Иерусалим, четверг, 15:38

У Мэгги упало сердце — словно лифт, на котором она ехала, внезапно сорвался в шахту. Как ни крути, а они с Ури невольно превратились в ангелов смерти, которые несли на своих крыльях погибель каждому, кого эти крылья задевали даже легонько. Все люди, с которыми так или иначе был связан Гутман-старший и о существовании которых узнавали они с Ури, умирали. Сначала отравили его мать; затем хладнокровно зарезали прямо на улице Авейду; потом подстроили аварию Кишону в горах Швейцарии; и теперь вот убили Давида Розена за то, что имел несчастье быть личным адвокатом Шимона Гутмана.

Ури, охваченный, видимо, тем же чувством, что и Мэгги, медленно приблизился к столу и, наклонившись над Розеном, легонько коснулся его шеи. В следующую секунду он приглушенно вскрикнул и отшатнулся, будто его ударило электрическим разрядом. То же самое произошло и с адвокатом — он вдруг дернулся и едва не свалился с кресла.

Все трое пораженно уставились друг на друга.

— Черт возьми, Ури, как ты ко мне подкрался?!

Розен был абсолютно сед и невероятно худ, с волосами, похожими на паучьи лапы. На носу очень смешно смотрелись старомодные очки в оправе. Рубашка адвоката, светлая, с короткими рукавами, успела изрядно помяться, пока он спал.

— Вы же сами просили меня приехать!

— Я просил, но когда? Вчера! И ты приехал вчера? Я что-то не припоминаю!

Розен, видимо, не до конца проснувшись, принялся шарить по столу в поисках очков. Мэгги обратила внимание, что английский у адвоката безупречен, как у коренного лондонца.

— Давид, проснитесь наконец! Мы созванивались сегодня утром!

— Господи, неужели? Я всю ночь летел из Англии, вымотался так, что ничего не соображал. Думал, хоть поспать мне дадут по-человечески… Так сегодня еще четверг, ты говоришь? Ну, дела…

Ури красноречиво взглянул на Мэгги: «Вообрази себе: наша судьба в руках этого человека!»

— Вот именно, господин Розен, сегодня еще четверг. Вы позвонили мне утром и сказали, что меня здесь ждет послание от отца.

— Точно, точно, вот голова садовая… — Адвокат стал рыться в ящиках стола. — Он передал мне его на прошлой неделе. Приехал в кои-то веки, я ему чаю хотел… а он говорит, мол, времени… — Розен вдруг оборвал себя на полуслове, пораженно уставился на Ури, затем вскочил из-за стола и бросился к нему: — Господи, что я говорю! Прости, прости старика. Иди ко мне, мой мальчик!

Ури позволил Розену себя обнять, причем лицо у него стало как у школьника, которого тискает давно не видевшая внука бабушка, приехавшая из глухой провинции.

— Как у вас с сестрой? Вы-то как, а?

— Все в порядке, все в полном порядке… Господин Розен, позвольте представить вам Мэгги Костелло. Она аккредитована при посольстве США и, скажем так, помогает мне…

Ури надеялся, что такого объяснения старику будет достаточно, но увы…

— А при чем тут американское посольство? И в чем, собственно, помогает?

— Она из дипломатической миссии, оказывает посреднические услуги на переговорах.

— Ну, это я уже понял, а тебе-то она с какой стати помогает и в чем именно?

«Он немолод и рассеян, но не идиот же…» — подумала Мэгги.

Ури вкратце рассказал то, что мог. Его мать отчего-то доверилась Мэгги, а теперь и он доверился ей; Мэгги помогает ему разобраться в тайне гибели отца. Получилось скомканно и сбивчиво. Понимая это, Ури подытожил прямым призывом:

— Господин Розен, одним словом, я ей верю и у меня от нее секретов нет.

— Отлично! — До адвоката наконец дошло. — Тогда держи!

И он, перегнувшись через стол, передал Ури простой белый конверт. Тот принял его как бесценную реликвию и, затаив дыхание, распечатал. На лице его отразилось недоумение: в конверте был диск.

— Нужен ди-ви-ди! — воскликнул Ури. — У вас есть на чем это посмотреть?

Розен развернул было к себе монитор своего рабочего компьютера, но Ури, обойдя вокруг стола, молча и настойчиво попросил адвоката освободить ему место. Сейчас ему было не до любезностей. Он вставил диск в приемник DVD-привода и запустил программу воспроизведения. Мэгги стояла справа от него, Розен — слева.

Поначалу экран был черен, но через несколько секунд на нем проступила надпись, выполненная на иврите.

— «Послание для Ури», — перевел Гутман-младший.

