Любовь красного цвета

Боумен Салли

Часть вторая

ЕВРОПА

 

 

9

Mайну разбудил звук церковных колоколов. Во сне она гуляла по каким-то поросшим травой холмам, и поначалу ей показалось, что это звенят колокольчики на шеях коров. Потом они превратились в бубенчики на санях, на которых они со Старом летели по заснеженному полю, а затем сон начал таять, и девушка поняла, что звук доносится с колокольни за окном. Майна потянулась, открыла глаза и напрягла память. Она вспомнила эту комнату, матрац, на котором лежала, накрывавший ее плед, украшенный пришитыми к нему лоскутами в виде синих военно-морских звезд и красных шестиугольников, вспомнила, что она находится в Париже.

Затем Майна села, потерла глаза и улыбнулась. Стар говорил, что должен будет выйти по делам, а ей велел отдыхать. Значит, он вернулся, поскольку сейчас сидел на маленьком деревянном стульчике напротив нее и следил за ее пробуждением.

– Сколько времени, Стар?

– Время второй мессы. Уже – восемь.

– Мессы? Ты хочешь сказать, что сегодня – воскресенье?

– Вот именно. Поездка была тяжелой, ты очень устала, а потом мы еще долго искали это место. Ты спала целые сутки. Хочешь позавтракать? Здесь неподалеку есть одно симпатичное кафе.

– Да, я ужасно проголодалась. Наверное, из-за твоей таблетки я так разоспалась. Хорошо бы позавтракать, Стар.

– На первом этаже есть небольшая ванная, можешь туда наведаться. Смотри, я купил тебе подарок, когда выходил на улицу. Косынка. Голубая косынка. Она – под цвет твоих глаз.

Движением иллюзиониста он вытащил из кармана косынку. Она была шелковой, легкой, чудесного цвета – как крылья зимородка. Майна радостно вскрикнула. Стар неторопливо поднялся и вручил ей подарок.

– Повяжи ее на голову, – сказал он. – Нам нужно соблюдать осторожность, Майна. Даже здесь.

Майна неуверенно посмотрела на юношу.

– Я ведь смогу вскоре позвонить родителям, правда, Стар? Я не хочу, чтобы они волновались. Если сегодня – воскресенье… Ой, Стар, моя мама, должно быть, сходит с ума! Я должна сообщить им, что со мной все в порядке. Я не скажу, где мы.

– Конечно, ты можешь им позвонить. – Стар улыбнулся, и Майне показалось, что от этой улыбки в комнате стало светлее. – Если бы ты не спала так долго… Можешь позвонить из кафе – там есть телефонная будка. Пойдем, моя маленькая Майна. – Он взял ее руки в свои. – Это – приключение, не забывай. Наше приключение. А потом… – Стар умолк, и Майна увидела, как изменилось его лицо.

– Что потом? – спросила она, глядя в его насторожившиеся и потемневшие глаза.

– У меня назначена одна встреча, вот и все. Мы с тобой поедем в аэропорт Шарля де Голля, а когда окажемся там, ты сама решишь, что тебе делать дальше. Оттуда каждый час вылетают рейсы в Англию. Если хочешь, я посажу тебя на самолет, и ты уже сегодня окажешься в Лондоне.

– Правда? – Майна неуверенно посмотрела на Стара. – Но ведь у меня нет денег на билет. У меня вообще нет ни гроша. Все, что у меня было, я отдала Кассандре.

– Никаких проблем. – Стар сделал неуловимое движение, и в его ладонях оказалось несколько бумажек. – Франки, доллары, фунты. Тут – гораздо больше, чем на билет до Лондона. Скажи только слово, Майна, и мы поедем вместе. Мы можем отправиться в любой уголок мира.

– Я не могу позволить тебе платить за меня, – нахмурилась Майна. – Только при условии, что я потом верну тебе долг.

– Давай пока не будем спорить на эту тему. Кто знает, может быть, оказавшись в аэропорту, ты и не захочешь уезжать? А теперь – поторопись, погода чудесная, сейчас мы с тобой сядем в кафе и будем любоваться солнцем над Парижем. Париж – один из четырех красивейших городов мира. Стар произнес это очень серьезным тоном.

– А какие – три остальных?

– Венеция, Новый Орлеан и Гонконг. Может быть, когда-нибудь я отвезу тебя туда.

– Ты в них бывал? – спросила Майна, но Стар внезапно отвернулся, словно ему наскучил этот разговор.

– Конечно, – ответил он. – Я объездил весь свет. Майна поняла, что его мысли уже заняты чем-то другим.

Она успела привыкнуть к быстрым переменам в его настроении. Он то окружал ее вниманием, и его черные глаза читали ее душу, как открытую книгу, то словно угасал в следующий момент, и лицо его становилось отчужденным.

Майна спустилась на первый этаж, нашла ванную, умылась и причесалась. Ванная была самая что ни на есть примитивная, но и самому дому было уже много десятков лет. Комната, в которой разместились они со Старом, находилась на верхнем этаже, а сам дом стоял на вершине холма. Из окна открывался головокружительный вид. Внизу расстилались крыши, над ними мачтами торчали шпили соборов и трубы дымоходов. Стар сказал, что эта квартира принадлежит его другу, а сам дом был расположен на левом берегу Сены, в студенческом квартале, неподалеку от Сорбонны. По словам Стара, это был самый лучший район Парижа.

Майна взяла подаренную косынку – голубую, словно кусочек неба, и аккуратно повязала ее на свои рыжие волосы так, как повязывали женщины-бродяги, по-цыгански. Концы косынки она завязала сзади, а саму ее сдвинула почти до бровей. Посмотрев в зеркало, девушка понравилась себе и одобрительно улыбнулась своему отражению. Она смыла глупую татуировку с ястребом, но оставила золотую краску на ресницах. На ней по-прежнему были вещи Кассандры – длинная свободная юбка, цветастая блузка, купленная Кассандрой в «Оксфаме», и кожаная черная куртка с заклепками, которую мать Кассандры привезла откуда-то из заграницы. Сейчас Майна выглядела – да и чувствовала себя – гораздо старше своих лет, словно за один день и две ночи она стала взрослой и успела объездить полмира.

Ей не терпелось встретиться с Кассандрой и рассказать ей обо всех своих приключениях. Мысленно она уже представляла, как она рассказывает подруге о своих приключениях: «Ну так вот, мы слиняли в полночь, ехали всю ночь и еще до рассвета приехали в Париж. Там мы остановились у друга Стара. Он говорит, что у него повсюду друзья. Он постоянно путешествует, представляешь, Касс! Я могла остаться с ним в Париже. Он даже просил меня остаться. Он сказал: если ты захочешь, мы объедем весь мир».

Майна услышала, как ее зовет Стар, и одернула себя. Она подумала о своей матери, об отце, и снова какой-то червячок шевельнулся в ее душе. Она почувствовала смесь восторга, нетерпения и страха.

Стар повел ее в близлежащее кафе, и они устроились за столиком у окна. Наблюдая в окно за парижской суетой, Майна почувствовала себя спокойнее.

– Значит, ты никогда не бывала в Париже? – спросил молодой человек, глядя на нее. Девушка жевала шоколадный круассан и запивала его кофе со сливками. Стар протянул руку и смахнул крошку, прилипшую к ее подбородку.

– Нет, ни разу. Мы объездили много мест, но везде было жутко скучно. В основном это были городки при военно-воздушных базах. Хуже всего было в Германии. Мне там совсем не понравилось, да и моей маме тоже. Мы жили в какой-то Богом забытой дыре – жуткое место среди сосновых лесов. Папа работал круглые сутки, а в свободное время играл в гольф. Он – настоящий фанатик гольфа, и поэтому, я думаю, у него это хорошо получается, но нас с мамой он доводил этим до белого каления. Мы с мамой никуда из дома не выходили – там просто некуда было деться… – Майна умолкла на полуслове и напомнила себе, что ей не следует безостановочно трепаться. Видимо, Стар этого не любил, поскольку сразу же поскучнел. Может, она надоела ему своей болтовней? Он беспокойно отвернулся к окну и принялся барабанить пальцами по столу. Майна видела: с ним что-то происходит, но не могла понять, что именно. Обычно Стар выглядел невозмутимым.

– Сейчас я вернусь, – неожиданно бросил он и поднялся со стула. Майна проводила его взглядом, следя, как он лавирует между столиками в направлении мужского туалета. Она осталась сидеть, продолжая жевать круассан и наблюдать за тем, что творится на улице за окном, однако солнце, казалось, спряталось за тучи, а булочка сразу же стала безвкусной.

Стар отсутствовал долго – минут десять, а может, и больше. Когда же он подошел, Майна сразу поняла, что хорошее настроение вернулось к нему. Усевшись напротив нее, он стал застегивать пуговицы на манжетах рубашки. Его руки пахли мылом. Он улыбнулся девушке улыбкой, от которой ей показалось, что впереди у них – вся жизнь.

– Значит, в Германии? – Стар подался вперед и прикоснулся к руке девушки. – Именно там между твоими родителями начались нелады? Помнишь, ты рассказывала мне, когда мы ехали в машине?

– Может быть. – Майна наморщила лоб. – Мне ведь было всего тринадцать, когда мы туда переехали, а прожили мы там целых три года. Может, они начали ссориться раньше, но я этого не замечала или не хотела замечать. До Германии мы жили на Гавайских островах – там было куда лучше! Не знаю, наверное, когда-то они были счастливы друг с другом. Когда я была маленькой. Мама рассказывала мне, что они очень любили друг друга, когда поженились. Она говорила, что папа часто брал ее на руки и… – Майна запнулась, пытаясь справиться с внезапно подступившими слезами. Стар не спускал с нее своего пристального неподвижного взгляда, а затем взял ее руку в свои.

– Любовь приходит и уходит. Ты должна уяснить это, Майна.

– И никогда не остается? – Девушка повернула к нему голову. – В книжках и фильмах все всегда кончается хорошо.

– Может остаться. – Стар зажег сигарету, глубоко затянулся и выдохнул. Майна наблюдала, как голубое облако окутало его. – Конечно, большинство людей хотят, чтобы она осталась, и лезут ради этого из кожи вон. Они нервничают, переживают. А надо всего-навсего ждать. Ждать, когда она придет, и надеяться на то, что останется. Даже кусочек любви – уже хорошо. В этом мире чересчур много ненависти.

Майна продолжала пристально смотреть на собеседника. Его ответ показался ей мудрым, хотя она ожидала услышать нечто иное.

– Скажи, Стар, – заговорила она, – когда это случается, если вообще случается, как об этом узнать?

Он с такой силой схватил ее за запястье, что Майна едва не вскрикнула от боли, и резко дернул к себе. Девушка почти упала на стол, и теперь ее глаза находились всего в нескольких сантиметрах от его прекрасного лица.

– Посмотри мне в глаза, – приказал он. – Давай же.

Смотри. Смотри внимательно, Майна. И постарайся увидеть…

Майна заглянула в его глаза именно так, как велел ей Стар. Их радужная оболочка была темной, почти черной, и отливала синевой. В них она увидела саму себя – маленькую Майну, но затем ей показалось, что все вокруг нее исчезает, и она смотрит в бездонный океан. Ей казалось, что она видит волны, пробегающие по его гипнотической поверхности. Майна слегка вздрогнула и вздохнула.

Стар держал ее за запястье уже не так сильно. Он ласкою погладил ее руку и сказал:

– Ну вот, теперь ты знаешь меня. А я знаю тебя. Ты очень нужна мне, Майна. Я понял это в первую же секунду, когда увидел тебя.

Майна задохнулась, а он отпустил ее руку и поднялся на ноги.

– Пойдем, – как ни в чем не бывало проговорил Стар. Голос его звучал обыденно, будто за секунду до этого он не сказал ничего особенного. – Нам пора в аэропорт.

Майна тоже поднялась из-за столика. Она оттолкнула стул назад и протянула руку за своей курткой. Движения ее были неуверенными и суетливыми. Стар уже направлялся к двери. Девушка догнала его и схватила за руку.

– Стар, – заговорила она, – а как же – позвонить? Ведь ты сказал, что я смогу позвонить отсюда родителям!

– Телефон не работает. Я только что проверил. – Он взял ее под руку, вывел на тротуар и поднял руку, останавливая такси. – Поедем, позвонишь из аэропорта. Там телефонов навалом.

Однако, когда они добрались до аэропорта, Стар, казалось, начисто забыл о своем обещании. Он быстро шел по огромному залу, поднимался и спускался на эскалаторах. Чтобы поспеть за ним, Майне приходилось бежать. Аэропорт был наводнен людьми, и ее толкали со всех сторон. Голова кружилась от шума голосов, смешения незнакомых языков, объявлений, которые изрыгали динамики.

Майна остановилась возле электронного щита объявлений и стала смотреть, как мелькают цифры, сменяя одна другую. Тут и впрямь сообщалось о нескольких рейсах в Лондон. Десятичасовой уже вылетел, на одиннадцатичасовой шла посадка, а следующий рейс – в полдень.

– Пойдем. Нам сюда. – Стар вернулся к Майне, крепко взял ее под руку и повлек за собой. Он шел все быстрее. Бросив взгляд на его лицо, девушка увидела, что на нем написана злоба – жуткая злоба, для которой, казалось бы, не было никаких причин.

– Что я такого сделала, Стар? – Она дернула его за рукав. – Чем я провинилась?

Он остановился и посмотрел на нее пустым взглядом.

– Что? Ничего. Просто я тороплюсь, вот и все. Сейчас прибывает один рейс, и я не хочу пропустить его. Сюда… Подожди. Подержи мое пальто. Вот так-то лучше. А теперь – молчи и тихо стой рядом со мной.

Он кинул ей на руки свое старое твидовое пальто. Теперь, подумала Майна, он выглядел совсем по-другому, в нем не осталось ничего от бродяги. Должно быть, он помылся и переоделся, поняла она. Девушка все время смотрела только на его лицо и не обращала внимания на то, как он одет. Сейчас Стар был похож на студента Сорбонны – в черной рубашке, черной куртке и черных джинсах.

– Платок, – сказала она. – Ты забыл надеть свой красный платок, Стар.

– Заткнись! – бросил он. – Я же велел тебе молчать. Иди сюда.

Он подвел ее к двери, ведущей из зала, и втолкнул в какой-то коридор. Пытаясь не отстать, Майна побежала вслед за ним, сжимая в руках пальто. В ее голове продолжали кружиться вопросы, на которые она никак не могла найти ответы. Что случилось с той чудесной серебряной машиной? Она помнила, как Стар оставил ее у тротуара на какой-то улице, но где она теперь? Где был Стар все то время, пока она спала? А ведь она спала никак не меньше шестнадцати часов! И где маленькая собачка, что сидела на руках у Майны в течение всей их долгой дороги? Плясунья вместе с Майной пряталась под пледом, когда они переезжали таможенный пункт, и была с ней – Майна точно это помнила, – когда она засыпала в маленькой комнате на верхнем этаже.

– Где Плясунья? – крикнула она в спину Стара, продолжая бежать следом за ним. – Что с ней случилось? Ты же говорил, что она – повсюду с тобой!

– А теперь – не со мной.

Стар остановился так неожиданно, что Майна со всего размаха налетела на него. Охватившая злоба исказила его лицо: оно буквально почернело. Майну передернуло от страха.

– Она – у моих друзей. А если ты задашь хотя бы еще один вопрос… – Майна видела, что он с трудом сдерживается. – Я тебя попросту оставлю здесь. Уйду и оставлю. Ненавижу вопросы и тех, кто любит их задавать. Мне казалось, ты это понимаешь.

– Понимаю. Стар…

– В таком случае делай, что тебе говорят. Мы ведь не просто так сюда приехали. Для этого есть причины. А теперь встань вот здесь.

Майна послушалась. Сейчас они находились в зале основного терминала аэропорта, где царило относительное спокойствие. Стар отошел от девушки на несколько шагов и остановился в ожидании. Через некоторое время около Стара задержался мужчина – служащий аэропорта. Судя по униформе, это был уборщик. Они обменялись короткими репликами. Похоже, мужчина и Стар были знакомы. Человек в униформе воровато огляделся, а Стар произвел одно из своих неуловимых движений. Майна не успела разглядеть, что именно произошло, но ей показалось, что Стар что-то передал служащему.

После этого мужчина вытащил связку ключей и отпер малоприметную дверцу. Стар жестом позвал Майну, и служащий пропустил их в открывшийся проход. Сам он, однако, остался на месте и запер за ними дверь. Майна огляделась. Теперь они стояли в тихом зале, интерьер которого был выдержан в мягких тонах. Пол был устлан толстым ковром, около низких столиков, на которых были разложены журналы, стояли удобные кресла.

– Где мы? – прошептала Майна.

– В зале VIP, – так же тихо ответил Стар. – Знаешь, что это такое? Когда прилетают и улетают всякие важные шишки, они проходят именно через этот зал, чтобы не попадаться на глаза журналистам. Прессу сюда не пускают.

– А нам тут можно находиться?

– Нет, но мы же ничего такого не делаем. Стоим себе тихонечко и смотрим.

Стар подвел ее к высокой пальме в бочке, стоявшей в углу. Непривычное возбуждение щекотало нервы девушки. В комнате находилось еще несколько человек, а поодаль от них стояла группа работников аэропорта. На них, похоже, никто не обратил внимания. Служащие были заняты своими делами: кто-то заполнял бланки, кто-то говорил по телефону. Несколько мужчин и две женщины, все великолепно одетые, стояли у окна. Майна вытянула шею. Окно было огромным – от пола до потолка – и выходило на взлетное поле. Девушка увидела, как по одной из полос медленно катит небольшой частный самолет с неизвестной ей эмблемой на борту. Стар тоже заметил самолетик и в тот же момент он напрягся, как пружина.

– Не двигайся, – прошептал он. – Стой и смотри. Не двигайся ни в коем случае.

Майна повиновалась. Она внезапно ощутила легкое разочарование. Все начиналось так интересно, как в детективе, а теперь ничего не происходит. Самолетик наконец замер, и его передняя дверь распахнулась. Мужчины и женщины, ожидавшие в зале, сгрудились у окна и заслонили от Майны все, что за ним происходило. Они сразу же оживились и стали громко переговариваться по-французски, но Майна почти не знала этого языка и не поняла, о чем шла речь.

Девушке передалось возникшее в зале напряжение. Ожидавшие словно готовились к чему-то неожиданному, однако ничего не происходило. Должно быть, прилетевшие на самолетике уже вышли и теперь поднимались в эту комнату, поскольку стоявшие у окна люди потянулись к дверям в дальнем конце зала.

Один мужчина отступил в сторону и стал что-то быстро говорить в трубку мобильного телефона, другой открыл атташе-кейс и вытащил оттуда какие-то папки. Разместившись по обе стороны дверей, встречавшие образовали своеобразный коридор. Справа от двери стояла пожилая дама в изысканном костюме и с безукоризненной прической, рядом с ней, отступив на шаг назад, ожидал мужчина. Майне показалось, что он был здесь старшим. На нем был черный плащ, очки в черепаховой оправе с затемненными стеклами. Остальные расположились в некотором отдалении.

Затем двери открылись, и состоялся торжественный вход. Теперь происходящее было отчетливо видно Майне. В зале появилась пара, которой готовилась такая торжественная встреча. Мужчине было около пятидесяти, и несомненно он был значительной персоной – от него исходили сила и властность. Легкий загар тронул его кожу, черные как вороново крыло волосы блестели. Он был сравнительно невысокого роста, элегантный строгий костюм подчеркивал его мужественное обаяние. Майна предположила, что этот человек может быть испанцем или итальянцем. Кем бы он ни был, держался он с поистине королевским достоинством.

Войдя в зал, он сразу же заговорил, и было забавно наблюдать, как встречавшие сразу же засуетились, стали кланяться и демонстрировать преувеличенное внимание к каждому сказанному им слову. Затем вошедший сделал повелительный жест, после которого воцарилась тишина, и отступил на шаг в сторону, пропуская вперед свою спутницу.

Женщина была хрупкой и стройной, едва ли выше самой Майны, и двигалась грациозно, словно танцовщица. У нее также были черные как смоль волосы, покрытые дорогой шелковой косынкой, а на глазах – такие большие темные очки, что разглядеть ее лицо было практически невозможно. Майна видела лишь бледные, без малейших признаков помады, губы женщины. На ней была изумительная меховая шуба, на руках – перчатки. Женщина стала обмениваться приветствиями с теми, кто их встречал, и Майна заметила тусклый блеск золотых браслетов на ее запястьях. С одними она обменивалась рукопожатиями, с другими – легкими поцелуями. Девушка отметила про себя, что это удивило многих встречавших, поскольку за спинами вошедших они стали незаметно обмениваться одобрительными кивками и многозначительными взглядами, словно поздравляя друг друга с неожиданным расположением этой элегантной дамы. Настроение присутствующих явно повысилось. Между тем женщина и ее заботливый спутник медленно продвигались по залу. Встречавшие смыкались за их спинами, как волны за кормой флагмана. Когда пара проходила мимо Стара и Майны, девушка явственно ощутила аромат свежих весенних цветов. Атмосфера становилась все менее официальной. Послышались оживленные голоса и даже шутки. Наконец вся процессия покинула зал, двери захлопнулись, и снова воцарилась тишина. Все происшедшее теперь казалось Майне каким-то волшебным сном.

Последовала пауза – натянутая и дрожащая, словно струна. С той самой секунды, когда в зал вошли эти двое, и до того момента, когда они вышли, Стар, застыв как сеттер, ни на миг не отрывал глаз от мужчины и женщины. Он смотрел на них, неподвижный, как статуя, лицо его было сосредоточенным, бледным и лишенным всякого выражения.

Майна не осмеливалась нарушить тишину. Она не понимала, что творится со Старом – то ли он злится, то ли испытывает боль, и знала только одно: с ним творится что-то неладное. Через некоторое время она все же отважилась тронуть его за рукав.

– Стар, – прошептала она, – мы сюда пришли из-за этих людей?

– Да, – кивнул он, – именно из-за них. У меня есть план относительно этой парочки.

– План? – Майна непонимающе взглянула на своего спутника. Ее пугал странный блеск его глаз. – Какой план? Я ничего не понимаю.

– Поймешь через три дня. В среду. Знаешь ли ты, как долго я ждал этого дня? Двадцать пять лет!

– Но почему? Кто они такие, Стар?

– Мои враги.

– Враги? Этот мужчина и эта женщина? – Майна отступила назад. Ей стало по-настоящему страшно. – Почему, Стар? Ты их знаешь? Кто они такие?

В течение последующих дней на первые два вопроса Стар не дал ответа, но на третий ответил сразу же:

– Они знамениты. Очень знамениты. Знамениты на весь мир. – К ужасу Майны, по его лицу пробежала судорога. На секунду ей показалось, что Стар ударит ее. – Эту женщину зовут Мария Казарес, – добавил он, – а мужчина рядом с ней известен как Жан Лазар.

* * *

Мария Казарес очень любила машины. Когда они жили в Париже, Лазар держал в постоянной готовности четыре автомобиля, которые можно было вызвать по телефону в любой момент. В то утро, еще находясь на вилле в пригороде Феса, Лазар позвонил в Париж и распорядился прислать в аэропорт автомобиль, который он подарил Марии на ее день рождения два года назад. Машина была сделана на заказ в 1937 году для одного из членов семейства Круппов. Конечно, у них имелись и более современные модели, но Мария находила, что новые машины обладают недостаточно строгими линиями, и поэтому предпочитала «Роллс-Ройсы» довоенных лет.

Путешествовать на заднем сиденье этого автомобиля было все равно что находиться в коконе, отгородившись от всего остального мира. Стеклянная перегородка отделяла салон от шофера, затемненные стекла оберегали от любопытных взглядов прохожих. Лазар откинулся на спинку мягких сидений, обитых изумительной кожей ручной выделки. Единственным звуком, проникавшим в салон, было едва слышное шуршание колес по асфальту. В воздухе витал аромат духов, которыми пользовалась Мария, – тонкий запах самых нежных весенних цветов – жонкилий и нарциссов. Это были первые – и до сих пор самые популярные – духи, выпущенные под именем Казарес, – «Аврора».

Лазар прикрыл глаза. Прошлую ночь он провел без сна, а ведь лет ему уже немало. Он сполна расплачивался за то, что спал лишь урывками и вечно просыпался уставшим. Почувствовав, как пошевелилась сидевшая рядом Мария, Лазар открыл глаза. Она прижалась щекой к окну и смотрела на пробегавшие мимо улицы. Ее миниатюрные, затянутые в перчатки руки то сжимались, то разжимались, лежа на коленях. Внезапно она повернулась к нему.

– Жан, – сказала она, – я хочу к Матильде. Мы не виделись уже столько дней. Я хочу видеть ее сейчас же.

– Нет, дорогая. – Лазар потянулся к ней и взял ее за руку. – Ты звонила ей из Марокко четыре раза. Сейчас – воскресенье и к тому же раннее утро. Она наверняка еще спит, и ты разбудишь ее. Не забывай, дорогая, она уже давно не девочка.

– Я скучаю по ней. Мне хочется, чтобы она жила с нами, как раньше. Ты не должен был отсылать ее, Жан.

– Я и не делал этого, милая, – со вздохом ответил Лазар. – Она сама решила уйти на отдых. Я купил ей замечательную квартиру, у нее теперь собственная служанка.

– Она была моей служанкой. Она была мне как мать. Она понимает меня. А ты… Ты выгнал ее!

– Выгнал? Как ты можешь так говорить, дорогая! Лазар попытался подавить в себе гнев. Он действительно всегда недолюбливал Матильду – суровую женщину, простую крестьянку из Прованса, которая прислуживала Марии на протяжении последних двадцати лет. Она была ревнива, скрытна и являлась главным хранителем святилища Марии. Однако Лазар не выгонял ее, разве что способствовал ее добровольному выходу на отдых. Но в конце концов за последние пять лет Матильду на самом деле извели непрекращавшиеся стрессовые ситуации в доме Марии.

– Послушай, дорогая, – продолжал он, – ты сможешь повидаться с Матильдой завтра, когда отдохнешь и будешь чувствовать себя получше. А пока… – Лазар умолк, размышляя, чем бы отвлечь ее от грустных мыслей. – Покажи мне, что ты купила.

К его облегчению, это сработало. Что ж, Мария в последнее время была не способна сосредоточиваться на чем-то одном в течение долгого времени. Ее лицо сразу же осветилось радостной улыбкой, и она потянулась к сумке, с которой не расставалась на протяжении всего перелета из Марокко в Париж. Одну за другой она стала перебирать маленькие, красивые вещицы, находившиеся там. Она сама покупала их, и все же, вынимая очередную, неизменно издавала тихий возглас радости и восхищения, словно сумка эта была мешком с неизвестными подарками, а сама она – маленькой девочкой.

Поездка в их загородный дом в Марокко явилась внезапным капризом Марии. Эта мысль осенила ее ночью в пятницу, а двумя часами позже они уже летели на частном реактивном самолете. Всю дорогу Мария не находила покоя и пребывала в слезливом настроении, а как только они прибыли в Фес, ей тут же захотелось обратно.

Этому воспротивился Лазар. По его распоряжению их уже ждал джип. После легкого завтрака, в течение которого Мария не взяла в рот ни крошки, они отправились в пустыню. Они смотрели, как медленно проступали в предутреннем свете невидимые пока горы, материализуясь в фантастическом сочетании желтого, розового и лазури – цветов, которые являют собой рассвет в пустыне. Однако эта красота, так пленявшая Марию в прежние годы, теперь лишь на мгновение привлекла к себе ее внимание. Лазар сжал ее руку.

– Взгляни, родная, видишь тот пик? Видишь снег, лежащий на нем? Смотри, как солнце окрашивает его золотом.

– Мне холодно, Жан. Я хочу домой.

– Милая, еще несколько минут. Иди ко мне, поплотнее закутайся в свой мех, а я обниму тебя – вот так. Дорогая, ты помнишь нашу коллекцию восемьдесят пятого года? Тогда мы тоже приезжали сюда. Мы стояли на этом же месте. Ты так беспокоилась за коллекцию, говорила, что у тебя нет ни идей, ни вдохновения – ничего! А потом ты посмотрела на эти цвета, и к тебе пришло озарение, помнишь? Мы сразу же вернулись домой, и ты принялась рисовать. Лист за листом, десятки рисунков, и все они были восхитительны: такие светлые, утонченные. А цвета, Мария, какие были цвета! В тот год ты создала наряды для богинь. Те, кому довелось их увидеть, запомнили их навсегда. О них до сих пор говорят.

– Это было тогда. Сейчас все иначе. Теперь я несчастна.

– Ты счастлива, дорогая! Мы оба счастливы! – Лазар крепче прижал к себе Марию и почувствовал, как она дрожит.

– Жан, ты обещал мне подарок. Я хочу его получить. Ты сказал – утром. Сейчас – утро.

– Хорошо, – ответил он. Они вернулись к машине, и Лазар быстро погнал ее по направлению к вилле. Отослав слуг, он провел Марию в ее любимое место – уединенный внутренний дворик виллы. Патио было выдержано в мавританском стиле – с жасминовыми кустами и апельсиновыми деревьями. Тут был и маленький фонтан. Вода, нежно звеня, струилась из чаши, расписанной лазурью и золотом. Этот звук был единственным, нарушавшим тишину. Лазар опустился на каменную скамью у фонтана и со своей неизменной церемонностью и обстоятельностью достал из кармана и положил на свою ладонь маленькую белую коробочку, перевязанную серебряным шнуром, затем с улыбкой протянул коробочку женщине.

Мария взяла подарок и стала нетерпеливо рвать обертку, а когда открыла коробочку, увидела в ней что-то, завернутое в золотистую легкую ткань.

– Что это, Жан? О, что же это может быть?

Мария подняла к нему порозовевшее от волнения лицо. Ее широко раскрытые черные глаза смотрели на него, рот приоткрылся. Когда Мария смотрела на него таким доверчивым, таким невинным взглядом ребенка, у Лазара щемило сердце.

– Нет, не говори, я сама догадаюсь. Здесь что-то маленькое и очень красивое. Это кольцо, Жан? Или драгоценный камень? Изумруд? Скарабей? Какой-нибудь необыкновенный камушек? Помнишь, какие мы с тобой находили в Таиланде? Да, тут что-то маленькое и твердое. Я думаю, камень.

Лазар улыбнулся. Его всегда умиляло это трогательное отношение Марии к красоте. Ну, где еще найти женщину, в глазах которой драгоценный бриллиант будет обладать такой же ценностью, как красивая, но ничего не стоящая раковина или камушек?

– Ни то, ни другое, ни третье, дорогая, – мягко ответил он. – Это действительно очень маленькая и даже чудесная вещица. Поверишь ли ты, если я скажу, что ты держишь в руках птицу?

– Птицу, Жан? – Мария удивленно смотрела на него.

– Да, моя дорогая. У тебя в руках – маленькая голубка. Маленькая «белая голубка» – так это называется. Проглоти ее. Видишь, я даже приготовил для тебя стакан с водой. Ее нужно запивать только водой, дорогая, и ни в коем случае вином. Выпей и увидишь. Эта маленькая «голубка» обладает огромной силой. Ты почувствуешь, как за твоей спиной воистину вырастают крылья.

– Ты уверен? – Она не сводила с него пристального взгляда. – Обещай мне, Жан! В прошлый раз…

– Я знаю, дорогая. На сей раз – никаких ошибок. Клянусь тебе! Попробуй.

Мария развернула золотой шелк, внимательно поглядела на маленькую белую таблетку, затем взяла из рук Лазара стакан с водой. После этого она проглотила таблетку так, как послушная девочка пьет лекарство, прописанное врачом. Прошло некоторое время. Лазар наблюдал за ней, слушая журчание воды в фонтане. Мария прижала свою маленькую ладошку к груди и вскрикнула.

А затем – началось: лихорадочная активность, поездка на рынок, откуда они возвращались, заваленные маленькими свертками, купание в бассейне, желание говорить – так, как она не разговаривала с ним уже многие годы. Даже сейчас, сидя рядом с ней в роскошной машине, Лазар продолжал ощущать на своей коже давно забытые ласковые прикосновения ее губ и пальцев. Для него это было агонией, для нее – двадцать четыре часа ничем не омраченного счастья. По крайней мере, Мария сама не уставала это повторять. Однако теперь Лазару казалось, что она постепенно начинает выходить из этого состояния.

– Вчера он выглядел гораздо красивее.

Мария рассматривала браслет, купленный накануне на рынке. Он был сделан из золота и усеян кораллами и зернами бирюзы. Старинная и удивительно красивая вещица, бывшая когда-то украшением неведомой богатой арабской девочки, он представлял собой точную копию одного из тридцати точно таких же браслетов, купленных Марией на этом же базаре в прежние их приезды.

– А это… Ты только посмотри на это. – Она взяла крохотный бронзовый колокольчик, критически оглядела его и швырнула на пол машины. Затем без всякого перехода вдруг произнесла. – Жан, когда мы вернемся домой, я сразу лягу поспать. Мне хочется проспать целый год. В синей комнате, Жан, на тех белых простынях, которые тебе прислали из Лондона.

– Спи в любой комнате, где тебе захочется, родная. Отдохни. И ни о чем не тревожься. Все будет хорошо.

– Ты побудешь со мной? Поговоришь со мной? Хотя бы пока я не засну? Ты ведь не оставишь меня одну?

– Нет, милая. Сегодня – воскресенье. Если хочешь, я пробуду рядом с тобой целый день.

– Воскресенье. Я люблю воскресенья. – Мария вздохнула. – Я буду лежать, разговаривать с тобой и слушать звон колоколов.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Жан рассматривал ее лицо, которое любил столько лет. Ее лоб был чист, морщины до сих пор не тронули его, длинные ресницы отбрасывали тень на изящно очерченные щеки. На них еще сохранился розовый оттенок. Внезапно его тело захлестнула волна желания, которому Жан никогда не мог противостоять. Придвинувшись к Марии, он нежно поцеловал ее в губы, призывно разомкнувшиеся при этом прикосновении. Лазар развязал мягкий пояс ее пальто, просунул руку под дорогие меха и стал гладить окружности любимых грудей. Пальцы мужчины ощущали, как бьется ее сердце.

Отвечая на ласки, Мария подалась к нему и обвила его шею руками. Лазар стал целовать ее закрытые глаза, густые волосы. Внезапно женщина напряглась и стала отталкивать его. Он сразу же отстранился, взял ее миниатюрную ручку и поцеловал ее, избегая встречаться с женщиной взглядом.

