высокий, шумный и абсолютно современный. Увидев на горизонте сверкающие на заходящем солнце шпили небоскребов, Мэгги подумала, что их с Ури перенесло на машине времени сразу на десять веков вперед. Вскоре они уже ехали по предместьям, застроенным аккуратными коттеджами. Мэгги бросились в глаза солнечные батареи и огромные резервуары, которые, как объяснил Ури, были наполнены горячей водой. В центре все сверкало и искрилось от рекламных постеров, щитов и растяжек, повсюду — куда ни кинь взгляд — супермаркеты, пабы и закусочные. На дорогах были обычные для любого европейского или американского города пробки. У Мэгги зарябило в глазах от стильных нарядов и причесок местной молодежи. И все это находилось всего в часе езды от Иерусалима!

— Итак, у него дом номер шесть. Давайте парковаться.

Они ехали по улице Мапу. Тротуары были заняты машинами известных мировых производителей, и притом новейших марок. Фешенебельный, судя по всему, райончик… Дом Кишона выглядел точно так же, как и все остальные жилые дома, которые они уже проезжали, — коробка из белого бетона за металлической оградой. Они прошли в калитку, миновали ряды почтовых ящиков и поднялись на крыльцо. Ури набрал на домофоне номер квартиры Кишона — семьдесят два.

Им никто не ответил. Мэгги оттеснила Ури и нажала на кнопки сама. С тем же результатом.

— Позвоните опять на телефон.

— Там весь день автоответчик.

— А мы не ошиблись дверью?

— Нет.

Мэгги вздохнула.

— Но я не понимаю, почему никого нет! Должен же хоть кто-нибудь быть дома! Вечером!

— А он живет один.

Мэгги вопросительно взглянула на Ури.

— Что вы хотите — в разводе.

— Черт! И что нам теперь делать?

— Мы можем попытаться войти сами.

Мэгги вдруг как-то сразу вновь ощутила себя здесь чужой. Какого черта она делает сейчас в Тель-Авиве? Вместо того чтобы выбирать себе супружескую кровать в Вашингтоне? Какого черта ее носит по этой богом забытой стране, когда она должна сидеть в обнимку с Эдвардом в уютной квартирке, смотреть телевизор и жевать пиццу? Сколько можно изображать из себя двадцатилетнюю авантюристку, которую мотает по миру будто былинку и которой до всего есть дело? У Эдварда ведь тоже был такой этап, но он сумел вернуться к нормальной жизни! А она?.. Нет, она, конечно, пыталась… Но какой прок от этих попыток, если в итоге они все потерпели неудачу?

Может, набрать сейчас Джуда Бонхэма и сказать, что она выходит из игры? В конце концов, она занимается не своей работой. Она переговорщик, черт возьми, и должна сидеть в просторной, хорошо проветриваемой комнате вместе со своими клиентами и уламывать их на достижение компромисса, а не строить из себя уголовного детектива, расследующего два убийства одновременно!

Мэгги уже даже полезла в карман за телефоном, но рука дрогнула… Она наперед знала, что ей скажет Бонхэм. Что просторная комната от нее никуда не убежит, но сейчас еще не время — «клиенты» не готовы. И чем дальше в лес, тем меньше им нравится разговаривать друг с другом. Если так дальше пойдет, то все закончится тем, что эту комнату взорвут к чертям собачьим какие-нибудь исламские террористы, а клиенты мгновенно спрячутся — каждый за свою баррикаду. Бонхэм скажет, что ее работа на данном этапе заключается в том, чтобы снять напряженность, возникшую на переговорах. А сделать она это сможет, только разобравшись в убийствах Гутмана и Нури.

«Мы не можем позволить, чтобы вы провалили это дело! — Она словно наяву услышала наставительный голос Джуда. — Уж кому-кому, а вам прекрасно известно, чем заканчиваются неудачные мирные переговоры».

Да, Мэгги это было хорошо известно. Уж ей-то — лучше, чем кому бы то ни было. На мгновение в ее голове вновь вспыхнули воспоминания, которых она так боялась. Мэгги зажмурилась. В самом деле — она не может провалить это дело. Потому что если она его провалит, в ее жизни не останется ничего… ничего, кроме страшных воспоминаний.

Она подняла глаза на Ури.

— Нет, вламываться в этот дом мы не будем. Вообразите, что случится, если нас поймают. Особенно меня — официального представителя правительства Соединенных Штатов. Будет весело.

— Я могу это сделать один.

— Но все равно потом выйдут на меня. Давайте лучше придумаем что-нибудь еще.

Ури изо всех сил треснул кулаком по запертой двери. Ему было больно, но он даже не поморщился.

— Так, давайте думать… — глядя на его покрасневшие костяшки пальцев, проговорила Мэгги. — Вы позвонили ему в газету. Что вам сказали?

— Там был только дежурный. Он сказал, что понятия не имеет, где сейчас может быть Кишон. И дал мне номер его мобильного…

— …который мы знали и без него.

Они молча смотрели друг на друга примерно с минуту: Мэгги искала какую-нибудь свежую идею, а Ури просто ждал и надеялся. Но вдруг он хлопнул себя по лбу и бегом бросился обратно к машине.

— Ури? Ури, куда вы?

— В машину! Быстро!

По дороге он рассказал ей, что во время армейской службы ухаживал за девушкой, чей брат учился в Индии вместе с сыном Баруха Кишона. Наткнувшись на изумленный взгляд Мэгги, он усмехнулся и добавил:

— Израиль — очень тесный мирок.

Ему понадобилось сделать несколько звонков, чтобы узнать номер мобильного Эйяла Кишона. Во время разговора Ури приходилось орать в трубку, а потом напряженно прислушиваться к ответам. Но это не помогло. Эйял находился в ночном клубе, где грохотала музыка. Они решили встретиться с ним лично.

Ури включил в машине радио. Как раз передавали последние новости. По окончании каждого сюжета Ури наскоро пересказывал его содержание Мэгги. Вспышки насилия на Западном Берегу реки Иордан, гибель нескольких палестинских подростков, возвращение израильских танков в Сектор Газа, новые ракетные обстрелы северного Израиля боевиками «Хезболлы» со стороны Ливана…

«Какие уж тут мирные переговоры, черт бы их побрал?! — подумала Мэгги. — Еще немного — и здесь разразится полномасштабная война…»

— По итогам очередного опроса общественного мнения в Штатах президент проигрывает своему конкуренту примерно пять процентов, — сказал Ури, переводя для нее очередную новость. — Неубедительно выглядел в теледебатах. Ну и напоследок… Пожар в одном кибуце на севере. Говорят, поджог.

Они припарковались на улице Ияда Харутцима и направились ко входу в клуб «Блонди». В следующую минуту на них обрушились остервенелые танцевальные биты. Мэгги показалось, что у нее даже желудок начал приплясывать в такт ударной установке. Танцпол был залит разноцветными огнями, на фоне которых выделялся слепящий луч, без конца сновавший из стороны в сторону, словно прожектор противовоздушной обороны, выискивающий в ночном небе вражеские бомбардировщики.