А затем они все увидели его отца. Он сидел у себя дома за столом, перед ним был экран домашнего компьютера, но смотрел он не на монитор, а в камеру. Мэгги вспомнила, что на столе у него валялась видеокамера. Очевидно, он находился в кабинете один, когда записывал это видео.

Гутман выглядел совсем иначе. Не так, как на кадрах телевизионной хроники. Даже трудно было представить, что это тот же человек. Под глазами его темнели круги от недосыпания и сильного переутомления, взгляд был более чем серьезен, в глазах строгость.

— Ури якири…

— «Мой дорогой Ури, — с ходу начал переводить Гутман-младший. — Надеюсь, тебе не придется увидеть эту запись. Если все будет хорошо, я просто заберу ее на следующей неделе у Розена и ему не придется вызывать тебя. Но я не могу рисковать и записал это послание на случай моего… внезапного исчезновения или даже смерти, ибо, Ури, все возможно. Мне остается лишь уповать на то, что Господь пожалеет меня и позволит мне самому во всем разобраться, чтобы не пришлось еще впутывать тебя…

…Но я понимаю также, что вступил на очень скользкий путь. И если мне суждено сорваться, будет непростительной ошибкой, даже преступлением, если я заберу свою тайну вместе с собой в могилу. Ибо мне, сынок, посчастливилось наткнуться на открытие, столь же древнее, сколь и великое. Оно способно изменить весь наш мир. Мы много спорили с тобой по самым разным поводам, много ругались. Не удивлюсь, если ты решишь, что я и сейчас все преувеличиваю. Но я хочу, чтобы ты знал — на сей раз в моих словах нет ни грамма преувеличения. Ни единого грамма».

Ури вдруг нажал на кнопку «Пауза». Обернувшись к Мэгги, он одними губами прошептал:

— Прослушка…

И был абсолютно прав. Розен звонил ему утром. Израильской разведке, или кто там «пас» их с Мэгги, этого звонка было вполне достаточно для того, чтобы нагрянуть к Розену и утыкать всю его контору подслушивающими и записывающими устройствами. Тем более что сам Розен дрых сном праведника.

Ури поднялся из-за стола и принялся рыскать по комнате в поисках чего-то такого, что было известно лишь ему одному. Наконец он включил телевизор, отыскал на одном из каналов американское шоу «Колесо фортуны» — сплошные крики, визги и аплодисменты, — затем развернул телевизор экраном к стене и вернулся за стол.

— Скрытые камеры очень часто вмонтируются именно в телевизор, который служит людям окном в мир, а разведчиком — в их личную жизнь.

За всем этим Розен наблюдал с немым удивлением.

Ури продолжил просмотр, предварительно снизив громкость, и переводил отцовские слова Мэгги чуть не на ухо. Мэгги стояла, наклонившись над ним и прикрыв глаза, что всегда помогало ей сосредоточиться.

— «Пару дней назад мне повезло сделать величайшее археологическое открытие всех времен. Любой ученый, получивший на руки такую находку, немедленно стал бы знаменит на весь мир и богат как Крез… Сам понимаешь, что уже одно это заставляет меня теперь бояться за свою жизнь и поминутно оборачиваться назад. Но моя находка бесценна вовсе не этим. Ты отлично меня знаешь и уже, наверно, понял, что я вновь говорю о большой политике». Еще бы не понять… — пробормотал Ури от себя. — «Ну хватит предисловий. Давай приступим к делу. Итак, Ури, держись за стул. Я отыскал личное завещание самого Авраама Авину. Да, ты не ослышался. Завещание Авраама, великого библейского патриарха. Вот ты уже не веришь мне и кривишь губы в своей традиционной ухмылке, которая, кстати, передалась тебе по наследству от меня самого. Но вот взгляни-ка своими глазами. Что ты теперь скажешь?»

В следующую минуту глаза и рот Мэгги широко раскрылись. Ури, замолчав, также вперил пораженный взгляд в экран адвокатского компьютера. Шимон Гутман достал откуда-то — никто из них не видел, откуда именно, — небольшую глиняную табличку и чуть придвинул ее к объективу видеокамеры. При этом у самого Шимона на лбу заблестели невесть откуда взявшиеся бисеринки пота.

— «Я не дам тебе возможности увидеть, что здесь написано, Ури. Бог его знает, в чьи руки может попасть эта запись. Думаешь, я параноик? Возможно. А скорее всего нет. Пойми, сын, многие люди готовы будут пуститься во все тяжкие, чтобы прочитать этот текст и заполучить себе саму табличку».

— Он прав, — шепнула Мэгги.