– Не надо, Жан. Не надо, милый, не плачь. – Мария стала целовать лицо Лазара, пытаясь заставить его посмотреть на нее. – Прошу тебя, не надо. Я не могу видеть, как ты грустишь. Я чувствую себя гораздо лучше, уверяю тебя. Если бы я только могла немного отдохнуть и, может быть… – Она замялась. – Может быть, если бы я приняла еще одну «белую голубку»… Ты сказал, что у тебя есть еще. Ты говорил, что мне станет от них лучше, и так и случилось.

– Я дам тебе еще, когда приедем домой.

Он откинулся назад, взял ее за руку и отвернулся в сторону. Мария терпеливо ждала. Она верила ему безоговорочно, твердо зная: он может лгать кому угодно, но ей – никогда.

Их дом находился в двадцати километрах от Парижа – на полпути между столицей и Версалем. Он был первым из всех домов, купленных Лазаром для нее. Построенный в восемнадцатом веке, он был тщательно отреставрирован. Раньше, приезжая сюда, Лазар каждый раз испытывал чувство радости и триумфа. Теперь все было иначе. Да, красивый, даже роскошный дом – и ничего больше. Им теперь принадлежало столько домов и поместий, что Лазар не сразу мог вспомнить их все. Иногда, остановившись на лестнице или в коридоре, он недоуменно оглядывался, рассматривал бесчисленные зеркала и позолоту и думал: «А что теперь?»

Сегодня, как и хотела Мария, они поднялись в синюю комнату с белыми кружевными занавесками из Лондона, кроватью, которая когда-то принадлежала Марии-Антуанетте, а также маленькими, чрезвычайно неудобными, но бесценными стульями, на которых когда-то восседал Людовик XIV. Это была чисто женская комната, предназначенная для отдыха, царившие здесь мягкие тона успокаивали глаз. Лазар отослал прислугу.

Он достал из кармана маленькую коробочку. Увидев, что обертка такая же, как была в прошлый раз, Мария была заметно разочарована. Лазар отметил про себя, что упаковку других коробочек необходимо сменить.

Мария нетерпеливо проглотила таблетку и запила ее глотком воды.

– Дорогая, – проговорил он, – ты должна выпить всю воду. Это необходимо. И тебе следует поесть. Сказать, чтобы тебе что-нибудь принесли? Что ты хочешь?

– Нет, Жан. Позже. О, моя любимая кровать! Она так красива и так удобна!

– Она была сделана для королевы.

– Да, для не очень счастливой королевы. Для не очень хорошей королевы. Впрочем, это не имеет значения. Сейчас она моя.

Мария прошлась по комнате, сбросила туфли, скинула на пол меха. Затем она улеглась на кровать под синим балдахином и похлопала ладошкой по синему покрывалу.

– Сядь рядом со мной, Жан. Ты обещал мне. Поговори со мной, дорогой. Расскажи мне что-нибудь, чтобы я уснула. Это умеешь только ты.

Лазар подошел и присел рядом с женщиной. Она откинулась на спину и закрыла глаза. Аккуратно и умело он вытащил шпильки из ее волос и рассыпал их по белоснежной подушке. Лазар стал нежно гладить эти волосы – черные как вороново крыло, и лоб – белоснежный, как слоновая кость, а затем начал рассказывать ей об их прошлом.

Мария любила его истории, но эту – их общую историю – больше всех остальных. Он начал со старого дома, который она помнила до сих пор, – с маленькими, будто бы кружевными, резными балкончиками. Он стал вспоминать их прежнюю жизнь, когда они были бедны, а он – горд, несговорчив и упрям.

– Это было ужасное время, дорогая, ты помнишь? – говорил Лазар. – Я ел себя поедом. А потом…

– Потом все стало хорошо. – Она пошевелилась и взяла его за руку. – Все кончилось хорошо, потому что я указала тебе путь.

– Да. – Лазар наклонился и поцеловал женщину в лоб. – Да, ты проявила огромное мужество.

Он поколебался. Эта часть истории всегда давалась ему с трудом. Возможно, подумал Лазар, Мария не заметит, если он опустит кое-какие детали из их дальнейшей жизни? Мария, казалось, уже дремала. Может быть, эффект «белых голубок» каждый раз различен, и сегодня они подействовали на Марию успокаивающе?

– Через два года после этого мы отправились в путешествие, – продолжал рассказывать Лазар. – Сначала мы ехали на поезде, потом летели на самолете…

– Нет, не пропускай! – Она открыла глаза. – Я ненавижу, когда ты пропускаешь самое главное. Рассказывай все. Рассказывай о том, как это случилось впервые. Рассказывай о самом лучшем.

– Но ведь это было не единственным хорошим в нашей жизни, дорогая, не правда ли?

– Да, но с этим мало что может сравниться. Я больше всего люблю вспоминать именно об этом. Пожалуйста, Жан!

– Ну, хорошо. – Он вздохнул. – Это случилось в твоей комнате. Ты помнишь свою комнату?

– Конечно.

– Я пил. В тот день мне очень хотелось напиться, но никак не удавалось. Я бродил, кружил по городу. Была уже ночь. Я вернулся в старый квартал и ходил вокруг кладбища. Помнишь это кладбище с красивыми и огромными, словно дома, склепами? Девочкой ты очень любила там играть.

– Я помню. По-моему, помню.

– Придя туда, я стал думать о тебе. В отдалении раздавались звуки джаза. Саксофоны играли какой-то блюз. Эта мелодия буквально сводила меня с ума. Мне было очень грустно.

– Тебе не стоило грустить. Ведь все было так просто! Я всегда тебе это говорила.

– Но я не слушал. Не осмеливался. И вот, в ту ночь я почувствовал себя сильным и… проклятым. Я находился на перепутье жизни. Мне казалось, что я могу либо жить вечно, либо убить себя – там же и в тот же момент. Я почувствовал, что мне необходимо поговорить с тобой. Я так тебя боялся! Одно твое слово – и я был готов совершить что угодно.

– И я сказала тебе это слово.

Мария распахнула свои огромные глаза и устремила взгляд на Лазара. Ее снова стала бить дрожь. Взгляд ее блуждал по его лицу, словно она никак не могла узнать того, кто был перед нею.

– Так ты помнишь? – Она схватила его за руку. – Скажи, что помнишь! Что это было за слово?

– Maintenant.

Он произнес это тихим голосом, с тем акцентом, который когда-то был присущ им обоим, и отвернулся. Это слово до сих пор отзывалось болью в его сердце. Перед его мысленным взором и сейчас стояла та комната, в которой оно прозвучало. Она была полна теней, откуда-то издалека в нее вплывали звуки джаза, а затем донесся гудок товарного поезда и глухой перестук колес. В неподвижном ночном воздухе звук раздавался отчетливо, а те товарные составы обычно бывали очень длинными – по тридцать, а то и по сорок вагонов.

Он выждал, пока утихнет стук колес, и перевел взгляд на тонкое бледное лицо Марии, проступавшее из густой тени. «Теперь», – сказала она. Почти сердито, категоричным, не допускавшим возражений голосом, словно устав от всех этих уверток и окончательно решив смести с дороги все те линии обороны, которые он так усердно возводил. «Теперь», – сказала она. Лазар вслушался в затихавший стук колес, взглянул на распятие, висевшее на стене, и понял, что больше сопротивляться не в силах. Он был побежден.

После этого он взял ее в свои объятия и впервые поцеловал не так, как во все прежние годы – поцелуем любовника, защитника и друга.

– Вот так все и началось, – продолжал он теперь в тишине синей комнаты. – Я уже тогда знал, во что это выльется. Мы оба знали. Мы положили начало тому, чему суждено было длиться вечно.

По мере того, как он говорил, Мария зашевелилась. Глубоко погрузившись в прошлое, Лазар не сразу заметил это. Она потянулась, перевернулась на бок и снова вцепилась в его рукав.

– Прикоснись ко мне, Жан. Пожалуйста. Прикоснись ко мне так же, как вчера ночью. Мне хочется ощутить это снова.

– Нет, дорогая. Ты хочешь спать. Ты сама говорила.

– Я хотела спать. А сейчас не хочу.

Мария села на постели и откинула назад свои густые черные волосы. Ее пальцы побежали по груди, пытаясь расстегнуть пуговицы блузки, лицо разгорелось, а движения стали лихорадочными. Ей удалось расстегнуть всего две пуговицы, затем дорогой шелк блузки с треском разорвался.

– Не важно… Пусть… Мне все равно… Прикоснись ко мне, Жан, погладь мою грудь. Поцелуй меня, дорогой! Пожалуйста, поцелуй меня.

Лазара охватило дурное предчувствие, под ложечкой у него засосало, а поглядев на Марию, он окончательно понял, что все это плохо кончится. И все же он стал гладить ее спину и грудь, стараясь не думать о том, как страшно она похудела. Его пальцы чувствовали каждый ее позвонок, каждое ребро. Ее груди, которые и так всегда были маленькими, сейчас были похожи на грудь девочки-подростка.

Лазар закрыл глаза и уткнулся лицом в ее шею, пытаясь справиться с накатившими на него усталостью и стыдом.

– Нет, дорогая, – так же ласково, как и в первый раз, повторил он. – Ты должна отдохнуть и успокоиться.

– Я не хочу отдыхать, – возвысила голос Мария, и в нем появилась та самая непререкаемость, которой он всегда так боялся. – Я хочу, чтобы мы с тобой занялись любовью. Неужели я так много прошу? Почему ты отказываешься? Почему не можешь? Я ведь знаю, что ты любишь меня, так в чем же дело? Жан, ведь тебе еще нет и пятидесяти. Или ты все-таки чересчур стар? Ты что, и вправду не можешь?

Мария впервые поддела его подобным образом. Она увидела, как в лицо ему бросилась кровь, и из ее груди вырвался торжествующий возглас.

– Ага, так вот, значит, в чем дело! Ты слишком стар! Ты больше не способен этим заниматься!

Лазар встал и холодно посмотрел на нее сверху вниз.

– Ты ошибаешься, – произнес он. – Когда я ощущаю желание, я вполне способен на это.

– Тогда в чем же дело? Давай! Докажи мне, иначе я не поверю.

– Ну что ж, на такую просьбу невозможно ответить отказом.

– Жан…

– Ложись, черт бы тебя побрал!

Он расстегнул пояс, и дал одежде упасть на пол. Когда он вошел в нее, из груди Марии вырвался крик, она содрогнулась и стала извиваться в его объятиях. Тогда он навалился на нее всем телом и прижал руки к кровати. Двигаясь внутри нее, Лазар ничего не чувствовал и не видел. Единственным желанием, которое он ощущал, было как можно скорее кончить и заглушить наслаждением ту боль, которая терзала его сердце. Впрочем, такое наслаждение коротко и не может длиться долго.

Он почувствовал приближение оргазма, следующий его толчок был глубоким и мощным. В этот момент Мария, распростертая под ним, стала говорить и двигаться, от чего ему стало еще хуже. Она говорила языком шлюхи и делала похабные движения, и хотя в последние несколько лет подобное иногда возбуждало его, сейчас он хотел этого меньше всего на свете. Лазар закрыл ладонью ее рот, чтобы она замолчала. Прошлой ночью его постигла неудача, сейчас он обязан одержать победу.

Изо рта Марии, прикрытого его ладонью, доносилось невнятное бормотание. Лазар попытался вызвать в своей памяти образ той Марии, которой больше не существовало. Он ощущал застенчивость ее рук и видел веру в ее глазах. Та Мария, за которую он сражался, любовь к которой была его религией, смыслом всей его жизни. Он сосредоточился на этом, всплывшем из прошлого, образе, и даже теперь этот образ его не подвел. Целуя ее плечи и груди, он торжествующе кончил и в следующий момент откатился в сторону с жестом отвращения, ненавидя самого себя и эту женщину, в которую превратилась утраченная им Мария.

Когда-то он с легкостью удовлетворял ее, но сейчас ему это не удалось. Она схватила его руку и прижала к животу, а затем, закрыв глаза, стала тереться о него, словно одержимая. Для того, чтобы достигнуть оргазма, ей потребовалось чуть больше пяти минут, однако удовлетворение ее было глубоким. Женщина сразу же выпустила его руку.

– Засыпай. – Лазар резко поднялся с постели и стал приводить себя в порядок. – Засыпай. Теперь ты обязательно уснешь.

Мария не ответила. Она лежала совершенно неподвижно, закрыв глаза. Лазар сел на один из маленьких бесценных и таких неудобных стульев. Он ненавидел эти стулья, эту кровать Марии-Антуанетты, все, что они собрали и приобрели за предшествующие годы: дома, машины, самолеты, картины – все это опротивело ему. Он приобретал их, надеясь, что они смогут загладить боль их потери, однако теперь, заглянув в черную бездну своей жизни, почувствовал, что его мутит от страха.

Так, с угрюмым лицом, пребывая в состоянии мрачного отчаяния, он просидел около часа. Все это время Мария лежала неподвижно. Лазару нестерпимо хотелось вырваться из этой комнаты, но он боялся пошевелиться и произвести шум. Может, Мария и впрямь уснула? Ему хотелось поскорее остаться в одиночестве, выйти в парк и пройтись по каштановым аллеям, вдохнуть свежий воздух, подумать обо всем. Эти таблетки были его последней надеждой, последним условием той кошмарной – в духе Фауста – сделки, на которую ему пришлось пойти. Теперь он думал о том, насколько они ужасны. Пусть открытие показа будет сорвано, пусть Мария не сможет на нем появиться, пусть вдохновение больше никогда не вернется к ней, пусть ему придется вытерпеть еще пять лет такой же преисподней, какими были предыдущие пять. Пусть! Он уничтожит оставшиеся «белые голубки» и никогда больше не купит ни одной.

Очевидно, их бизнес пострадает, но Лазара это уже не волновало. Он сможет и дальше поддерживать на плаву дело их жизни – теми же средствами, что и раньше. На него, как и прежде, будут продолжать работать два талантливых молодых человека, которые пытаются имитировать неподражаемое. Именно они создавали все коллекции Дома Казарес на протяжении последних пяти лет. Если показ новой коллекции не обернется катастрофой, Лазар возобновит переговоры, начатые им год назад. Он продаст их империю, а потом они с Марией… А что – потом? Внезапно он осознал, что не видит будущего для них двоих, если только какой-нибудь врач, какой-нибудь кудесник, о существовании которого ему еще неизвестно, не найдет доселе неведомый способ.

На кровати пошевелилась Мария. Она села, откинула назад свои черные волосы и посмотрела на Лазара взглядом, полным спокойствия.

– Жан, – произнесла она, – где моя бумага? Где мои карандаши, мои ручки?

– Там, дорогая, – усталым голосом ответил он, – где обычно. На столе.

К его удивлению, Мария молча встала с постели, подошла к столу, пододвинула листы бумаги и принялась рисовать. Она все еще была полуобнаженной. Лазар встал, взял халат и накинул ей на плечи. Женщина раздраженно дернула плечами, и халат упал на пол.

– Не отвлекай меня, Жан. Зажги свет и уходи, оставь меня одну.

Он включил стоявший рядом со столом торшер и, отойдя на несколько шагов, стал с тревогой наблюдать за Марией. Она не рисовала уже целый год. На сколько ее хватит теперь – на полчаса, час? – прежде, чем она изорвет бумагу в мелкие клочья и отшвырнет их в сторону.

Несколько мгновений Лазар в нерешительности переминался с нога на ногу, а затем отошел в дальний полуосвещенный угол комнаты и опустился в кресло. Он взял одну из книг, лежащих на низеньком столике, и стал перелистывать страницы, даже не пытаясь вникнуть в суть. Так прошел час, затем второй. Тишину нарушал лишь шорох бегавшего по бумаге карандаша, тиканье маленьких позолоченных часов.

Лазар наконец поднялся и, подойдя к окну, выглянул в темноту. Неожиданно сзади послышался какой-то звук, шелест бумаги и тонкий плач, наполненный мукой. Лазар бросился к Марии и склонился над ней, крепко обняв. Рисунки были сброшены на пол. Поначалу, пытаясь утешить ее своими объятиями, он едва посмотрел на валявшиеся у его ног листы. Но вот вгляделся сначала в один, потом в другой, разомкнул объятия и наклонился, чтобы поднять листы. Увиденное захватило Лазара, и он стал внимательно изучать легкие, летящие линии и быстрые штрихи. Для постороннего глаза они показались бы лишенными всякого смысла, и неудивительно: тайный язык этих набросков был понятен лишь им двоим. Он давно научился читать эти воздушные линии, и теперь сердце его взволнованно забилось.

Лазар поднял голову и посмотрел на Марию с удивлением и тайной надеждой. Может быть, подумал он, они, эти «белые голубки», все же подействовали? Мария спрятала лицо в ладонях и горько заплакала. Ее тело сотрясали рыдания.

– Не плачь, милая, – тихо заговорил Лазар, – они прекрасны. Это – самые чудесные рисунки за все последние годы. Вот видишь, дорогая? Я всегда говорил тебе…

Мария не слушала. Она подняла лицо, и Лазар увидел, что из глаз ее ручьями текут слезы.

– Я хочу, чтобы мне вернули ребенка, – всхлипывала она. – Пожалуйста, Жан, верни моего сына. Мне нужно увидеть его, я не могу без него. Жан, у меня душа разрывается.

Он почувствовал боль, словно ножом пронзившую его сердце. Так бывало всегда, когда она начинала молить его об этом. Он снова обнял ее и в который раз принялся мягко объяснять, что это единственное, что он не может для нее сделать, поскольку их ребенка давно нет в живых.

– Ребенок умер, дорогая, – ласково говорил он. – Ты должна смириться с этим. Врачи сказали, что…

– Ты лжешь! Врачи ничего не понимают. Это ты забрал у меня моего мальчика. Ты выгнал его, Жан, точно так же, как выгнал Матильду. Ты стыдился моего ребенка. – Она спрятала лицо в ладонях. – Я хочу увидеть его. Хочу увидеть его сейчас же.

Пытаясь взять себя в руки, Лазар отвернулся. Это началось пять лет назад, после того, как ей сделали операцию. Когда она осознала, что не сможет больше иметь детей, что-то сломалось в ее прелестной головке и в ее сердце. Раньше, как полагал Лазар, она, смирившись с утратой сына, глубоко запрятала свою печаль, которая теперь снова всплыла на поверхность. В течение последнего года и особенно на протяжении нескольких последних месяцев эти жуткие сцены, полные боли и обвинений, повторялись все чаще. Вот и теперь Мария буквально захлебывалась рыданиями. Подобные выбросы горя разрывали его сердце, были невыносимы. Ощутив внезапный прилив бешенства, он резко развернулся и что было сил грохнул ладонью по крышке стола. Стоявшая на нем лампа завалилась набок, карандаши взлетели вверх.

– Прекрати! – закричал он. – Прекрати ради Христа! Ну сколько можно мучить себя и меня! Ребенок мертв, Мария, вот уже двадцать пять лет, как мертв! Я могу отвести тебя на его могилу, могу сводить в церковь, где было отпевание…

– Какое отпевание? Я никогда не была ни на каком отпевании.

– Ты была тогда больна, Мария. Всем этим занимался я. Могу сказать тебе, как звали священника. У меня в столе лежит свидетельство о смерти. Ты хочешь, чтобы я принес его? Хочешь, чтобы я прочитал его тебе? Боже милостивый, ну сколько же раз можно возвращаться к этому!

Но она не слушала его. Слезы уже не текли из ее глаз, а лицо снова превратилось в безжизненную маску. Мария наклонила голову и смерила Лазара долгим взглядом, в котором на мгновение мелькнула подозрительность. Наклонившись, Мария стала перебирать свои бумаги, ручки и карандаши.

– Уходи, – сказала она вялым, бесцветным голосом. – Я не люблю, когда ты кричишь на меня. Ты лжешь, ты вечно меня обманываешь. Я не хочу тебя слушать. Уходи.

В ярости на нее и на самого себя он оставил ее, а когда вернулся часом позже, Мария крепко спала и новая горничная собирала свои вещи. С виноватым видом она сообщила Лазару, что мадемуазель Казарес звонила по телефону и вызвала к себе Матильду. На этот раз это известие Лазара не взволновало. Черт с ней, пусть эта злобная баба возвращается, подумал он равнодушно и наклонился к разбросанным по столу рисункам.

Лазар отметил, что в его отсутствие Мария рисовала вовсе не одежду. Многочисленные листы были испещрены странными иероглифами. Между ними то и дело встречались мелкие тщательно проработанные рисунки: распятие, колыбель и – могилы. Ряд за рядом.

Чуть дольше, чем на других рисунках, Лазар задержал взгляд на одном, где была изображена большая могила, а на надгробном камне было печатными буквами выведено имя их сына – Кристоф – и возраст, в котором он умер, – три месяца. Может быть, она все-таки осознала то, что он говорил ей, подумал Лазар, пытаясь справиться с волнением, которое охватило, когда он увидел имя их мальчика.

Одна деталь, впрочем, озадачила его, и он долго пытался понять скрытый смысл, содержавшийся в ней. Справа от могилы Кристофа Мария нарисовала солнце, слева – полумесяц. А прямо над могилой, словно некий библейский символ, красовалась большая многоконечная звезда, и если все остальные рисунки были черно-белыми, то эту звезду, будто желая привлечь к ней внимание и вложить в нее какой-то особый смысл, Мария закрасила золотистым – звезда сияла золотом.

 

10

Вечером того же воскресенья Линдсей и Роуленд подъезжали к Ноттингхиллгейт. Нервы Линдсей были на пределе. Она выбрасывала правый поворот, тут же поворачивая налево, а один раз лишь каким-то чудом избежала столкновения с фонарным столбом. В следующую секунду она бросила быстрый взгляд на Роуленда. Тот продолжал невозмутимо сидеть, вытянув длинные ноги, насколько позволяло пространство ее маленького автомобильчика.

Подъехав к дому, Линдсей что было мочи ударила по тормозам, и машина, обиженно взвизгнув шинами, остановилась. После этого Линдсей внимательным взглядом окинула фасад. Жильцов, которые жили на нижних этажах, по-видимому, не было дома, но окна ее собственной квартиры светились. Том, наверное, дома, а уж Луиза – наверняка, огорченно подумала Линдсей.

– Я на минутку. Только сбегаю за своей статьей и снимком, – сказала она. – Мне трудно объяснить это на словах, но когда ты увидишь фотографию, то поймешь. Сейчас я принесу ее, а потом отвезу тебя домой. Значит, где ты живешь?

– В Спайталфилдс, – напомнил Роуленд. – Это в Ист-энде, довольно далеко отсюда, так что я вполне мог бы добраться домой на метро. К тому же ты не можешь оставить здесь машину – ты же перегородила дорогу.

– Ну и черт с ней, – бросила Линдсей, которая слушала собеседника лишь вполуха и слабо представляла себе, где именно находится Ист-энд.

– Это займет у нас пятнадцать минут… Я уже сказала: то, что я собираюсь тебе показать, просто потрясающе. Потерпи еще немного, я тебе все объясню.

– Кажется, мы с тобой завтра собирались поужинать. Может, тогда и расскажешь все?

– Нет, сегодня. Дело не терпит отлагательств. К тому же завтра с ужином ничего не получится – мне нужно собраться перед отлетом в Париж и вообще… Слушай, Роуленд, подожди меня в машине ровно три минуты. Если кому-нибудь срочно понадобится проехать, ты ее передвинешь.

Она выскочила из «Фольксвагена» прежде, чем Роуленд успел ей ответить, вбежала в дом и понеслась вверх по лестнице. На полпути Линдсей остановилась и задумалась: наверное, оставив его в машине и не пригласив в дом, она поступила по-свински. А впрочем, все правильно. Пусть лучше он считает, что она невоспитанная взбалмошная бабенка. По дороге у нее было достаточно времени подумать, и Линдсей твердо решила: во-первых, она любой ценой должна увидеть дом Роуленда Макгуайра, и во-вторых, он ни в коем случае не должен встретиться с Луизой.

Женщина распахнула дверь своей квартиры, и прямо с порога в нос ей ударил запах жареного лука и гамбургеров.

Она увидела стоящего у кухонной плиты Тома, гору немытой посуды в раковине и Луизу, которая сидела на диване, поджав под себя ноги. На ней был убийственный наряд, а в руке она держала бокал вина.

– Привет, ма! – сказал Том.

– Где он? – спросила Луиза.

– Снаружи, ждет меня в машине, – ответила Линдсей, обнимая Тома. – Я же сказала тебе, мама, когда звонила по телефону, что мне нужно кое-что взять, чтобы показать ему, а потом я быстренько отвезу его домой.

– Милая, как это невежливо! Как ты могла так поступить! – Луиза, когда хотела, могла быть очень проворной. Вот и сейчас она уже стояла у окна и открывала шпингалет. – Бедняжка, он даже припарковал за тебя машину! Боже всемогущий, да он просто красавчик! Почему ты мне раньше не сказала об этом? А сейчас стоит внизу один-одинешенек и дрожит от холода.

– Луиза, прекрати!

– Э-э-эй! – Луиза высунулась из окна и размахивала своим бокалом. – Эй, Роуленд, – призывно, словно сирена, пропела она, – Линдсей никак не может найти эти свои бумажки. Поднимайтесь сюда, выпьем по бокалу вина.

– Господи, за что мне это все?! – задыхаясь от обиды, пробормотала Линдсей. Луиза закрыла окно и обернулась.

– Что ты сказала, дорогая?

– Не обращай внимания, – ответила Линдсей. – Я молилась о том, чтобы моя жизнь когда-нибудь изменилась.

– Молитвы, услышанные Господом, – самые опасные, так, кажется, говорил Трумэн Капоте. А может, не Капоте? Уж как-то больно по-католически звучит. Даже по-иезуитски, я бы сказала. Может, это Грэм Грин?

Она уже протянула руку к панели домофона, чтобы открыть нижнюю входную дверь. Линдсей бросила последний отчаянный взгляд на свою красавицу мать – эту совершенно невыносимую женщину – и кинулась к себе в кабинет. Теперь она молила Бога только об одном: лишь бы поскорее найти нужную статью и фото. Линдсей принялась выдвигать ящики и рыться в папках. Она точно помнила, что эта статья – одна из первых написанных ею, когда она начинала в качестве внештатного корреспондента, – была напечатана в английском издании «Вог», но вот когда: в 1978-м или 1979-м? В какую папку она положила ее – в ту, которая помечена надписью «Вог», или – «Внештатные»?

– Дорогая, что там у тебя за шум? Можешь не торопиться, мы уже перезнакомились. Господи, как же здесь воняет луком! Том, открой окно на кухне. Вы умеете готовить, Роуленд? Нет? И правильно. Я считаю, что это – дело женщины. А Линдсей со мной не согласна. Вечно носится со своими идеями о равноправии. Вот и приходится бедняжке Тому заниматься готовкой. Правда, у него прекрасно получается. Садитесь сюда, Роуленд, поближе ко мне. А журналы скиньте на пол, да и дело с концом. Надеюсь, вам нравится «Шардонне»? Австралийское, конечно, не Бог весть что, но зато страшно дешевое. А теперь расскажите, давно ли вы знакомы с Линдсей?

Линдсей швырнула на пол целую стопку папок. Господи, беспомощно подумала она, да что же это такое! Луиза никогда не теряла времени даром, однако тот напор, с которым она действовала сейчас, удивил даже Линдсей. Не в силах выслушивать все это, она пнула дверь ногой, и та с грохотом закрылась. Теперь до ее слуха доносилось лишь неразборчивое бормотание – и то слава Богу! Черт побери, статьи, которую она искала, в папке «Вог» не оказалось, значит, надо рыться в другой, под грифом «Внештатные». А эта папка как назло валялась на полу, а все ее содержимое рассыпалось и безнадежно перемешалось. Со страдальческим стоном Линдсей рухнула на колени и принялась рыться в бумагах. Чтобы найти статью и иллюстрировавший ее фотоснимок, ей понадобилось почти десять минут. Стоило ей увидеть их, как женщина тут же поняла: она была права в своих догадках, память не подвела ее. Издав торжествующий клич, она прижала драгоценные листки к груди и выскочила из комнаты.

– …Так, значит, вы никогда не были женаты, Роуленд? – Такой красивый мужчина? Да что же происходит с современными девушками! Господи, да в мое время вас бы просто на части разрывали!

– Говоря военным языком, я неплохо овладел тактикой уклонения, – услышала Линдсей ответ Роуленда. – Возвел его прямо-таки в ранг искусства.

– Глупости! – возопила Луиза. – Вы просто еще не нашли достойной женщины. Вы – романтик, Роуленд. Поверьте мне, я знаю мужчин и никогда не ошибаюсь.

– Вы правы, Луиза, – к удивлению Линдсей, ответил Роуленд. – Вы видите меня насквозь.

– Без своих очков, которые бабушка стесняется носить, она не видит даже противоположной стены, – вставил Том. – А уж чужое сердце – тем более.

– Том, не надо афишировать мою немощь. – Луиза театрально вздохнула. – Хотя, должна признать, что это правда, Роуленд. Я старею и становлюсь развалиной.

– Выдумки! – галантно возразил мужчина.

– Нет, Роуленд, я не кокетничаю. Что поделать, приходится смотреть правде в глаза: я не становлюсь моложе, и уж не знаю, что бы я делала без Линдсей. Я для нее – тяжелая обуза, хотя она никогда не жалуется…

– Я уверен, она думает иначе.

– И все же я полностью завишу от нее, – категорично сказала Луиза. Голос ее приобрел неожиданную твердость. – Теперь мы неразлучны. Куда она, туда и я. Как библейская Руфь, помните?

Линдсей слушала этот давно знакомый ей монолог, окаменев на пороге своего кабинета. Наконец у нее кончилось терпение. Обычно, отваживая очередного потенциального жениха дочери, Луиза добиралась до этой части своего репертуара через несколько недель после первого знакомства. Почему же она так гонит лошадей сейчас?

С мрачным выражением лица женщина вошла в гостиную, гадая, заметил ли Роуленд кошмарный, будто после урагана, кавардак, царивший в большой и приятной на первый взгляд комнате. Понял ли он, во что Луиза и Том могут превратить комнату за два дня отсутствия в доме хозяйки, и есть ли ему до этого дело?

Том сидел на полу, напротив Роуленда и Луизы, среди книг, посвященных творчеству Ингмара Бергмана. Туфель на нем не было, а на носках зияли огромные дыры. На коленях сына лежал поднос, заваленный гамбургерами, чипсами и жареным луком. Роуленд и Луиза на первый взгляд были настроены по отношению друг к другу вполне дружелюбно. Когда-то прекрасные голубые глаза Луизы были прикованы к гостю, а по лицу последнего блуждала благодушная улыбка. Том оглянулся и, увидев мать, даже попытался приподняться.

– Сиди, Том, – нервно сказала Линдсей. – Роуленд, я все же нашла статью.

– Увы, нам пора, – проговорил мужчина. Поставив бокал, он с изысканной галантностью протянул руку Луизы. – Я очень рад знакомству с вами. Том, я обязательно найду для тебя те книги, о которых мы говорили.

Луиза беззвучно, но так, чтобы Роуленд заметил, шевелила губами, выговаривая слова: «Чудесный человек!» Затем, кряхтя и двигаясь с огромным трудом, она позволила Роуленду помочь ей встать с дивана. Немощь была разыграна так искусно, что Линдсей даже удивилась: ее ли мать так резво подскочила к окну всего четверть часа назад? Луиза изобразила гримасу, которая должна была обозначать ее мужественное отношение к жизни.

– Нет, нет, ничего, – отстранила она Роуленда, встав на ноги. – Вот только эта боль в позвоночнике… Я так рада, что наконец встретилась с вами, Роуленд! Хотя даже до этого у меня было чувство, что я знакома с вами очень давно. Линдсей только о вас и говорит…

– Ага, кроет вас на чем свет стоит, – кивнул Том, правдивый и бескомпромиссный до последнего.

– Правда? – переспросил Роуленд, бросив на Линдсей насмешливый взгляд. – Наша вражда уже в прошлом. Сейчас мы ведем мирные переговоры. Верно, Линдсей? Договариваемся об условиях.

Последняя фраза была наполнена каким-то скрытым эротичным подтекстом. Линдсей почувствовала, что ее «я», ее тело откликаются на взгляд и голос этого мужчины, и отвела глаза в сторону. Луиза издала странный звук, который мог означать все что угодно – от материнского всепрощения до выражения праведного гнева.

Линдсей должна была признать, что Роуленд, когда захочет, может быть решительным и твердым. Прежде чем Луиза успела выдать очередной залп, он подхватил Линдсей под руку, бросился к двери и увлек ее вниз по лестнице.

* * *

– Вечно она так, – пожаловалась Линдсей, влезая в машину, мастерски запаркованную Роулендом на крошечном пространстве, и принимаясь ожесточенно выкручивать рулевое колесо. – Со всеми. И всегда.

– Я так и понял, – невозмутимо откликнулся он. – Потихоньку, Линдсей, аккуратнее. Вот так, отлично!

Багровая от стыда и усилий, Линдсей наконец выехала на дорогу и погнала во весь опор.

– Значит, на восток? – спросила она. – Я буду ехать в восточном направлении, а ты потом покажешь мне, куда именно.

– Хорошо, Линдсей, но в данный момент ты едешь на север. Сворачивай здесь направо.

Женщина повиновалась беспрекословно. Довольно долго они ехали в молчании. За это время у Линдсей произошло две стычки: с такси, за рулем которого сидел, вероятно, слепой водитель, и с потрепанным «Фордом-Кортиной», где сидели четыре сопляка. Последним, видимо, не понравилось, как Линдсей перестраивалась из ряда в ряд, и, когда они наконец обогнали ее, из окон машины высунулось одновременно четыре руки с поднятыми пальцами. Линдсей возмущенно посигналила вслед быстро удалявшейся машине и незаметно взглянула на Роуленда, по-прежнему сохранявшего безмятежный вид.

– С тобой легко ездить, Роуленд. Обычно я терпеть не могу, когда рядом сидит другой водитель – обязательно начнет поучать, а я от этого зверею. Вот, например, с Джини ездить совершенно невозможно. Нервная, как кошка. А то вдруг словно каменеет. Представь только, когда мы ехали к Максу, она всю дорогу просидела с закрытыми глазами! Ни слова не сказала!