Народу в клубе пока было не очень много, но кое-кто провел там уже немало времени и это бросалось в глаза. Мэгги невольно стала вглядываться в проплывающие мимо нее лица — две юные блондинки с точеными чертами и фарфоровой кожей, высоченный африканец, смуглая парочка — оба рыжие и кудрявые. Мэгги вспомнилось, что Бонхэм рассказывал об Израиле. Кто здесь только не жил! Русские, эфиопы, мицрахим — евреи, родившиеся в странах арабского мира… Самый настоящий Вавилон.

Мэгги случайно поймала свое отражение в одном из зеркал, и ее вдруг настолько поразила одна мысль, что она чуть не споткнулась на ровном месте. Всю свою жизнь, где бы она ни появлялась, она всегда была самой младшей. Чаще всего это, разумеется, бросалось в глаза на переговорах, где Мэгги приходилось общаться сплошь с мужчинами, годившимися ей в отцы. И это, кстати, постоянно ставило последних в тупик. Они не знали, как им следует вести себя с молоденькой и симпатичной девушкой. Частенько ее принимали за кого-то другого — спрашивали, когда появится ее босс, просили сгонять за кофейком… И отпускали комплименты, бесконечные комплименты…

«Что вы здесь делаете, душа моя? Вы же умрете тут со скуки с нами, старыми пердунами! Хотя мы-то, конечно, не против. Воистину вы способны украсить собой даже такой клоповник, как наша согласительная комиссия…»

Мэгги привыкла ко всему этому, и можно даже сказать, любила злоупотребить своим положением. Обычно переговорщики вели себя с ней более искренно, чем вели бы с мужчинами. Они рассказывали ей то, что никогда не решились бы доверить «настоящему переговорщику». Никто поначалу не относился к Мэгги серьезно. Это расхолаживало стороны, заставляло то и дело терять бдительность. А когда они осознавали свою оплошность, было уже поздно — Мэгги просила ознакомиться с ими же подписанным мирным договором или соглашением о границах.

Они дрались за нее, словно петухи за несушку, и это Мэгги более чем устраивало. Впервые она обратила на это внимание на переговорах по прекращению гражданской войны на Шри-Ланке, которые велись в лесном пансионате в Швеции. В какой-то момент она заметила, что за завтраком и обедом каждый стремился оказаться за столом рядом с ней. Каждый хотел непременно рассмешить ее своим фирменным анекдотом, каждый рвался услужить. Мужчины ничего не могли поделать с собой, эти великовозрастные дети, они просто отвечали на зов природы — когда среди мужчин появляется женщина, одна-единственная, мужчины начинают воспринимать друг друга как соперников… Мэгги была благодарна им, ведь это дало ей возможность до определенной степени манипулировать своими «клиентами». Ее никто не хотел обидеть или даже просто вызвать ее неудовольствие каким-нибудь неосторожным словом или поступком во время переговоров; все они мечтали о том, чтобы Мэгги на них взглянула, улыбнулась, ненароком дотронулась…

И только сейчас, случайно остановившись перед зеркалом в ночном клубе, Мэгги поняла, сколько воды утекло с тех пор… Ее окружали восхитительные, прелестные и такие юные создания… Самой старшей из этих девушек никак нельзя было дать больше двадцати пяти. У них была молодая, светящаяся здоровьем кожа, смелые наряды, которые едва прикрывали тело… Мэгги почувствовала себя старухой рядом с ними — в строгом черном костюме, дорогом и весьма элегантном, который на официальных встречах и переговорах смотрелся бы отлично, но здесь выглядел как минимум странно и… скучно. А еще темные круги под глазами и морщинки в уголках рта при попытке улыбнуться…

— Вон он!

Ури показал на молодого человека, который сидел за угловым столиком и любовался танцующими, обнимая одной рукой бутылку пива и качая головой в такт музыке. Он был явно навеселе — то ли пьян, то ли обкурен.

Ури подошел к нему, обменялся коротким рукопожатием и сел напротив. Пока они говорили, склонившись над столом друг к другу — чтобы лучше было слышно, — Мэгги продолжала рассеянно глазеть по сторонам. У дверей она заметила только что вошедшего мужчину, который смотрелся в этой обстановке таким же чудаком, как и она, — в костюме и галстуке. «Наш человек…»

По изменившемуся выражению лица Эйяла она догадалась, что Ури дошел в своем рассказе до описания гибели своих родителей. На лице молодого человека отразились шок и искреннее сочувствие. Он протянул руку и ободряюще потрепал Ури по плечу. Но у того не было сейчас времени на нежности — он достал из кармана отцовский мобильник и показал Эйялу, что свой последний в жизни звонок Шимон Гутман сделал Баруху Кишону.

Эйял лишь развел руками, давая понять, что ничего не слыхал об этом. Ури тем временем продолжил свой допрос, время от времени поворачиваясь к Мэгги и вводя ее в курс дела по-английски. Когда Эйял виделся со своим отцом? В воскресенье утром. Что сказал ему отец? У него какое-то «задание». Но это не удивило Эйяла, ведь вся жизнь Кишона состояла из выполнения одних сплошных «заданий». И именно поэтому его жена в конце концов развелась с ним и забрала сына. Да, после этого Эйял не видел отца и ничего не слышал о нем. Впрочем — тут парень виновато улыбнулся, — в понедельник он так нарезался, что вообще ничего не помнит и до сих пор приходит в себя.

— Эйял, отец говорил вам, что собирается в Женеву?

«Сейчас осторожно…» — подумала Мэгги.

— Куда? Это которая в Швейцарии? Нет. Когда ему предстоит поездка за границу, он всегда предупреждает и просит меня присмотреть за своей квартирой. С одной стороны, конечно, обидно, что меня используют в качестве сторожевого песика, а с другой стороны, у него там клево… и девчонку есть куда привести…

— Стало быть, вы уверены, что в Женеву он не собирался?

— Похоже, нет.

— Но после воскресенья не виделись и не разговаривали с ним? Неужели вы совсем не обеспокоены этим обстоятельством?

— Да я был спокоен, как танк, пока вы не пришли и не напугали меня…

Они забрали Эйяла из клуба, и теперь он сидел на заднем сиденье, мрачный, сосредоточенный и абсолютно трезвый. Ури по-прежнему продолжал расспрашивать его об отце. И ему удалось выудить у парня еще одну интересную подробность — во время их последней встречи Барух находился в очень приподнятом настроении и хвастался, что уцепился «за хвост жар-птицы» и это может быть «прелюбопытно».

Тем временем подошел черед одиннадцатичасовых «Новостей» по радио. Поджог на территории кибуца на севере страны был теперь центральной темой выпуска — полиция обнаружила в сгоревшем помещении человеческие останки. Власти заявили, что собранные улики позволяют им сделать вывод о налете палестинских боевиков из Йенина. Диктор сообщил, что происшедшее может иметь весьма негативные политические последствия и представляет собой новую опасность, которая нависла над и без того уже почти замороженными мирными переговорами между Израилем и Палестиной. Критика в адрес премьер-министра страны в связи с этим событием усилилась…

Мэгги на всякий случай глянула на дисплей своего мобильного — так и есть, пропущенный звонок. Из-за этой чертовой музыки в клубе она ничего не услышала. Дэвис оставил на автоответчике звуковое сообщение: «У нас новости, Мэгги. Палестинцы атаковали кибуц Хефциба — это на севере. Заместитель госсекретаря поручил мне передать тебе буквально следующее: „Скажи нашей красавице, что ее работа заключается в том, чтобы положить конец эскалации враждебности между участниками переговоров. А все остальные дела — побоку“. Я это тебе и передал. Извини, что невольно выступил гонцом дурных вестей».