— «Ты, конечно, захочешь задать мне очевиднейший вопрос: с чего я взял, что табличка подлинная? Не буду утомлять тебя техническими подробностями, рассказывать о том, как я устанавливал возраст и происхождение глины, сверял язык и стилистику, особенности печати и прочее. Скажу лишь, что все это со всей определенностью говорит мне: табличка взялась из той эпохи и из тех мест, где жил Авраам. И клянусь тебе как ученый: ни один уважаемый эксперт не усомнится в подлинности таблички. И еще одно немаловажное обстоятельство, которое говорит в пользу моей версии. Никто не пытался всучить мне эту табличку, никто не был заинтересован в том, чтобы я увидел и распознал ее. Я наткнулся на завещание Авраама совершенно случайно, прогуливаясь по арабскому базару в Старом городе. Обрати внимание, никто меня туда не гнал, ни о каких встречах я ни с кем не договаривался и в ту лавку заглянул в самый последний момент, когда уже хотел уходить. У меня не было никакого плана, Ури…

…Теперь ты спросишь — откуда могла взяться эта табличка в жалкой лавке? Не знаю. Не знаю, кто именно принес ее туда, но мне совершенно ясно, что она из Ирака. Либо ее выкопали прямо из земли, либо украли из коллекции или даже из Национального музея. Знал ли ее прежний владелец о том, чем владеет, — неизвестно. И мы никогда этого уже не узнаем. Если предположить, что она хранилась в фондах Национального музея Багдада, все становится еще интереснее. Она никогда не экспонировалась. Почему? Затерялась среди прочих, и на нее никто не обращал внимания? Или багдадские ученые знали, что у них в руках, и намеренно прятали это сокровище?.. В любом случае ясно лишь то, что она из Ирака. Кстати, именно на территории этой страны некогда располагался легендарный город Ур, в котором родился Авраам… — Шимон вдруг усмехнулся. — Впрочем, почему я говорю об Уре в прошедшем времени? Он и сейчас стоит… Итак, Ури, главное — табличка подлинная и текст, начертанный на ней, тоже подлинный. Этим текстом Авраам подводит итог всей своей жизни. Нам известно, что он скончался в удивительно преклонном возрасте — ста семидесяти пяти лет — в Хевроне. Оба его сына — Исаак и Измаил — находились рядом с отцом, когда тот составлял это завещание. Вполне логичная гипотеза, ведь Тора свидетельствует о том, что именно сыновья похоронили Авраама. Этим завещанием отец хотел положить конец распрям между своими детьми, возникшим из-за наследства. Мы знаем из священных текстов, что Авраам завещал Израиль младшему сыну Исааку и через него — евреям. Знаю, отлично знаю, Ури, что ты и твои друзья из лагеря левых всегда были не согласны с этим. Но ты возьми Писание и открой его. Скажем, Бытие, пятидесятую главу, стих двадцать третий: „И сказал Иосиф братьям своим: я умираю, но Бог посетит вас и выведет вас из земли сей в землю, о которой клялся Аврааму, Исааку и Иакову“. Или возьми, к примеру, Исход, главу тридцать третью, стих первый: „И сказал Господь Моисею: пойди, иди отсюда ты и народ, который ты вывел из земли Египетской, в землю, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: потомству твоему дам ее!“ Или из Второзакония, главы тридцать первой, стиха двадцать третьего: „И заповедал Господь Иисусу, сыну Навину, и сказал ему: будь тверд и мужествен, ибо ты введешь сынов Израилевых в землю, о которой Я клялся им, и Я сам буду с тобою“. Все эти строчки свидетельствуют в пользу версии, согласно которой Господь заповедал всю землю Израилеву евреям, не так ли, Ури?..

…Но Иерусалим — отдельная песня. Именно он и стал причиной усобицы между детьми Авраамовыми, и кстати, по сию пору является яблоком раздора для народов, ими порожденных. В тексте Иерусалим, разумеется, не упоминается. Когда составлялось завещание, его еще не было. Но из контекста четко видно, что именно это место не поделили между собой Исаак и Измаил. И отец решил разрешить их спор до того, как навечно сомкнет веки. Он, очевидно, пригласил в Хеврон нотариуса… этакого адвоката тех далеких времен… и постановил ему составить завещание. Чтобы раз и навсегда положить конец всем ссорам.