– Я ее за это не осуждаю, – ответил Роуленд. – Ты самый отвратительный шофер, которого я когда-либо видел. Соперничать с тобой мог бы только одноглазый таксист, который однажды вез меня в Стамбуле и всю дорогу курил гашиш. В манере водить машину вы с ним очень похожи.

Линдсей решила отнестись к этой реплике, как к милой шутке.

– Я прекрасно вожу машину, – твердо сказала она. – Разве что чересчур быстро, но мне не нравится еле-еле тащиться.

– Женщины в большинстве своем бывают скверными водителями, – продолжал гнуть свое Роуленд. – Они страдают отсутствием пространственной ориентации. Это научно доказанный факт, проверенный с помощью многочисленных экспериментов.

– Какая чушь!

– Это правда. Именно поэтому так мало талантливых женщин-архитекторов. Именно поэтому женщины – посредственные игроки в шахматы.

– Я блестяще играю в шахматы! Я даже Тома научила.

– И кто же сейчас побеждает, когда ты с ним играешь?

– Ну, он. Но это ничего не доказывает. Том – необычный ребенок. Он не по годам умен.

– Да, он сможет стать умным. Том мне понравился.

– Правда? – радостно повернулась к своему спутнику Линдсей. – О, я так рада! Но, наверное, он большей частью молчал? Когда рядом Луиза, не очень-то поговоришь.

– Да, молчал. Поэтому он мне и понравился. У него хороший вкус в отношении кино. Напомни, чтобы я не забыл отдать тебе для него кое-какие книги. Кроме того, – Роуленд бросил быстрый взгляд в сторону Линдсей, – мне показалось, что он многое подмечает.

– От него ничто не может укрыться, – с гордостью ответила Линдсей. – У него словно какая-то антенна, которая улавливает малейшие сигналы… Здесь налево или направо?

– Налево, – ответил Роуленд. – Проскочили? Ну, ладно, ничего страшного. Поедем другой дорогой. Проезжай мимо фабрики, а после тех муниципальных домов свернешь. Да, вот здесь. Теперь – под эстакаду, мимо стоянки грузовиков и – через площадь. Возле Хоксморской церкви сделай левый поворот. Удивительно красивая церковь, не правда ли? Самая красивая в Лондоне, на мой взгляд. Ее шпиль виден из моих окон, и я любуюсь им, лежа в постели.

Линдсей, никогда даже не слыхавшая об этом чуде архитектуры, резко повернула налево, где ей было указано. Думая о том, как странно, что Роуленд живет в таком квартале – она еще никогда не видела в Лондоне подобных трущоб, – Линдсей внезапно сообразила, что спутник указывает ей на свой дом, до упора вдавила педаль тормоза в пол, и машина встала как вкопанная, заехав одним колесом на тротуар.

– Господи, какая удивительная улица! Какие удивительные дома! – Роуленд с восхищением взирал на кирпичные фасады. Дома были типовой постройки, с глухими оконными переплетами и фрамугами. К двери каждого из них вели несколько ступенек. – Восемнадцатый век. Середина или около этого. Их построили для гугенотов, приехавших сюда после того, как их изгнали из Франции. Они были признанными торговцами и искусными шелковыми мастерами. Это место вообще всегда было чем-то вроде убежища для беженцев. После того как французы покинули этот квартал, здесь поселились евреи, а теперь преобладают бенгальцы. Я спас этот дом. Когда я его купил, он почти разваливался.

– Прекрасный дом, Роуленд.

– Нравится? Внутри, правда, все довольно просто. Он принадлежит мне уже двенадцать лет. Когда я был в Вашингтоне, в нем жили мои друзья. Я так толком и не собрался обставить его как полагается… О Господи! Заводи машину! Быстрее!

Линдсей, которая в этот момент уже выбиралась из машины, в растерянности оглянулась вокруг. Чуть впереди она увидела длинный приземистый «Мерседес» с откидным верхом, из которого появилась высокая красавица блондинка. На улице было темно, и на секунду Линдсей показалось, что это – Джини: такая же фигура, такие же светлые распущенные волосы. Однако Джини ни за что не надела бы такие вызывающие серебристые брюки, черную рубашку навыпуск и черную кожаную, как у мотоциклиста, куртку. Она уж наверняка не вызвала бы подобной реакции у Роуленда, который сейчас испытывал, похоже, только одно желание – побыстрее исчезнуть с этого места.

– Ты, дэрмо! – закричала блондинка с чудовищным французским акцентом. Подбежав к Роуленду, она что было силы ударила его кулачком в грудь. – Свиньа! Я звонью! Я плячу! Я пишю тьебье письма от всего сьердца! И сижю в машинье! И опьять плячу вот такими большими сльезами! Как ты мог так делять со мной! Merde, je m'en fiche, tu comprends!

Кривя рот и роняя слезы на свою кожаную куртку, красавица продолжала изрыгать проклятия на своем родном языке. Периодически она била Роуленда в грудь, а тот бормотал:

– Сильви…

В какой-то момент Сильви прервала свой речитатив и обратила внимание на Линдсей, стоявшую возле своего «Фольксвагена». Подскочив с невероятной быстротой к машине, француженка размахнулась и изо всех сил ударила кулаком по капоту машины. На блестящей поверхности появилась заметная вмятина.

– Эй, позвольте… – сказала Линдсей, выдвигаясь вперед.

– Сука! – завопила Сильви. – Английский сука! Ты свороваль мой мужчина! Я тебе покажу, что я думаю об английский сука! И их глюпие машины!

С этими словами она ударила ногой по номерному знаку «Фольксвагена», и тот безобразно выгнулся.

– Какого черта! – воскликнула Линдсей. Она попыталась оттолкнуть Сильви, но промахнулась, поскольку та неожиданно отпрыгнула в сторону.

– Вон отсюда! Уходи! Убирайся домой! – кричал Роуленд голосом, который, наверное, можно было слышать за три квартала отсюда. – Все! Довольно!

Он крепко держал Сильви за талию, приподняв ее на несколько футов от земли. Красотка извивалась и, словно автомат пулями, поливала проклятиями всех и каждого. Уж на что горячий нрав был у Линдсей, но такой темперамент впечатлил даже ее.

– Я умру! – Сильви внезапно обмякла в руках Роуленда. – Я убью сьебья! Я перерьежу сьебье шеьа! Прямо здьесь…

– Не перережешь, – буркнул Роуленд, волоча красавицу вдоль тротуара к ее машине.

– Я убью эта сука, прежде чем уезжать!

– Эта сука – моя жена, Сильви, – рявкнул Роуленд, грубо ставя блондинку на землю рядом с ее «Мерседесом». – Мы поженились вчера. Между нами возникло быстрое и сильное чувство. А теперь – отправляйся домой!

– Та femme? Hypocrite! Menteur! C'est impossible…

– Все возможно. Хочешь, кольцо покажу? – предложил он, глядя на Сильви уверенным взглядом зеленых глаз.

Француженка издала вопль раненой выпи, осыпала Роуленда новым потоком непонятных проклятий, влепила ему оглушительную пощечину и, вскочив в свой «Мерседес», рванула с места.

Роуленд вернулся к Линдсей. Та с открытым от изумления ртом стояла возле своей покалеченной машины. С непроницаемым лицом Роуленд взял ее под руку, увлек за собой по ступеням крыльца и открыл входную дверь. Когда зажегся свет, они увидели на полу в прихожей – прямо под прорезью для газет – целую кучу женских трусиков. Линдсей наклонилась и подняла их. Каких там только не было! Черные кружевные, розовые кружевные, белые кружевные… Она перевела недоуменный взгляд на Роуленда.

– Сильви? – спросила она.

– Вроде она носит именно такие, – ответил мужчина. – Просовывать их в прорезь для газет – тоже в ее духе.

– Черт побери! – выдохнула Линдсей, и они оба расхохотались.

* * *

Они не переставали смеяться, пока поднимались по лестнице и шли длинным коридором к гостиной на втором этаже. Ослабев от смеха, Линдсей рухнула на единственный имевшийся в комнате стул.

– О Боже! – вымолвила она наконец. – Она – просто чудо, Роуленд. Тебе повезло!

– Да нет, ничего особенного, – ответил он, переставая смеяться. Лицо его посерьезнело.

– И часто с тобой такое случается?

– С теми или иными вариациями – да, довольно часто. Два-три раза в год. Уж не знаю, почему так бывает.

Линдсей произвела в уме быстрый подсчет: Макс говорил, что ни одной женщине не удается продержаться рядом с Роулендом больше трех месяцев. «Три месяца – рекорд, – сказал он. – Для большинства предел – месяц». «Интересно, – подумала Линдсей, – сколько держалась Сильви: три месяца или всего один? Впрочем, – тут же одернула она себя, – это не мое дело».

Только сейчас она заметила, что Роуленд проявлял все признаки суетливости. При том олимпийском спокойствии, которое он демонстрировал еще несколько минут назад, сейчас он выглядел возбужденным. Закрыл деревянные ставни на высоких окнах, зажег светильники. Линдсей рассматривала комнату, в которой они находились, и подмечала некоторые ее странности. Гостиная была идеальных пропорций, стены ее были обиты деревянными панелями. В углу – камин, которым, судя по всему, часто пользовались. Однако при этом обстановка гостиной была более аскетичной, нежели в монашеской келье. Помимо единственного стула, на котором сейчас сидела Линдсей, в комнате стоял только заваленный книгами стол и книжные полки на дальней стене. В довершение всего в гостиной не было батарей и стоял арктический холод.

– Здесь – холодновато? – неуверенным тоном спросил Роуленд. – Или мне это кажется?

– Как на Северном полюсе. У меня уже зуб на зуб не попадает.

– Камин! Сейчас я разожгу камин, и станет теплее.

Он принялся складывать в топке щепки, бумагу и поленья, а затем сделал то, что никогда не удавалось Линдсей – развел огонь с первой же спички. Затем Роуленд выпрямился и сделал шаг назад.

– Я думаю, тебе не помешает глоток спиртного, – сказал он. – У меня осталось чуть-чуть виски… Хотя, с другой стороны, ты – за рулем. Тебе еще предстоит возвращаться в Западный Лондон, и…

– Не беспокойся, Роуленд, – сжалившись, сказала Линдсей. – Я не собираюсь задерживаться у тебя надолго, обещаю. Расслабься. Мы же здесь ради работы. Я покажу тебе статью и тут же отправлюсь восвояси. А немного виски действительно не повредит.

– Прекрасно, прекрасно. – Роуленд все еще выглядел взбудораженным. – Хорошо. В таком случае сейчас принесу виски. Оно у меня на кухне.

Он быстро вышел. Линдсей слышала, как удалялся звук его шагов, она встала и принялась расхаживать по гостиной. Только сейчас она заметила то, что укрылось от ее взгляда с самого начала: вся стена позади стула, на котором она сидела, была увешана фотографиями гор. От черно-белых снимков горных вершин, которых Линдсей панически боялась и не любила, рябило в глазах. Она наклонилась, чтобы рассмотреть их получше, и заметила, что каждый снимок был аккуратно подписан четким и красивым почерком Роуленда. Тут было указано название каждого пика, стояла дата и значились кое-какие другие данные. Смысл некоторых пометок был ей недоступен. Очевидно, это был какой-то альпинистский жаргон, с которым Линдсей никогда не приходилось сталкиваться. Другие пометки относились, очевидно, к маршрутам и условиям восхождения на эти вершины. Макс упоминал о том, что Роуленд увлекается альпинизмом, но душа Линдсей противилась мысли о том, что он мог лазать по этим неприступным, на ее взгляд, горам.

Через несколько минут хозяин дома вернулся с бутылкой шотландского виски, низкими стаканами, кувшином воды и блюдцем с солеными орешками. Увидев Линдсей, рассматривавшую фотографии, он потеплел.

– Вершина Сгурр, – указал он на один из снимков, где был запечатлен горный пик, покрытый снегом. – Это – на Скае. Я поднялся на этот хребет в прошлом месяце. Погода была просто на диво: целых два дня – ясно. Там я провел на привале Рождественскую ночь. – Он ткнул пальцем в снежную шапку на вершине. Линдсей это место показалось самым негостеприимным во всем мире. – Конечно, пришлось привязаться – на тот случай, если изменится погода.

– Рождественскую ночь? – слабым голосом переспросила Линдсей. – Один?

– Да. Возможно, с моей стороны это было не очень осмотрительно – отправляться на Скай одному, да еще зимой. Вообще-то обычно я совершаю восхождения с друзьями, но в Рождество… Сама понимаешь. Большинство людей предпочитает проводить этот праздник в кругу семьи. Кроме того, мне все же больше нравится лазать по горам в одиночестве.

Линдсей ничего не ответила. Она ощущала, как набирают обороты ее эмоции, пыталась привести в действие тормоза здравого смысла, но – тщетно.

Роуленд протянул ей стакан с виски и пододвинул блюдце с солеными орешками. Он, заметила Линдсей, был горд тем, что нашел в своей холостяцкой квартире это нехитрое угощение, и предложил его с трогательной заботливостью. Она смотрела на орешки – их было ровно десять штук – и чувствовала, что вот-вот разревется.

Впоследствии Линдсей утверждала, что именно в эту секунду серьезно и безнадежно влюбилась в Роуленда Макгуайра, но так никогда и не поняла, что стало толчком для этого эмоционального взрыва: мысль о Роуленде, одиноко сидящем на заснеженной горной вершине в рождественскую ночь, или те, черт бы их побрал, десять сиротливых орешков в блюдечке.

* * *

Роуленд притащил два кресла, придвинул их к столу и скинул со стола книги прямо на пол. Линдсей положила на стол зеленую папку Роуленда и принесенную из дома статью. Они уселись рядышком, и Линдсей сделала первый глоток из своего стакана, за ним последовал второй и третий. Близость Роуленда будоражила ее.

– Итак, – торопливо начала она, – я, как и обещала, помогу тебе, Роуленд, хотя ты не только не искупил свою вину, но даже не извинился.

– Я забыл. Обещаю, что непременно сделаю это чуть позже.

– В таком случае постарайся сосредоточиться. Ты вступаешь в мир, о котором не имеешь ни малейшего понятия.

– Я весь внимание, – с подозрительной покорностью кивнул Роуленд. – Ловлю каждое твое слою.

– Вот и прекрасно. Помнишь, мы с тобой говорили о многочисленных тайнах, окружающих Лазара и Марию Казарес? Откуда они появились, как он заработал свои первые крупные деньги, являлись ли они любовниками, какими отношениями связаны сейчас и тому подобное. Какая из этих загадок представляется тебе наиболее важной?

– Откуда они появились. Если найти ответ на этот вопрос, можно будет ответить и на многие другие.

– Согласна. А теперь я хочу устроить тебе небольшой экзамен. Ты говорил, что ознакомился с содержанием этой папки. В таком случае скажи, какова официальная версия на этот счет?

– Версия их службы по связям с общественностью? О, это замечательная сказка! Мария Казарес якобы родилась в маленькой испанской деревушке и осиротела еще ребенком. После этого она жила во Франции у какой-то своей родственницы – то ли у тетки, то ли еще у кого-то, также испанки по происхождению. Эта тетка, которую не видела ни одна живая душа, была искусной вышивальщицей и много лет работала на Балансиагу. Пожилая незамужняя женщина приютила Марию и научила ее шить. С самых нежных лет Мария проявила себя как весьма одаренная ученица и в совершенстве овладела искусством шитья. Затем старая тетушка ушла от Балансиаги, но выяснилось, что на одну ее пенсию они были не в состоянии прожить, и тогда они решили открыть маленькое семейное предприятие. Мария помогала своей тетке, а потом, когда мифическая родственница умерла, взяла бизнес в свои руки. Мало-помалу ее модели начали приобретать известность у парижских модниц. Трудолюбивая Мария продолжала не покладая рук работать в крошечной мастерской до тех пор, пока не скопила достаточно денег, чтобы открыть собственный магазин. В один прекрасный день мимо его витрины проходил – также неизвестно, откуда взявшийся – богатый молодой человек по имени Жан Лазар и, будучи потрясен талантом Марии, взял ее под свое крыло. Он вложил в ее предприятие деньги и с тех пор непрерывно опекал ее. В 1976 году, успешно преодолев все препятствия, он окончательно «раскрутил» ее, устроив первый показ моделей Казарес.

Линдсей смотрела на Роуленда с немым восхищением.

– Просто великолепно. Ну, и как, веришь ли ты этой версии?

– Ни на грош. По-моему, Испания и Балансиага введены только для отвода глаз, а вся история выдумана от начала до конца.

– Я согласна, это привлекает внимание к личности Марии Казарес и в то же время оставляет без ответа множество других вопросов. К примеру, если Лазар – не француз, а акцент в его речи никогда не был чисто французским, то откуда же он – с Корсики? Или из какой-нибудь бывшей французской колонии вроде Алжира? А может, он португалец? Или испанец? В отношении его выдвигались все эти версии, но если одна из них верна, то почему же ее не признать? Что они пытаются скрыть? В свое время Лазар намекал, что его семья каким-то образом связана с Корсикой и что он не получил должного образования. Как же в таком случае он сколотил капитал, необходимый для того, чтобы создать для Казарес целый дом моды? Ответа на этот вопрос не знает никто.

– Но у тебя, судя по всему, существуют какие-то догадки?

– Я думаю, в нашем распоряжении есть нечто большее, чем просто догадки, Роуленд.

– На самом деле? – Роуленд пристально смотрел на собеседницу. – Это, видимо, что-то очень серьезное. Ты на глазах преобразилась: так и светишься.

– Это, наверное, из-за огня в камине, – парировала Линдсей. – И я действительно чувствую возбуждение. На протяжении всего уик-энда я чувствовала, что права в своих догадках.

– И – молчала!

– Просто не хотела тебе мешать. У тебя же был аврал, тебе с Джини и Максом нужно было поработать. Кроме того, я не была уверена, что тебе это будет интересно.

– Мне интересно, – сказал он. – Крайне интересно. Итак, объясни, что ты имела в виду.

– Хорошо. – Линдсей снова перевела взгляд на зеленую папку. Роуленд пододвинул свое кресло поближе к ней. На стенах, обитых деревянными панелями, плясали отблески огня.

– Ваши сотрудники поработали на славу, – неторопливо начала женщина. – В этой подборке есть даже такие вырезки, которые ни разу не попадались мне на глаза. Я начала писать о моде в 1978 году, а на первый парижский показ попала лишь в 1984-м. Именно поэтому я в первую очередь обратила внимание на статьи, посвященные ранним демонстрациям моделей Казарес – моделей, на которых, собственно, она и сделала себе имя. Разглядывая снимки тех лет, я наткнулась вот на этот. Он сразу же привлек мое внимание. Это – вечернее платье, созданное Марией Казарес в 1976 году. Фотография – из американского журнала мод «Харперз базар».

Линдсей извлекла из папки вырезку, о которой только что говорила, и Роуленд наклонился поближе, чтобы рассмотреть ее.

– Никто, кроме нее, не мог сделать такое платье, Роуленд. Ни Лакруа, ни даже ранний Сен-Лоран. Оно могло появиться на свет только под руками Казарес. Ее почерк – в каждой детали этого наряда. Это платье – часть ее «русской коллекции», по крайней мере, под таким названием ее запомнили. Взгляни на линии этой пышной юбки. А какой чудесный цвет! Глубокий темно-зеленый, напоминающий морские водоросли. Обрати внимание на то, как отделаны швы – узкой тесьмой из черного бархата. Посмотри на золотую и зеленую парчу на рукавах, как подчеркивает ее причудливые изгибы меховая оторочка. Видишь? Корсаж и рукава задуманы таким образом, что плечи кажутся уже, а…

Роуленд зевнул, и Линдсей осеклась на полуслове.

– Сосредоточься, Роуленд, прошу тебя. Это очень важно. Если ты не прочувствуешь этого, то не поймешь и того, о чем я собираюсь тебе рассказать. А теперь скажи, что ты видишь перед собой.

– Мне не нравится этот тюрбан на голове манекенщицы. Он выглядит глупо.

– Забудь о тюрбане, Роуленд. Смотри на платье. Постарайся рассмотреть его составные части, попробуй понять его язык, прислушайся к истории, которую рассказывает этот наряд. Разве она не романтична, разве не заставляет тебя думать о балах в Санкт-Петербурге? Вспомни… – Линдсей мучительно рылась в собственной памяти. – Вспомни «Войну и мир», сцену бала, Наташу Ростову, едущую на санях по заснеженным улицам.

В глазах Роуленда зажегся огонек. Похоже, Линдсей сумела добиться своего.

– Да, – задумчиво проговорил он, – я начинаю понимать. Значит, ты читала «Войну и мир»?

Линдсей вздохнула.

– Возможно, я и не читала классиков в Оксфорде, но не настолько уж я необразованна, Роуленд. Конечно же, я читала «Войну и мир». Я много читала и продолжаю читать.

Роуленд с любопытством посмотрел на нее.

– Правда? – спросил он. – А что ты читаешь сейчас? Линдсей потупилась. На тумбочке рядом с кроватью у нее постоянно находилась кипа книг, которые она собиралась прочитать и до которых никак не доходили руки. А на самом верху лежал толстенный роман из разряда дорожного чтива – шестьсот страниц любовных переживаний и драм, которые Линдсей читала каждый день перед сном. Возможно, автору недоставало изящества стиля, но сюжет был захватывающим, а персонажи – вполне жизненными. Страсти в клочья – на каждой странице. В прошлый четверг на пятисотой странице умер один из героев. Линдсей даже плакала.

– Джона Апдайка, – сказала она.

При упоминании об этом писателе лицо Роуленда осветилось, и он быстро заговорил. Из его слов Линдсей поняла, что Апдайк входил в число его любимых авторов, но поскольку к чтению романа, о котором шла речь, она собиралась приступить лишь на будущей неделе, сочла разумным перебить Роуленда.

– Я понимаю, – сказала она, – что ты предпочел бы поговорить о литературе, но сейчас не время для этого. Мне нужно, чтобы мы сконцентрировались на теме нашего разговора.

Роуленд кивнул понимающе и вновь с усиленным вниманием принялся рассматривать фотографию платья, сшитого девятнадцать лет назад. Он, казалось, был полон решимости вырвать у наряда все его тайны. Некоторое время Линдсей с изумлением наблюдала этот поединок мужского интеллекта с порождением женского вкуса и ума.

– В этом платье соединились воедино и мужские, и женские элементы, – заговорил он наконец. – Сам по себе наряд является воплощением женственности, однако Казарес соединила его с мужским камзолом – таким, какой, к примеру, могли в старину носить казаки.

– Блестяще! – Линдсей наградила собеседника одобрительным взглядом. – Ты делаешь успехи. Именно в этом квинтэссенция стиля Казарес – единство противоположностей: мужского и женского, грубого и утонченного, необычного и будничного, целомудренного и почти вызывающего. Это, если угодно, основа ее творчества. А теперь сосредоточься и посмотри на вторую фотографию.

Нервничая, она положила перед ним статью, которую отыскала в своих папках. Статья был проиллюстрирована цветным снимком размером в целую страницу: в роскошном кабинете стояла стареющая, но все еще очень красивая и величественная седовласая женщина. На кресле рядом с ней было разложено длинное платье с камзолом, отделанным мехом.

– Но это ведь то же самое платье! – сразу же, как только увидел снимок, вскинулся Роуленд. – То же платье, тот же жакет. Они совершенно одинаковы.

– Совершенно верно, – согласилась Линдсей с ноткой едва скрываемого триумфа. – И это странно. Очень странно. Почти необъяснимо.

– Но как это возможно? Я не понимаю. Объясни.

– Первое платье, которое я тебе показала, было сшито в 1976 году, правильно? А это, которое ты видишь на этом снимке, – десятью годами раньше. Платье 1976 года – модель Казарес, тут не может быть никаких сомнений. А это – 1966-го – совершенно идентичное, сделано никому не известной девушкой, начинающей портнихой, которую звали Мария Тереза.

Теперь Линдсей удалось полностью завладеть вниманием Роуленда. Она поняла, что его ум начал лихорадочно работать, пытаясь найти возможные объяснения всему этому.

– Я понимаю, что это звучит странно, – продолжала она. – И, наверное, ты задаешь себе вопрос: не является ли Мария Казарес и Мария Тереза одним и тем же лицом. Ты, очевидно, думаешь, не она ли, работая в одной из захудалых мастерских, о которых так любят распространяться, рассказывая о восхождении знаменитостей, сшила это платье в 1966 году – еще до того, как повстречалась с Лазаром и обрела славу.

– Ты права, мне пришло на ум именно это.

– В таком случае я подкину тебе новую пишу для размышлений. Дело в том, что это – первое платье – не было сшито в захудалом ателье. Оно появилось на свет вообще не в Париже. Его сшили… в Америке.

– В Америке?!

– Да, Роуленд, в Новом Орлеане.

* * *

– Мне продолжать, Роуленд? – неуверенно спросила Линдсей, поскольку была удивлена непонятным поведением Роуленда. Он поднялся, чтобы подбросить в камин новое полено, и, сделав это, казалось, напрочь забыл о присутствии здесь Линдсей. Теперь он стоял, повернувшись к ней спиной и молча созерцая языки пламени.

– Мне бы хотелось, чтобы ты услышал этот рассказ так, как его передали мне, – снова заговорила женщина. – Это хорошая история. История любви.

– Конечно, – обернулся Роуленд, – я охотно ее послушаю.

– Что-то не так, Роуленд?

– Нет, нет. Просто… Ты спросила, знаком ли мне этот город, и я вспоминал, как в последний раз я был там.

– Ты хорошо знаешь Новый Орлеан? Потому что работал в Соединенных Штатах, да?

– Да нет, не могу сказать, что хорошо знаю. Так, бывал несколько раз. У меня была подруга в Вашингтоне, и ее брат читал лекции в Тулейне.

– Тулейне?

– Да, так называется университет в Новом Орлеане. Там один из лучших юридических факультетов в Америке. Впрочем, к нашей теме это не имеет отношения. Продолжай, пожалуйста.

Роуленд вернулся к столу и сел. Линдсей не собиралась докучать ему расспросами и поэтому не могла понять, приятные ли воспоминания связаны у него с этим местом или наоборот. Возможно, и то, и другое, решила она про себя. На какое-то мгновение под оболочкой того Роуленда Макгуайра, которого, как ей казалось, она уже начинала понимать, она увидела другого, совершенно незнакомого ей человека. Линдсей безошибочно почувствовала, что он не хотел обнажать перед ней эту часть своей личности и теперь злился на себя за то, что не сумел этого сделать. Роуленд взял бутылку, и когда Линдсей в ответ на его вопросительный взгляд отрицательно мотнула головой, добавил немного виски в свой стакан. Подняв бокал повыше, он несколько секунд изучал янтарный напиток на свет, а затем повернулся к Линдсей уже прежним Макгуайром.

– Так расскажи мне эту историю любви, Линдсей. Я слушаю.

– Ты действительно этого хочешь? Ведь уже довольно поздно. Я могу просто оставить тебе свою статью – здесь все написано. Почти все. Меня только попросили не описывать в журнале то, чем все это закончилось.

– Нет, нет! Терпеть не могу истории, у которых отсутствует конец. Каждая история должна иметь начало, середину и конец, – улыбнулся он. – К тому же я предпочел бы услышать ее из твоих уст.

– Ну, что ж, хорошо. – Линдсей взяла фотографию величественной седовласой женщины. Рядом с дамой на стуле лежало красивое платье. Линдсей прекрасно помнила то интервью, да и как его можно было забыть! Ведь это было ее первое серьезное задание в качестве внештатного журналиста. Ей тогда было двадцать лет. Она страшно гордилась тем, что раскопала такую тему и получила задание от «Вог» разработать ее. Когда же она приехала в тот дом, где должно было состояться интервью, то так нервничала, что места себе не находила.

Дом располагался в Бельгравиа и представлял собой высокое здание с белыми колоннами. Дверь ей открыл дворецкий – первый дворецкий, которого Линдсей видела не в кино, а в жизни. По широкой лестнице она проследовала за ним в кабинет с тремя окнами до пола, выходившими в сад. Была осень. В камине горел огонь, и тем не менее комната была наполнена ароматом весенних цветов. Когда Линдсей вошла в комнату, женщина, некогда называвшаяся Летиция Лафитт-Грант, а ныне – леди Розборо, поднялась с кресла. Оказавшись лицом к лицу с дамой, считавшейся некогда эталоном элегантности, гостья окончательно пала духом.

Затем они обменялись рукопожатиями, и Летиция заговорила. Ее голос с южным акцентом был наполнен таким теплом, что самообладание постепенно вернулось к молоденькой журналистке.

– Выпейте немного чаю, дорогая. Вы пришли, чтобы задать мне несколько вопросов о моей одежде? Ну, что ж, сейчас мы с вами повеселимся. У меня есть несколько вещей, которые я не вынимала из сундуков уже лет триста.

Сейчас, сидя рядом с Роулендом в тишине его комнаты, Линдсей снова слышала неспешную, с французским прононсом, речь Летиции, рассказывавшей ей эту историю.

– Женщину на этом снимке звали Летиция Лафитт-Грант. По крайней мере, именно так звучало ее имя, когда для нее шили это платье. Она происходила из старинного семейства Луизианы и вышла замуж за человека гораздо старше и богаче ее. Лафитт-Гранты владели хлопковыми и сахарными плантациями. Выйдя замуж, Летиция переехала к ним – в прекрасный особняк на северном берегу Миссисипи между Батон-Руж и Новым Орлеаном. Ее дом славился своим гостеприимством на весь Юг, а сама она прослыла первой красавицей, великолепной наездницей и знаменитой собирательницей коллекции мод. Помимо всего этого, она, как мне кажется, была еще и очень щедрой женщиной – женщиной с добрым сердцем.

Линдсей помолчала.

– Я отправилась брать у нее интервью из-за того, что она считалась эталоном элегантности. Эта женщина обладала талантом выглядеть ослепительно в любой одежде. Она могла надеть мужскую рубашку, одолжить у мужа твидовый пиджак, натянуть поношенные джинсы, и все равно, от нее невозможно было отвести глаз. При этом Летиция испытывала страсть к высокой моде, дважды в год – на протяжении почти четверти века – посещала парижские демонстрации мод, а свой собственный гардероб содержала всегда в идеальном состоянии. Она умерла примерно через три года после нашей встречи. Сейчас ее коллекция мод находится в Нью-Йорке, в музее «Метрополитен».

Идея задуманного мной интервью заключалась в том, чтобы она показала мне свою коллекцию: Чиапарелли, ранние модели Шанель, Балансиаги. Летиция полностью удовлетворила мое любопытство. Я попросила ее показать мне самое любимое ее платье, чтобы сфотографировать и ее, и платье, и вот оно, лежит рядом с ней на стуле.

– Ее выбор тебя удивил? – заинтересовался Роуленд. Теперь он был весь внимание. – Ты ожидала, что она выберет произведение какого-нибудь именитого модельера?

– Совершенно верно. Однако Летиция объяснила мне, что выбрала именно это платье, поскольку оно напоминает ей о счастливой поре ее жизни – когда дети ее уже выросли, а муж еще не заболел смертельной болезнью. И еще она вспомнила об удивительной девушке, которая его сшила, – Марии Терезе.

– Летиция сказала, что эта история весьма характерна для Нового Орлеана, – продолжала Линдсей. – А Новый Орлеан тех времен, по ее словам, разительно отличался от того, каким стал впоследствии. Тогда там не было столько туристов, сколько сейчас, и еще можно было ощутить прошлое города. «Представьте себе, милочка, – говорила она, – безумное смешение богатства и нищеты, десятков национальностей – французов, испанцев, жителей Карибских островов, смесь религий, предрассудков и языков. Представьте себе город, непохожий ни на один другой в Америке, где даже самые удивительные события воспринимаются в порядке вещей». Короче говоря, Роуленд, благодаря Летиции я по-новому увидела Новый Орлеан. Ну, а потом она рассказала историю Марии Терезы.

Летиция познакомилась с Марией Терезой несколько лет назад. Тогда Марии Терезе было всего четырнадцать, она ходила в монастырскую католическую школу во французском квартале вместе с одной из горничных Летиции. По просьбе горничной, работавшей в доме Лафитт-Грантов, Марии Терезе доверили сделать какую-то мелкую работу: вышивку или что-то в этом роде. Рукоделию ее научили преподававшие в школе монашки, некоторые из них были француженками. У Марии Терезы, кстати, тоже были французские корни, но родилась она в Новом Орлеане. По словам монахинь, эта девочка была их любимой и самой прилежной ученицей. Мария Тереза выполнила задание, причем так искусно, что, увидев эту работу, Летиция захотела познакомиться с девочкой, а познакомившись, сразу полюбила. По ее словам, та была тихой, застенчивой до болезненности и, хотя назвать ее красивой не поворачивался язык, от девочки было невозможно оторвать глаз. Летиция назвала ее «прекрасной дурнушкой». У нее была бледная, как цветок магнолии, – это тоже выражение Летиции – кожа и черные как вороново крыло волосы. По своему поведению Мария Тереза была сущим ребенком. Летиция загорелась мыслью дать девочке новую работу. В первую очередь, наверное, потому, что ей было известно о бедственном положении Марии Терезы.

Линдсей умолкла и искоса посмотрела на Роуленда.

– У Марии Терезы был брат, судя по всему, они были сиротами. Брат забросил школу, когда ему исполнилось только тринадцать, а сестре – девять лет. Он заменил ей родителей, став ее единственной опорой.

В комнате повисла тишина. В камине треснуло догоравшее полено, зашипел огонь, посыпались искры. Роуленд медленно поднял голову и встретился взглядом с Линдсей.

– У нее был брат? Старший брат?

– Да, и, насколько я поняла из слов Летиции, он опекал ее словно наседка. Плохо образованный, чувствительный, гордый и трогательный юноша.

– Интересно. Продолжай.

– Эта девочка понравилась Летиции, она стала приходить в дом Лафитт-Грантов, хотя сама Летиция никогда не была в доме у девушки. На протяжении следующих двух лет она давала своей любимице работу при каждом удобном случае. Со временем помимо вышивания Мария Тереза стала выполнять более сложные задания: сшила для Летиции несколько блузок, великолепную накидку. Летиция разрешила ей перешить кое-что из своих старых вещей, и результаты неизменно приводили ее в восторг. Она часто рассказывала девочке о том, как готовят модели в домах моды, как происходят примерки, говорила о том, что в этом деле надо стремиться к совершенству.