А ведь заместитель госсекретаря был прав. Если она не накроет этот кипящий котелок крышкой, потом придется отскребать всю плиту. А она чем занимается? Играет в Индиану Джонса, разгадывает анаграммы и сравнивает рисунки на доисторических горшках. Но с другой стороны, она абсолютно уверена в том, что две эти смерти — Гутмана и Нури — как-то связаны между собой. И это «как-то» имеет прямое отношение ко всему, что здесь сейчас происходит. Если она сейчас все бросит и помчится успокаивать участников переговоров, это ничего не даст. Мэгги такое уже проходила. Дипломаты изрекут сплошь правильные слова, а вспышки насилия между тем будут продолжаться. Да нет, это не выход…

Через полчаса они добрались до квартиры Баруха Кишона. Эйял заметно нервничал и долго не мог попасть своим ключом в замочную скважину. После того как парень узнал, что случилось с родителями Ури, он не только протрезвел, но и серьезно перепугался. Наконец он распахнул дверь, тут же включил в прихожей свет и громко позвал отца.

— Эйял, внимательно осмотритесь вокруг, — приказал ему Ури и сам принялся оглядываться по сторонам, словно решая, можно ли использовать это место для съемок. — Очень внимательно! Может, чего-то нет или что-то лежит не на месте. Это важно.

Мэгги же тем временем спросила у Эйяла, где находится отцовский кабинет. Она решила следовать той же тактике, что и в доме Шимона Гутмана. Эйял кивком указал на письменный стол, приткнувшийся к окну в углу гостиной, а сам двинулся в сторону спальни.

— Эйял, а где компьютер? — растерянно окликнула его Мэгги.

— Какой компьютер? А, компьютер… Отец пользуется только ноутбуком, который всегда носит с собой. Это буквально часть его тела.

Черт! В квартире было очень мало вещей и много пустого пространства, она смахивала на мавзолей. Если тут нет даже компьютера, зацепиться решительно не за что. Ни книг, ни бумаг. Ничего. Тупик.

Она села за стол Кишона-старшего и нахмурилась. «Думай, девочка, думай… Должно же отыскаться хоть что-то!..» На столе был телефон, факс, дорогая шариковая ручка на специальной подставке и рядышком стопка бумаги для записей. Больше ничего.

Мэгги вздохнула, встала из-за стола и направилась было в поисках Ури, но вдруг что-то ее остановило. Она бегом вернулась к столу, вырвала из стопки бумаг верхний лист и подняла его на свет.

— Ури! Быстро сюда!

На листке бумаги отпечатались какие-то полосы и завитушки. Иврит, ясное дело. Мэгги живо представила себе, как Барух Кишон говорит по телефону с Шимоном Гутманом и что-то пишет на верхнем листке бумаги в стопке. Закончив разговор, вырывает этот лист, кладет себе в карман и уезжает из дома… оставив легкий отпечаток сделанной надписи на следующем листке.

Ури забрал его у Мэгги и прижал вплотную к одному из бра. Надпись стала видна четче. Ури отчаянно щурился, пытаясь разобрать написанное. Наконец взмахнул листком и обернулся к напряженно ждавшей его Мэгги:

— Это имя. Арабское.

— И как зовут человека, которого мы сейчас начнем искать?

— Афиф Авейда.

 

ГЛАВА 27

Иерусалим, предыдущий четверг

Эти звуки грели Шимону Гутману душу, хотя рядовому обывателю показались бы жуткой какофонией — пронзительный свист, грохот жестяных тарелок и резкие выкрики толпы. Все это было традиционным звуковым сопровождением любой манифестации — мощной по числу участников и по силе их боевого настроя.

За свою жизнь Шимон Гутман побывал на сотнях митингов и демонстраций, но давно уже не испытывал такой гордости за людей, которые сейчас его окружали, и такого подъема душевных сил. На площади Сиона собралась огромная толпа. Люди стояли плотно, плечом к плечу, над головами развевались десятки флагов и покачивались транспаранты, в воздух то и дело выбрасывались сотни рук со сжатыми кулаками, сотни глоток одновременно выкрикивали боевые речевки. И каждый участник шествия был облачен в оранжевое, в цвет протеста — оранжевые футболки, бейсболки, шорты. Многие даже размалевали оранжевой краской себе лица. Но вовсе не это обстоятельство наполняло сердце Шимона гордостью, а то, что в этом шествии противников политического курса премьера Ярива участвовало много молодежи.

Когда он кинул клич среди своих сторонников поддержать проведение этого шествия, он не особенно надеялся на молодых. В последние годы им была свойственна политическая апатия. Поколение Интернета и банковских кредитов — их больше интересовала собственная карьера и технические новинки из мира компьютеров и мобильной связи, чем судьба, скажем, Голанских высот и Хеврона. Им больше улыбалось полентяйничать на Гоа или полазить по горам в Непале, чем копаться в древних песках Иудеи и Самарии. Его собственный сын Ури, который одно время подавал большие надежды в армейской разведке, потом плюнул на все и погряз в своих дурацких съемках. Он казался Шимону Гутману олицетворением всего поколения.

Но сейчас он понял, что глубоко заблуждался. И был несказанно рад этому. Сейчас он видел, что молодежь вовсе не равнодушна к судьбе своей страны. «Вот они… тысячи и тысячи молодых лиц… — думал он, улыбаясь. — Тысячи и тысячи молодых голосов, которые говорят „нет“ предательству и измене, замышляемой нашим премьером. А мы, старики, просто увлеклись пессимизмом и неверием в наших детей. Мы все любим жаловаться на то, что их сейчас не заставишь подняться в полный рост, как мы поднялись в шестьдесят седьмом. А вот гляди ты… Воистину это шествие заткнет нам всем рты. И будь я проклят, если не радуюсь этому!»

Тем временем на площади запахло жареным. С противоположной стороны к манифестантам приближалась другая толпа, все больше тесня ряды полицейских и цепочку журналистов, находившихся на «нейтральной полосе». В той, другой, толпе тоже было много молодых людей, и на их лицах тоже была написана решимость. Их не объединял оранжевый цвет одежды, но плакатов и транспарантов было не меньше. Чаще всего на них встречался лозунг, выведенный на иврите и английском: «Нам нужен мир!»

Поначалу Шимон Гутман находился в голове оранжевой колонны — он и еще шесть заслуженных стариков, которые были зачинщиками шествия. Но по мере приближения неприятностей их незаметно оттеснили в сторону. И теперь в первых рядах шагали молодые и крепкие мужчины, готовые к драке. Две армии грозно надвигались одна на другую. В воздухе повисло напряжение. «Им бы лошадей да пики — ни дать ни взять средневековое сражение», — подумал Шимон. Он и глазом моргнуть не успел, как оказался в буквальном смысле на обочине. Но вовсе не обиделся.