В тексте своего послания старик Авраам говорит лишь о горе Мории. Он не рассказывает в подробностях о сути спора, полагая его очевидным для себя и для тех, кто собрался тогда у его смертного одра. Ури, ты только вообрази себе, какие страсти бурлили в этом семействе! Ведь гора Мория — совершенно особенное место. Именно там, по Писанию, Авраам был готов принести в жертву Исаака. И все завещание сводится к тому, что Авраам окончательно решает, кто будет наследовать эту гору…

Дорогой сын мой, тебе не надо объяснять всю значимость сделанного открытия. Ты сам не хуже моего знаешь, что творится сейчас в нашей стране. И ты отлично знаешь, кто и как всегда оспаривал эту землю друг у друга. Завещание Авраама обладает абсолютной силой и авторитетом. С ним не поспоришь. Если выяснится, что он отдал эту землю евреям, то как можно будет после этого помыслить о добровольном компромиссе с арабами? В нарушение завета Авраамова? А если выяснится другое? Тебе известно, что наши заклятые враги — ХАМАС — исключительно религиозны. Для них слово Авраама такой же закон, как и для евреев. И если они узнают, что старик завещал Харам аль-Шариф наследникам Измаила, им больше не о чем будет говорить с нами, евреями. А если в завещании, напротив, обнаружатся неутешительные для них вести, как они себя поведут, эти правоверные мусульмане?..

…К чему я все это говорю… А к тому, что слишком многие будут заинтересованы в том, чтобы ни при каких обстоятельствах не предавать завещание Авраама гласности. Это накладывает на меня огромную ответственность. Очень важно, пойми, жизненно необходимо, распорядиться этим сокровищем правильно. Сегодня вечером я попытаюсь встретиться и поговорить с нашим премьером. Но если вдруг со мной что-нибудь случится — не дай Бог, конечно, — вся ответственность за дальнейшую судьбу моего открытия падет на твои плечи, Ури…»

При этих словах Мэгги ободряюще коснулась рукой плеча Гутмана-младшего.

— «Как видишь, я не раскрываю вслух содержание завещания. Я не хочу рисковать. Как я уже говорил, нельзя исключать того, что даже сама запись эта попадет не в те руки. Но если со мной случится беда, моя миссия станет твоей миссией. Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…

Мы с тобой часто ругались и вообще плохо ладили в последние годы, сынок. Но забудь про все это! Лучше вспомни старые добрые времена и ту поездку, которую я тебе устроил на бар-мицвах. Помнишь, Ури? Вспомни…

Поиск стоит начать с Женевы. Но не с того города, о котором слышал каждый школьник. Я имею в виду другое, более современное место, где каждый может быть тем, кем захочет. И когда будешь там, хорошенько вспомни ту нашу поездку…

Ури! Если я уйду из этой жизни, ты найдешь меня в другой. Она есть. Удачи, сын!»

Экран погас. Давид Розен переступил затекшими ногами. Он был потрясен увиденным и услышанным. Как и Мэгги. Что до Ури, то тот пребывал… в бешенстве!

Он изо всех сил лупил по клавиатуре, пытаясь отыскать на отцовском диске что-нибудь еще. Но ничего больше на нем не было.

— Не может быть… Не может быть… — будто в бреду бормотал он.

Вновь включив запись, он перемотал на самый конец и вновь убедился в том, что после слов «Удачи, сын!» все заканчивается.

— Господи! — воскликнул он, и в голосе его были ярость и мука. — Поверить не могу! Но как это похоже… Как это похоже на него, будь он трижды проклят!

— Ури, о чем ты? — осторожно подал голос Розен.

— Я?! Я вот об этом! Об этом, черт возьми! Давайте теперь, друзья, похлопаем! Он, наверно, ждал от нас этого, старый клоун! Мало ему того, что он сам лишился жизни! Мало ему того, что из-за него убили мать и теперь могут убить еще бог знает сколько людей, включая меня, его сына! И что же? Он открыл нам свой секрет? Черта с два! Он все никак не наиграется! Даже после смерти! Псих!

— Ури… — Мэгги пыталась говорить максимально спокойно и рассудительно. — Но разве он не намекнул нам? Ты помнишь, что он сказал про Женеву?

— Да не слушайте вы его, ради всего святого! Какая, к чертовой матери, Женева?! Во всей этой галиматье нет ни одного слова правды!

— Но почему? Почему ты так уверен?

— А вот я тебе говорю: это все вранье! От начала и до конца!

— У тебя есть основания так думать?

Он поднял на нее красные глаза.

— Сколько угодно. Ну, начать хотя бы с этих его слов: «Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…»

— И что тут такого криминального?

— Все просто, Мэгги! Очень просто! У моего отца никогда не было никакого брата!

Мэгги и Ури покинули контору Розена, пребывая в смятенных чувствах. Они до сих пор не могли оправиться от шока и уложить в головах увиденное и услышанное. Наконец, они были слишком заняты разговором друг с другом, чтобы услышать, как адвокат снял трубку своего телефона и начал набирать какой-то номер, едва только за ними закрылась дверь. Когда же они вышли на улицу, Розен уже просил позвать к трубке человека, которого и он, и Шимон Гутман всегда считали своим боевым и идейным соратником.

— Да-да, немедленно! Мне срочно необходимо поговорить с Акивой Шапиро!