Однажды Летиция дала Марии Терезе один из своих самых любимых костюмов – еще довоенную модель Шанель. Этот наряд уже невозможно было надевать, по мнению самой Летиции. Мария Тереза забрала его, а через некоторое время вернула – как новенький. Присмотревшись, Летиция поняла, что девочка распорола жакет до последнего кусочка, а затем собрала его заново. Мария Тереза дрожала от возбуждения. Обычно замкнутая и молчаливая, она в тот вечер трещала не умолкая и рассказывала о том, что ей удалось узнать. Знаешь, что она сказала Летиции? Цитирую дословно: «Мадам, мне всегда удавалось видеть искусство, но теперь я поняла природу одежды».

– С тех пор, – продолжала свое повествование Линдсей, – Летиция еще больше заинтересовалась девочкой. Она заставила Марию Терезу рассказать о ее жизни, доме, о брате и была крайне растрогана тем, что услышала. Мария Тереза и ее брат занимали две комнаты в бедном районе Вье-Карре, как раз напротив монастыря и школы. Комнаты были предоставлены им монастырем, который владел кое-какой недвижимостью в этой части Нового Орлеана. Место, где они жили, называлось домом Санта-Мария, поскольку в нише садовой стены стояла маленькая статуя Девы Марии. Монахини предоставили сиротам жилье не только из благотворительности. Они, как и брат Марии Терезы, считали, что девушка призвана служить Богу, и уговаривали ее после окончания школы оставить мирскую жизнь. Она согласилась с этим и сообщила Летиции, что намерена со временем принять постриг.

Это встревожило Легацию, не являвшуюся католичкой, и она предостерегла девочку, сказав, что та должна очень серьезно подумать, прежде чем предпринимать такой ответственный шаг. Она даже предложила Марии Терезе поступить на работу к Лафитт-Грантам, заняться домоводством и, возможно, шитьем. К удивлению Летиции, девушка отказалась – вежливо, но категорично, объяснив, что во всем слушается своего брата, который для нее – все: и хранитель, и защитник, и друг. А он, по ее словам, ни за что не одобрил бы такой выбор. Тем более она, Мария Тереза, никогда не сделает ничего, что могло бы разлучить ее с братом. Летиция тактично указала ей на то, что, хотя брат девушки работал в монастырском саду, превращение ее в монашки неизбежно предполагает разлуку с ним, однако Мария Тереза, вежливо выслушав женщину, похоже, не сочла ее доводы убедительными.

Линдсей умолкла и перевела взгляд на Роуленда.

– Летиция ни разу не назвала мне фамилию сирот, но сказала, что брата девушки звали Жан-Поль. Это имя очень легко сокращается до Жана. Точно так же, как Мария Тереза из дома Санта-Мария могла изменить свое имя, превратившись просто в Марию, – особенно если не хотела привлекать внимания к своему французскому происхождению. Ты согласен?

– Согласен, – откликнулся Роуленд, – но мне не хотелось бы делать поспешные выводы. – Он помолчал. – Но пока я не вижу в этой истории никакой любовной подоплеки.

– Сейчас увидишь. Результатом того разговора, – продолжала Линдсей, – и стало появление на свет этого «русского» платья Летиции. Каждый год во время Марди-Гра Лафитт-Гранты давали бал, и каждый из них имел определенную тему: венецианский, оттоманский и так далее. В тот год, 1966-й, они собирались устроить русский бал. Вместо того чтобы по обыкновению заказывать платье для бала в Париже, Летиция решила поручить это важное задание Марии Терезе. Это с ее стороны не было очередным актом благотворительности. Она решила, что, если девушка не справится – не беда, ее шкафы и без того ломились от нарядов, но если платье получится, ее друзья наверняка заинтересуются талантливой девушкой. Вот тогда Мария Тереза, возможно, поймет, что существует гораздо более интересная жизнь, чем монашеское затворничество.

– План Летиции удался?

– Нет, он с треском провалился. Платье получилось выше всяких похвал – succes fou. Все подруги Летиции горели желанием узнать имя мастера, создавшего такую красоту, но ни им, ни самой Летиции не пришлось больше заказать Марии Терезе ни одного наряда. После той ночи, когда состоялся Марди-Гра, Летиция видела девушку лишь однажды.

Линдсей помолчала, прищурившись глядя в огонь, а затем со вздохом повернулась к Роуленду.

– Когда Летиция дошла до этого места в своем рассказе, я заметила, как изменилось ее лицо. Я думала, что сейчас она расскажет о каком-то ужасном случае, приключившемся с ее подопечной. Может быть, подумала я, Мария Тереза попала в катастрофу и погибла? Однако я ошиблась – ничего такого не произошло. Она поведала мне окончание этой истории на том условии, что оно не попадет в печать. Я обещала. Так вот, Роуленд, в том, что все развалилось, был виновен ее брат, Жан-Поль.

– Понятно. А с братом девушки Летиция ни разу не встречалась?

– Он от зари до ночи работал в монастырском саду и ухитрялся подрабатывать, прислуживая в различных барах и гостиницах Нового Орлеана. Про него говорили, что он – механик от Бога, и пару раз по просьбе мужа Летиции, который был без ума от довоенных «Роллс-Ройсов», он помогал в гараже Лафитт-Грантов.

– Лазар и теперь коллекционирует подобные машины.

– Вот именно. Однако это была разовая работа. Парень не полюбился мужчинам, работавшим в гараже на постоянной основе. Они сочли его высокомерным и чересчур обидчивым. Он вечно видел оскорбления в свой адрес там, где их не было. Из-за его неуживчивого характера с ним никто не хотел работать. На следующее после бала утро он появился на пороге дома Лафитт-Грантов, и Летиция сразу поняла причину такого отношения к юноше. Она сама с первого взгляда невзлюбила парня.

Помешкав, Линдсей продолжила:

– В определенной степени, я думаю, она его жалела. Юноше было всего девятнадцать, и от Летиции не укрылись его беспомощные попытки выглядеть взрослым и искушенным мужчиной. Сразу же, едва переступив порог ее дома, он повел себя агрессивно и грубо, заявив на повышенных тонах, что его сестра не нуждается в опеке Летиции, что он сам в состоянии позаботиться о ней. Он заявил, что не потерпит, чтобы какие-то протестанты совали нос в судьбу примерной девушки-католички, которую они к тому же просто не в состоянии понять. Он долго и напыщенно распространялся по поводу добродетелей своей сестры – ее чистоты, скромности и религиозности, сообщил, что не позволит больше Марии Терезе выполнять какую бы то ни было работу для Летиции и положит конец их общению. По его словам, она лишь отравляла сознание его сестры, искушая ее мирской суетностью. Марии Терезе, сказал он, предначертано быть невестой Христовой, и ему это было ясно с самого начала. Именно о такой судьбе для своей дочери мечтала их покойная мать, и он, Жан-Поль, приложит все усилия для того, чтобы ее последняя воля осуществилась.

Летиция даже не пыталась прервать эту явно заранее заготовленную речь. Окончив ее, парень пулей вылетел из дома, громко хлопнув дверью напоследок. Что же касается Марии Терезы, то, как я уже сказала, после этого Летиция видела ее лишь однажды.

– Как странно! – раздался голос Роуленда в наступившей тишине. – И чем же закончилась эта история, Линдсей?

– Прошло несколько лет. Летиция после визита Жан-Поля не делала больше попыток увидеться с Марией Терезой. Время от времени она слышала о ней от той самой горничной, которая впервые ввела девочку в ее дом, однако информация была скудной, и постепенно Летиция забыла о девушке. Ее занимали куда более важные вещи: тяжело заболел ее муж. Только через три года все от той же горничной она узнала о кризисе в жизни своей бывшей подопечной. К тому времени Мария Тереза уже окончила школу и готовилась к постригу в монахини. Однако ей было не суждено завершить свое послушничество. Она отказалась от него, заявив, что «утратила веру». Марию Терезу вышвырнули на улицу, они остались без жилья и без денег.

Горничная, рассказавшая об этом, также отличалась чрезвычайной скромностью, и Летиция почувствовала: за этим выселением стоит что-то еще, о чем горничная не решается заговорить вслух. Когда хозяйка расспрашивала ее, та начинала мучительно краснеть и нести какую-то околесицу. По ее словам выходило, что Мария Тереза обманула надежды святых сестер и теперь она всех избегает.

В заботах о больном муже Летиция забывала обо всем. Прошло пять или шесть месяцев, наступил новый, 1970, год. В здоровье ее мужа наступило временное улучшение. Снова приближался Марди-Гра. Вызвав свою горничную, Летиция чуть ли не клещами вырвала у нее новый адрес Марии Терезы и ее брата. Горничная сказала, что, насколько ей известно, они бедствуют, Мария Тереза больна, но больше из нее ничего выудить не удалось.

Несколькими днями позже, – продолжала Линдсей, – Летиция решила предпринять миссию милосердия. Думаю, вы догадываетесь, Роуленд, что она обнаружила. Причем самое любопытное заключается в том, что она ожидала увидеть все что угодно, но только не это. Ей удалось отыскать названный горничной адрес. Это был ветхий обшарпанный дом, в котором сдавались комнаты, расположенный в северной части французского квартала, куда обычно опасается заходить большинство белых людей. На двери дома не было ни звонка, ни табличек с именами жильцов. Она была открыта, а на крыльце сидел старик и прямо из горлышка хлебал дешевое виски. Да, сказал он, Мария Тереза и ее муж занимают заднюю комнату на верхнем этаже. Поднимаясь по скрипучим ступенькам, Летиция услышала писк младенца. Поначалу она подумала, что этот звук исходит из какой-нибудь другой комнаты, но затем она поняла, что уже добралась до самого верха и стоит перед обиталищем Марии Терезы. Дверь в ее комнату была приоткрыта, словно хозяин комнаты только что вернулся домой после работы. Летиция приблизилась к порогу и застыла в немом изумлении. Мария Тереза сидела на кровати в дальнем углу комнаты, на руках ее был младенец, которого она пыталась кормить грудью. Склонившись над ней и обняв ее за плечи, стоял ее брат Жан-Поль. По словам Летиции, она в тот же момент поняла: он и есть отец ребенка.

Они не заметили гостью, и Летиция уже собралась уйти, как в этот момент что-то остановило ее. По тому, как плакал малыш, Летиция поняла, что он болен. У нее самой было четверо детей. Она отметила болезненную худобу и нездоровый вид Марии Терезы. От нее не укрылись нежность и забота, с которыми Жан-Поль обращался к сестре и ее ребенку. И Летиция устыдилась своего первого порыва. Ей хотелось заговорить с ними, сказать, что она пришлет врача – своего личного, если нужно. Хотя, подумалось ей, ее доктор вряд ли согласится поехать в эти трущобы. В этот момент Жан-Поль поднял голову и заметил ее. Лицо его так ужасно исказилось, что Летиция утратила дар речи. Она лишь смогла поставить на пол принесенную ею корзину с фруктами – подарок совершенно никчемный в данной ситуации. Жан-Поль молча смотрел на нее с яростью и неприязнью. Тогда Летиция достала из кошелька все деньги, которые у нее были с собой, положила их в корзину, повернулась и поспешно ушла.

На этом, собственно, история и заканчивается, – сказала Линдсей, встретившись с встревоженным взглядом Роуленда. – Летиция больше никогда не видела ни сестру, ни брата. Еще полгода после этого она посылала им деньги по почте, но так и не знала, доходили ли они до адресата. В тот же год ее горничная сообщила ей, что брат и сестра уехали из Нового Орлеана, но когда Летиция спросила о ребенке, девушка сделала вид, будто ей об этом ничего не известно. Судьба младенца не давала Летиции покоя. Она боялась, что малыш либо умер, либо был отдан в чужие руки, либо попал в приют. После долгих, но бесплодных поисков она отправилась в монастырь, где ее приняла мать-настоятельница. Да, подтвердила монашенка, у Марии Терезы действительно родился сын, хотя она и не была замужем. На вопросы о том, кто является отцом ребенка и где находится дитя в настоящее время, она ответить не захотела. Жив или мертв, сказала настоятельница, младенец, родившийся от такого союза, ее не интересует.

Летиция была очень сердита, но она оказалась в тупике и ничего больше узнать не смогла. Затем в тот же год умер ее собственный муж, и их старший сын унаследовал состояние. Летиция покинула Луизиану и отправилась погостить к друзьям в Европу, а через некоторое время повстречалась с мужчиной, который стал ее вторым мужем, и осела в Лондоне. Она сказала мне, что время от времени приезжала в Луизиану, но никогда не чувствовала себя там спокойно. И никогда больше она не слышала о Марии Терезе и ее брате. Теперь о той истории напоминает лишь это платье на фотографии. Платье, которое, должно быть, хранится сейчас где-нибудь в запасниках музея «Метрополитен» – тщательно упакованное и пересыпанное нафталином.

Линдсей встретилась глазами с Роулендом, однако тут же отвела взгляд в сторону и принялась рассматривать огонь в камине. Роуленд не произнес ни слова, но женщина чувствовала, что рассказанная ею история глубоко взволновала его как, впрочем, и саму Линдсей, когда она услышала ее впервые. Склонив голову, он внимательно разглядывал фотографии русских платьев. Линдсей со вздохом поднялась.

– Вот такая история любви, – проговорила она. – Необычная история.

– Любая история любви кажется необычной тем людям, которые в ней участвуют, – задумчиво проговорил Роуленд.

– Я уверена в том, что это – история Казарес и Лазара, – сказала она наконец. – Я абсолютно уверена в этом, Роуленд.

– Я тоже, хотя помимо этих платьев никаких доказательств. Однако я, так же как и ты, не сомневаюсь, что это – их история. – Помолчав несколько секунд, он внимательно посмотрел на Линдсей. – И все же ты должна понять одну вещь: даже если мне удастся доказать, что все здесь до последнего слова соответствует истине, этот материал все равно нельзя публиковать. Они, пока живы, не допустят этого. Макс от подобной идеи наверняка будет не в восторге. И я, кстати, тоже. Это их дело, чисто личное. К тому же речь идет о ребенке… Эй, что ты делаешь?

– Беру пальто. Полностью тебя понимаю. Я догадывалась, как ты на это посмотришь. Знаю, о таких вещах прямо не напишешь, разве что намеками, чтобы создать определенный фон. Одним словом, информация заднего плана… Пойду-ка я домой.

– Зачем? Сейчас всего лишь девять. Мы могли бы пойти куда-нибудь поужинать. Я думал… Честное слово, я очень рад, что ты мне все это рассказала, и мне не терпится задать тебе тысячу вопросов, а то и больше.

Линдсей остановилась перед фотографиями горных маршрутов: что ни тропа, то подпись с подробными пояснениями. Глубоко вздохнув, она решилась и с улыбкой положила пальто на место.

– Ты не забыл, что мы женаты, Роуленд? Так, кажется, ты сказал своей подружке? – спросила Линдсей. – Насколько мне помнится, вчера у нас была свадьба, которой предшествовал бурный роман. Отчего бы нам в самом деле не побыть немного образцовыми супругами? Я, пожалуй, сама приготовлю тебе ужин.

 

11

– А вот это уж лишнее, – озабоченно бормотал Роуленд, спускаясь следом за ней. Его каблуки грохотали по деревянным ступенькам лестницы. – Я серьезно тебе говорю, Линдсей. Я же предупреждал, что не гожусь для домашней жизни. Ты не найдешь здесь ни крошки еды.

– Можешь быть спокоен, найду, – небрежно бросила она ему через плечо. – В таких хоромах – и не найти? Запомни, Роуленд, пища есть на каждой кухне, даже на твоей.

Линдсей не могла не заметить, что ее идея приготовить ужин вызвала у Роуленда некоторую панику. Если верить Максу, женщины, которые задерживались в жизни Роуленда, как правило, на пару месяцев, от силы на три, постоянно вызывались готовить для него и лезли со всякой прочей помощью. Максу можно было верить – он был одним из самых добросовестных биографов Роуленда.

– Послушай, Роуленд, – произнесла Линдсей твердым тоном, снимая с ручки кухонной двери нарядный фартучек, который мог быть куплен кем угодно, но только не хозяином дома, – давай-ка сразу обо всем договоримся. Во-первых, сейчас нас с тобой связывает только работа. Мы с тобой коллеги. Ясно? Ну, уж если сильно повезет, то можем стать со временем друзьями, не более того. У меня нет на тебя никаких видов, никаких притязаний. Я ненавижу тех, кто навязывает себя другим. У меня самой было бесчисленное множество любовников, которые пытались качать права. Так вот, теперь все они относятся к категории бывших.

– Честно? – недоверчиво приподнял бровь Роуленд, заметно повеселев. Он стоял, опираясь на дверь. – Бесчисленное множество, говоришь? И сколько же это?

– Обойдемся без бухгалтерии. – Линдсей полезла в буфет. – Главное то, что манеры у всех в основном одни и те же. В моем случае все обычно начинается с распоряжения купить к ужину вино. Потом оказывается, что я не так одеваюсь. Чуть позже мне начинают говорить, что я неправильно воспитываю сына, и подсказывают, как надо. В конце концов раздается нытье насчет того, что я слишком долго задерживаюсь на работе. И вот тут-то, – взглянула она на него с победной улыбкой, – я обычно спускаю на них с поводка свою свирепую матушку. Она умеет разделываться с этими занудами в два счета.

– Если от них так легко избавиться, значит, нечего с такими вообще путаться, – сурово заметил Роуленд.

Его слова задели Линдсей за живое, однако она, не подав виду, продолжила интенсивный осмотр буфета и серванта. В любом случае этот разговор не был бесполезным: Роуленд больше не казался скованным – наоборот, он находился теперь в приподнятом состоянии духа и даже не против был пошутить. Хозяин дома отыскал где-то и откупорил бутылку вина, поставил на стол две тарелки. Проявив заботу о гостье, он предусмотрительно посоветовал ей поехать после ужина домой на такси. А потом, пока она будет находиться в Париже, он займется ремонтом ее машины.

– Значит, с Сильви у тебя несерьезно? – удалось ей в конце концов задать вопрос на интересующую ее тему. На лице Роуленда отразились сначала удивление, а затем легкая досада.

– Серьезно? Какое там… Зная твое пристрастие к сплетням, можно было ожидать от тебя лучшей осведомленности. Я никогда не вступаю с женщинами в серьезные отношения. Разве твои информаторы не докладывали тебе об этом?

Линдсей сочла за благо прикусить язык и сосредоточила все внимание на кухне Роуленда, которая, несмотря на предельную простоту обстановки, не была лишена какого-то особого, теплого обаяния. Холодильник вполне мог претендовать на звание музейного экспоната, а газовая плита была из тех, что выпускались еще до войны, но вместе с тем пол помещения был выложен прекрасной Йоркской плиткой, а буфет, встроенный в стену кухни, производил потрясающее впечатление. Этот предмет обстановки был просто уникальным. Во всяком случае, Линдсей таких еще никогда не видела. Жаль только, створки его были выкрашены, как и лет сто назад, в коричневый цвет – в чопорном викторианском стиле.

«А надо бы в голубой, – подумала Линдсей. – Сюда отлично подошла бы легкая, размытая голубизна в шведском стиле. Или нежно-кремовый цвет. Тогда на открытые полки можно было бы выставить множество голубых и белых тарелок. И еще большущую вазу полевых цветов. А на пол так и просится циновка. Вообще-то не мешало бы перекрасить всю кухню и обновить обстановку».

– А сейчас позволь мне задать тебе несколько вопросов, – проговорил Роуленд, сидевший за светлым столом из сосны – очень красивым, между прочим, столиком. Он обхватил голову ладонями, запустив пальцы в свои великолепные волосы. – Во-первых, почему раньше никому в голову не пришло сопоставить эти факты и установить между ними связь? Ясно же – эти два платья идентичны. Ведь твою статью опубликовал «Вог» – журнал довольно-таки читаемый.

– Время разное, – коротко ответила Линдсей, продолжая задумчиво исследовать скудные запасы еды в буфете Роуленда. – Моя статья вышла весной 1979 года – через три года после показа русской коллекции Казарес. К тому же появился этот материал в английском издании, а то платье Казарес 76-го года было описано лишь в американском журнале. И если только не положить две фотографии рядом, никто ни о чем не догадается – в самом лучшем случае вспомнит, что видел где-то нечто подобное. Скажи, Роуленд, а яйца у тебя найдутся? – неожиданно спросила Линдсей.

Роуленд деловито заглянул в холодильник и с явным облегчением извлек из него коробку яиц, объявив, что у него имеются также масло и хлеб – еще не зачерствевший окончательно, который, если поджарить его в тостере, вполне может оказаться съедобным.

– Летиция… – задумчиво и в то же время удовлетворенно проговорил он. Его, по всей видимости, вполне устраивало то, что Линдсей взяла все кухонные хлопоты на себя. Впрочем, ей и самой так было удобнее.

– Получается, никто не заметил сходства, – Роуленд явно был захвачен историей Линдсей. – Но Летиция должна была заметить, ведь она всегда интересовалась миром моды, и вряд ли бы она не заметила, что восходящая звезда, парижская модельерша, только-только пробившаяся наверх, представила платье, как две капли воды похожее на то, которое было сшито десять лет назад специально для нее, Летиции.

– Заблуждаешься. Она полностью перестала интересоваться подобными вещами после смерти первого мужа, перестала появляться на показах мод, покупать новые туалеты. Конечно, в то время, когда я брала у нее интервью, имя Казарес должно было говорить ей что-то. Но дело в том, что она не видела того номера «Харперс базар», где была напечатана статья и эта фотография с ее платьем. Говорю же тебе, Роуленд, это американский журнал, а она в то время жила в Лондоне. Если бы ей стало известно об этом странном совпадении, она бы наверняка мне сказала, я на сто процентов уверена… Только не надо смотреть на меня, когда я готовлю, прошу тебя, Роуленд. Ты мешаешь мне!

– Извини, я не наблюдаю за тобой, я просто задумался, а когда я думаю, то устремляю взор в бесконечность. Так ты решила взболтать яйца? Отлично. Люблю омлет.

– Угадал, – подтвердила Линдсей, разбивая яйца одно за другим. – Сегодня у нас на ужин яичница-болтушка со всякой всячиной – вполне во вкусе моего Тома. Только на этой сковородке омлет черта с два поджаришь – все прилипнет. И дно какое-то подозрительное. Говорю же тебе, не смотри! Смотри лучше на буфет. Или на стену.

Роуленд послушно отвел глаза в сторону.

– И все же кое-какие даты совпадают, – все так же задумчиво процедил он сквозь зубы. – И возраст тоже. Сколько лет Лазару – под пятьдесят? Сама-то Казарес свой возраст скрывает, но ей уж точно за сорок, хотя и выглядит она моложе. Если в 1966-м ей было шестнадцать-семнадцать, то сейчас где-то сорок пять – сорок шесть. Ну как, сходится?

– Вполне. Правда, появляется она на людях крайне редко – разве что пару раз в год на подиуме. Лицо под слоем косметики, едва покажется – и сразу же исчезает.

– Н-да, это многое объясняет, – продолжил Роуленд. – Или вот еще – возьмем акцент Лазара. Очень странный акцент. Но я-то хорошо знаю: так говорят по-французски в Новом Орлеане. Может быть, сама Казарес смогла избавиться от этого выговора, так ведь и образование она получила получше, чем ее братец. Что более важно, это полностью объясняет ее патологическую скрытность. Все время петляет, запутывает след. Ты можешь себе такое представить, Линдсей? Если, конечно, наши догадки соответствуют действительности. Это же надо столько лет притворяться друг другу совершенно чужими, лгать, скрывать такой факт жизни от всего мира!

– Нет, не представляю, – честно ответила Линдсей. – Могу только догадываться, насколько это ужасно – все равно, что продать душу дьяволу. Ведь они скрывали не только факт своего родства. А их любовная, кровосмесительная связь?! Кстати, если верить слухам, они до сих пор состоят в близких отношениях. И еще, Роуленд, этот ребенок не дает мне покоя. – Лицо Линдсей приняло озабоченное выражение. – Думаю, он и Летиции покоя не давал. Как ты думаешь, что с ним стало? Умер? Сдан в приют? Наверное, все-таки умер. Можно предположить, что у него был какой-то дефект…

– Ребенок брата и сестры? Наверное, ты права.

– А если жив? Представь себе, Роуленд, ему уже за двадцать. Вполне взрослый человек, старше Тома. Но они не могли признать его своим, может быть, даже были лишены возможности видеть его. Как же это ужасно! Что с тобой, Роуленд?

– Ничего. – Он посмотрел на нее долгим и пристальным взглядом, а потом, словно опомнившись, помотал головой. – Все это не более чем домыслы. Как их проверишь? У нас нет ничего конкретного. Мы даже не знаем фамилию Марии Терезы и ее брата.

– Но даже если бы в твоем распоряжении были какие-нибудь факты, если бы узнали их фамилию, – пробормотала Линдсей, накладывая готовый омлет на тарелки, – то и в таком случае как бы ты смог навести справки?

– Положим, кое-что можно проверить, и не зная фамилии. Начать хотя бы с Лафитт-Грантов, с той школы при женском монастыре. Естественно, с фамилией удалось бы продвинуться гораздо дальше или быстрее. Например, установить дату и место рождения Марии Терезы и ее брата, а уже затем узнать, где и когда родился их ребенок, выяснить, жив он или нет. Не исключено, что, сверившись с иммиграционными списками, удалось бы протянуть эту нить во Францию, в этом случае мы могли бы узнать, где же они жили после того, как покинули Новый Орлеан. Таким образом появился бы ключ к отгадке тайны, где и как Лазар сумел впервые подзаработать деньжат. Вероятно даже, мы смогли бы узнать, когда именно они взяли себе новые имена. Впрочем, такое расследование может продлиться целую вечность, но так ни к чему и не привести. К тому же, как ты сама сказала, это информация второго плана, а потому и должна там оставаться.

Линдсей молчала. Ей неожиданно пришло в голову, что есть способ гораздо более быстрый и надежный узнать прежнюю фамилию Марии Казарес и ее брата. Однако она предпочла пока не делиться своими соображениями с Роулендом.

Они наконец принялись за ужин. «Вот уж действительно всякая всячина», – подумала Линдсей. Вначале был съеден омлет с гренками, потом – гренки с паштетом. Не удовлетворившись этим, Роуленд съел еще тарелку кукурузных хлопьев. И как в него столько влезает? Ест все подряд, а все равно тощий как тростинка. Несправедливо это… Роуленд налил в чашки кофе. Сейчас он был тих и задумчив. Сумбурная трапеза начиналась довольно-таки оживленно, однако некоторое время спустя Линдсей почувствовала, что Роуленд опять ушел в себя.

– Извини, – встрепенулся он, поймав на себе ее настороженный взгляд. – Я просто зациклился на этой истории с Лазаром. Ничего с собой поделать не могу, думаю только о нем – и точка. Такое со мной часто происходит. Уж если задумаюсь над чем-нибудь крепко, то все остальное для меня словно исчезает. К тому же есть в этом деле одна вещь, которая особенно меня беспокоит.

– В том, что я тебе рассказала?

– Да, но лишь отчасти. Тут все гораздо сложнее… Понимаешь, Линдсей, сейчас я не могу тебе все объяснить. Вот распутаем весь этот клубок, тогда и выложу все.

– А Джини знает? Ведь вы вместе будете распутывать это дело со Старом.

– Во всяком случае, предполагаем.

– Значит, это имеет какое-то отношение к смерти Кассандры? Связано каким-то образом с Амстердамом?

– Прошу тебя, Линдсей, не надо. – Роуленд поднялся из-за стола. – Лучше не спрашивай… Гляди-ка, уже одиннадцатый час. Мне нужно позвонить Джини, я обещал ей. Сегодня она хотела встретиться с Сьюзан Лэндис, а также кое с кем из друзей Кассандры и Майны. Думаю, ей уже удалось что-нибудь узнать. Так я пойду позвоню? А потом вызову тебе такси, ладно? Это займет не более пяти минут.

Пять минут растянулись в пятнадцать. Роуленд вернулся еще более задумчивым и рассеянным, чем прежде. «Такси уже едет», – сообщил он, глядя куда-то мимо нее. Линдсей попыталась изобразить на лице радость.

– Ну и как, есть прогресс?

– К сожалению, нет. Джини удалось поговорить с несколькими девочками из челтенхэмской школы. Одна подтвердила, что Кассандра в разговорах несколько раз упоминала имя Стара. Этим все и ограничилось. Никто из них не смог больше сообщить ничего интересного. От Майны по-прежнему ни слуху ни духу. Если бы она объявилась, то наверняка мы бы об этом уже знали – был бы звонок от Макса или из редакции. Завтра в газете будет материал о смерти Кассандры и исчезновении Майны. С фотографиями обеих. Может, хоть это что-нибудь даст. А пока Джини отправляется в Амстердам, ты – в Париж…

Его слова прервал звонок в дверь.

– Ну вот и твое такси. Подожди секундочку, я сейчас разыщу книги, которые обещал Тому.

Пять минут спустя Линдсей сидела на заднем сиденье малолитражки, прижимая к себе три книги: одну – о Бергмане, другую – о Феллини, плюс объемистый том, посвященный французской nouvelle vague. Дорога домой оказалась долгой. Водитель все время путался – сколько раз он сворачивал не там, где надо, и не столько ехал вперед, сколько разворачивался и возвращался назад. Линдсей сидела нахохлившись и сердито молчала. Конечно, Роуленд был к ней весьма внимателен, но Линдсей не покидало чувство, что, получив всю информацию, он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

В самом деле, чего ей удалось достичь за сегодняшний вечер? Поджарила вполне съедобный омлет на почти непригодной сковороде. Снабдила Роуленда информацией – интригующей, захватывающей. Жаль только, проку от этой информации мало… А Роуленд даже не соизволил хотя бы в двух словах поведать о сути материала, над которым начал работать. Работать вместе с Джини. А она, Линдсей, получается, недостойна его высокого доверия.

– До чего же я ненавижу весь этот мир! И всех, кто его населяет, – поделилась она своим настроением с Томом, который, несмотря на поздний час, бодрствовал перед телевизором.

Небольшой комочек на диване, который Линдсей в полутьме приняла вначале за подушку, зашевелился, превратившись в девушку – миниатюрную, с удивительно миловидным лицом. Это была Катя, подружка Тома.

– Да брось ты, – добродушно протянул Том, не отрывая взгляда от экрана. – Не все же тебя в этом мире ненавидят. Во всяком случае, не я.

– И не я, – робко пискнула Катя. – Привет!

У Линдсей потеплело на душе. Ложась в кровать, она скинула на пол пухлый слезливый роман – яркий образец дорожного чтива, для верности оттолкнув его ногой подальше. А потом битых два часа читала Апдайка. И все же, когда было уже далеко за полночь, Линдсей вылезла из кровати и достала из-под шкафа толстый роман. Для нее важен был финал. Главный герой произведения проявил чудеса живучести – ему позавидовал бы сам библейский Лазарь. На пятьсот двадцатой странице он окончательно воскрес из мертвых, успел снова соблазнить главную героиню, на пятьсот тридцатой закатил ей грандиозный скандал и на предпоследней, после сексуального марафона на целых восемь страниц, повел ее к алтарю. Умиротворенная, Линдсей опустила голову на подушку и заснула сладким сном.

А Роуленд в это время лежал в постели на втором этаже своего дома с окнами на шпиль Хоксморской церкви. Вскоре после отъезда Линдсей он заметил на противоположной стороне улицы белый «Мерседес» с откидным верхом. Сейчас у него не было ни малейшего желания снова выглядывать из окна, чтобы удостовериться, по-прежнему ли стоит там машина. А потому оставалось только тихо лежать на спине с открытыми глазами, считая мучительно тянущиеся минуты.

Роуленд заново обдумывал то, о чем рассказала ему Линдсей. Сначала он думал о ней, потом о Джини, потом о Кассандре, которой уже не было в живых, потом о Майне, которая все еще не нашлась, и в конце концов о темноволосом молодом человеке лет двадцати с лишним запоминающейся наружности и неизвестной национальности. О поставщике клубнички для Митчелла со странным именем Стар.

Уже под утро, около трех часов ночи, Роуленд забылся беспокойным сном. Словно сквозь туман ему виделись Эстер и Новый Орлеан. Вокруг них были знакомые места, и все же его не покидало чувство, будто он потерялся. Они шли вместе по знакомым улицам, Эстер настойчиво пыталась ему что-то сказать, но Роуленд не слышал ее.

Он проснулся внезапно, будто от толчка, и теперь лежал, пытаясь справиться с чувством безотчетной тревоги, которое всегда вызывают подобные сновидения. Минуты складывались в часы, а странное ощущение – какой-то сплав бессонницы и смертельной усталости – никак не уходило. Словно прошлое и будущее навалились на него одновременно.

Утром Роуленд первым делом позвонил Джини. Она торопилась на самолет, который улетал в Амстердам в пол-одиннадцатого. Там она собиралась разыскать родителей голландской подружки Стара – Аннеки, которые, возможно, могли располагать какими-то сведениями о Старе.

– Спроси, не может ли он быть американцем, – проинструктировал ее Роуленд, – и нет ли у него каких-нибудь американских связей.

– К чему все это, Роуленд? Не думаю, что они вообще что-нибудь знают о нем.

– Все равно спроси.

Положив трубку, он почувствовал приступ раздражения. Роуленд злился на самого себя. Нарушая свои собственные заповеди, он занимался делом, которое считал самым презренным на свете. Он видел улики там, где их не было. Впрочем, успокоил себя Роуленд, в этом нет ничего удивительного. Существовало множество причин, по которым чувство меры в последнее время изменяло ему. И среди этих причин далеко не последней была нехватка сна.

* * *

– Не указывает ли что-нибудь на то, что этот Стар может быть американцем? – повторила свой вопрос Джини. – Или, возможно, у него есть какие-либо американские связи? Ваша дочь никогда вам не говорила, что у нее появились американские друзья?

Эрика ван дер Лейден, сидевшая напротив Джини на низком диване, отрицательно покачала головой:

– Нет. Если не считать записки, которую она оставила, Аннека никогда не упоминала об этом человеке. Не припоминаю, чтобы среди ее друзей были американцы. Мы живем тихо, неприметно. Аннека все дни проводила в школе, а приходя домой, садилась за уроки. Если и уходила куда-нибудь, то только с друзьями, которых я хорошо знаю. Мы с мужем никогда не позволяли ей разгуливать по Амстердаму одной, шляться по кафе и прочим местам такого сорта. Наша Аннека была воспитана в строгих правилах. Мы с мужем люди старомодные, возможно даже, излишне.