Оранжевая колонна застыла на месте. Где-то в первых рядах над головами людей возник юноша в оранжевой футболке: его подняли на руках его товарищи. И он с ходу обратился к собравшимся — к своим и чужим — с пламенной речью. Гутман, наблюдая за ним, улыбался. Парнишка не был закаленным оратором и еще не знал одной простой вещи — когда говоришь в мегафон, орать не обязательно.

Шимон смотрел на него и улыбался. Ему казалось, что он смотрит сквозь призму времени на самого себя. Он был таким же в молодые годы. Он помог подняться на ноги целому политическому движению, и теперь его судьба была в надежных и крепких молодых руках. Что бы ни задумал Ярив, всегда найдутся те, кто скажет ему решительное «нет».

— Похоже, во мне здесь уже не нуждаются, — проговорил он сам себе и повернул в ближайший переулок.

У него было в запасе всего час-полтора перед условленной встречей с Шапиро и другими предводителями израильских поселенцев. А вечером еще теледебаты. Шимон Гутман сверился с часами. Ну что ж, можно свернуть в какую-нибудь кафешку, выкурить сигарету, подкрепиться чашкой двойного эспрессо. Но можно провести время и гораздо полезнее. Немного поразмышляв, Гутман склонился ко второму варианту.

Он миновал ворота Яффы, старательно игнорируя назойливых детишек, торговавших колой и почтовыми открытками с видами Старого города, и повернул в сторону арабского базара. Да, Шимон Гутман поддался своей главной слабости в жизни. У каждого своя страсть. У одних это вино, у других — женщины. Но Гутман знал кое-что и получше. Всякий раз, когда в нос ему ударял пряный запах древности, он забывал обо всем на свете и шел на него, как гончая по следу зайца.

Гутман быстро шагал по мостовым Старого города. После первой интифады, которая разразилась в конце восьмидесятых, мало кто из евреев осмеливался свободно разгуливать по этим улицам. Если, конечно, не считать Еврейского квартала и Западной стены. Арабские боевики, зарезавшие несколько неосторожных обывателей, нагнали на остальных великого страха.

Но Гутмана им испугать не удалось. Он свято верил в то, что этот город должен принадлежать евреям. Весь. А бояться ножей означало отказаться от веры. Именно по этой причине он в свое время оставил Кирьят-Арба. Его соратники посвятили себя основанию все новых и новых израильских поселений на дальних границах Самарии и песчаных пляжах Газа. У них это неплохо получалось. Но они совсем позабыли о самом главном — Иерусалиме. Им почему-то казалось, что этот город, бьющееся сердце всего Израиля, и так принадлежит евреям. Но им и в голову не приходило, что, пока они ломают себе голову над тем, как освоить все новые территории, арабы потихоньку прибирают к рукам Иерусалим. Восточная часть города уже, можно сказать, потеряна. А если так будет продолжаться и дальше, можно потерять и все остальное.

Поэтому Гутман взял за правило как можно чаще появляться в арабской части Иерусалима по поводу и без повода и демонстративно держаться здесь так же свободно, как и в западной части города, среди своих. Правду сказать, давалось это ему нелегко. Как ни крути, а приходилось оглядываться чуть ли не через каждые десять метров и то и дело пристально всматриваться в окна домов, мимо которых он проходил. И если уж совсем начистоту, то внешнее спокойствие было не более чем маской. Страх закрадывался в душу всякий раз, когда Гутман оставлял за спиной ярко освещенные улицы благополучного Еврейского квартала и погружался в полумрак и многоголосый гомон арабских районов. Борясь со своими чувствами, Гутман то и дело одергивал себя, чтобы слишком уж не торопиться, а выглядеть обычным жителем, свободно прогуливающимся по улицам родного города. Он свято верил в то, что Иерусалим принадлежал ему, и готов был рисковать ради отстаивания этой веры.

Всякий раз, бывая на арабском базаре, он сворачивал в несколько любимых лавочек. Не всегда ему удавалось посетить их все, порог некоторых он не переступал уже больше года. Все-таки яростная политическая кампания против премьера Ярива отнимала слишком много сил и времени…

Вскоре Гутман совершил свою первую остановку — у знакомого сувенирного магазинчика, вход в который едва ли не полностью скрывался под выставленным товаром, гроздьями свисавшим с обеих сторон. Хозяин показал Шимону старинный горшок, но вещь его не заинтересовала. Во второй и третьей лавочках хозяева, завидев Шимона, виновато разводили руками — они уже продали все лучшее, что у них было, и теперь ждали поступления новых партий. Шимон не уточнял, откуда именно им должен был поступить новый товар, но догадывался. Война в Ираке привела к бурному росту торговли антиквариатом и древностями на всем Востоке. В четвертой лавочке Шимон обратил внимание на россыпь древних монет. Надо будет рассказать о них Иегуде, старому нумизмату и отчаянному трусу, который еще ни разу не посетил арабский базар после первой интифады.

Гутман был уже на выходе с территории рынка, когда вдруг приметил еще одну лавчонку, в которой давно не бывал и про существование которой почти совсем забыл. Как и у всех остальных здесь, стеклянная витрина отсутствовала, просто глухая стена была сплошь увешана товаром. Войти внутрь оказалось сложно по той же причине. Товар располагался повсюду, в основном серебряные светильники, в том числе несколько девятисвечных — традиционные еврейские жертвенники-меноры. Гутмана всегда поражал предпринимательский прагматизм арабских купцов, которые ничтоже сумняшеся торговали национальными реликвиями своих врагов по вере.

Он рассеянно скользил взглядом по стенам, уже не чая зацепиться глазами за что-нибудь интересное, как вдруг услышал голос хозяина заведения:

— Здравствуй, профессор. Рад снова видеть тебя!

Афиф Авейда показался из-за своей убогой конторки, представляющей собой единственную в этой лавке стеклянную витрину, под которой были разложены ювелирные украшения — кольца и браслеты на бархатных малиновых подушечках. Афиф без колебаний протянул Шимону Гутману руку, а тот без колебаний ее пожал.

— У тебя хорошая память, Афиф. Я тоже рад тебя видеть, старый лис.

— Что заставило тебя, друг, вспомнить обо мне спустя столько времени?

— Да вот гулял, проходил мимо, решил заглянуть.

Афиф провел его через всю лавку. В дальнем углу у него располагалась «вип-зона» — старый продавленный диванчик и низкий столик с кальяном. В углу был еще один стол с доисторическим компьютером, обклеенным скотчем офисным калькулятором и распечатанной стопкой бумаги для принтера. Экран монитора покрывал толстый слой пыли. Авейда — как и многие другие его собратья по цеху — переживал нелегкие времена. Платежеспособные евреи из западной части города опасались наведываться сюда, а палестинцы не интересовались древностями и были озабочены лишь тем, как прокормить себя и свои многодетные семейства. Гутман знал об этом и втайне радовался — арабам, захватившим земли, которые были заповеданы Всевышним еврейскому народу, никогда не узнать здесь счастья и не добиться житейского благополучия.

Афиф перехватил взгляд Шимона, который вновь сверялся с часами.

— Ты, верно, хочешь обидеть меня и даже не выпьешь со мной чаю? Я велел сыну приготовить его, как только увидел тебя.

— Прости, Афиф. В другой раз. Я очень занят сегодня.

— Хорошо, будь по-твоему. Подожди! — Афиф на несколько секунду скрылся в крошечной кладовке. — Ничего особенного, но взгляни вот на это.

Он с горделивым видом поставил на стол перед Шимоном картонную коробочку, дно которой устилали искрившиеся при свете лампы фрагменты мозаики. Шимон протянул руку, переставил местами несколько кусочков, и мозаика образовала фигурку изящной птицы.

— Мило. Очень мило. Но не совсем по моей части.

— Я знал, что ты так скажешь. Но старый Афиф никогда не умел начинать сразу с главного. Ты очень хорошо сделал, что заглянул ко мне. Я как раз нуждаюсь в твоей ученой помощи. Недавно я получил партию товара, и мне намекнули, что там, откуда его взяли, есть еще. Но пока мне нужно разобраться с тем, который уже на руках.

Афиф опустился на корточки и достал из-под своего жалкого диванчика медный поднос, где были аккуратно, в четыре ряда, разложены двадцать глиняных табличек. Генри Блайт-Паллен продал их ему всего несколько дней назад. Глаза Шимона загорелись. Афиф звезд с неба никогда не хватал, но даже эти на первый взгляд рядовые черепки пробудили у Шимона Гутмана острейшее любопытство. Осознание самого факта, что они были свидетелями древних эпох, заставило его сердце биться сильнее. Он вновь глянул на часы. Без пятнадцати два. А в три ему уже нужно быть в Псаготе на совещании у Шапиро. Он успеет!

— Хорошо, Афиф, ты знаешь: я всегда рад помочь, — сказал он. — Условия, надеюсь, прежние?

— Конечно, друг! Ты переводишь мне их все, а в качестве платы за труд забираешь себе одну. Любую. По рукам?

— По рукам.

Авейда устроился на своем диванчике поудобнее и вооружился ручкой и блокнотом. Его лицо выражало вежливое ожидание. Гутман наугад взял с подноса одну из табличек и любовно взвесил ее на руке. По виду и по массе она напоминала обычную старую аудиокассету. Шимон поднес ее ближе к глазам и, прищурившись, внимательно изучил.

Палочки и галочки… Древнейший образец человеческой письменности… Клинопись… Вне зависимости от того, что именно сообщали эти таблички, они были почти бесценны, ведь это — письменные послания людей, живших на этой земле без малого пять тысячелетий назад! Древние шумеры записывали свои мысли, свой жизненный опыт, составляли торговые грамоты… и все это — за тридцать веков до рождения христианского Бога! А спустя еще двадцать столетий они попались на глаза ему, Шимону Гутману, в виде банальных на вид кусочков засохшей, окаменевшей глины… И благодаря им у него снова появилась возможность заглянуть в глубину веков, перекинуть незримый мостик от современной действительности к временам библейских патриархов… Он испытывал сейчас примерно то же чувство, что испытывает астроном в обсерватории американского штата Нью-Мексико с самыми гигантскими в мире телескопами, которые уловили вспышку звезды, взорвавшейся несколько десятков тысяч лет назад…

Шимон на мгновение зажмурился и живо представил себе древнего писца, старательно выводящего клинописные значки на еще теплой, еще совсем свежей глиняной табличке… Пусть даже это не царский указ, а всего лишь письмо к соседу или поручение для раба, собирающегося на базар… Какой путь проделала эта табличка сквозь столетия? От того, кто сделал надпись на ней, не осталось в этом мире ничего — даже трухи. Десятки поколений его потомков родились, состарились и умерли, а письмо, которое когда-то написал их предок, живо. И вот сейчас Гутман держит его в руках и способен прочитать то, что когда-то кому-то хотел сказать древний человек…

Много лет назад, когда Шимон Гутман сумел прочитать свою первую клинопись, он испытал настоящий культурный шок. Ведь для абсолютного большинства людей эти значки ничего не значат. Многие даже не догадываются о том, что это образцы человеческой письменности. Палочки, галочки, крючочки… Одиночные, парные, тройные… Вертикальные, горизонтальные, косые… Шимон до сих пор помнил, какие чувства захлестнули его, когда он с помощью профессора Манковица смог увидеть во всех этих бессмысленных каракулях совершенно связную фразу… древнюю и божественную: «И тогда Гильгамеш спустился к реке с рабами своими и узрел царя Агу и неисчислимые лодьи его…» В тот далекий день Шимон влюбился в клинопись и осознал, что пронесет это чувство до конца своих дней.

Негромко кашлянув, Шимон бросил быстрый взгляд на Авейду, давая ему понять, что готов диктовать.

— «Три овцы, три откормленных овцы и один двурогий козел…» — начал он.

Он не умел читать и понимать клинопись так же хорошо, как, скажем, английский, однако сам факт того, что Шимон умел расшифровывать эти надписи, ставил его в один ряд с очень и очень немногими экспертами. Собственно, в Израиле после смерти Манковица он и Ахмад Нури оставались единственными знатоками древнего клинописного письма. Впрочем (тут Шимон усмехнулся), Ахмад никогда бы не признал вслух, что живет в Израиле. Во всем мире было мало понимающих клинопись: два историка в Нью-Йорке, Фрондель из Британского музея в Лондоне, кажется, кто-то из русских… еще кто-то… При желании Гутман мог припомнить их всех по именам. Однажды он прочитал в «Минерве», что во все времена в мире не более ста человек умели разбирать клинопись. И Гутман подозревал, что число сильно завышено.

Покончив с первой табличкой, он взялся за другую. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять, о чем речь.

— Опись домашнего имущества при продаже хозяйства, Афиф. Перечислять, что тут есть в списке?

Следующая табличка рассмешила Шимона. Одна и та же фраза повторялась на ней десять раз.

— Школьное упражнение! Мальчишка учился писать.

Афиф тоже усмехнулся.

Переведенные таблички Гутман аккуратно складывал на стол. Решив в какой-то момент чуть передохнуть и глотнуть принесенного сыном лавочника чаю, он глянул на поднос. Там оставалось всего шесть табличек. Гутман вновь сверился с часами и понял, что уже опаздывает. Он взял следующую табличку и прочитал первые слова надписи по слогам про себя, лишь едва шевеля губами: «Аб… ра… хам… мар… те… ра… ах… а… на… ку…»

Гутман сначала весело улыбнулся, потом нахмурился и поднес табличку к самым глазам. Слова не исчезли. И прочитал он их правильно. Классическая старовавилонская клинопись. «Абрахам мар Терах анаку…» — «Я, Авраам, сын Тераха…» Кровь отхлынула от лица, уши заложило, в голове словно колокол ударил. Гутман чувствовал себя так, словно только очнулся от внезапного обморока и еще ничего не соображает, отчаянно пытаясь сориентироваться в пространстве и вспомнить, кто он такой. А когда Шимон сообразил, его накрыла ледяная волна паники. Дикий взгляд заскользил по начальным фразам надписи:

Я, Авраам, сын Тераха, пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, свидетельствую. Земля, в которую я отводил сына своего для предания его в жертву Всевышнему, — гора Мория; эта гора стала причиной раздоров между двумя сыновьями моими, нареченными Исааком и Измаилом. Пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, завещаю я, что гора Мория да будет отдана…

Что удержало Гутмана оттого, чтобы зачитать эти слова вслух? Как он смог себя не выдать? В последующие часы он не раз задавал себе эти вопросы, каждый раз обливаясь потом при мысли о том, что мог не удержаться. Это было наитие. Многолетняя привычка опытного покупателя не выказывать интереса к приглянувшемуся товару, ибо это приведет к автоматическому повышению его цены. Гутман не первый год бывал на этом базаре и в совершенстве постиг искусство торговли. Интересы купца и покупателя всегда диаметрально противоположны. Это аксиома. Торговля — ключевой момент при заключении сделки. Без нее не бывает восточного базара. И здесь все почти как в казино — изначальное преимущество у купца, он назначает цену и бьется за нее как одержимый. Но и у покупателя есть шанс. Если только он знает, как себя вести.