– Понятно, – вежливо промямлила Джини, не уверенная, стоит ли продолжать расспросы. Она уже целый час сидела в этой уютной, тихой, со вкусом обставленной комнате. Вошедшему сюда казалось, что он видит перед собой одну из картин с классическим голландским интерьером, из тех, что так нравились Джини. Облицованная изразцами дровяная печь в углу, высокие окна, выходящие на один из самых живописных каналов Амстердама… Эрика ван дер Лейден была изысканной и аккуратной, под стать своему дому. Эта женщина лет тридцати пяти отлично говорила по-английски. Ее стиль был безупречен и традиционен: дорогие мягкой кожи туфли на низком каблуке, классическая юбка из серой шерсти, свитер и жакет одного тона, нить жемчуга.

Лишь ее руки выдавали боль и отчаяние. Эти руки не знали покоя. Каждый раз, произнося имя погибшей дочери, она судорожно стискивала пальцы. Джини не могла ей не сочувствовать. Она ясно видела, что Эрика ван дер Лейден изо всех сил пытается сохранить самообладание, и это ей удавалось. Однако складывалось впечатление, что зыбкое спокойствие этого дома висит на волоске, который того и гляди оборвется.

Единственным элементом, нарушавшим гармонию голландского жилища, была девушка-подросток, сидевшая в кресле справа от Джини. В ходе беседы она была представлена в качестве старшей сестры Аннеки. Ей было шестнадцать лет, и звали ее Фрике. Она не слишком располагала к себе, однако у Джини было чувство, что девушка знает что-то и ей не терпится поделиться информацией.

Фрике, страдавшая излишней полнотой, многозначительно смотрела сквозь очки с толстыми линзами. Светлые волосы, длинные и сальные, обрамляли ее лицо. Одета она была в джинсы и свитер со свободным воротом. Судя по тем немногочисленным резковатым репликам, которые ей удалось вставить в разговор, девчонка тоже прекрасно владела английским. Мать уже дважды пыталась заставить ее уйти из комнаты, однако, несмотря на всю строгость обращения, обе попытки госпожи Лейден не возымели успеха. Поднявшись со стула, Эрика ван дер Лейден в третий раз пошла на приступ твердыни:

– Фрике, я уверена, что у тебя еще не сделаны уроки…

– Уже выучила.

– В таком случае прошу тебя, просто оставь нас ненадолго вдвоем. Ты же видишь, твое присутствие стесняет и меня, и мисс Джини… – Она запнулась, а затем добавила что-то резкое по-голландски. Фрике бросила на мать еще один угрюмый взгляд исподлобья, однако даже не шевельнулась.

– С чего бы это мне уходить? Аннека моя сестра. Или вам даже в голову не приходит, что мне, может быть, тоже есть, что сказать?

Девчонка хамила с нескрываемым удовольствием. Более того, хамила по-английски, чтобы Джини тоже могла насладиться ее грубостью. Щеки Эрики ван дер Лейден предательски побагровели, и Джини поспешила вмешаться, чтобы разрядить обстановку:

– Ах, нет-нет, что вы! Пусть Фрике остается. Если это из-за меня, то, право, не стоит волноваться. Ее присутствие меня вовсе не смущает. Честное слово. Она действительно может что-нибудь припомнить – то, что, возможно, упускаем из виду мы, считая несущественным.

Фрике скорчила гримасу, которая одновременно могла выражать удовлетворение и презрение. Ее мать, воздев руки в знак смирения, посмотрела на Джини несчастным, затравленным взглядом. Еще минута, и об интервью можно будет забыть. Джини оставалось только одно – забыть о сантиментах.

– Скажите, миссис ван дер Лейден, а не могли бы вы на словах описать мне Аннеку – какая она была? Знаю, как вам сейчас нелегко, но в сложившихся обстоятельствах…

– Конечно. – Руки на коленях женщины снова судорожно сжались. – Еще одна девочка мертва, третья пропала. Господи, да разве кто-нибудь поймет лучше меня, что сейчас на душе у их родителей? У меня самой сердце разрывается от боли. Ах, если бы я хоть чем-то могла помочь им, но…

– А вы расскажите, что нравилось вашей Аннеке. Для некоторых это могло бы стать настоящей помощью. Она любила кино, танцы? Ей нравилась музыка или…

– Да, ей нравилась музыка. Кажется, современная, ну в общем, такая, какую любят почти все девочки в ее возрасте. И еще ее интересовала одежда. Она покупала время от времени журналы мод. Так ведь, Фрике? Иногда между нами случались споры – вы знаете, о чем обычно спорят мать и дочь, – о прическе, косметике, тряпках. Но ничего серьезного не было, уверяю вас. Аннека была очень хорошей девочкой. Может быть, не такой способной, как Фрике, но очень душевной, впечатлительной. У нее было сильно развито воображение. Кроме того, она была очень общительна. У нее всегда было много друзей. Со многими она переписывалась. Аннеке писали со всего света – ей так нравилось получать письма и открытки, тем более что у нее были удивительные способности к языкам. Она обожала путешествовать. Мы всей семьей ездили в Италию и Испанию, бывали в Швейцарии – катались там на лыжах. В прошлом году Аннека ездила вместе со своим классом в Париж, а в позапрошлом – в Лондон. Помню, сколько восторгов тогда было. Еще она ходила в балетную школу. Очень хорошо умела танцевать, была грациозной и…

Очевидно, именно эта обыденность повествования и оказалась последней соломинкой, которая сломила Эрику ван дер Лейден. По ее внезапно побледневшему лицу было видно, как пришло к ней осознание страшного факта: да ведь под это описание подходит любая другая девочка из любой так называемой приличной семьи! Поняв собственную неспособность передать словами то, какой была ее дочь – такая родная, такая неповторимая, – женщина задохнулась на полуслове. Слезы подступили к ее глазам. Сделав рукой извиняющийся жест, она поднялась со стула и отвернулась.

Джини ожидала, что Фрике тоже вскочит с места, подбежит к матери, обнимет ее, постарается успокоить. Однако та и не думала вставать. Она продолжала сидеть в кресле, наблюдая за происходящим с угрюмо-снисходительным видом. Джини встала.

– Миссис ван дер Лейден, – проникновенно обратилась она к плачущей женщине, – я вижу, для вас это невыносимо. Простите меня. Очевидно, мне лучше сейчас уйти…

– Нет-нет, что вы… Вы приехали издалека, и я пообещала, что поговорю с вами. Может быть… Знаете, мне хотелось бы показать вам фотографию Аннеки. Я сейчас принесу ее вам. Одну минуточку…

Она вышла из комнаты. Наступило тягостное молчание. Джини снова опустилась на стул и взяла в руки бумажку, которую ей уже показывала мать Аннеки. Это была прощальная записка девочки, датированная вторым апреля прошлого года. К ней был приложен листок, на котором другим почерком – ровным и аккуратным – был написан перевод. Специально для Джини. Записка гласила:

«Дорогие мама и папа. Вчера я познакомилась с новым другом, его зовут Стар. Это прекрасный человек, очень добрый. Мы с ним уезжаем на несколько дней в Англию. Вернусь в пятницу. Из Англии позвоню. Не волнуйтесь за меня. Крепко целую. Ваша Аннека».

С момента, когда была написана эта записка, прошло девять месяцев. Родителям больше не суждено увидеть дочь живой. Для любого человека, у которого есть ребенок, не могло быть кошмара страшнее, чем этот – воплощенный в небрежно оторванном клочке бумаги с торопливыми каракулями. Наивность и беспечность записки были настолько кричащими, что у Джини мороз пробежал по коже.

– А ведь она всерьез верит во все это.

Никак не ожидав услышать голос Фрике, Джини вздрогнула.

– Прости, не поняла…

– Я это о мамаше. – Фрике лениво выползла из кресла. – Она свято верит во всю ту чепуху, которую только что тут молола. Переписка с друзьями, уроки балета… – Она смерила журналистку взглядом с головы до ног. – Да и ты, гляжу, поверила.

– Вовсе не обязательно. – Джини ответила ей столь же холодным взором. – Твоя мать по-настоящему пыталась помочь мне. Может быть, конечно, она в чем-то и заблуждается, но…

– В чем-то? Мягко сказано! Мой папаша тоже, как ты выразилась, заблуждается. Они никогда не понимали Аннеку. И не знали ее совсем.

– Послушай, у тебя есть, что сказать мне?

– Очень может быть.

– Так не лучше ли вместо того, чтобы тянуть время, перейти прямо к делу?

Девчонка зарделась, но затем, пожав плечами, отвернулась с наигранным равнодушием. Джини терпеливо ждала. Чутье подсказывало ей: не надо ни давить, ни умолять. Первое слово было за Фрике, а это значило, что вскоре будет и второе.

– Здесь не место говорить об этом… – Девочка явно еще колебалась. – Знаешь Лейдсеплейн? Большая такая площадь возле Вондель-парка.

– Знаю, в Амстердаме я не в первый раз.

– Там на углу есть кафе. Называется «Рембрандт». В нем через полчаса и встретимся. У меня как раз на это время назначен урок скрипки, но я сбегу. Ничего, она не узнает.

– Но Фрике…

Однако девушка уже направлялась к выходу. На прощание она бросила на Джини насмешливый взгляд.

– Хочешь – приходи, не хочешь – не надо. Все вы, журналисты, хороши – дерьмо собачье. Когда Аннека исчезла, от вашей братии поначалу отбою не было – на пороге толклись, звонили каждую секунду. А теперь, когда известно, что она умерла, ни одной собаке до нее дела нет. Разбежались все ищейки в стороны – новые ужасы вынюхивать.

Последние слова Фрике произнесла особенно отчетливо. Но Джини никак не отреагировала на них. Девчонка, видимо, несколько разочарованная ее непробиваемостью, выскочила за дверь. Вскоре ушла и Джини.

Прощание с миссис ван дер Лейден было недолгим. Итак, удалось узнать, что Аннека вела дневник и имела записную книжку с адресами, однако и то, и другое она увезла с собой в Англию, а там ни дневника, ни книжки не нашли. Полиция уже несколько раз перерыла все ее личные бумаги, но никакой новой информации не откопала. К тому же сейчас эти бумаги были недоступны. Нет, со стороны Аннеки не было даже намека на какие-то несчастья или глубокие переживания. Она была из другой категории людей – обеспеченная, всем довольная девочка с прекрасными друзьями из хороших семей.

И все же что-то в этом образе казалось Джини не слишком правдоподобным. Можно было догадаться, что и мать Аннеки не очень-то верит тому портрету дочери, который сама же нарисовала. Не потому ли она рисовала его так прилежно, заботясь о каждой, даже несущественной, детали? Она делала все, чтобы ей поверили, и поэтому, провожая Джини, все говорила и говорила о своем погибшем ребенке. Несчастная женщина говорила, когда они вместе спускались по лестнице, говорила, пересекая холл. И лишь взявшись за ручку входной двери, она ненадолго умолкла.

– Конечно, время от времени на нее находило что-то такое – то ли тоска, то ли раздражение, – медленно произнесла Эрика ван дер Лейден, в глазах которой читалась мольба. Видно было, как нелегко далось ей это признание. – Но ведь ни один подросток не застрахован от этого. Вот и с Фрике такое иной раз случается. Но это ничего, это проходит. Процесс взросления, знаете ли. Главное, она знала, как сильно все мы ее любим. И отвечала такой же любовью всей семье.

Джини услышала в этих словах невысказанный вопрос. Этот вопрос – изводящий, мучительный – задавали и глаза женщины. Это был тот же вопрос, который не решились задать Джини накануне вечером родители Майны: «Что мы в ней проглядели? Как ее упустили? В чем наша вина?»

– Возьмите ее фотографию. Вот, пожалуйста. Пусть она будет вашей. – Эрика ван дер Лейден торопливо сунула фото в руку Джини, и лицо ее сморщилось, исказилось от невыносимой боли.

– Я любила ее, – проговорила она с внезапной горячностью. – Господи, как я ее любила! Если у вас нет детей, вам не понять этого. Я люблю своего мужа. Конечно, как не любить человека, замужем за которым столько лет… Но я никогда не скажу ему того, что скажу вам. Моя любовь к нему ничто – вы слышите? – ничто по сравнению с моей любовью к моим девочкам. Наверное, это звучит ужасно? Ну и пусть! Зато это правда. И если бы мне пришлось пожертвовать им ради детей, я не дрогнув пошла бы на это. Он, я, этот дом, все, чем мы владеем, – прах, мусор. Я прямо сейчас отдала бы все это, я пошла бы на убийство, лишь бы вернуть ее.

– Пожалуйста, миссис… – начала было Джини, но ей не удалось закончить фразу.

– Вот что такое быть матерью. Ни один мужчина на свете не способен на такое чувство. На эту безумную любовь. О, Боже правый, милосердный…

Ее била дрожь. Женщина вначале закрыла ладонями лицо, но в следующее мгновение вцепилась в плечи Джини, заставив ее посмотреть себе в глаза.

– Скажите же мне, что моя Аннека знала это. Ах, если бы мне только было известно, что Аннека знала, как ее любят…

– Конечно, знала, – тихо произнесла Джини. – Да, миссис ван дер Лейден, она знала. Я ни капли не сомневаюсь в этом.

Такой ответ, кажется, успокоил мать Аннеки. Во всяком случае, на время.

– Думаю, вы правы, – задумчиво вымолвила она. – Я буду молиться за то, чтобы вы оказались правы.

Выйдя из дома, Джини быстро пошла в сторону канала. Остановившись на мосту, она крепко вцепилась обеими руками в перила ограждения. Сила чувств Эрики ван дер Лейден по-настоящему потрясла ее. Эмоции, обуревавшие мать Аннеки, казалось, передались и ей – они словно проникли в ее кровь, сердце, легкие. Это внушало страх, и не просто потому, что она слишком близко к сердцу приняла чувства матери, потерявшей ребенка. Джини в смятении ощущала, как из глубины души навстречу этим чувствам поднимается нечто мощное, непонятное, ее собственное. «Это сильнее меня, я пропала», – испуганно подумала она. Холодный воздух, который Джини судорожно хватала открытым ртом, не помогал. С предельной ясностью она осознала, что это нечто всегда, с самого рождения, гнездилось в ней в ожидании пробуждения. И вот оно пробудилось. Этот день, этот мост, эта секунда – всему этому суждено было навсегда остаться в ее памяти.

Перейдя на другую сторону канала, Джини оглянулась. Мать Аннеки закрывала окна ставнями – сумерки уже спускались на город. У Джини было такое чувство, будто она пересекла Рубикон. На секунду ее охватила физическая слабость: пережитое камнем навалилось на ее, налившиеся свинцом ноги отказывались идти. Однако уже в следующий момент на смену тяжести пришло совершенно иное ощущение. Какая-то головокружительная сила заставила ее воспрянуть, наполнила уверенностью. На душе вдруг стало светло и радостно.

То, что с нею произошло, имело, в общем-то, простое объяснение: Джини в полной мере ощутила себя женщиной. Сейчас ей подумалось, что она давно уже готовилась к этому великому обряду. Это началось еще в Сараево. Но кто бы мог подумать, что это таинство свершится именно здесь – в этом незнакомом городе, в прихожей респектабельного буржуазного дома, а роль жрицы будет исполнять женщина, которую она ни разу в жизни до этого не видела?

Так вот что такое быть матерью! Вот она, суть материнства с его уязвимостью и силой. Джини ощутила в себе новые мощные токи женской природы, о существовании которых раньше лишь смутно догадывалась. Она неожиданно почувствовала прилив благодарности к женщине, которая, потеряв ребенка, вместе с тем дала ей, Джини, нечто очень значительное. Что заключал в себе этот дар – любовь, вечную тревогу? Должно быть, и то, и другое. Придя к такому выводу, Джини ускорила шаг, направляясь к площади Лейдсеплейн, манящей к себе огнями рекламы и витринами кафе.

* * *

Найти кафе под вывеской «Рембрандт» не составило большого труда. В летние месяцы оно наверняка кишело студентами, голоногими туристами в шортах и прочими представителями всемирного молодежного братства. Теперь, в январе, зал кафе был почти пуст. За столиками чинно сидели несколько пожилых пар, с виду – все иностранцы. Должно быть, путешествующие пенсионеры, привлеченные зимними скидками.

Джини села за столик у окна, на самое видное место, и заказала себе кофе. Чтобы справиться с волнением, она попыталась заставить себя думать о работе. Отныне все, что бы она ни делала, обретало новый смысл. Ее работа превращалась в борьбу – ожесточенную, с четко определенной целью. И напоминанием об этой цели для нее всегда будет лицо Эрики ван дер Лейден, застывшее в скорби. Две совсем юные девушки нашли смерть, но она не позволит, чтобы Майна Лэндис стала третьей. Она не даст этому случиться. И это были не пустые слова. О нет, теперь Джини не была безоружна, она чувствовала, что действительно в силах предотвратить новое злодеяние, защитить беззащитную девочку.

Однако и ей самой нужна была помощь. Срочно требовалась новая нить. Если Фрике сейчас этой нити не даст, то поездка окажется, увы, не слишком результативной, хотя уже сейчас вряд ли можно было назвать ее бесполезной. Джини требовалось нечто вроде дорожного указателя, чтобы знать, каким путем идти дальше.

Джини уже встречалась с полицейским инспектором, который вел дело Аннеки. Он тоже говорил на прекрасном английском и горел желанием помочь. Однако девятимесячное расследование, судя по всему, не принесло практически никаких реальных результатов.

– Вашей полиции повезло больше, чем нам, – сетовал инспектор. – У нее есть хотя бы описание. Сказать по правде, я даже удивлен, что такой человек существует на самом деле. Поначалу я был уверен, что Аннека ван дер Лейден просто придумала это имя – Стар. От девчонок ее возраста можно ожидать чего угодно.

Значит, тупик. Накануне, прежде чем Роуленд вместе с Линдсей отбыл в Лондон, Джини завязала с ним в доме у Макса разговор, еще раз попытавшись добиться разрешения потолковать здесь со связным Агентства по борьбе с наркотиками. Она заранее ожидала категорического отказа, так все и случилось.

– Тогда назови мне хотя бы место, Роуленд, – умоляла она, выходя вместе с ним на подъездную дорожку. – Что это – кафе, бар? Ходит же этот голландский химик куда-то, где обычно ошивается его американский партнер.

– Даже не проси. Сколько раз можно объяснять? Я получаю информацию на том условии, что никоим образом не помешаю расследованию, которое уже несколько месяцев ведет управление.

– Но я вовсе не собираюсь срывать это чертово расследование! Как ты себе это представляешь, Роуленд? Думаешь, я ввалюсь к этим ребятам и, размахивая журналистским удостоверением, начну добиваться настоящего имени Стара, требовать мешок «белой голубки» или еще что-нибудь? Поверь, Роуленд, я сделаю все как надо…

– Сказано, нет! Я дал слово. На кону – моя честь, моя профессиональная репутация.

– Ах, вот как? А не приходит тебе в голову, что найти Майну для нас все же важнее, чем какие-то закулисные игры, которые месяцами ведет наркоагентство? Впрочем, о чем это я? Ты же босс, тебе виднее.

Однако Роуленду было не до шуток. Его зеленые глаза наградили ее долгим холодным взглядом.

– Нет, все-таки я, наверное, не слишком доходчиво разъяснил тебе ситуацию. Запомни, Джини, стоит тебе только переступить черту, стоит потревожить мой источник, и я отстраняю тебя от работы над материалом. Навсегда. Ты больше вообще не будешь работать со мной.

– Ясно, – пробубнила Джини, недовольно дернув плечом. Она уже собиралась вернуться в дом, но было в Роуленде нечто едва уловимое, не совсем понятное, что заставило ее задержаться. Казалось, он ждал от нее еще чего-то. Джини замялась в нерешительности. Она знала, что ее манеры далеко не всегда можно назвать приятными. Тем более что она всегда не любила выслушивать наставления от мужчин. Слишком много их было в ее жизни – этих высокомерных наставлений, как работать, как думать, как писать, – которые она ненавидела всей душой. И безапелляционный тон Роуленда Макгуайра, диктовавшего ей условия, тут же заставил ее инстинктивно ощетиниться.

Между тем Роуленд определенно ждал чего-то. Он неподвижно стоял на краю подъездной дорожки, глубоко засунув руки в карманы плаща. Ветер трепал его темные волосы, поднимая их со лба, а зеленые глаза – таких чистых зеленых глаз ей еще ни у кого не приходилось видеть – по-прежнему спокойно смотрели Джини в лицо. Она по-прежнему читала в этих глазах неодобрение, даже разочарование и огорчение, как если бы непонимание таких элементарных вещей с ее стороны стало для него полнейшей неожиданностью. Но это не было типичной мужской твердолобостью. Неожиданно ей стало совестно. Роуленд ждал от нее вовсе не бесспорного признания его руководящей роли. Для него это было далеко не главным. Роуленд ожидал, достанет ли у нее мужества признать, что именно он, а не она, прав в данной ситуации.

– Извини, – обескураженно развела Джини руками. – Ей-Богу, я понимаю, каковы ставки в этой игре и что в ней главное. Честное слово, Роуленд, я не сделаю ничего, что могло бы навредить твоему источнику.

– Это было бы очень опасно, – обронил он, и что-то в его голосе неприятно поразило Джини.

– Опасно? Ты имеешь в виду, для меня?

– Нет, что ты. Во всяком случае, надеюсь, что нет. Опасность возникла бы в первую очередь для моего источника.

– То есть он лишился бы «крыши»? Нет-нет, Роуленд, я прекрасно понимаю, ни за что в жизни я не пошла бы на это.

– Позволь мне напомнить тебе одну вещь: Агентство по борьбе с наркотиками не станет посылать в Амстердам своего человека лишь затем, чтобы следить за каким-то паршивым голландским химиком, какой бы экзотической и опасной ни была его продукция. Амстердам – крупный перевалочный пункт контрабанды героина и кокаина. За минувшие двенадцать месяцев, по самым скромным подсчетам, через этот город было перекачано наркотиков на пять миллиардов долларов. Когда речь идет о таких деньгах, ставки в игре немыслимо высоки, а соответственно и риск для «полевого» агента. Думаю, что объяснять здесь больше нечего. Щеки Джини вспыхнули.

– Нет. Конечно, нет. Это даже хорошо, что немного приструнил меня. Прости, что говорила с тобой в таком тоне. Согласна, я спешу, тороплю события, но зачастую бывает так трудно совладать с собой. Иногда я становлюсь просто одержимой. Мне уже не раз говорили об этом. Но ничего, кажется, я понемногу исцеляюсь от этого недуга.

Взгляд Роуленда потеплел. Уже на пути к машине Линдсей он внезапно остановился.

– Извини, что спрашиваю, но не могу справиться с любопытством. Интересно, кто же именно говорил тебе о твоей импульсивности? Наверное, Макс?

– Нет. Отец. Причем не один год. Да и Паскаль не упускал случая пройтись по этому поводу.

В ее словах он уловил явную горечь, однако ничего не сказал. Просто бросил на нее внимательный взгляд и сел в машину, чтобы в следующую секунду пуститься в дорогу. Обратно в Лондон.

«Необычный он человек, – подумала Джини. – Ни на кого не похож». Определенно, он тоже был способен на поступки, граничащие с безрассудством, и это роднило их. По пути сюда Линдсей немало рассказывала ей о Роуленде. В ее повествовании он представал человеком в высшей степени наглым и высокомерным. Интересно, изменила ли с тех пор Линдсей о нем свое мнение? Что касается Джини, то ей точка зрения подруги сейчас казалась абсолютно неверной.

За то короткое время, что она знала Роуленда Макгуайра, у нее уже дважды случались с ним стычки. Ей не слишком приятно было вспоминать эпизод на кухне у Макса, когда он обрушился на нее с обвинениями в бездушии. Тем не менее у него единственного из всех присутствующих достало смелости высказать то, что было у всех на уме. И Джини не могла не восхищаться этим поступком. «Нет, он не наглый, – подумалось ей. – Скорее бескомпромиссный».

Возможно, она никогда не признается ему в этом, но случай на кухне очень многому ее научил. Джини и сейчас чувствовала себя в долгу перед Роулендом за его гневную отповедь. Его злые слова словно током ударили ее, встряхнули, помогли выкарабкаться из той трясины отчаяния и безразличия, в которой она медленно увязала уже несколько месяцев. Она не могла без стыда вспоминать о том инциденте – вот и сейчас ее лицо залила краска, – но к этому болезненному ощущению примешивалось теплое чувство благодарности. Роуленд Макгуайр наставил ее на путь истинный. Благодаря ему она вновь обрела себя.

«Надо бы позвонить ему, когда вернусь в отель, – решила она. – И еще Паскалю». А пока оставалось только еще раз посмотреть на часы. Стрелки уже приближались к четырем. Фрике запаздывала.

* * *

Расстегнув сумку, Джини вынула фотографию Аннеки. По словам матери, этот снимок был сделан в фотостудии, когда девочке исполнилось четырнадцать лет. Это был последний день рождения, который Аннека успела отметить. С тех пор и до гибели Аннеки не прошло и года.

Хорошенькая девочка с ангельским личиком смотрела прямо на Джини. Льняные волосы короткие, как у матери. Челочка аккуратно подстрижена. На ней было строгое платье, в котором Аннека выглядела моложе своих лет. Как и Майна, Аннека вполне могла сойти за двенадцатилетнюю: тоненькая, плоскогрудая, улыбается натянуто, несмело, словно стесняется объектива камеры.

– Она ненавидела этот портрет, – внезапно раздалось сзади. – Просто терпеть не могла.

Подняв голову, Джини увидела рядом с собой Фрике. В руках у нее был футляр для скрипки. Состроив презрительную гримасу, юное создание уселось за стол. Фрике налила себе кофе и тут же, уставившись на Джини, закурила сигарету.

– Совсем на нее не похоже. Нарядили, как куклу. – Джини снова почувствовала, как по ней пополз медленный, изучающий взгляд Фрике. – Такие вот дела. Как, говоришь, зовут девчонку, которая пропала на этот раз, Майна, что ли? У тебя есть с собой ее фотография?

– Сейчас нет.

– А волосы у нее случаем не темные? Она не брюнетка?

– Нет, рыжая. А что?

– Потому что ему нравятся темненькие. Аннека мне говорила. Даже сама в черный перекрасилась ради него. Ради Стара своего. А ты не знала?

– Нет.

– Ну вот, теперь знаешь. Он обкорнал ее почти наголо. Прическа получилась совсем короткая, под корень, примерно как у тебя. А потом она покрасилась в черный – лишь бы ему угодить. Ей, в общем-то, и самой понравилось. Классный видок получился. Она сама мне говорила.

– Ясно. – Джини ответила ей таким же оценивающим взглядом. – Значит, это ты и хотела мне сказать? Что вы с Аннекой общались уже после того, как она ушла? А родители, получается, ни сном ни духом об этом не ведали?

– Никто не ведал. – Фрике зло посмотрела на Джини и откинула назад длинные волосы. – Можешь им сказать, если хочешь. Мне на это насрать.

– Я не сорока, чужих слов на хвосте не ношу. – Джини на секунду замолкла, пытаясь найти верный тон. – Но почему ты рассказала об этом именно мне?

– Так ведь ты из самой Англии к нам притащилась. – Выпустив густое облако дыма, Фрике неопределенно пожала плечами. – Кто знает, может быть, меня это тронуло. А может, мне кажется, что мозгов у тебя в голове побольше, чем у всей этой сраной швали, которая наперебой лезла к матери за интервью. Я наблюдала за тобой и видела, что ты кое-что просекаешь. Хотя, с другой стороны… Может, мне просто захотелось поговорить с тобой. Все равно Аннеку теперь не вернешь. А-а, какая разница…

– А разве в этом есть какая-нибудь сложность? Ты что, обещала ей держать язык за зубами?

– Ага. Она дважды звонила мне, когда родителей не было дома. В первый раз дня через три после того, как уехала. Во второй – примерно через две недели. Она заставила меня поклясться, что я никому не скажу ни слова. Хотя, в общем-то, и рассказывать нечего. Она не сообщила мне ничего сногсшибательного. Так, просто потрепаться хотелось. Аннека не сказала, где находится. Сказала только, что обязательно вернется. А я, дура, поверила. Думала, с ней в самом деле все о'кей. Думала, она правду говорит…

Фрике заплакала – так же неожиданно, как и ее мать. Слезы капали с кончика ее носа, очки запотели. Она сняла их, начала яростно протирать бумажной салфеткой. Джини внимательно наблюдала за ней. Теперь, без очков, без этой вызывающей бесшабашности на лице, Фрике выглядела трогательно юной, беззащитной. И испуганной.

– Так вот в чем дело, Фрике? – мягко осведомилась Джини, когда девочка чуть-чуть успокоилась. – Значит, ты чувствуешь собственную вину? Это был неверный ход.

– Еще чего! – вспылила девчонка. – С чего это мне чувствовать себя виноватой? Говорю же тебе, ни хрена она мне не сказала! Ни звука из того, что хоть как-то помогло бы разыскать ее. И вообще, пошла ты…

– Хорошо, – успокаивающе произнесла Джини, решая, с какой стороны зайти на сей раз. Было очевидно, что простое человеческое сочувствие только еще больше злит девчонку. – В таком случае давай проясним некоторые факты. Начнем хотя бы с тебя. Ведь твой английский совсем не похож на тот, который учат в школе. Ты прекрасно овладела всеми этими словечками, которыми крутые парни пересыпают свою речь. Скажи, кто научил тебя изъясняться на сленге? Какой-нибудь американец? Или англичанин? Без учителя тут явно не обошлось.

– Городишь чепуху какую-то. Любой голландец хорошо говорит по-английски. Я, например, язык с шести лет учу.

– Послушай, Фрике, только мне эти сказки не рассказывай! В школе таким словечкам не учат. А ты их вворачиваешь всегда к месту, даже не задумываясь.

– Ну и что из этого? По-твоему, что, преступление водить дружбу с англичанами или американцами? – Девчонка снова облила Джини презрением. – Да Амстердам круглый год иностранцами набит! И среди них полно моих ровесников. Ясное дело, я разговариваю с ними, встречаюсь то там, то сям…

– Где же это – «то там, то сям»?

– Да где угодно! В кафе, например. В выставочных залах. Здесь, на Лейдсеплейн…

– Ну-ну, будет тебе, Фрике, перестань. Хватит бросаться на меня. Думаешь, я не понимаю. Ты же обеспечивала Аннеке прикрытие. Так или нет? Все то время, пока твоя мать твердила мне, как она Аннеку сторожила да как за ней следила, как хорошо всегда знала, где та находится, я пыталась сообразить, как Аннеке удавалось обходить все запреты. И ты знаешь, я все поняла! Причем для этого даже особой сообразительности не потребовалось. Ведь вы проделывали все это вместе, не так ли? Обеспечивали друг другу алиби. Покрывали друг друга.

– Может, и так. Ну и что из этого? Все так делают. И если нам удавалось разок-другой вырваться из тюрьмы…

– Ну конечно, ведь это так естественно. Как не понять? Разве что сестра твоя в итоге погибла – только и всего. Кто познакомил ее со Старом, Фрике? Кто-нибудь из твоих американских или английских друзей?

– Нет! Нет! Ни хрена ты не знаешь! Я никогда его не видела. Ни разу в жизни… – Ее голос теперь звенел от возбуждения. – Ты все напутала. Ты ни черта не понимаешь – совсем как мои родители. Тоже думаешь, что наша Аннека, моя младшая сестренка, была ангелочком! А знаешь ли ты, что она с двенадцати лет жила на противозачаточных пилюлях? Знаешь, что за ней ребята вечно таскались? И наша маленькая миленькая Аннека давала всем направо-налево. Аннека, а не я! И вот в январе прошлого года парень, от которого она по-настоящему тащилась, бросил ее как собаку. Она едва ума не лишилась от горя. Мать думает, что Аннека была счастлива в семье. Хрен-то! Она только и делала, что ревела. Каждую ночь приходила ко мне в спальню, и мы подолгу болтали. А потом снова ревела… Вот она и пошла к Стару. Потому что он понимал ее!

– Что? – непонимающе переспросила Джини. В глубине души она сознавала, что, стоит ей хотя бы чуть-чуть еще надавить на Фрике, и та вильнет в сторону. Однако этот вопрос сам сорвался с ее языка. И произошло именно то, что должно было произойти. Фрике смотрела на Джини отсутствующим взглядом. – Так ты говоришь, она ушла к Стару? Сбежала не с ним, а к нему?

– Подумаешь, оговорилась.

– Нет, Фрике, вряд ли. Ты слишком хорошо говоришь по-английски, чтобы оговориться. Я знаю, почему ты построила фразу именно таким образом. Не правда ли, Аннека к тому времени уже неплохо знала Стара? И встретилась с ним вовсе не за день до того, как уехать? Она написала в записке неправду. Она заранее планировала побег. – Джини вздохнула. – Послушай, Фрике, тебе уже шестнадцать, ты далеко не глупа. Как ты думаешь, почему я вытягиваю из тебя слово за словом? Потому что сестра твоя убита. Другая девочка в Англии тоже мертва. В руках Стара находится Майна, и ей грозит гибель. Я хочу, чтобы этого Стара нашли как можно скорее, чтобы остановили его. И ты того же хочешь, разве не так? Так какого же черта ты мне не доверяешь? Почему не хочешь помочь?

Воцарилось долгое молчание. Джини не была уверена, что ее призыв услышан. Ни увещевания, ни враждебные выпады, ни сочувствие, ничто не брало Фрике. Девчонка казалась непробиваемой как танк. Она набычившись смотрела на журналистку, словно давая понять, что та находилась по другую сторону стены, незримо отделяющей мир юных от мира взрослых.

Судя по всему, Фрике решила больше ни на йоту не уступать своих позиций. Джини почувствовала, что зашла в тупик. Смертельная усталость и апатия внезапно навалились на нее. Она подала официанту знак рукой, чтобы тот принес еще кофе. Разговор не клеился, причем ситуация складывалась прямо-таки парадоксальная: получалось, что правда нужнее ей, чем родной сестре погибшей. Джини задумалась: интересно, поверит ли ей Фрике, если она сейчас заговорит о том, насколько близки ей стали эти девочки – Аннека, Майна? Джини вспомнила себя в шестнадцать лет. Вернее, за несколько недель до шестнадцатилетия. Тогда она, сбежав из школы, села на самолет, чтобы улететь к отцу в Бейрут. Это была ее последняя попытка привлечь к себе внимание отца, заставить его хоть немного заинтересоваться ее жизнью. Увы, как и предыдущие, эта попытка оказалась тщетной.

– Я тоже хочу быть журналистом, папочка, – пролепетала она при встрече. – Я думала, если прилечу сюда, увижу тебя, то смогу этому научиться. И еще я хотела просто увидеть тебя.

Он даже не ответил ей тогда. Он просто сидел в своем гостиничном номере, приканчивая порцию бурбона – уже третью за вечер. Только когда Джини упомянула о журналистике, в его глазах мелькнуло нечто презрительно-насмешливое. Отец коротко хохотнул, вернее, хрюкнул. Джини так и не смогла этого ни забыть, ни простить ему.

Ее отец был для нее богом. Отца нетрудно было вообразить богом, поскольку она почти не видела и практически не знала его. В Бейруте, видя его изо дня в день просиживающим штаны в баре отеля «Ле Дуайен», бездельничающим, травящим бесконечные анекдоты про Вьетнам и собственный Пулитцер, рисующимся перед толпой прихлебателей, она убедилась, что сотворила себе ложного кумира.

Джини повернулась к Фрике и, не дрогнув, встретила ее холодный, враждебный взгляд. Девчонка докуривала уже третью сигарету.

– И все-таки кое-что я способна понять, поверь, Фрике, – снова заговорила Джини. – Я хорошо помню, что чувствовала, когда была в твоем возрасте, в возрасте Аннеки. Смятение, боль, необходимость выбора между одинаково дорогими, но совершенно разными людьми. Разве такое забудешь? Все это навеки осталось в моем сердце.

– Неужто? – Девочка криво усмехнулась. На лице ее читалась абсолютная уверенность в том, что журналистке ни в жизнь не постигнуть случившегося. То, что довелось пережить ее сестре и ей самой, казалось Фрике совершенно особым, уникальным и неповторимым.

Эта самоуверенность, читавшаяся на юном белесом лице, едва не вывела Джини из себя. Однако ей тут же вспомнилось все это: то же слепое высокомерие, та же подростковая уверенность в том, что никому больше не дано испытать столь глубокие и противоречивые чувства. И в ее жизни хватало всякого.

Джини со вздохом отвернулась. Теперь она вспоминала тот день, когда впервые увидела Паскаля. Перед ее глазами предстала сцена знакомства в баре отеля «Ле Дуайен». Отец, как всегда, бахвалился перед благодарными слушателями. Она же сгорала от стыда. Еще не было и двенадцати, а отец уже успел разогреться тремя бурбонами. Анекдоты становились все более длинными и скабрезными. И тут до нее стало постепенно доходить, что высокий француз – единственный, кто имеет особое мнение по поводу происходящего. Стоя чуть в стороне от толпы, насчитывавшей человек двадцать, он молча взирал на рассказчика с едва скрываемым презрением.

Вскоре француз покинул бар. Джини последовала за ним, кипя от негодования и намереваясь потребовать от него объяснений. Объяснения переросли в перепалку, которая едва не завершилась дракой. Это было в июле 1982 года. В Бейруте тогда было жарко: кипели страсти, лилась кровь. Паскаль Ламартин вне себя от ярости схватил девушку за руку и потащил на улицу – в самое пекло.

– Полюбуйся, вот оно – то, что твой отец называет маленькой заштатной войной! – прошипел он с лицом, перекошенным от злобы. – В гостиничном баре такого не увидишь. Такое можно увидеть только здесь, на улице.

В тот день в Бейруте разнесло в куски очередную машину, начиненную взрывчаткой. И Ламартин со своими фотоаппаратами, как всегда, оказался на месте в самый горячий момент. Джини казалось, что перед ней разверзлись врата ада. Она стояла среди битого кирпича, обломков, покосившихся стен, воя и причитаний. Прямо перед ее глазами из-под бетонной плиты торчала детская ножка. Так впервые она узнала, что это такое – вид и запах войны.

Поначалу Джини не могла двинуться с места. Потом попыталась помочь. Из груды обломков извлекли раненого мужчину. Его пытались положить на искореженный лист металла, которому отводилась роль носилок. Она суетилась вместе со всеми. Однако какая-то арабка плюнула ей в лицо, и только тогда Джини, отшатнувшись, заметила на себе кровь. Ее руки, лицо, одежда – все было в чужой крови. И тут среди этой толчеи и криков откуда-то появился Ламартин. Его необыкновенное лицо выражало потрясение, раскаяние, тревогу. Она почувствовала, как его руки обнимают ее. В следующее мгновение он уже уносил ее подальше от этого страшного места – вдоль по длинной улице. Они остановились в узком душном переулке недалеко от порта. Здесь, в крохотной забегаловке, у него была комната над баром. Затащив Джини внутрь, Паскаль заговорил быстро и возбужденно, но вскоре замолк.

Она вглядывалась в его лицо, в умные серые глаза. Их взгляд стал спокойным, потом странно пристальным. Она знала, что произойдет в следующий момент. Знал это и он. Не прошло и четверти часа, как Джини, ополоумев от страха, бежала с места взрыва, и вот она уже в его комнате, в его объятиях… Впервые в жизни занимается любовью с мужчиной, которого только что встретила, с которым не успела даже толком поговорить. Но откуда же тогда у нее ощущение, будто она знает его всю жизнь?..

Можно ли рассказать об этом Фрике? Но поможет ли? И как это будет звучать? «Поверь, Фрике, я тоже знаю, что такое без памяти влюбиться впервые в жизни. Я знаю, что такое отбросить страхи в сторону и одним жестом поставить на карту все. Самое интересное, что этот риск может оправдаться – не сразу, много лет спустя. Да-да, Фрике, так было со мной. Я по-прежнему люблю этого человека, мы встретились вновь, теперь мы вместе. Инстинкты пятнадцатилетней девочки не всегда верны. Но меня они не подвели…»

Она подалась вперед. Первое предложение уже готово было сорваться с ее губ, однако, одумавшись, Джини снова выпрямилась. Нет. Прежде всего Фрике не поверит ей. Во-вторых, то, что она собирается сказать, безответственно. Инстинкты юной девушки иногда несут в себе смертельную опасность. Как в случае с Аннекой.

Молчание тянулось уже минут пять. Фрике, с унылым видом вертя в пальцах сигарету, устремила отсутствующий взор куда-то вдаль. Для Джини было очевидно, что мысли Фрике текли в совершенно ином направлении. Будто очнувшись, Фрике отбросила прямые волосы назад и взглянула на собеседницу.

– То, что ты сказала сегодня моей матери… – Девочка на мгновение замялась. – Это правда? Это правда, что именно Стар посадил Аннеку на иглу?

– Да, правда. Я беседовала с одним человеком в Англии – мужчиной, который довольно часто встречался со Старом. Он дважды видел с ним твою сестру. Тогда она уже полностью зависела от героина, и именно Стар снабжал ее этой дрянью. Он же обычно помогал ей колоться.

– Но ты не говорила этого моей матери.

– Верно, – вздохнула Джини. – И ты, наверное, сама догадываешься, почему.

– Догадываюсь…

Джини отвела глаза в сторону. Она словно наяву слышала голос Митчелла. Если верить ему, Стар брал за Аннеку по двадцать фунтов за один раз. Это было, когда Митчелл впервые с ней познакомился. Через несколько месяцев, когда он увидел девушку в следующий раз, цена упала вдвое. А значит, для того, чтобы наскрести денег на очередную порцию, ей приходилось принимать вдвое больше мужчин. Стар утверждал, что таким образом преподает Аннеке закон спроса и предложения. Экономика, выпускной курс.

– Нет, ты прикинь, – говорил Митчелл в приливе праведного гнева, – в первый раз она удовлетворила меня на все сто. А во второй – хрен с маслом! Грязная, вонючая, вшивая… Наркоманка, ясно тебе? И глаза мертвые, какие только у наркоты бывают. Потому что на уме у этих свихнувшихся только одно – как бы ширнуться. Зомби, да и только. А Стару нравилось – прямо-таки угорал от этого. Нашел себе развлечение…

Этого говорить было нельзя, ни в коем случае, даже намеками. Джини снова повернулась лицом к Фрике, и они посмотрели друг на друга. Должно быть, по ее лицу девочка догадалась о чем-то – хотя Джини и не была до конца уверена в этом, – но как бы то ни было, молчание оказалось средством более действенным, чем увещевания. Фрике внезапно заговорила.

– Она познакомилась с ним во Франции, – выдавила из себя сестра Аннеки, – во время той самой школьной поездки, о которой говорила мать. Это было в феврале прошлого года, месяца за два до того, как она с ним сбежала. Они встретились в Париже, сама не знаю, где именно. Может, в каком-нибудь выставочном зале или в музее, в кафетерии. Парень оказался шустрым – быстренько все обстряпал, потому что во время этих школьных экскурсий не очень-то разгуляешься: постоянные переклички, как в концлагере, учителя повсюду шпионят. На то, чтобы познакомиться, у него всего-то и было минут пятнадцать-двадцать – до следующей проверки. Но ему и этого хватило. Он дал ей свой адрес. Аннека ему потом писала. Она сама мне призналась: познакомилась, мол, с крутым парнем и теперь пишет ему, а он ей отвечает.

– Она адресовала свои письма во Францию?

– Не знаю. Аннека говорила, что он все время переезжает с места на место. Она и сама стала таиться ото всех, с тех пор как с ним познакомилась. Почти совсем перестала откровенничать, в основном намеками изъяснялась… Но Аннека даже слова не обронила насчет того, что они с ним что-то там замышляют, что она собирается с ним сбежать или еще что-нибудь. Если бы я знала, то, конечно уж, сделала бы что-нибудь. Не такая я дура. Может быть, даже отца предупредила бы…

Она снова замялась, нерешительно глядя на Джини. А затем, окончательно решившись, полезла в свой школьный рюкзак и достала оттуда пачку разнокалиберных листков, скрепленных одним зажимом.

– Вот, – пихнула Фрике импровизированную тетрадку через стол. – Записная книжка Аннеки. – Это из-за нее она мне позвонила в первый раз. Она была перепугана до смерти – из-за книжки этой.

Джини смотрела на девочку, лицо которой стало красным, как помидор. Она осторожно коснулась потрепанных страниц, испещренных именами, телефонными номерами и адресами.

– Где ты нашла это, Фрике?

– В тайнике. У нас в чулане одна половица поднимается. Под ней Аннека хранила свой дневник. Там же она прятала противозачаточные пилюли, иногда «травку». Письма Стара и дневник она захватила с собой, а книжку забыла. Ты хочешь взять ее? Признайся, ведь хочешь – я по твоему лицу вижу…

– Да, хочу.

– Ну и бери. Держи. Покажи полиции. Мне теперь на все наплевать. Аннека так боялась, что ее записную книжку найдут, если после ее побега в доме будет обыск. И я спрятала эту книжку ото всех. Но когда я поняла, что Аннека не вернется, я прочитала ее записи. Я эту книжку, наверное, раз сто перечитывала.

– Думаешь, его адрес здесь? Она именно поэтому так волновалась, когда звонила тебе? Поэтому просила тебя спрятать книжку?

– Да, – прерывисто вздохнула Фрике, закуривая очередную сигарету. – Только нет его здесь. Или просто я не могу найти. В этой книжке вообще нет ни одной записи, где упоминался бы Стар. Здесь куча разных имен и адресов. Все ее друзья по переписке – из Франции, Германии, Италии, Англии, Бельгии, Америки, Африки… Она с девяти лет этим увлекалась, и каждую неделю ей приходило по семь-восемь писем. Ищи его, если хочешь. Но говорю тебе: пустое это занятие. Иголка в стоге сена.

Джини неторопливо переворачивала листки. Это была типичная записная книжка девочки-подростка – засаленная, с какими-то рисунками, исчерканная вкривь и вкось. Часть записей была сделана от руки, часть – на пишущей машинке.

– Послушай, Фрике. Спасибо тебе, конечно. Но ты знаешь, я ни слова не могу разобрать по-голландски.

– А тут и разбирать нечего. Ведь он не голландец, в Нидерландах не жил. Ты иностранные адреса смотри. Тут все легко. Вот этот адрес, например, во Франции, а этот – в Сан-Франциско. Может, и найдешь чего. Ты же журналистка. Я так надеюсь…

Фрике, несколько минут назад олицетворявшая собой враждебность, теперь смотрела на нее умоляющим взглядом – так, будто Джини, наделенная сверхъестественными способностями, была ее последней надеждой. Однако Джини, не питавшая в отношении собственных возможностей особых иллюзий, не хотела чрезмерно обнадеживать девочку.

– Я попытаюсь, Фрике, обещаю тебе. Сегодня вечером я как следует просмотрю записную книжку. При необходимости ее изучат в здешней полиции. – На секунду она замолчала. – Но я думаю, ты понимаешь, что должна рассказать все своим родителям. Это крайне важно и для них, и для тебя самой.

– Понимаю, – опустила глаза Фрике, крутя в пальцах дымящуюся сигарету. – А они не убьют меня?

– Не думаю. Мне кажется, они тебя поймут. Они очень любят тебя, Фрике.

– Знаю. Ох, чтоб мне пусто было…

Фрике опять заплакала. Джини молча дожидалась, пока иссякнет и этот поток слез. Воспользовавшись паузой, она достала свой «журналистский инструмент» – диктофон и блокнот. Как и ожидалось, вид этих предметов придал девчонке определенную уверенность.

– Ты хочешь взять у меня интервью? Ты в самом деле думаешь, что я могу чем-то помочь? Я же говорила тебе, Аннека рассказывала очень мало.

– Но это не означает, что ничего не можешь рассказать ты. Постарайся припомнить все, что она говорила тебе, Фрике. Пусть даже самые мелкие детали, какими бы незначительными или не относящимися к делу они тебе ни казались. Такие подробности зачастую оказываются самыми важными.

– У меня хорошая память, я все помню.

В течение следующих десяти минут Джини с помощью девочки скрупулезно проследила всю последовательность событий: первая встреча в Париже, переписка, прибытие Стара в Амстердам, их отъезд вдвоем, два телефонных звонка от Аннеки, наступившее после них долгое молчание, месяцы тщетного ожидания и наконец известие о ее гибели. Слушая Фрике, Джини чувствовала, как каждое слово девочки странным эхом отзывается в глубине ее собственной души. Школьные поездки – что-то с ними было связано. Кажется, кто-то где-то недавно упоминал нечто подобное. Но Джини никак не могла вспомнить, кто именно и где.

– Так ты полагаешь, что Стар приехал в Амстердам специально, чтобы забрать ее? Я тебя правильно поняла, Фрике?

– Да. Я уверена, что он не бывал здесь прежде. Она сказала мне, что ждет его приезда. И очень волновалась, когда говорила о предстоящей встрече. Это было за день до того, как они уехали.

– По всей видимости, он имел на нее большое влияние, если ему удалось подбить ее на такой рискованный шаг.

– Очень большое. Это выглядело так, будто он призвал ее к себе. Приехал забрать то, что как бы принадлежало ему по праву. Он говорил ей, что искал ее всю жизнь и узнал в ту же секунду, как только впервые увидел. Вроде того, что это судьба, рок…

– И она верила. Но почему? Не потому ли, что ей было всего лишь четырнадцать и хотелось чувствовать себя особенной, единственной, отмеченной свыше?

– Наверное. Во время телефонного разговора она упомянула, что этот человек очень сильный. Она постоянно твердила это. Он гадал ей на картах Таро. Говорил, что может раскрыть ей ее собственную суть.

– Понятно. – Джини заглянула в собственный блокнот. Ее снова посетило странное чувство родства с Аннекой. Ей тоже было ведомо то пьянящее ощущение, когда как бы заново открываешь саму себя. Впервые Джини испытала его тогда, в Бейруте, с Паскалем. И с тех пор всякий раз, бывая с ним вместе, отчетливо видела себя со стороны – истинную.

История Аннеки была зеркальным отражением того, что произошло раньше с Джини, за исключением одного – финала. Аннека была глубоко несчастна, слепа и, несомненно, наивна, однако Джини даже в голову не приходило осуждать ее за это. Девочка имела несчастье влюбиться в человека опасного. Пожалуй, его личность можно было назвать даже демонической. Во всяком случае, у Джини не осталось в этом ни малейшего сомнения, после того как она услышала рассказ Митчелла.

– Продолжай, Фрике, – попросила она, оторвав глаза от блокнота. – Все, что ты рассказываешь, очень важно. Это может помочь и Майне. Наверное, ты успела задать Аннеке немало вопросов. Ты разговаривала с ней по телефону. О чем? Ведь каждая ваша беседа длилась минут десять, а то и дольше. Подумай, Фрике.

– Она говорила, что он много спрашивал ее о нас. Заставлял описывать меня, наших родителей. Ему хотелось знать – как бы это сказать? – о самых обыденных вещах. О семейном быте. Как мы справляем Рождество, куда ездим в отпуск, как познакомились наши родители…

– А о своей собственной семье он не говорил? Не рассказывал, откуда родом?

– Нет, никогда. Аннека говорила, что он ненавидит тех женщин, которые задают вопросы. И она хорошо усвоила это. Стоило только спросить его о чем-нибудь, и он тут же начинал бесноваться, причем бесноваться по-настоящему. Ей казалось, что в детстве с ним произошло что-то ужасное. Может быть, его истязали, может, отдали чужим людям или в детский дом – ну что-то в этом роде. Но все это только догадки. Он никогда не говорил о том, кто его родители или где он вырос.

– Она так и сказала – бесноваться?

– Так и сказала, когда звонила в первый раз. Она говорила, что к нему очень трудно приноровиться: только что был тихим и ласковым – и вдруг ни с того ни с сего прямо звереет. Шизанутый какой-то. Начинал орать на нее…

– Внезапные перепады настроения?

– Знаю, о чем ты думаешь. – Фрике посмотрела ей прямо в глаза. – Когда после первого раза она долго не звонила, я себе места не находила от беспокойства. Я была уверена, что он что-нибудь колет себе или нюхает. Но Аннека сказала мне, что он чист как стекло. По ее словам, она научилась управлять его настроением, причем никому, кроме нее, этого не удавалось. Он говорил, что у нее дар умиротворения – именно так и говорил. Он заставлял ее ложиться рядом и как-то по-особенному гладить ему лоб. И она, дурочка, гордилась этим.

Джини никак не прокомментировала услышанное. Словно сигнал тревоги прозвенел у нее где-то внутри. Наркоман или кое-что посерьезнее? Из темных теней, в которых прятался Стар, складывалось, все явственнее вырисовываясь, определение – человеконенавистник.

– Что-нибудь еще, Фрике? Чем они занимались вместе? Путешествовали, но Аннека не сказала, где именно… – Джини перелистывала собственные записи. – Слушали музыку, курили «травку»… Что еще?

В этом списке отсутствовал еще один вид человеческой деятельности, и Джини отдавала себе отчет в том, что чуть позже обязательно спросит о нем. А пока она ждала. Фрике задумчиво морщила лоб.

– Имелся у него один пунктик – быть всегда чистым, – выговорила она наконец, немало удивив Джини. – Ты не ослышалась. Помню, Аннека еще смеялась над этой его особенностью. Говорила, когда они путешествовали, он запросто общался со всеми, а как останется один – тут же мыться. И моется, моется, словно кожу с себя содрать хочет. Прямо фанатик какой-то. Принимал ванну по три, а то и четыре раза в день. Помоется вечером под душем – и в постель, а потом проснется среди ночи – и под душ… Она сама мне это говорила. Что еще? Читать любил. Читал много. Она тоже об этом как-то упоминала.

– А какие книги, не говорила?

– Говорила. Ему особенно книги про войну нравились. Об оружии…

– Об оружии?! – Джини невольно вздрогнула. – Подумай, Фрике, а ты не ошибаешься? Карты Таро и оружие. Что-то тут не вяжется.

– Не знаю, но так говорила она. Еще хвасталась, какой у нее дружок умный. Если ей верить, память у него была просто феноменальная. У них даже такая игра была: он брал книгу, в которой было полным-полно картинок разных пистолетов, что-то вроде каталога, а она должна была его проверять. Она закрывала ладонью подписи и пояснения, а он по рисунку должен был определить сам пистолет и все его детали. Все до единой. И он в точности угадывал не только пистолеты, но и все, что про них надо знать…

– Технические характеристики?

– Вот-вот. Размеры, тип патронов, скорострельность. Обо всем рассказать мог, без запинки. Каждый раз – слово в слово.

Сигнал тревоги зазвучал снова, на сей раз громче. Джини склонилась над своим блокнотом, чтобы Фрике не определила этого по ее лицу.

– Но у него самого не было пистолета? Аннека ничего не говорила об этом? Он просто любил разглядывать картинки, так?

– Да нет, пистолета у него вроде не было. Это было так, одно развлечение.

– Ты очень мне помогла, Фрике. То, что ты рассказала, дает мне общее представление о происшедшем. Канву истории. К тому же теперь я знаю, что Аннека познакомилась с ним в Париже, а это уже крепкая нить. У меня есть ее записная книжка. Одно только не совсем ясно. Когда он приехал сюда за ней и Аннека должна была с ним встретиться, не говорила ли она тебе, где намечена эта встреча?

– Нет.

– Тогда представь себе, что место встречи должна была назвать она. Как ты думаешь, что она могла бы выбрать?

Фрике размышляла несколько минут.

– «Антику», – наконец произнесла она. – Так называется одно кафе, где продают «травку», – легально, по лицензии. Аннека туда когда-то захаживала с парнем, который ее после бросил. Классное местечко – атмосфера что надо. Так что она вполне могла предложить своему приятелю встретиться именно там. А может, они встретились просто где-нибудь на улице.

– Эту «Антику» нетрудно найти?

– Какое там трудно! Это неподалеку от канала Сингель. «Антику» здесь каждая собака знает. Можешь и там, конечно, народ поспрашивать. Только вряд ли поможет – полиция там уже тысячу раз фотографию Аннеки всем в нос совала.

– Ничего, иногда тысяча первый приносит удачу, – улыбнулась Джини. Впервые за все время Фрике ответила ей улыбкой. И тут же посмотрела на часы:

– Слушай, мне, пожалуй, пора. А то мать волнуется: стоит мне задержаться, и она звонит моему преподавателю скрипки.

– Последний вопрос, Фрике. Думаю, ты догадываешься, о чем он.

Девочка, которая, встав из-за стола, направилась было к выходу, остановилась и вздохнула:

– Как не догадаться… Говорила ли Аннека что-нибудь о сексе? Ты это хочешь знать?

– Спала ли она с ним, Фрике? Мне говорили, что да, но я не вполне уверена… Что-то в этом человеке явно не так. В нем есть какая-то загадка. Секс ему не очень подходит – слишком уж просто и очевидно для такого, как он.

– Для меня самой это загадка, – спокойно встретила Фрике взгляд ее глаз. – Я знаю Аннеку – она из таких вещей секрета не делала: если трахалась с каким-нибудь парнем, то так мне прямо и говорила. Для нее в этом не было ничего особенного. Говорит иной раз: «Хорошо вчера вечером у нас с ним получилось». Или: «Сегодня что-то не очень». Но со Старом… Она никогда не упоминала о сексе. Ни разу. Хотя, в общем-то, я предполагала, что именно этим они в основном и занимаются. Музыку слушают. «Травку» курят. Ну и, конечно, любовь. Куда без нее? Она была без ума от него. Он для нее был просто наваждением. Я не могла понять… И когда она позвонила во второй раз, я не удержалась. Я спросила ее: «Как жизнь половая?»

– И что же она ответила?

– Ничего она не ответила. – Лицо Фрике горестно исказилось. – Заплакала только. А потом трубку положила.

 

12

Когда Фрике ушла, Джини разузнала, как добраться до кафе «Антика». Такси доставило ее туда в мгновение ока. Кафе располагалось в старой части Амстердама, на узкой улочке, изобилующей букинистическими магазинчиками и антикварными лавками. Заведение состояло из одного большого и довольно уютного помещения, разделенного старинными деревянными панелями на кабинки, в которых располагались столики. Не были забыты и посетители, интересовавшиеся пищей духовной: на газетной стойке их вниманию предлагалась печатная продукция на нескольких языках. За несколькими столами шла игра в шахматы. Космополитичная и отчасти богемная обстановка живо напомнила Джини старые кафе Гринич-Виллиджа в Нью-Йорке. Единственное отличие заключалось в том, что в воздухе здесь висел тяжелый запах марихуаны – «травка» открыто продавалась в баре наряду со спиртным и сигаретами.

Взяв со стойки «Интернэшнл геральд трибюн», Джини устроилась у стойки бара и заказала себе кофе. Спешить было некуда. В газетном номере она сразу нашла сообщение об исчезновении Майны и смерти Кассандры. Весь материал занимал крохотное оконце на третьей полосе, что вовсе не удивило Джини. Исчезновения девочек – тема неблагодарная. Чтобы развить ее, требуется время. Если пропавшей девочке больше десяти лет, то редактор чуть ли не автоматически приходит к заключению: сбежала. А из сбежавших лишь единицы достойны того, чтобы делать из их побега сенсацию. Пройдут дни, быть может, недели, прежде чем история Майны переместится на первые полосы бульварной прессы. Впрочем, это может произойти и скорее, если ее отец применит свое влияние, чтобы раструбить об этом случае на весь свет.

Сложив газету, она оглянулась. Было пять часов дня, в кафе царило предвечернее затишье. Зал был заполнен меньше, чем наполовину, да и клиенты подобрались разношерстные – люди разных национальностей, старые и молодые, мужчины и женщины. Большинство посетителей были, похоже, завсегдатаями. Среди них можно было выделить несколько типов студентов. Два пожилых мужчины сосредоточенно двигали по доске шахматные фигуры. За одним из столиков девушка-тихоня читала книгу, а в дальнем углу кипела ожесточенная дискуссия на немецком. Джини внимательно рассматривала барменов, решая, к кому из них первому обратиться с расспросами.

В баре, судя по всему, работали в несколько смен. Вскоре после ее прихода два бармена, как она поняла из их реплик, голландец и австралиец, ушли. На их место заступили двое американцев: один – высокий светловолосый молодой человек лет двадцати с небольшим, другая – женщина чуть постарше с темными волосами и приветливой улыбкой. Оба были одеты в одинаковую униформу: белая рубашка, красный фрак и черные брюки. Они общались с клиентами на умопомрачительной смеси языков: фразы голландские, итальянские, французские так и сыпались из их уст. Поймав на себе любопытный взгляд Джини, женщина улыбнулась:

– Еще кофе?

– Спасибо. Не могу не восхищаться тем, так легко вы говорите на иностранных языках. Просто поразительно… Да, кстати, и еще сигареты.

– Вам точно сигареты?

– Ага. – Джини старалась говорить, не меняя собственного акцента. – У вас есть «Житан»?

– О, да, конечно. А что касается языков… То на вашем месте я не стала бы так уж восхищаться. «Мужской туалет – прямо по коридору и направо», – эту фразу я знаю чуть ли не на десяти языках. Ну и еще кое-что. Ассортимент не слишком богатый, не так ли?

Облокотившись на стойку, она внимательно оглядела Джини.

– А вы тут новенькая. Я угадала? Не припомню, чтобы раньше вас видела. Вы в Амстердаме впервые?

– Да, впервые. Проездом. Я и города-то толком не знаю.

– Городок что надо. Город Свободы… Что, Лэнс, верно я говорю? – задорно улыбнулась барменша напарнику. – Лэнс у нас любитель виндсерфинга. Из Лос-Анджелеса, без морских волн жить не может. Но даже ему здесь нравится.

– А что тут делать серферу? С пляжами, насколько я знаю, в Амстердаме напряженка.

– Деньжонок сшибить. Мир посмотреть. И я здесь за тем же. А ты?

– Не всем везет, как тебе. Я уже поработала официанткой в Лондоне – на днях за дверь выставили. Приехала сюда повидаться с другом, а его-то и нет. Наверное, разминулись. Ну и черт с ним. Достаточно поколесила я по Европе. Пора бы и домой.

– Знакомое чувство. Иной раз так припрет, что, кажется, все бы бросила и подалась куда глаза глядят. Я сама несколько недель пороги обивала, прежде чем эту работу нашла.

– В самом деле? И сколько ты уже здесь?

– Приехала в прошлом году, в конце осени. А Лэнс у нас рекордсмен – он тут уже полгода.

– Ого! Так, может, кто-нибудь из вас поможет мне? Дело в том, что дружок, которого я ищу, говорил мне, что иногда наведывается сюда. Может, его здесь знают? Вдруг кто подскажет, где его искать? Высокий такой, волосы темные, длинные, красивый…

– Интересно, интересно… Что еще ты о нем можешь сказать?

– Лет двадцать пять. Отзывается на имя Стар.

– Как, просто Стар? – Барменша нахмурилась, потом покачала головой. – Не-а. Никаких ассоциаций. Эй, Лэнс, не знаешь случаем парня, который сюда иногда заходит, по кличке Стар? Видный из себя, темноволосый. Похоже, это мужчина моей мечты.

Лэнс, ухмыляясь, приблизился к ним. На ходу он протирал бокалы.

– Стар? Тот, что кокаинчиком балуется? Как не знать! Заглядывает время от времени. Только что-то давненько я его не видел. Неделю, а то и больше. Только учти, Сандра, ты о таких мужиках вряд ли мечтаешь. Его все больше серьезные материи интересуют, возвышенное… – Бармен закатил глаза и прикоснулся пальцами к вискам, однако тут же перестал кривляться. – В общем, вынужден разочаровать тебя, Сандра. Парень явно не в твоем вкусе. Совсем не в твоем.

– Кокаин? – обескураженно переспросила Джини. – О Господи…

Пожав плечами, Лэнс отчалил, чтобы обслужить клиента. А Сандра рассмеялась:

– Не обращай внимания. Наш Лэнс на здоровом образе жизни свихнулся совсем. Стоит тебе выпить таблетку от головной боли, и он уже заносит тебя в разряд наркоманов. Извини, но тебе, кажется, по-прежнему не везет.

– Всю жизнь так. Сколько с меня? Расплатившись, Джини подождала, пока Сандра уйдет к столикам, и попыталась еще раз расспросить Лэнса, однако ничего нового не узнала. Лэнс сказал, что Стар заходит сюда примерно раз в месяц, был не так давно, однако где искать его, не знает, как не знает и никого из друзей Стара. Зато знает одно симпатичное место, где Джини наверняка понравится.

– Ну как? – перегнулся он через стойку. – В девять я уже свободен. Кстати, у тебя глаза ну прямо как звезды. Тебе еще никто об этом не говорил?

– Упоминали как-то. В сходной ситуации. Извини, Лэнс, как-нибудь в другой раз.

– Нет проблем. А от кокаиниста подальше держись. Авось еще увидимся.

* * *

Помахав на прощание Сандре, Джини вышла на улицу. Она вернулась в свой отель – огромный, международный, безликий и без громкого названия. Казалось, что находишься здесь с завязанными глазами, вне места и времени. Джини чувствовала себя полностью оторванной от мира.

Ей стало не по себе. Едва закрыв за собой дверь, она почти физически ощутила, как ее со всех сторон обступило одиночество. Тягостное, беспросветное… Было полседьмого вечера. Джини попыталась дозвониться до Роуленда – в Лондоне сейчас было всего пять тридцать, – но секретарша, видно, только что ушла, а сам он трубку не брал. Она позвонила в обозревательский отдел, потом в отдел новостей. Заместитель редактора, с которым ей наконец удалось переговорить, сообщил, что Макгуайр еще не ушел, бродит где-то по зданию и можно, конечно, передать ему весточку, но ответного звонка от Роуленда в ближайшее время ей лучше не ждать, потому что «разразился кризис».

– Какой еще кризис? – поинтересовалась Джини.

– Ты что, никогда не видела Макгуайра, когда он рвет и мечет?

– Вообще-то, нет, не видела.

– Значит, многое потеряла. А мы имеем счастье наблюдать. Все живое по щелям попряталось. Да и ты тоже остерегайся.

Джини попробовала позвонить Паскалю, однако этот вечер оказался невезучим. Она набирала один и тот же номер десятки раз, но никак не могла прозвониться. А ведь у Паскаля есть ее номер, вспомнила Джини. Захочет, может сам позвонить. А может быть, и лучше, что сейчас она не может ему дозвониться. В последнее время, когда они разговаривали по телефону, ей с каждым разом все труднее становилось удержаться от того, чтобы взмолиться: «Паскаль, милый, приезжай скорее».

Сегодня эта фраза вполне могла сорваться с ее губ. Нет, уж лучше подождать еще чуть-чуть. На следующей неделе – день рождения Марианны. Кто знает, может быть, Элен окажется права и он вернется к этому дню? «Отлично, – раздраженно подумала Джини. – Не хватало только черпать утешение в предсказаниях его бывшей жены».

Джини позвонила в отдел обслуживания номеров и заказала себе ужин. Потом взяла записную книжку Аннеки и устроилась за туалетным столиком, возле которого стояла самая яркая лампа в комнате. Она читала записи с величайшим вниманием – строчка за строчкой.

Это оказалось задачей не из легких. Почерк у Аннеки был очень мелкий. На каждой странице что-то было дописано, что-то зачеркнуто, стрелочки вели от одной записи к другой, многие телефонные номера были перечеркнуты, другие – переправлены, сбоку пририсованы сердечки, цветочки и какие-то лица. Поначалу у Джини зародилась догадка, что Аннека отмечала этими сердечками мальчиков, которые ей больше всего нравились, но потом стало понятно, что значки в записной книжке были нарисованы просто так, произвольно. Джини живо представила себе, как Аннека с карандашом в руке ведет по телефону бесконечные девчоночьи разговоры, бездумно рисуя и черкая что-то в лежащей перед ней записной книжке. От этой «росписи» у нее уже рябило в глазах.

Терпения копаться в неряшливо исписанных листках хватило ровно на час. Устав, Джини принялась за доставленный в номер ужин. Прихлебывая кофе, она предалась соблазнительным мечтам о горячей ванне, безмозглом фильме по телевизору и мягкой постели. Однако, вспомнив данное Фрике обещание, Джини, устыдившись собственной слабости, вновь принялась за работу. Она уже проработала странички с французскими адресами и теперь переписывала некоторые в собственный блокнот. Всего таких адресов набралось восемнадцать – некоторые написаны от руки, некоторые напечатаны на машинке. Из них семь было парижских. Джини задумчиво рассматривала список. По всем семи значились девочки, должно быть, подруги Аннеки по переписке: Лизетта, Шанталь, Сюзанна, Мари, Кристина, Матильда, Люсиль.