А может, в ту минуту в Гутмане вдруг проснулся политик и он понял, что эта жалкая табличка, которую он держал в своих подрагивающих руках, способна перевернуть все в этом мире?.. Сам ход истории человеческой цивилизации… С тем же успехом он мог сейчас держать руку на красной кнопке, нажатие которой привело бы к одновременному запуску всех ядерных ракет на Земле…

Наконец, может быть, сыграло роль особое отношение Гутмана к арабам. Во всех тех редких случаях, когда ему приходилось общаться с ними, он видел в них врагов, хитрых, коварных и опытных, и вел себя соответственно.

— Ну, все понятно… — придав своему голосу как можно больше небрежных ноток, сообщил он и положил табличку на стол, рядом с другими, уже расшифрованными. — Что там у нас еще?

— Погоди, друг, ты же не сказал, что было написано в этой.

— Ах да… Это опять опись имущества. Могу перечислить, что тут есть.

Афиф махнул рукой и сделал очередную запись в своем блокноте.

Затем Гутман перевел следующее послание, которое представляло собой навет одного крестьянина из Тикрита на своего соседа, адресованный мировому судье. Покончив с ним, Шимон быстро перевел и остальные. Он сам удивлялся, что у него это получилось, ведь все мысли его были обращены сейчас совершенно к другому. Точнее, мыслей не было. Его будто охватил ступор — он не мог думать ни о чем и с трудом заставлял себя расшифровывать новые и новые клинописные значки. Он даже не мог думать сейчас о том, как сделать так, чтобы Афиф отдал ему ту, главную, табличку…

Гутман никогда не умел хорошо играть в покер. Ему лишь казалось сейчас, что Афиф ничего не заподозрил, но он не был в этом уверен. Всю свою жизнь он открыто высказывал вслух то, о чем думал. Гутман не был дипломатом, но ярко выраженным трибуном — искренним и пламенным. И как ему тягаться с Авейдой, этим старым хитрым лисом, который собаку съел на рыночной торговле? Ему достаточно издали глянуть на покупателя, чтобы понять, сколько у того в кармане денег и как много товара удастся ему сбагрить. Афифу были известны все стандартные уловки покупателей, желавших сбить цену. Казалось, его невозможно обмануть.

Но у Гутмана не было иного выхода. И когда он трезво осознал это, ему в голову пришла неплохая идея.

— Так как поступим? — спросил он, отложив в сторону последнюю табличку. — Какую мне забирать?

— Любую, как договорились, друг.

— Хорошо, я беру вот эту.

— Письмо матери к сыну?

— Да.

— Погоди, друг, у меня больше нет таких, это письмо единственное в своем роде, оно же написано женщиной! Возьми что-нибудь другое, попроще. Прошу тебя, не грабь старика!

— Мы договорились, Афиф! Надо было сразу ставить свои условия. Зачем мне описи имущества и древние кляузы? Я ведь тоже хочу соблюсти свой интерес. И потом… — Он улыбнулся. — Кто из твоих покупателей поймет, где тут опись, а где стоящее письмо? Ты любую табличку можешь выдать хоть за царский манифест!

— Твоя правда, я бы так и сделал. Но за этими табличками ко мне уже едет коллекционер. Из Америки. Я обещал ему. Он молодой, умный, книг много прочитал. И везет с собой оценщика, а ты знаешь, что это такое. Прочитать-то он, может, и не прочитает, а как я ему в глаза смотреть буду? Этих не обманешь, я уж их повидал. Оставь мне письмо этой женщины, Аллаха молить за тебя буду! Пожалей Афифа, возьми опись. Их тут целых шесть штук. Одной больше, одной меньше…

— Ты напрасно так боишься оценщика. Поверить не могу, Афиф, что ты не сможешь обмануть клиента!

— Он большие деньги везет. Он за эти деньги с меня спросит, я знаю. Не могу я ему лгать. Старому Афифу конец тогда.

— Я понимаю, Афиф, но и ты меня пойми. Я ученый. Мне не нужна опись домашнего барахла. Мы заранее договорились о способе оплаты, я выполнил работу. Я же не в первый раз для тебя это делаю. И не в последний. Кто тебе этот оценщик? Ты его один раз в жизни увидишь, и больше вы никогда не встретитесь. А сможешь ли ты меня потом попросить что-нибудь сделать, если я уйду отсюда обиженным?

Гутман играл довольно убедительно, как ему казалось. Но с каждой минутой ему давалось это все труднее и он молил Бога, чтобы это поскорее кончилось.

— Хочешь, на колени перед тобой встану, профессор? Аллахом тебя заклинаю! Посмотри сам, как мне живется! Вспомни, чем я торговал раньше, и вспомни, какой на мне был халат! Где это все? Признаюсь тебе, что в прошлом месяце мне пришлось занимать деньги у брата, который живет в Бейруте. Ты представить себе не можешь, какое это для меня унижение. А тут впервые за долгое время добрый человек привез мне хорошие вещи…

— Хорошо, Афиф, будь по-твоему. Я не стану больше с тобой ругаться. Но в следующий раз, уж извини, я хорошо подумаю, прежде чем сворачивать в твою лавку. — Гутман протянул руку к табличке, которая начиналась словами: «Я, Авраам, сын Тераха…»

— Опись берешь?

— Опись, опись. Загляни в свой блокнот, она у тебя под девятым номером.

— Не обиделся?

— Обиделся.

Гутман аккуратно положил табличку в левый карман пиджака и обменялся с Афифом прощальным рукопожатием. Рука его была мокрая от пота.

— Что с тобой, друг? Плохо тебе, да?

— Душно здесь, Афиф.

— Воды хочешь?

— Нет, спасибо. Мне бы на воздух поскорее выбраться.

Гутман попрощался с лавочником и, спотыкаясь, торопливо направился к выходу. Оказавшись снаружи и переведя дух, он мгновенно определил, в какой стороне находятся ворота Яффы, и пошел туда, не вынимая руки из кармана. Он остановился отдохнуть лишь тогда, когда Старый город остался позади. Казалось, еще минута — и он грохнется наземь в глубоком обмороке. В голове шумело, мысли путались, сердце бешено колотилось, а перед глазами плавала пелена. Гутман не был способен сейчас ни о чем думать ясно. Волнами накатывал страх и восторг, рука занемела, но зато эта рука сжимала сейчас величайшую археологическую находку в истории науки: письмо, составленное рукой самого великого патриарха, отца трех вер — иудаизма, христианства и ислама. Завещание самого Авраама!