Ничего не говорящие имена. И все же где-то здесь должна быть зарыта ключевая информация, может быть, видоизмененная, зашифрованная. Иначе с чего бы Аннеке так трястись над собственной записной книжкой? Зачем просить Фрике спрятать ее? С другой стороны, хотя Аннека и познакомилась со Старом в Париже, вовсе не обязательно, что именно туда она направляла ему свои письма. Фрике говорила, что он часто переезжал с места на место. Не исключено, что Париж был просто ложным следом, но ведь там был брошен «БМВ» Митчелла. Джини еще раз пробежала глазами список юных француженок, и ее осенило.

«Французский связной!» – подумала она. А что, если след вовсе не ложный? Ведь не только Аннека, но и Кассандра ездила со школой в Париж. Сьюзан Лэндис как-то вскользь упомянула об этом в тот вечер у Макса. Поговорив с друзьями Кассандры, Джини первоначально предположила, что она повстречалась со Старом где-то в Англии – в Глэстонбери или на какой-нибудь тусовке. А что, если она, как и Аннека, встретила его в Париже? Это означало бы, что все три девушки, общавшиеся со Старом до Майны, каким-то образом связаны с Францией. Если верить Митчеллу, первая девчонка – та, лицо которой Стар искромсал бритвой, – была француженкой. А они с Роулендом не обратили на эту девушку никакого внимания, сосредоточившись на тех двух, которые были убиты. Джини только сейчас поняла совершенную ошибку. Как можно быть такими близорукими? Ведь та француженка в ряду симпатий Стара шла непосредственно перед Аннекой, если, конечно, слово «симпатия» здесь вообще употребимо. Может быть, именно на адрес этой парижанки Аннека писала свои письма для передачи Стару, который постоянно переезжал с одной квартиры на другую?

Но как ее звали? Джини не могла припомнить имени. «Не исключено, что я спрашивала об этом Митчелла, – мелькнуло у нее в голове, и рука моментально нырнула в сумку за кассетой, на которой было записано интервью. – Но спрашивала ли?» Перематывая пленку, она волновалась: а что, если этот вопрос не был задан? Интервью было очень трудным: Митчелл постоянно отвлекался, уводил разговор в сторону.

Пленка остановилась. Вот он – этот короткий кусочек: Митчелл здесь говорил по делу, прежде чем переключиться на какой-то посторонний предмет. Оказалось, что самый важный из вопросов задала не она – его задал Роуленд Макгуайр. Тогда он вмешался в разговор, и сейчас его голос, внезапно прозвучавший в тиши гостиничного номера, заставил Джини вздрогнуть. Она дважды воспроизвела этот отрывок разговора:

– А та французская девочка, которую он порезал бритвой, – что стало с ней?

– Хоть убей, не знаю. Одному Богу известно. Может, домой подалась, а может, еще куда-нибудь умотала… Слушай, налей-ка мне еще.

– Обойдешься. Напряги лучше мозги. Может, припомнишь ее имя? Или еще какие-нибудь детали? Ты вдумайся только – он же ей лицо бритвой располосовал! Чуть ли не надвое! А сам-то ты что тогда делал – стоял и смотрел? Не мог этого скота остановить?

– Да нет, ты не подумай чего… Но только это случилось так быстро – я обалдел просто. Сам-то я не зверь…

– Может, и не зверь, но подонок – это точно. Господи, да тебя и слушать тошно!

– Ну ладно, хватит на меня бочку катить. Только скандала мне тут еще недоставало. Послушай, Джини, да что это с ним? Я вам помочь пытаюсь, а он…

– Возмутился. С людьми такое иногда случается.

– Ну и пусть со своим возмущением катится на хрен. Пусть только пальцем меня тронет – я тут же в полицию заявлю! Все расскажу в участке…

– А ты уверен, что сможешь это сделать? Запомни, Митчелл, когда я с тобой разберусь, ты вряд ли будешь в состоянии дойти до участка. И говорить тоже вряд ли сможешь. Ухмыльнись только еще раз, и я тебе все зубы выбью.

– Ну ладно, ладно, остынь. Это у меня от нервов. Я всегда, когда нервничаю, улыбаюсь. Говорю же тебе: на душе у меня совсем хреново. К тому же я думаю. Вспоминаю. Я ее помню – хорошая девчонка была. Думаю, она его довольно давно знала. А вот как ее звали? Дай подумать. Кажется, что-то на С. Сесиль? Клер? Вспомнил! Шанталь – вот как ее звали! Волосы каштановые, глаза карие. Лет восемнадцать. Точно она!..

Роуленд по-настоящему негодовал. Джини чувствовала это по его голосу. Конечно, с угрозами он немного перегнул, зато в конечном счете добился ценного результата. Они вдвоем, не сговариваясь, взялись за грязную работу и сделали ее.

Ненависть Роуленда к Митчеллу, его с трудом сдерживаемое бешенство были едва ли не осязаемы. Тогда в баре, разговаривая с Митчеллом, он буквально кипел от злости – у него даже лицо потемнело. Эта злоба явственно звучала и сейчас – в словах, записанных на пленку. Он был по-настоящему импульсивен, хотя и любил демонстрировать сдержанность. И благодаря его импульсивности им стало известно это имя, едва ли не самое важное сейчас, – Шанталь.

Все больше волнуясь, Джини опять взяла записную книжку Аннеки. Перелистала страницы, нашла запись, начинающуюся с имени Шанталь, и тут внезапно в глаза ей бросился знак – тот самый, который она так долго искала. Для непосвященного он был почти неразличим.

Зазвонил телефон. Джини нехотя приподнялась, не в силах отвести взгляда от книжки. Там, на открытой странице, был напечатан на машинке адрес Шанталь. И рядом – крохотная звездочка, какой обычно помечают слово, нуждающееся в пояснении. Эта звездочка была знаком надежды. В душе у Джини зазвучала торжественная мелодия. Телефон звонил, не переставая. Джини прошла в другой конец комнаты и сняла трубку.

Звонил Роуленд Макгуайр – она сразу же узнала его, хотя он не потрудился представиться. Голос его срывался от бешенства.

– По барам, по кафе ходишь? Ну и как, много обошла, пока до «Антики» не добралась? – прорычал он. – А потом дальше гулять отправилась? Может, еще объявления на заборах расклеишь, по телевидению объявление зачитаешь? Ищу, мол, человека… Или все-таки соизволишь объяснить мне, какого черта ты там делаешь? Ты же мне слово дала…

Он продолжил разгневанную речь. Джини уперлась неподвижным взглядом в стену, в то время как Роуленд Макгуайр терзал ее с кровожадностью тигра. Поначалу она почувствовала недоумение, потом обиду и в конце концов – сильнейшую досаду. Сейчас, когда Роуленд был в таком возбуждении, не имело смысла даже пытаться прервать это словоизвержение. Оставалось только одно – усиленно соображать, что же произошло, откуда ему стало все о ней известно.

Кто-то, должно быть, позвонил ему прямо из «Антики» сразу же после того, как она ушла. Это мог быть только кто-то один из тех двоих. До сих пор ей казалось, что источником Роуленда в Амстердаме должен быть мужчина. И Роуленд, судя по всему, неизменно старался укрепить ее в этой дурацкой уверенности. Вполне возможно, что он намеренно вводил ее в заблуждение. А может быть, и нет. Впрочем, стоит ли сейчас разбираться в этом? Кто бы из этой пары ни был в действительности агентом, оба эти человека вполне были достойны такой роли.

– Сандра? – спросила Джини, когда он впервые остановился, чтобы перевести дух. – Или твой контакт – все-таки Лэнс?

Задавая этот вопрос, она не надеялась услышать ответ. Так и вышло.

– Не твое дело. Тебе и раньше не следовало совать в него свой нос, а теперь и подавно. Я тебе не раз пытался вбить это в голову. Ты дала мне слово, и я поверил тебе. Слышишь? Поверил! Мало того, что ты мне соврала, – ты повела себя совершенно непрофессионально, как девчонка с улицы…

– Послушай, Роуленд, я все тебе объясню…

– Объяснишь, милая, объяснишь. В Лондоне! А пока могу тебя порадовать: я снимаю тебя с этого материала. Можешь считать себя официально отстраненной от работы час назад! Ну как, теперь все ясно?

– Да послушай же, Роуленд! Я только в «Аттике» и была. Никуда больше не заходила.

– И ты хочешь, чтобы я поверил тебе? В Амстердаме этих баров и кафе – чертова прорва, а ты, значит, совершенно случайно заявляешься именно туда, где можно наломать больше всего дров. Ну все, хватит мне вкручивать! Чтобы завтра первым утренним рейсом выметалась оттуда. Чтобы духу твоего там не было! А еще лучше, если вылетишь сегодня вечером.

– Я пошла туда, потому что там часто бывала Аннека! – Терпение Джини лопнуло. – И на хрен мне нужны были все твои контакты! Ты хочешь знать, что произошло? А то, что у меня появилась нить! И я последовала за ней. И в конце концов, тебе этот материал нужен или уже нет?

– Нужен. Даже больше, чем ты можешь себе представить…

– Вот и прекрасно! Мне тоже нужен. Мне нужно разыскать этого Стара. Разыскать Майну. И я сделаю это гораздо быстрее, если ты не будешь постоянно дышать мне в затылок.

– Но это щекотливое дело. Крайне щекотливое. И если у тебя появилась зацепка, ты могла бы позвонить мне. Но нет! Тебе обязательно нужно сразу же начать суетиться, вынюхивать что-то. Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты скомпрометировала меня! Ты послала к черту все мои инструкции, хотя я растолковал тебе все до последнего слова. Ты поставила под угрозу человека, с которым я знаком. И вот блестящий результат: на грани срыва не только этот материал, но и другие…

– Черта с два! – Джини перешла на крик. – Не знаю, что тебе наплел твой драгоценный источник…

– Мой драгоценный, как ты справедливо заметила, источник всего лишь представил мне отчет о случившемся – предельно сухой и ясный. И нечего переваливать все с больной головы на здоровую! Я досконально знаю, что ты сделала и что сказала. Может, эти приемчики желтой прессы и подходят той газетенке, в которой ты работала раньше, но они не подходят мне… – Роуленд задохнулся от негодования. – Слушай, у меня нет ни времени, ни желания читать тебе нотации. Для такой личности, как ты, это что мертвому припарки. Короче говоря, возвращайся. В Лондоне все объяснишь. Если у меня будет время тебя выслушать. А пока у тебя есть время придумать что-нибудь поправдоподобнее…

– В Лондон я не вернусь, – твердо отрезала Джини. – Я продолжу расследовать эту историю. Своим умом, своими способами. А пока, Роуленд, у тебя есть время подумать над тем, как ты будешь передо мной извиняться.

– Что-что ты сказала?

– Что слышал. И пошел ты… Вообще, кто ты такой – Господь Бог? «Делай то… Этого не делай… Звони каждые пять секунд…» Так ни один дурак в мире работать не согласится.

В трубке наступило молчание. Когда Роуленд заговорил снова, его голос звучал зловеще холодно и вежливо.

– Нет, все-таки, наверное, придется попытаться еще раз. Не знаю, в чем проблема, но до тебя мои слова почему-то доходят с сильным опозданием. Ты снята с материала. Это тебе ясно? И, учитывая сложившиеся обстоятельства, я очень сомневаюсь, что ты когда-либо еще будешь работать на меня. У меня и раньше были на этот счет сомнения, а теперь, видя, как ты орудуешь…

– Что? – Что-то едва уловимое в его тоне заставило Джини застыть в напряжении. – Я – орудую? Что ты имеешь в виду?

– Я думал – Господи, какой же я был дурак, – так вот, я думал, что хорошо разбираюсь в людях. Но теперь-то я вижу… – Его голос снова наливался звенящей злобой. – Я вижу: все эти твои извинения, вся эта сопливая история, рассказанная мне в машине, об утраченной уверенности в собственных силах – все это туфта! Боже, как слеп я был! Но ничего не поделаешь, тут только моя вина. Ты просто использовала меня, чтобы этот материал был поручен именно тебе. Точно так же ты использовала Паскаля Ламартина, чтобы попасть в Боснию. Но зачем ты это сделала? В этом не было необходимости. Я же говорил тебе…

– Что ты сказал? – Джини медленно превращалась в глыбу льда. – Я использовала Паскаля? Как ты смеешь? Как смеешь говорить мне подобное?

– А разве это было не так? Прекрасно. Значит, я ошибся. Послушай, мне тут некогда. В общем, как мы договорились, ты садишься на самолет, отправляешься…

– Нет уж, подожди и не вздумай бросать трубку. Сейчас ты все мне объяснишь. Все до конца, по порядку. И очень надеюсь, что в эту минуту тебе хватит ума обойтись без ценных указаний, что мне делать и куда отправляться…

– Но это я твой редактор, а не кто-то другой! Именно я поручил тебе эту работу – черт меня дернул… И именно я могу отстранить тебя от нее в любой момент, когда мне только вздумается.

– А вот этого не надо – нечего изображать из себя большого начальника. Все-таки права была Линдсей. Говорила мне, что ты хам. Сидит себе в Лондоне, судьбы вершит, решения принимает. Секунда – и готово… Да что ты знаешь о моей поездке в Боснию? Узнал бы, прежде чем говорить. Хоть Макса спросил бы…

– Уже спросил. Ты же знала, что он ни за что в жизни не согласится отправить тебя в Боснию, не так ли? Чего ты только не испробовала, даже с «Таймс» его стравить пыталась, и когда все это не помогло, послала своего дружка, чтобы он заключил сделку к твоей выгоде…

– Что я сделала? Неправда это! Треплешь черт знает что… – Джини с трудом удерживалась от того, чтобы не завопить во все горло. От негодования ее трясло. Она ощущала приближение момента страшного откровения. – Ты питаешься сплетнями, чьей-то гнусной, дешевой ложью…

– Это не сплетни. – Он тоже повысил голос. – Я никогда не слушаю бабьих пересудов. Я точно знаю: Ламартин заключил с Максом сделку. Максу позарез нужны были от Ламартина фотографии, и когда Ламартин выразил согласие работать на нас при одном условии, что там же будешь и ты, Макс сдался. Он мне сам говорил, что в противном случае ни в жизнь не послал бы тебя туда. И был бы абсолютно прав, судя по тому, что ты вытворяешь сейчас. Ты порешь ошибку за ошибкой, ты недостойна доверия…

– Паскаль не мог пойти на это! – Она услышала собственный возмущенный выкрик, гулким эхом откликнувшийся из телефонной трубки. Ее голос был необычно резок и предательски дрожал. Слезы подступали к глазам. – Как ты можешь! Как смеешь! Ты же совсем меня не знаешь. И Паскаля не знаешь. Паскаль ни за что не стал бы ставить подобного условия. Он настоящий профессионал – в отличие от тебя.

Ее последняя фраза больно уколола Роуленда. Было отчетливо слышно, как он резко втянул в себя воздух.

– Совершенно верно. Как верно и то, что ты настоящая актриса. Тебе отлично удалось одурачить его, заставив сделать то, что нужно было в первую очередь тебе. Ты и меня одурачила. Так что прими самые искренние поздравления, Джини, ты поистине великая актриса.

– А ты – сволочь! Лживая сволочь и ханжа вдобавок! Я… – Она осеклась на полуслове. Из трубки доносились гудки. Макгуайру хватило и пары ругательств.

* * *

Джини положила трубку. Дрожь все еще била ее. «Неправда, все это неправда, – попыталась она убедить себя. – Паскаль не мог пойти на это».

Однако уже в следующее мгновение в ее сознание пробралась беспощадная мысль о том, что не так уж это невероятно, как может показаться на первый взгляд. Ей вспомнился тот день, когда Паскаль собирался на встречу с Максом. Вспомнилось и то сдержанное ликование, с которым он вернулся. «Неплохая была встреча, – сказал он тогда с какой-то нарочитой небрежностью, – правда, окончательно еще ничего не решено». Что и говорить, они с Максом все продумали и действовали предельно расчетливо, так, чтобы комар носу не подточил. Ее условия были окончательно приняты дня через четыре после того памятного разговора. И уже затем, два дня спустя, были завершены все формальности с соглашением, которое подписал Паскаль. Сейчас ей трудно было разобраться, против чего сильнее восстает ее душа: против того, что Паскаль оказался способен из любви к ней настолько превратно истолковать ее заветное, бескорыстное желание; против того, что, единожды солгав, он смог продолжать лгать ей на протяжении шести месяцев; или все-таки против того, что она оказалась слишком высокого мнения о своих способностях и заслугах, на что не преминул указать ей Роуленд Макгуайр?

Ее квалификация, ее опыт, годы борьбы за то лишь, чтобы получить подобное редакционное задание, оказались пылью. Как только что выяснилось, все это туфта. Ее направили туда всего лишь как подружку Паскаля, в качестве платы за его услуги. Причем уступка эта была далеко не добровольной. Столь глубокого унижения она не испытывала еще ни разу в жизни. Интересно, многие ли посвящены в эту тайну? Не может ли оказаться, что до сих пор это оставалось тайной только для нее, в то время как остальные – репортеры, редакторы отдела обозревателей, отдела новостей, их помощники и секретарши – давно уже в курсе дела? И презирают ее точно так же, как Макгуайр… Шушукаются, хихикают за ее спиной.

Ее первым порывом было схватить трубку, чтобы позвонить Паскалю и потребовать от него всей правды. Но стоило ей протянуть к телефону руку, как стыд и чувство оскорбленного достоинства куда-то испарились. Ею снова безраздельно владел гнев. О, как сейчас ненавидела она Макса, этого обходительного весельчака Макса, который никогда не говорит того, что думает. Однако самую яростную злобу вызывал у нее Роуленд Макгуайр, уважающий только собственное мнение, даже если это сущий вздор, свято уверенный, что дважды два – пять, предвзято относящийся к Джини – теперь-то она ясно видела, что он невзлюбил ее с самого начала, – и к тому же позволяющий себе разговаривать откровенно хамским тоном.

Может, он и в самом деле думает, что она, покорная начальническому окрику, откажется от этого материала и, поджав хвост, помчится в Лондон? Не дождется. Все важные зацепки в этом расследовании, за исключением Митчелла, найдены ею. К тому же именно ей удалось разговорить Митчелла, именно ей удалось завоевать доверие Фрике, и именно она напала на парижский след. Джини думала об Эрике ван дер Лейден. Лучше всего ей запомнились пальцы матери Аннеки – побелевшие, отчаянно стиснутые. Разговор с этой женщиной был для Джини самым важным доводом в пользу продолжения работы – важнее всего, что мог сказать ей Роуленд Макгуайр. Не могло быть и речи о том, чтобы отказаться от расследования в этот важный момент.

«Думай, действуй, двигайся», – приказала себе Джини. Отныне она становилась сама себе судьей. Теперь никто не будет выставлять ей оценки – только она сама. И пошел к черту этот самонадеянный честолюбец Макгуайр!

Не колеблясь больше ни секунды, Джини позвонила в гостиничную службу и попросила заказать билет на ближайший авиарейс в Париж. Оказалось, что самолет вылетает через сорок пять минут, и если она поторопится, то может еще на него успеть. Гостиничная компания, которой принадлежал отель, Джини вычитала это в рекламном проспекте у себя в номере, имела филиал и в Париже.

– Не могли бы вы направить туда факс, чтобы мне был забронирован номер? – попросила она служащего.

И здесь вышла первая загвоздка.

– К сожалению, невозможно, – ответил клерк. Как выяснилось, им постоянно приходится сталкиваться с такой проблемой. Не только их отель, но и все другие большие гостиницы в Париже были забиты.

– Видите ли, – вкрадчиво объяснил служащий, – все это из-за показов коллекций мод. Они начинаются завтра, и сами понимаете…

– Понимаю, – сказала Джини. – Не беспокойтесь, я сама все улажу.

Она набрала номер парижского отеля «Сен-Режи», где, насколько ей было известно, на период показов в нескольких номерах и апартаментах должны были разместиться Линдсей и остальная команда. Линдсей на месте не оказалось – наверное, носилась где-нибудь. Джини перебрасывали с телефона на телефон, однако ее подруга оставалась неуловимой. Впору было бросить трубку, и тут ей неожиданно дали помощницу Линдсей – Пикси.

Пикси, которая обычно отличалась кипучей энергией и деловитостью, на сей раз казалась растерянной и усталой. Голос ее странно дрожал. Джини явственно слышала, как где-то рядом с Пикси надрываются телефоны, озабоченно галдят и шаркают ногами люди. Джини начала было распространяться о своих трудностях, но после нескольких слов запнулась, поняв, что Пикси плачет.

– Попробую, – всхлипнула Пикси. – Сделаю все, что в моих силах, но не обещаю… Пусть подождет, уже иду… Извини, Джини, по другому телефону Макс звонит. Я пытаюсь разыскать Линдсей, она где-то с Марковым ходит. И ничего еще не знает. Об этом только что агентства сообщили, сейчас тут ад кромешный. Сама не понимаю, что это со мной творится. Ведь я ее не знала никогда, а кажется, будто это с моей знакомой случилось…

– Что случилось, Пикси?

– Так ты тоже не знаешь? А я думала, ты из-за этого звонишь…

– Что случилось?

– Мария Казарес… Она умерла.

* * *

Не теряя времени, Джини помчалась в аэропорт. Она вскочила в самолет за пять минут до взлета и, только когда уже находилась в воздухе, смогла хоть немного собраться с мыслями. Где и отчего умерла Казарес? Ничего этого Пикси не знала. Ей было известно лишь, что смерть наступила сегодня и вследствие естественных причин. Во всяком случае, таковы были официальные сообщения.

– О номере я похлопочу, не беспокойся, – пообещала Пикси напоследок. – Господи, Джини, ты себе не представляешь, что здесь творится!

Джини как раз отлично представляла себе это. Она представляла, что могло послужить причиной этой внезапной смерти. Могла предположить и ближайшие последствия. В самом скором будущем весь Париж превратится в гигантскую цирковую арену, куда отовсюду устремятся звезды первой величины и шуты рангом помельче – из Америки, из Великобритании, со всей Европы. Когда умирает лев, шакалы не медлят.

Каждые десять минут Джини поглядывала на часы. Полчаса до посадки, двадцать минут… У нее была с собой только ручная кладь, а значит, если повезет и удастся быстро поймать такси, то уже через тридцать минут после таможни она сможет быть в отеле. Однако стоило ей только все рассчитать, как начались проблемы. Аэропорт имени Шарля де Голля не давал посадки, и авиалайнер минут тридцать наматывал круги. Когда же Джини добралась до стоянки такси, то увидела там длиннющую очередь. Путешествие из аэропорта оказалось сущим мучением – центр Парижа был забит машинами. Взбежав по ступенькам отеля «Сен-Режи», она ворвалась в мраморный вестибюль. И остановилась как вкопанная.

Судя по всему, Роуленд Макгуайр, добираясь сюда, не испытал и десятой доли тех трудностей, которые выпали на долю Джини. При ее появлении он быстро встал с дивана. Она попыталась проскочить мимо него. Однако Роуленд, загородив ей дорогу, поймал Джини за руку.

– Что так задержалась? – бесстрастным тоном осведомился он.

Бросив на него горящий бешенством взгляд, Джини попыталась вырвать руку из его цепких пальцев.

– Не прикасайся ко мне, – прошипела она. – И прочь с дороги…

– Послушай, давай-ка не будем тратить времени попусту. – Он стиснул пальцы еще сильнее и буквально поволок ее к лифту. – Предлагаю сразу же подняться в наш номер…

– Как ты сказал?

– В наш номер. Три телефона, два факса. По сути дела, это апартаменты. Одна кровать, один диван. Будучи джентльменом, я выбираю диван…

– Выпусти руку, черт бы тебя побрал…

– Впрочем, сомневаюсь, что нам удастся выспаться. Французская пресса уже взяла старт, и я не намерен отставать. Нажми кнопку «восемь». Это наш этаж.

– Пошел к черту!

– Прямо по коридору первая дверь направо… Вот здесь. Ну как, нравится? Это был последний номер такого класса в Париже, мы еле успели снять его. «Корреспондент» заплатил за него шесть тысяч франков сверх официальной цены. Пришлось подмазать кое-кого. А теперь… – Он закрыл за собой дверь. – Я хотел бы, чтобы ты выслушала меня.

– Выпусти меня отсюда. – Джини двинулась на него с лицом, исказившимся от гнева и испуга. – И ты в самом деле думаешь, что я теперь соглашусь работать с тобой? После всего, что ты сказал мне? Пошел прочь! Я не то что работать, в одной комнате с тобой находиться не хочу.

– Но даже в этом случае тебе все равно придется выслушать меня.

– А вот это уж черта с два! Я хорошо помню, что ты мне уже сказал. Чуть ли не обвинил меня в том, что я шлюха…

– Этого я не говорил.

– Не изворачивайся. Я прекрасно поняла, что ты имел в виду.

– Возможно, но выразил это гораздо тактичнее…

Джини изо всех сил отвесила ему пощечину. От возбуждения она даже встала на цыпочки, и удар получился хлестким – на щеке Роуленда запылали следы ее пальцев. Одновременно из глаз Джини брызнули слезы. Она отступила, стараясь унять дрожь в голосе.

– И ты в самом деле полагаешь, что я так работаю? Или как ты говоришь, орудую? Заблуждаешься! Я никогда не занималась подобными вещами. Никогда! И презираю тех женщин, которые идут таким путем. Я несколько лет билась за такое задание. Статьи, которые я пишу, – это часть моей души. Я пыталась излечиться от этого в Боснии. Думала, что невозможно работать, принимая работу так близко к сердцу.

Не излечилась! И сейчас даже рада этому. Я найду Майну Лэндис и без твоей помощи. Я найду ее во что бы то ни стало, потому что… – Запнувшись, она возбужденно всплеснула руками. – Потому что я разговаривала с матерью Аннеки, и она… плакала. Тебе не понять этого, Роуленд. Но сердце мое болит, ощущая чужую боль.

Голос ее уже не мог подняться выше. Эмоции, обуревавшие Джини, мешали ей говорить. Раздосадованная тем, что Роуленд Макгуайр видит ее в таком состоянии, она попыталась прорваться мимо него наружу.

– Прошу тебя, Роуленд, уйди. Мне больше нечего сказать тебе. Выпусти меня отсюда.

– Нет, – холодно прозвучало в ответ. – Я не сделаю этого. – Он выдержал короткую паузу. – Не уверен, что смог бы, если бы даже захотел.

– Что? – протянула Джини и осеклась. Внезапно Макгуайр будто заново открылся перед ней. Она увидела его по-настоящему, словно сквозь объектив, который, мгновенно изменив фокус, вдруг выхватил лицо этого мужчины крупным планом. То, что какую-нибудь минуту было какой-то длинной размытой тенью, стоящей между нею и дверью, превратилось в конкретного человека. На нем был плащ, старый твидовый костюм – один из его любимых, повседневных, белая рубашка с расстегнутым воротником и небрежно завязанный зеленый галстук. Когда он грубо тащил ее в лифт, в нем была какая-то мрачная веселость. Теперь он был никакой – ни весел, ни зол. Его, по-видимому, не волновала даже только что полученная оплеуха.

Джини видела отпечаток собственной ладони на скуле Роуленда. Это красное пятно только подчеркивало его бледность. И решимость в его лице. Сейчас он с величайшей серьезностью рассматривал ее. Его зеленые глаза глядели твердо и прямо. Роуленд казался спокойным и собранным. Потупившись, Джини попыталась оценить собственные шансы на прорыв. Преодолеть такое препятствие представлялось задачей не из легких. Подняв голову, она встретила пристальный взгляд зеленых глаз и сразу же почувствовала реальную опасность.

Они стояли очень близко друг от друга. Он смотрел на нее, чуть опустив голову. Она смотрела вверх, на его лицо. И в этот напряженный момент вражды, беспокойства и бешенства, когда подобного меньше всего можно было ожидать, Джини почувствовала, как между ними образуется нечто вроде дуги электрического напряжения. Это не было похоже ни на одно из известных ей ощущений, во всяком случае, тех, которые только что владели ею. Это было приступом сексуального желания, настолько внезапным и острым, что она, не удержавшись, вздохнула глубоко и шумно.

Желание требовательно пульсировало в ней. По лицу Роуленда она видела, что он испытывает то же самое. Взгляд мужских глаз стал еще более пристальным, а затем удивленным, будто это чувство и его точно так же застало врасплох. Не сговариваясь, они отступили друг от друга.

Джини бросила взгляд на дверь, которая была прикрыта, но не заперта. Роуленд Макгуайр отошел в сторону. Убежать теперь не составило бы труда. Она сделала шаг по направлению к двери, однако в следующую секунду замерла в нерешительности. Роуленд положил руку ей на плечо и тут же отдернул, словно обжегшись. Джини с удивлением ощутила, что гнев в ее душе улегся. В голове еще царили шум и неразбериха, но уже совершенно иного свойства.

– Откуда ты узнал, что я должна приехать? – спросила она, смягчив голос.

– Позвонил тебе в отель в Амстердаме. Мне сказали, что ты вылетела в Париж. Как оказалось, каких-нибудь четверть часа назад. – Его глаза по-прежнему были устремлены на ее лицо. – Я звонил из машины по пути в аэропорт, уже направляясь сюда. Кому-то ведь надо все это освещать. Тебя я, по сути, уволил, вот и остался единственным, кто достаточно знаком с темой. Я собирался извиниться перед тобой, попросить тебя приехать сюда, ко мне. Я хотел… – Он ненадолго умолк. – В твоей гостинице мне дали понять, что тебе в Париже негде остановиться. Поняв, что ты попытаешься связаться с Линдсей, я позвонил сюда и поговорил с Пикси. Так что выследить тебя оказалось не таким уж трудным делом. Каким рейсом ты вылетела, я знал. Вот и приехал прямиком сюда. Нашел номер. Позвонил в несколько мест. И начал ждать.

– Когда ты узнал о смерти Марии Казарес?

– Через несколько минут после нашего разговора. А за час до этого слух о ее кончине передал мне один мой здешний приятель-репортер. Как только я положил трубку, поговорив с тобой, он позвонил мне снова. Не прошло и пяти минут, как эту весть отстучали информационные агентства.

– Значит, слух об этом дошел до тебя еще перед тем, как мы поговорили?

– Да. И еще у меня было два очень трудных разговора с моим источником в Амстердаме. Одно на другое наложилось. Но это, конечно, меня не оправдывает.

Между ними опять повисло молчание. В подчеркнуто спокойной и четкой речи Роуленда все же можно было уловить эмоции. Джини колебалась.

– С чего это вдруг тебе захотелось извиниться передо мной?

– От осознания всей мерзости своего поведения.

Он запнулся, и на его лице отразились боль и раскаяние. Джини, поняв, что ей лучше было бы не задавать этого вопроса, страстно желала в душе, чтобы Роуленд больше ничего ей не объяснял. И когда он заговорил снова, Джини едва не перебила его.

– Я хочу, чтобы ты знала, – нерешительно проговорил он. – Мне очень стыдно за то, что я так напустился на тебя. И не только потому, что я был не прав, причем в отношении сразу двух вещей. Кроме того, я просто сорвался и наговорил тебе в запале такого, чего женщина мужчине обычно простить не в состоянии. – Роуленд опять замялся. Было видно, что это признание дается ему с немалым трудом. – Вопреки всему, что обо мне болтают, я очень редко выхожу из себя до такой степени. Но теперь мне понятно, почему я не сдержался на сей раз.

Джини не могла им не восхищаться. Во время покаяния взгляд его ни разу не дрогнул. Не только она – любая на ее месте поняла бы, что этот человек имеет в виду. Значение его слов было абсолютно ясно. Выражение его лица, его тон раскрывали все. Возможно, в его объяснении и были кое-какие недомолвки, но это было настоящее признание мужчины. Это показалось ей довольно характерным для Роуленда. Он построил свою речь так, что она с равным основанием могла оставить его откровения без внимания или со всей пылкостью ответить на них.

Она смотрела на него, зачарованная его взглядом. Ей было известно, что если он заговорит снова, если захочет высказаться более откровенно, то она обретет полную свободу. Можно будет спокойно пройти мимо него, выйти в эту дверь. Джини выжидала. Он тоже молчал. Однако за них обоих говорила тишина. Сейчас Джини особенно отчетливо ощущала опасность – опасность следующего шага, опасность непредвиденного. Ощущала опасность ее ответа, еще не произнесенного, но уже готового сорваться с уст. У нее было такое чувство, будто время ускоряет ход. Секунды мчались подобно железнодорожному составу, несущемуся с грохотом во весь опор. А они с Роулендом в безмолвном гостиничном номере были кем-то вроде пассажиров в зале ожидания. Одно неверное слово, один неосторожный жест – и оба окажутся на этом поезде, мчащемся неизвестно куда, с которого уже не сойдешь, не спрыгнешь.

– То, что ты говорил, было неправдой, – решилась наконец Джини. – Насчет «Антики». Насчет Паскаля.

Ну вот, кажется, обошлось. Ей удалось уйти от ответа на слова Роуленда. По тому, как сжался в жесткую линию его рот, было видно, что и он понял это. Джини произнесла имя Паскаля, которое в сложившейся обстановке должно было служить гарантией ее безопасности.

Но на деле все получилось совершенно иначе. Вместо того чтобы обрести волшебную силу, Джини вдруг вконец раскисла. Неуверенность и горечь мгновенно овладели ею. Месяцы отчаяния и одиночества нахлынули вдруг, как прорвавший плотину поток, затопили ее разум. Засыпает одна, просыпается одна, одна гуляет по улицам Лондона… Для плотского влечения больше не было преград. Это влечение возбудило каждый ее нерв. Джини ни до чего больше не было дела. Ей нестерпимо хотелось почувствовать прикосновение мужских рук.