 

ГЛАВА 28

Иерусалим, четверг, 00:46

Они высадили Эйяла Кишона у центрального полицейского участка Тель-Авива. Тот решил заявить об исчезновении отца. Эйял был абсолютно убежден в том, что с его отцом случилась беда. Спасибо Ури, который рассказал ему о судьбе своих родителей и о звонке Шимона Гутмана Баруху, ставшем последним.

На обратном пути в Иерусалим Ури не переставая звонил в различные справочные, пытаясь отыскать следы загадочного Афифа Авейды. Все результаты Мэгги аккуратно заносила на бумагу. Наконец у нее образовался список из двадцати человек. Больше половины имен она сразу зачеркнула — эти люди жили слишком далеко от Иерусалима. Дантист, адвокат, шестеро крестьян, зеленщик и торговец антиквариатом, державший лавочку на арабском базаре в Старом городе. Так получилось, что род занятий этого человека телефонный оператор назвала в самую последнюю очередь. Но Ури и Мэгги не пожалели о том, что им пришлось так долго ждать.

— По-моему, все ясно.

— Вы уверены?

— У моего отца были личный дантист и личный адвокат, а с арабскими крестьянами он сроду дела не имел. Антиквариат, древности — это была едва ли не единственная тема, из-за которой мой отец мог заставить себя заговорить с арабом.

Они вернулись в Иерусалим далеко за полночь. Ури предложил сразу же отправиться на базар в Старый город, чтобы попытаться отыскать там Авейду, но Мэгги его урезонила. Какой базар может быть глухой ночью? Все лавки закрыты, им даже не у кого будет спросить, которая из них принадлежит Афифу Авейде. А его домашнего адреса они не знали.

Ури согласился с этими аргументами и отвез Мэгги к ее гостинице.

— Приехали, мисс Костелло.

Она вышла из машины и уже собралась было идти, как вдруг обернулась и, улыбнувшись, предложила:

— Может, кофейку?

* * *

Ури не относился к числу людей, которые любят выпить. Мэгги легко определила это, так как он вот уже почти полчаса баюкал в руках стакан с несколькими глотками виски и содовой. Ей невольно приходилось и себя одергивать, хотя она и жалела немного о том, что не может сейчас поступить с выпивкой из мини-бара так, как привыкла: глоток — и бутылочки нет, еще глоток — и второй нет.

— Расскажите, как это вы вдруг заделались кинорежиссером, — попросила она.

Они сидели в ее номере за угловым столиком. Мэгги незаметно для Ури сняла туфли и теперь блаженствовала, чувствуя, как отходят затекшие ступни.

— А что, собственно, рассказывать?

— Как вышло, что у вас получилось построить на этом карьеру? Все-таки киношники на дороге не валяются.

Ури улыбнулся, вспомнив, как сам расспрашивал ее о карьере переговорщика.

— А с чего вы вдруг взяли, что мне удалось построить на этом карьеру?

— Вы производите впечатление успешного человека.

— Да? Это вам только кажется. Хотя… Вы смотрели «Мальчики и истина»?

— Это где четверо разных ребят рассказывали о себе? Да, смотрела в прошлом году. Понравилось. А что? Уж не хотите ли вы сказать… что это вы сняли?

— Я.

— Господи! Поразительно! А я помню, тогда еще удивлялась, как это режиссеру удалось разговорить тех пацанов и заставить высказываться так откровенно… Честно скажу, я думала, их снимали скрытой камерой. По крайней мере в некоторых эпизодах.

— Не было там никаких скрытых камер. Просто у меня есть один секрет, который помог. Только я вам его не расскажу. Коммерческая тайна.

— Я буду молчать.

— Ну хорошо. Дело в том, что, когда ты встречаешься с человеком, которого собираешься снимать… Нет, не скажу. Откуда я знаю, что вам можно доверить такой секрет?

— Доверяйте смело, я унесу его с собой в могилу.

— Уговорили. Мой секрет — умение слушать.

— И все?..

Он улыбнулся, довольный произведенным эффектом.

— И все.

— И где же вы этому научились?

— От отца.

— От отца?! Вы извините меня, Ури, но ваш человек не производил впечатление внимательного слушателя.

— Он им никогда и не был. Отец всегда говорил. А мы с мамой слушали. У нас не было другого выхода. И в какой-то момент я понял, что буквально достиг в этом совершенства.

Ури сделал еще один крошечный глоток из своего стакана, а Мэгги вдруг поймала себя на мысли, что невольно любуется им. Да, пожалуй, у него было такое лицо, на которое смотришь и… не можешь оторваться.

— А теперь вы мне расскажите про себя.

— Я ведь уже рассказывала…

— Вы рассказали о том, что научились вести переговоры, наблюдая за матерью, но ни словом не обмолвились о том, почему стали переговорщиком.

Мэгги откинулась на спинку кресла и окончательно расслабилась. Впервые с момента встречи с Ури. Тот тоже сбросил с себя напряжение, и она была рада за него. Ему слишком многое пришлось вынести в истекшие несколько суток. А сейчас они оба сидели у нее в номере, неспешно потягивали виски и отдыхали. Мэгги знала, что это не может продолжаться долго и скоро закончится. Но она была благодарна Богу за то, что им выпала эта краткая минута отдохновения. А еще… ей просто приятно было находиться рядом с этим мужчиной. Она честно себе призналась в этом и даже не попыталась свести мысль к шутке, как бесчисленное число раз делала в аналогичных ситуациях… с другими мужчинами…

— Это не очень интересная история… сопливая и сентиментальная.

— А мне нравятся сопливые и сентиментальные истории.

Мэгги подняла на него глаза.

— Как-то очень давно мне предложили поехать за границу. Я там ни разу не была и согласилась. Поехала с миссией гуманитарной помощи в Судан. А там как раз бушевала самая настоящая гражданская война. Как в фильмах. Только хуже. Однажды мы наткнулись на совершенно выжженную деревню. Вы бы видели те трупы… оторванные конечности… вспоротые животы… раскроенные головы… Они валялись по всей деревне. А еще там были дети. Живые, но брошенные и обреченные. Они ходили среди своих мертвецов как зомби. Налет на деревню произошел на их глазах. На их глазах убивали отцов, насиловали матерей и старших сестер… а потом тоже убивали. Мы были там два часа. Я насмотрелась… И уже тогда решила, что, если есть возможность положить конец войне… хотя бы приблизить ее окончание… это необходимо сделать.

Ури молчал, внимательно глядя на нее поверх своего стакана.

— Тогда я сделала свой выбор. А когда спустя много лет попыталась выбросить все это из головы, то у меня толком не получилось. И вот я снова на войне.

Он удивленно нахмурил брови.

— А, так я вам еще не говорила? Это моя первая командировка за целый год. Меня достали из нафталина, заставили вернуться с заслуженного отдыха и вновь погнали в бой. — Мэгги надоело притворяться, и она одним махом осушила свой стакан. — Против моей воли, кстати.

— А почему вы ушли на заслуженный отдых?

— Да… так получилось. Тоже, кстати, с Африкой связано. Ну, словом, я помогала на мирных переговорах в Конго. Там гибли тысячи, но всем на это было наплевать. Я пахала как проклятая. У меня ушло восемнадцать месяцев на то, чтобы посадить противоборствующие стороны за стол переговоров. Друг напротив друга. А потом еще несколько недель мы с ними учились общаться спокойно и без ненависти. И вот буквально за пару дней до подписания мирного соглашения, все детали которого уже, считайте, были согласованы… — Мэгги решительно плеснула себе еще, — я совершила ошибку. Ее можно было бы назвать дурацкой, если бы она не стала роковой. Я до сих пор удивляюсь, как могла… как… Ну, как бы то ни было, а ее следствием стал срыв переговорного процесса и, соответственно, возобновление военных действий с обеих сторон. Вот такая грустная история.

— Да уж…

— Мне пришлось спешно покинуть Конго. Я ехала в аэропорт и смотрела на дорогу. И вновь видела детей. Брошенных и обреченных. Я смотрела им в глаза и знала, что подвела их, отняла у них надежду. Я совершила преступление. Ведь когда идет война и ты знаешь, что, кроме нее, ничего иного быть не может, как-то свыкаешься. А когда тебе дарят надежду на мир, а потом отнимают… это хуже. Это не по-людски… — Одинокая слезинка скатилась у Мэгги по щеке. — И знаете, Ури, я запомню эти лица на всю жизнь.

Ури поставил стакан, поймал руку Мэгги и сжал ее в своей. Потом он поднялся из-за стола и, не выпуская ее руки, заставил подняться и Мэгги и обнял.

Он старался утешить ее, гладил рукой по волосам, но слезы от этого становились только обильнее. А впрочем, может, это и было для Мэгги настоящим утешением.

Время для них остановилось. А пошло вновь в тот момент, когда их губы соприкоснулись. Они целовались робко, целомудренно, словно боясь спугнуть зыбкое очарование этих секунд. Ури обнял Мэгги крепче и привлек к себе. Его ладонь задела ее правую грудь, и по всему телу Мэгги прокатилась волна возбуждения. Затем Ури наткнулся на полоску голой кожи между юбкой Мэгги и блузкой и нежно провел по ней подушечками пальцев. Он никак не ожидал, что эта робкая ласка вызовет такую реакцию…

Мэгги резко оттолкнула его и теперь стояла перед ним, тяжело дыша.

— Что? Что случилось?

Мэгги вместо ответа стала отступать назад, наткнулась на край постели и тяжело опустилась на нее. Пошарив рукой слева от себя, она отыскала выключатель ночника, и комнату залил мягкий свет.

Очарование исчезло.

— Прости, прости… — повторяла Мэгги, закрыв лицо ладонями. — Я… я не могу.

— Тебя дома кто-то ждет?

Странно, но она даже не вспомнила сейчас об Эдварде.

— Нет. Не в этом дело.

— А в чем же?

— Я не сказала, какую именно ошибку совершила тогда… в Конго. Я переспала с представителем одной из сторон, участвовавших в переговорах. С одним из полевых командиров. — Она подняла на Ури заплаканные глаза. — Разумеется, все это мгновенно открылось. Противоположная сторона тут же обвинила меня в шпионаже в пользу их оппонентов. Переговорам пришел конец.

Ури вздохнул.

— И после этого тебя отправили в отставку?

— Нет, я сам ушла. Я согрешила и сама себя наказала… — Она сделала попытку улыбнуться, но у нее это получилось весьма жалко: губы по-прежнему дрожали, а глаза распухли от слез. Впрочем, Мэгги рада была, что выговорилась. — С тех пор все окружающие только и делали, что убеждали меня, будто жизнь продолжается. Особенно усердствовал Эдвард. Жизнь продолжается, хватит оглядываться назад и все такое… Но у меня не получается не оглядываться назад. И меня в ночных кошмарах по-прежнему будут преследовать лица тех детей. До тех пор по крайней мере, пока я не искуплю свою вину перед ними. А я искуплю ее, Ури, вот увидишь. У меня больше нет права на ошибку.

— Но, Мэгги… — Он улыбнулся. — Я ведь не участвую в переговорах и не представляю ни одну из враждующих сторон.

— Ты израильтянин, а этого достаточно. Ты сам знаешь, что у вас тут творится. Если пожал руку еврею, ты враг палестинского народа. Если пообедал с арабом, израильская разведка тут же сядет тебе на хвост.

— Хорошо, допустим. Но кто узнает?..

— О, уверяю тебя, что те, кому надо, узнают… — Мэгги не могла смотреть ему в глаза. Вместо этого она опустила взгляд на пол, боясь, что, если поднимет на Ури глаза, ее решимость может дать трещину.

— Что ж… — проговорил Ури после долгой паузы. В голосе его явно слышалась горечь.

А Мэгги поднялась с постели, подошла к двери номера и распахнула ее.

— Прости меня, Ури… Пожалуйста, прости.

Ури подошел к ней, тронул ее плечо, а потом молча вышел.

 

ГЛАВА 29

Иерусалим, четверг, 07:15

Мэгги рывком села на постели. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. У нее ушло несколько секунд на то, чтобы вспомнить, где она находится и что именно ее разбудило. Ага, телефонный звонок. Она сама попросила горничную будить ее каждое утро, но это вовсе не значило, что вставать рано ей было легко. Энергично растерев руками щеки, чтобы окончательно проснуться, она сняла трубку.

— Да?

— Мэгги? Это Роберт.

Господи… Мэгги попыталась сосредоточиться.

— Привет, слушаю.

— Через пятнадцать минут внизу.

За чашечкой кофе Роберт Санчес, заместитель госсекретаря США, поведал ей очередные дурные вести. Участники переговоров утверждали, что прилагают все силы к тому, чтобы ситуация не вышла из-под их контроля, но их слова расходятся с действительностью. Вооруженные стычки уже имели место в Йенине и Калькилии. Израиль вновь занял ряд населенных пунктов в Секторе Газа. Палестинцы сообщили о том, что в истекшие двое суток израильтяне убили десять детей. А сегодня утром в Нетанье случилось и вовсе невообразимое — школьный автобус с еврейскими детьми был взорван шахидом, который врезался в него на машине, начиненной взрывчаткой.

— Весь этот чертов регион готовится к войне, Мэгги. Если бы речь шла только о ракетных обстрелах севера Израиля боевиками «Хезболлы» с территории Ливана — это бы еще ладно, но мне стало известно о том, что Сирия объявила частичную мобилизацию и стягивает войска к Голанским высотам. А Египет и Иордания отозвали своих послов из Тель-Авива… Вот посмотри.

Он протянул ей свежую подборку прессы. Мэгги наискосок пробежала глазами заметки на первых полосах «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Журналисты сравнивали сложившуюся сейчас на Ближнем Востоке ситуацию с той, что наблюдалась в этом же регионе в 1967 и 1973 годах, когда по этим землям прокатились страшные, опустошительные войны.

— Только на сей раз все будет гораздо хуже… — вздохнул Санчес. — Половина стран региона тайно или явно обладает ядерными зарядами. И если они начнут играть со спичками, окна повылетают даже в Арканзасе.

Прогноз, что и говорить, не внушал оптимизма. Но Мэгги все равно была рада встречать это утро за чашкой крепко