– Не надо, – забормотала Джини, когда Роуленд начал приближаться к ней. «Только бы не притронулся, – испуганно повторяла она в душе словно заклинание, – только бы не притронулся, и тогда я спасена». – Нет-нет, это ничего. Это пройдет. Это во мне оскорбленное самолюбие говорит, но это обязательно пройдет…

Роуленд не стал опровергать эту очевидную ложь. Он вообще ни о чем не говорил. Он просто притянул ее к себе за руку. Посмотрев в лицо Джини, мокрое от слез, Роуленд Макгуайр заключил ее в объятия. После долгих недель воздержания прикосновение к мужскому телу подействовало на нее как удар молнии. Оглушенная, Джини блаженно уткнулась лицом в мускулистую грудь, слыша, как возбужденно стучит сердце мужчины. Вначале она почувствовала себя защищенной, потом в ней заявила о себе потребность любить. Человеческое тело тоскует по любви не меньше, чем разум. И даже краткий миг в объятиях мужчины стал для Джини истинной отрадой. У нее было такое ощущение, словно она долгое время вела изнурительную борьбу сама с собой, а теперь обязанность сражаться неожиданно отпала. Наконец-то она была свободна!

Затем в мозг Джини исподволь начало проникать осознание того, что ее обнимает не просто какой-то мужчина. Этот мужчина имел вполне осязаемые отличия – сильный, немного выше Паскаля. Мужчина, у которого все – тело, жесты, прикосновения – было так ново для нее, так необычно. Она с ясностью ощутила, как напряглась и затвердела его плоть от ее прикосновений, как осторожно легла на ее поясницу рука, не решающаяся еще продемонстрировать свою силу.

Попав в эту комнату менее десяти минут назад, Джини не успела еще как следует оглядеться. Неожиданный телефонный звонок вернул ее к реальности. Телефон звонил где-то в сумраке, за ее спиной. В смятении она подумала, что это могут звонить кому-то из них двоих. Но если звонят именно ей, значит, на деле кому-то нужна не она, а совсем другая Джини, женщина из прошлого, жившая совершенно другой жизнью. Ни Джини, ни Роуленд не сдвинулись с места. После пяти-шести звонков телефон замолк, но потом затрещал вновь.

Вздохнув, Роуленд провел ладонью по ее шее, а затем приподнял лицо Джини за подбородок. Она бесстрашно встретила твердый взгляд зеленых глаз. Это были глаза мужчины, способного быть смелым до безрассудства, готового идти на риск в любой момент, когда того требуют обстоятельства. Джини почувствовала, как он нетерпеливо потерся о нее, и ответный трепет охватил ее собственное тело. Но даже сейчас, когда им обоим, казалось бы, уже не было дела до последствий, когда от безумной страсти мысли путались в голове, он благородно оставлял за ней право выбора.

– Настоящие события только начинают разворачиваться, – произнес Роуленд. – Кто-то может звонить со срочным сообщением. Хочешь ответить?

Джини внимательно смотрела на этого загадочного полунезнакомца. Тяга к нему овладевала ее телом с поразительной, непреодолимой мощью.

– Нет, не хочу, – честно ответила она.

– И я не хочу, – откликнулся Роуленд.

Итак, главные слова были сказаны. Теперь от былой нерешительности в нем не осталось и следа. С неожиданной горячностью он прижал ее к себе. Под звонки телефона Роуленд начал исступленно целовать ее волосы, глаза и наконец – губы. Желание было слишком сильным, а потому все произошло с молниеносной быстротой: Джини раскрыла рот навстречу его жарким поцелуям, вскрикнула, когда его ладони прикоснулись к ее грудям… Потом перестал звонить телефон, а Роуленд наконец запер дверь. Все это было позже. Но ни один из этих двоих в полутемной комнате при всем желании не смог бы вспомнить, когда именно.

* * *

Прошло немало времени, прежде чем Джини выскользнула из кровати и отправилась в ванную. В темноте она чувствовала себя ослепшей. Однако слепота еще долго не проходила и после того, как Джини включила свет. Ванная была отделана добротно и даже с претензией на роскошь, которая, впрочем, не была чем-то необычным для отелей такого класса. Со всех сторон стерильной чистотой сияли мраморные облицовочные плиты, на зеркальной полке в беспорядке были разбросаны вещи Роуленда – зубная щетка, расческа, бритвенные принадлежности. Одно зеркало висело над раковиной, второе было закреплено на противоположной стене. Благодаря двойному отражению в зеркалах создавалась иллюзия, что в неподвижной ванной кипит жизнь, – даже прожилки мрамора казались пульсирующими. Джини изо всех сил сосредоточилась – ей хотелось видеть в зеркале только себя.

«Секс чем-то похож на боль, – пришла ей в голову мысль. – Нет его – и забываешь, какую страшную силу он может обрести над тобой». Теперь в зеркале были видны все последствия этой «страшной силы»: ее отпечаток хранили распухшие губы, раскрасневшаяся кожа, все тело Джини – там, где его обнимали, трогали, стискивали руки Роуленда. Она нежилась в болезненной истоме, еще не прошедшей после недавней плотской близости. Бедра ее до сих пор были влажны. Она пахла сексом, источала секс, с наслаждением ощущала внутри себя последствия восхитительного землетрясения, имя которому – секс. Эти остаточные толчки внутри ее возникали при воспоминании о том, как Роуленд умело и ловко проделывал с ней сначала одно, потом другое.

Сначала одно, потом другое… Не в этом ли выражалась ее скрытая суть? Не это ли мера ее предательства? Вопреки непреклонной уверенности в собственной добродетели, вопреки всем обетам верности она тем не менее оказалась здесь, в ситуации, которая не могла ей привидеться даже в кошмарном сне. Да скажи ей кто-нибудь раньше о том, что такое возможно, она в лучшем случае подняла бы такого человека на смех. Но вот теперь она сама сделала этот выбор и, что самое страшное, получила величайшее наслаждение. Что только усугубляло степень ее чудовищной неверности.

И откуда только раньше бралась у нее эта тупая, упрямая, наивная убежденность в том, что подобное может дать ей только Паскаль? Почему она была так уверена, что любовь изменяет саму природу полового акта, придавая ему силу и остроту, которых люди, занимающиеся сексом без настоящей любви, якобы просто не способны почувствовать? Ей подумалось, что с ее стороны это было чисто женской ошибкой, чисто женским заблуждением. Потому что ни один мужчина на свете не признается, что когда-либо думал так же, как раньше думала она. Однако все ее нынешние рассуждения отчего-то повисали в воздухе. А объяснялось все просто: то, что на первый взгляд казалось весомым доказательством, оказывалось на самом деле попыткой обелить себя. Джини не могла не видеть лживости собственных мыслей, глядя в зеркало на свое лицо. Она чувствовала свою неправоту нутром, еще хранящим остатки наслаждения от недавнего пиршества плоти. Предав любимого человека, Джини узнала себя с совершенно новой стороны – на редкость неприглядной.

Набрав воды, она забралась в ванну, а затем вернулась в спальню. Сквозь задернутые шторы в комнату проникал слабый свет. Роуленд Макгуайр лежал на спине, расставив локти и положив ладони под затылок. При ее появлении он повернул голову. Подойдя к кровати, Джини опустилась рядом с ним. Обнаженным он выглядел просто потрясающе. Его рельефное тело еще блестело от пота. Она потерлась щекой о твердое плечо Роуленда, прикоснулась губами к его коже, ощутив соленый привкус. Осторожно обняв Джини одной рукой, он притянул ее к себе. Его ладонь легла на ее бедро.

Близость в сочетании с безмятежностью и покоем – это ощущение тоже казалось новым. Оба некоторое время молчали. Джини было хорошо с Роулендом. Воспоминания о его страстных поцелуях и объятиях теплыми волнами омывали ее. И все же именно она решилась разрушить эту идиллию.

– Такое в жизни случается только раз, – проговорила Джини. – Так и должно быть – только один раз, не больше. Ничего подобного не случалось со мной в прошлом, не должно произойти и в будущем. Это было просто совпадение обстоятельств, случайность…

– Ошибка?

– Нет. – Она смотрела ему прямо в глаза. – Я так не сказала. Ни один из нас не стремился к этому намеренно, вероятно даже, вовсе не желал, чтобы это произошло. Но тем не менее это случилось. И если мы никогда больше не будем вспоминать, говорить об этом… Лучше…

– Относиться к этому как к какому-нибудь небесному явлению – затмению, например, или кратковременной аберрации? – Он тоже не сводил с нее внимательных глаз.

– Не знаю… – Джини избегала прямого ответа. – Может быть. Аберрация… Как бы ты сам истолковал это слово? У него есть точное определение?

– Могу дать тебе словарное толкование: отход от правильного пути, отклонение от нормы.

– Вот-вот, – ухватилась она за подсказку. – Именно отклонение. То, чего ни один из нас не позволил бы себе, о чем даже не подумал бы в нормальных обстоятельствах.

– А разве обстоятельства были такими уж ненормальными? – Убрав руку, Роуленд сел в постели.

– Думаю, что да.

– Гостиничный номер. Мужчина и женщина. Неожиданный порыв. Что же здесь ненормально?

– Во всяком случае, так мне кажется. – Она отвела взгляд в сторону. – Я люблю Паскаля, Роуленд, и то, что произошло между нами, ничего не меняет.

Макгуайр бросил на нее острый, пытливый взгляд, но ничего не сказал. Взяв со стула свои вещи, он начал одеваться. Джини сидела, наблюдая за ним и нервно комкая в пальцах край простыни. Ее волновал вопрос, какой она сейчас предстала в его глазах: излишне наивной или неискренней? Очевидно, он счел ее склонной к самообману. Эта мысль вызвала в ее памяти одну картину из прошлого, которую ей вовсе не хотелось бы вспоминать.

– Однажды меня уже предупреждали об этом, – взволнованно проговорила она. Роуленд, застегивавший ремень, обернулся. В глазах его было любопытство.

– Меня предупреждал один мужчина. Как его звали, не имеет значения, тем более что его уже нет в живых. Он говорил мне: такие вещи случаются, и ничто тебя от них не спасет – ни чувство долга, ни моральные принципы, ни клятвы.

Даже любовь. По его словам, люди еще не придумали защиты от…

– От чего?

– От всего этого, – удрученно обвела Джини рукою кровать. – От плотского желания. От влечения. Оттого, что тебя иногда так тянет к другому человеку, что напрочь забываешь об осторожности. Он предупреждал, как сильны бывают иногда такие порывы. Помню, я разозлилась на него. Сказала ему, что он заблуждается. – Она поднялась. – Это было год назад. Через несколько дней после нашего разговора его убили. А теперь я вижу, насколько он был прав.

– И кем же этот мужчина был – твоим любовником?

– Нет. Совсем нет. Я писала о нем статью, только и всего. Я была там с Паскалем. Я не сплю с кем попало. Сообщаю тебе об этом на всякий случай, Роуленд.

– Я и не думал об этом. В моих словах даже намека на это не было… – После секундной заминки Роуленд застегнул ремень и потянулся за пиджаком и галстуком.

– Что ж, пусть будет по-твоему, – продолжил он неожиданно. – Итак, ничего этого не было. Всего лишь сон. Галлюцинация. Отступление от сценария. Отсебятина. Фантазия.

– Именно так я и объясню все Паскалю, ладно? – пробормотала Джини, опасаясь посмотреть ему в лицо.

– А разве ты рассказываешь Паскалю о своих снах, грезах, фантазиях?

– Нет. Конечно, нет.

– Тогда и об этом лучше не надо.

– Значит, мне солгать?

– Да, солгать. Скорее, умолчать о правде.

Джини наконец осмелилась взглянуть на него. Но он стоял к ней спиной, лица его не было видно.

– А ты лжешь, Роуленд? Ты хорошо умеешь лгать?

– Просто отлично. Когда это необходимо.

– И мне солжешь?

– Естественно. Без малейших колебаний. Так, что ты и не заподозришь ничего. – Он снова оглянулся на Джини и, к ее удивлению, вплотную подошел к ней. Забрав у нее блузку, которую она все еще растерянно держала в руках, Роуленд обнял ее за плечи.

– Говорю тебе это только сейчас, больше ты от меня этого никогда не услышишь, – тихо произнес он, прижимая ее к своей груди и поглаживая по волосам. – Даю тебе слово: я никогда и никому не расскажу о том, что произошло сегодня вечером. Я никогда не буду говорить об этом, ни при каких обстоятельствах, ни с кем – ни с мужчиной, ни с женщиной. Если хочешь, чтобы это событие было стерто из твоей жизни, то можешь считать, что это уже произошло. Обещаю тебе: никаких последствий. С нынешнего момента я буду относиться к тебе точно так же, как относился раньше, до нынешней ночи. И ты будешь так же относиться ко мне. И никто ни о чем не догадается.

– Ты в самом деле сможешь?

– Да. Я хорошо умею скрывать свои чувства. Еще в детстве научился. И с тех пор постоянно совершенствовался.

– Чувства тут совершенно ни при чем. – Джини отстранилась от него. – Это только секс…

– Тем лучше. О сексе я забываю еще быстрее.

Отойдя от нее, он принялся собирать с пола предметы, оброненные ранее в горячке: бумажник, ключи… Его завидное самообладание, а также тон его реплик не могли не уязвить Джини, и она презирала себя за это. Ее теперешняя обида казалась ей красноречивым примером так называемой женской логики: начинать дуться, когда мужчина безропотно выполнил все твои условия. Стараясь не поддаваться этому постыдному чувству, она начала медленно одеваться.

Роуленд в это время уже стоял у одного из факс-аппаратов, читая накопившиеся послания. Джини не имела представления, когда пришла вся эта информация: до, во время, после?

– Все представительства фирмы Казарес закрыты на ночь. Ну естественно. – Он поднял глаза от глянцевого листка. – Может быть, они и не отвечают на телефонные звонки, но то, что работают, – это точно. Готовят официальную версию кончины Марии Казарес, которую надлежит огласить завтра. Лазар проводит пресс-конференцию. Здесь написано: вторник, одиннадцать часов дня.

Преодолевая неловкость, Джини постаралась попасть в тон:

– Значит, об обстоятельствах ее смерти ни слова?

– Нет. Сердечный приступ, внезапная остановка сердца – таковы были первые слухи. И с тех пор к ним не добавилось ничего нового. Никто так и не сказал определенно, когда и где она умерла. Но, уж во всяком случае, не в одном из собственных особняков, как поначалу болтали, – тут сомневаться не приходится. Я успел навести кое-какие справки. Ее увезли на машине «скорой помощи» в частную католическую больницу – клинику «Сент-Этьен». Марию Казарес и раньше там лечили. Хорошо бы теперь узнать, когда и откуда ее забрала «скорая помощь».

– Если наши предположения верны, то она принимала «белую голубку». Но сколько времени – два дня, три?

– Думаю, что все-таки три. Однако это по-прежнему домыслы, которые, боюсь, домыслами и останутся. На разговорчивость врачей и прочих представителей клиники рассчитывать не приходится.

– А результаты вскрытия? Неужели они в конце концов не станут известны?

– Не знаю. Полагаю, здесь все зависит от Лазара, вернее, от степени его влияния. Слишком уж быстро опустилась завеса секретности – ничего толком не разглядишь.

– А показ коллекции? Она должна была лично появиться на нем в среду. Неужто отменят?

– Похоже на то. В любом случае узнаем завтра на пресс-конференции. Посмотрим, удастся ли что-нибудь разнюхать Линдсей. Я распорядился, чтобы ей передали, как только она объявится. Прохлаждается, наверное, где-нибудь вместе со своим Марковым. Должны бы сидеть сейчас в «Гран-Вефуре», но, видно, выбрали местечко поинтереснее. Не исключено, что Линдсей до сих пор ни о чем не знает. Хотя, если подумать… – Он обернулся в тот момент, когда Джини надевала жакет. – Ну что, может, попытаем счастья с твоей Шанталь? Есть основания надеяться, что у нее может находиться Стар. Да и Майна тоже. Улица Сен-Северин, говоришь?

– Да, это там, где церковь святого Северина, что в Латинском квартале. Примерно в четверти часа езды отсюда. – Джини посмотрела на свои часы. – Но Роуленд, сейчас пятнадцать минут двенадцатого…

– Понимаю, для визита поздновато. – Он пожал плечами. – Вместе с тем внезапность дает нам существенное преимущество.

– Скорее всего это просто очередной ложный след. Разыскивая этого Стара, иной раз невозможно удержаться от мысли, что гоняешься за призраком. Кажется, уже приблизилась к нему, но всякий раз он растворяется как дым.

Сейчас они вдвоем стояли у двери. Роуленд нажал на дверную ручку, и Джини с чувством внезапной обреченности подумала, что не сможет долго прожить в обстановке притворства.

Интересно, чувствует ли он то же самое? По его виду не скажешь… Но, прежде чем открыть дверь, Роуленд замешкался и медленно повернулся к Джини лицом. Теперь было отчетливо видно, как оно напряжено. Остановив взгляд на ее губах, он явно хотел ей что-то сказать, но не решался.

– Я хочу еще раз поцеловать тебя, – наконец с трудом выговорил он. – Понимаешь?

– Нет, Роуленд, не надо. Мы должны прекратить это, причем прекратить немедленно. Ты же сам говорил…

– Да, говорил, – снова замялся он, а затем медленно поднял руку и полуобнял женщину, которую словно только что заново открыл для себя. – Ты мне только одно скажи, прежде чем мы уйдем отсюда. – Роуленд наморщил лоб. – Твоя прическа… Ты что, сама так постриглась? Зачем? И когда?

– Когда вернулась из Сараево. Сама не знаю точно, зачем мне это понадобилось… – Джини на секунду умолкла. Роуленд не торопил ее, но по его глазам было видно, что он ждет ответа – точно так же, как в тот день на подъездной дорожке возле дома Макса. – Мне было очень плохо. Хотелось что-то изменить в себе. И я избрала самый легкий путь, чисто женский: ничего не меняя внутри, изменила только внешность. Взяла маникюрные ножницы и откромсала себе волосы. Раньше они у меня длинные были. – Она подняла на него вопрошающий взгляд. – Что, ужасно выгляжу?

– Нет. Ты мне нравишься такая. Я почувствовал это еще в Англии, после встречи с Митчеллом. Именно тогда… Но это уже не важно. Нам пора.

На самом деле это было важно. Джини понимала это. Она знала, что понимает это и Роуленд.

– Ты мне тоже нравишься, – произнесла Джини, когда он уже открывал дверь. – И хочу, чтобы ты знал это.

– Чем же я тебе нравлюсь?

– Тем, что очень проницательный. Решительный, быстрый. Еще ты нравишься мне за те слова, которые не говоришь…

– Я тоже оценил твое молчание. Оно мне понравилось в тебе в первую очередь…

Несколько секунд они не говорили ни слова. Потом Роуленд взял ее за руку, и голос его зазвучал совершенно по-новому:

– Надо поторопиться. Итак, улица Сен-Северин. Нам следовало быть там уже два часа назад. И на что только ушли эти два часа?

– Всего лишь небольшая заминка, причудливый выверт сюжета. Мы пренебрегли своими служебными обязанностями, – ответила Джини, когда они уже входили в кабину лифта. – Жми на первый, Роуленд. Надо наверстывать упущенное.

Гостиничный вестибюль гудел от репортеров как улей. Роуленд тут же нырнул в кучку знакомых англичан. Сперва он внимательно слушал, потом заговорил. Его голос был тих и спокоен, жесты уверенны.

– Что ты там делал среди них? – поинтересовалась Джини, когда он, выскочив из стеклянных дверей отеля, садился следом за ней в только что пойманное такси.

– Собирал информацию. Распространял дезинформацию. Одним словом, вновь входил в образ. – Он задорно улыбнулся. – А ну-ка, Джини, напомни мне первое правило журналистики.

– А-а, знаю. Мне отец не раз о нем говорил. Именно об этом правиле ты недавно забыл. Узнай, проверь, перепроверь.

– Это правило номер два, – метнул Роуленд в ее сторону острый взгляд. – А о первом мы забыли оба.

– Как же оно звучит?

– Всегда быть впереди стаи.

* * *

Улица Сен-Северин и так была коротенькой и узенькой, но еще короче и уже казалась оттого, что над ней нависала громада церкви. Тяжеловесные украшения церковных стен, возвышавшихся над тротуаром, подавляли своим мрачным величием. Каменные химеры будто норовили просунуть головы в окна домов на противоположной стороне улочки, где тесно лепились друг к другу алжирские и марокканские ресторанчики, наперебой предлагавшие прохожим кускус и кебаб. Где-то в вышине, под шпилем, переливчато пробили куранты. Именно в этот момент Стар затащил Майну под темные своды храма. Внутри царили тишина и сумрак.

– Полдвенадцатого, – вполголоса объявил он. – Подожди здесь. Без меня – ни шагу. Через десять минут вернусь, самое большее – через пятнадцать.

– Можно мне с тобой, Стар?

– Нельзя. Шарфа не снимай, держись в тени. – Стиснув обеими руками ладони девушки, Стар пронзил ее гипнотическим взглядом своих прекрасных глаз. – Ты очень нужна мне, Майна. Обещай же, что будешь ждать меня здесь.

Перебежав на другую сторону улицы, он исчез в неприметной двери, зажатой между двумя ресторанчиками. Майна глядела на дом, в который вошел ее спутник. Судя по всему, над ресторанами размещались жилые комнатки. До их окон от входа в церковь было рукой подать – не более пяти метров. Оконца, в которых горел свет, были задернуты тюлевыми занавесками. В одном вспыхивали отсветы телевизора, в другом двигался чей-то неясный силуэт. Больше ничего.

Девушка боязливо выглянула на улицу. В этих ресторанах должен быть телефон-автомат. Если Стар и в самом деле вернется только через пятнадцать минут, то можно поспешить и, если повезет, дозвониться до Англии. Денег у нее не было, однако можно было попробовать перевести стоимость звонка на счет того, кому звонишь, хотя она и не знала точно, как это делается во Франции. Майна уже сделала один шаг, однако страх оказался сильнее. Нет! Стар непременно вернется, чтобы застукать ее как раз в тот момент, когда она направляется к телефону. Уж лучше подождать.

Она посмотрела на часы. Со времени его ухода прошло лишь две минуты. Весь вчерашний день и сегодня с утра он обещал, что позволит ей позвонить, но едва доходило до дела, как выяснялось, что что-то опять не так. То он просто говорит «нет», то ему надо дождаться какую-то подругу, то им вдвоем обязательно нужно идти куда-то на встречу с кем-то. Но куда и с кем, неизменно оставалось секретом. Ну вот сейчас, например, с кем он встречается? А днем? Какая-то старая карга, вся в черном, которая все время шаркала ногами и бормотала что-то себе под нос. И эта странная квартира – огромная, с затхлым воздухом, безумным количеством побрякушек и распятий на стенах. От одних этих аляповатых картин с изображением Христа оторопь берет.

Майна тихо сидела в углу, пока Стар и эта ужасная старуха переговаривались о чем-то вполголоса по-французски. И та во время разговора все поглаживала его по руке, заглядывала ему в глаза, готова была чуть ли не на колени перед ним встать, точно он для нее был каким-то божеством. При этом старая развалина постоянно твердила что-то о Марии. Это было единственное слово из их разговора, которое Майне удалось разобрать. Мария то, Мария се… Прежде чем отправиться на квартиру к старухе, Стар дал Майне покурить «травки». «Косяк» оказался крепким, однако на сей раз она не «улетела». Напротив, ей стало дурно. Было такое впечатление, что она попала в какое-то тесное замкнутое пространство, точно ее, будто какую-нибудь белку, посадили в клетку. Голова шла кругом, мозг словно плавился. Любая мысль, едва зародившись, тут же угасала. В квартире старухи и без того было жарко и душно, а тут еще Стар усадил ее на стул возле самой батареи, отчего ей стало еще хуже.

В конце концов под странный воркующий говорок старухи Майна начала сползать со стула, точно зная, что в следующую секунду или потеряет сознание, или ее прямо здесь же стошнит. Подхватив подружку под руки, Стар, не скрывая раздражения, отволок ее в ванную. В этот момент он был зол как дьявол. Причина этого раздражения заключалась в старухе: все, что та говорила ему, вызывало у него бешеную злобу. Несмотря на головокружение, Майна сразу же поняла это.

– Старая глупая сука, – прошипел Стар, когда они вышли на свежий воздух. – Вчера от завтра отличить не может. Все планы мне спутала. Завтра опять сюда переться.

– Но почему, Стар? – удивилась Майна, тут же испугавшись собственной смелости. Однако на сей раз, проявив редкую снисходительность, он ответил:

– Потому что мне надо здесь кое с кем встретиться. С подружкой одной. Она должна была ждать меня здесь, но ничего не получилось, поскольку эта старая кочерыжка вечно путает понедельник со вторником. Ну ничего, у меня еще есть время. – Стар внезапно остановился. – Вон ту аптеку видишь? Пойди купи там краску для волос. Вот, возьми. – Он сунул ей в руку деньги. – Да пошевеливайся, не тяни. Сам я не могу. Мужчина – и вдруг покупает краску, которой пользуются женщины. Меня там сразу запомнят. Лучше ты. Ну давай, живее.

Майна взяла деньги. В ее душе теплилась надежда, что в аптеке есть телефон. Но его там, как назло, не оказалось. Отыскав пакетик с нужной краской, она расплатилась в кассе. В голове ее возник вопрос, не была ли подругой Стара, с которой он должен был встретиться, женщина, виденная ею в аэропорту, – та, которую он назвал Марией Казарес. Выйдя из ванной в старухиной квартире, Майна из любопытства заглянула в спальню. Эта спальня была похожа больше на святилище – там стояла огромная кровать, покрытая розовым шелковым одеялом на пуху, и повсюду были фотографии Марии Казарес. Этих фотографий были десятки, и торчали они везде, куда ни кинь взгляд, – на столах, комодах, стенах комнаты.

«Хотя нет, – мысленно поправила себя Майна. – Мария Казарес не друг Стару. Она его враг. Он сам говорил».

Стоять на пороге церкви было зябко. Стара не было уже пять минут. Девушка бочком выскользнула наружу и крадучись пошла через улицу, готовая в любой момент шмыгнуть обратно. Запахи жареного мяса и пряностей пьянили ее. Прильнув к витрине ресторана, она только сейчас осознала, что умирает с голоду. Стар никогда не хотел есть. По крайней мере не говорил об этом. Прошло уже несколько часов, с тех пор как они ели в последний раз. В зеркале рядом с дверью ресторана, очень близко от себя, Майна увидела странную девицу и вздрогнула. До нее не сразу дошло, что эта девушка, вид которой так потряс ее, – она сама. Майна ошеломленно глазела на собственное отражение. Повернувшись к зеркалу боком и сняв с головы шарф, она скорчила себе рожу. Слезы готовы были брызнуть из ее глаз. Стар собственноручно постриг ее, а потом она покрасила себе волосы. Когда краска высохла, он позволил ей всего секунду поглядеться в ручное зеркальце, а потом несколько минут приговаривал, какой она стала красавицей. Он действительно казался очень довольным.

«Хороша красавица», – с горечью подумала Майна. Наоборот, сейчас она выглядела настоящей уродиной. Краска взялась не очень хорошо, и волосы Майны приняли вульгарный оттенок ржавчины. Они пучками сухой обгоревшей травы торчали на голове во все стороны. Майна была похожа на беженку, изгоя… Отшатнувшись от зеркала, она бросилась обратно, плотнее укутывая голову шарфом. Что, если сейчас кто-то обратил на нее внимание? Их и так видели сегодня днем, через пять минут после того, как они вышли от той старухи. К счастью, это был не policier. От блюстителей порядка Стар всегда предпочитал держаться подальше – едва завидев человека в форме, он сразу же старался бесследно исчезнуть. Их видел мужчина в обычном костюме, в обычном «Ситроене» без каких-либо официальных опознавательных знаков. Притормозив, мужчина позвонил по мобильному телефону и, продолжая разговаривать, вылез из машины.

Однако они уже неслись прочь, не чуя под собой ног. Огибали углы, ныряли в подворотни, забегали в какие-то лавочки, таились, потом опять выскакивали наружу, путая след в лабиринте узких улочек… Когда они наконец остановились, Майна задыхалась. Стар был бледен как смерть, даже губы посинели.

– Видела его? – вцепился он ей в предплечье. – Господи Иисусе, от них тут спасу нет! Полиция, сыщики в гражданском. В машинах. На улице. Он видел твои волосы. Я заметил, как он смотрел на тебя. Нужно снова что-то делать. Нужно опять менять твой облик.

Стар крепко обнял ее.

– Майна, ты знаешь, что они сделают со мной, если поймают нас вдвоем? Они посадят меня в тюрьму!

Майна попыталась уверить его, что не позволит им сделать этого. Она объяснит им, что добровольно пошла за ним. Но Стар не слушал ее. Он спешно притащил ее обратно на чердак со знакомой кроватью под лоскутным покрывалом и заставил немедленно перекраситься. Пока Майна красила волосы, Стар напряженно сидел за столом в углу. Он даже не позволил ей воспользоваться ванной – а вдруг кто-нибудь из соседей заметит следы краски и заподозрит неладное! Поэтому ей пришлось красить волосы над тазиком, в то время как Стар восседал на стуле, осыпанный рыжими локонами и завитками, которые сам состриг с ее головы. Они были повсюду – на столе, на полу. Но он, казалось, не видел их. Он читал Таро, раскладывая карты: крепость, влюбленные, повешенный, дама денариев, король кубков. Его прекрасное лицо потемнело. По этому лицу Майна смогла безошибочно определить: карта – дрянь. И то, что произойдет следом, она тоже знала: Стар в ярости смахнет карты на пол и с размаху запустит стулом в противоположную стену… Стул с оглушительным треском развалился на части.

– Поторапливайся! – Стар рухнул на кровать и уставился в потолок, сжимая и разжимая пальцы. – Ну когда же ты наконец высушишь свои волосы, Майна? Иди сюда. Поговори со мной. Погладь мне лоб.

Майна сделала все, как он велел. Она робко подползла к нему и погладила сперва его волосы, потом лицо.

– Что-то не так? Может, скажешь мне, Стар? – тихо спросила она.

– Карта была плохая. – Он поймал ее руку. – Не понравилось, как легла. Ты, главное, не останавливайся, Майна.

Только ты умеешь так гладить меня. Ты обладаешь настоящим даром умиротворения. Погладь меня нежно-нежно. Вот так. Вот так…

Майна продолжала гладить его лоб. Ее душу наполняла гордость, к которой все же примешивался страх: сейчас от Стара можно было ожидать чего угодно. Ей было холодно – волосы еще не высохли, тоненькие черные ручейки текли с них на плечи и на рубашку. Прошло немало времени, прежде чем это произошло: она почувствовала, как Стар вдруг напрягся, и снова она определенно знала, что последует теперь. Обхватив ее за талию, Стар открыл глаза и уперся в нее долгим немигающим взглядом. Казалось, он смотрит ей прямо в душу, видит ее насквозь. Его лицо застыло словно маска, ни один мускул не выдавал движения жизни. Потом Стар отвел ее руку от своего лица и положил себе на грудь, опуская все ниже, пока не прижал к паху.

Майна поняла, чего он от нее хочет. Накануне он уже показывал ей, что нужно делать в таком случае. Ей надлежало гладить бедра и пах Стара, снова и снова шепча его имя. Его глаза закрылись. Это был знак: пора расстегнуть на нем джинсы и высвободить пенис. Стар называл эту часть тела более коротким термином, который заставлял Майну краснеть от стыда, потому что, кроме Стара и Кассандры, среди ее знакомых не было никого, кто столь открыто и бесстыдно употреблял бы это словечко. К счастью, самой ей не приходилось произносить его вслух – ее задачей было только бережно массировать то, что это слово обозначало. И еще постоянно произносить имя Стара, шепча его легко, с придыханием. Лежать надо было тихо и спокойно в ожидании, когда он скажет: хватит.

Когда он в первый раз просил, даже уговаривал ее сделать это, Майна подумала, что таким, наверное, бывает иногда начало сексуальной близости. Сама она полагала, что это начинается с поцелуев, но, по-видимому, некоторым мужчинам нравилась иная прелюдия. Тогда Майна попыталась уверить себя в том, что знает, каким будет следующий шаг. Все должно было произойти так, как о том рассказывала Кассандра. К тому же о таких вещах немало говорилось на уроках биологии – в школе эта тема была буквально разложена по полочкам. Сначала Стар должен достаточно возбудиться, потом кровь наполнит пещеристое тело, и произойдет то, что учитель называл эрекцией. Правда, у Кассандры и для этого процесса было другое определение – она называла это предельно просто: «У мужика встает». После эрекции Стар, конечно же, поцелует ее, и тогда они займутся любовью.

Несмотря на некоторую терминологическую путаницу, которую ей до конца так и не удалось преодолеть, Майна считала себя достаточно подготовленной в данном вопросе. У нее вовсе не было намерения окончить век старой девой. Вместе с тем ей хотелось, чтобы потеря девственности стала для нее особым, торжественным событием, а не последствием торопливой и бездумной случки, как это выглядело в описании Кассандры. Нет, это должно быть чем-то вроде красивой, величественной церемонии, которую не забудешь никогда в жизни. Пусть это будет ее подарком любимому человеку – а любила она Стара. И когда он впервые заговорил с ней о проблемах плоти, она решила, что тот самый заветный момент вот-вот наступит.

Но тут выяснилось, что ни учебники, ни рисунки ничего не стоят, когда от теории переходишь к практике. Должно быть, она перевозбудилась и слишком нервничала, а потому допустила какую-то техническую ошибку. Как бы то ни было, когда Майна расстегнула джинсы Стара и взяла в руку его плоть, даже когда начала нежный массаж, ничего не произошло. Стар по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Но вместе с тем он не проявлял признаков раздражения, не пытался инструктировать ее, и она понемногу осмелела.

Сначала Майна гладила его прекрасный поджарый живот, потом запустила пальцы в темные лобковые волосы. Ее указательный палец робко коснулся члена, который поразил ее одновременно своими размерами и необычайно шелковистой кожей. Взяв его в руку, она испытала восторг – ей захотелось даже нагнуться и поцеловать его, потому что любовь к Стару, к тайнам его тела переполняла ее. Однако она не решилась на это. Майна продолжила массаж и, кажется, в какой-то момент была даже близка к успеху: мягкая плоть как будто встрепенулась, однако слабый проблеск жизни тут же угас, и все осталось по-прежнему. Ею начинало овладевать отчаяние.

– Он у них встает, – поучала когда-то ее Кассандра. – Встает, как риф из моря. Люблю смотреть на это. Смотришь и чувствуешь свою силу. Поверь, Майна, это просто класс.

Так в чем же она ошиблась? Майна сжала пальцы чуть сильнее. Все выглядело в точности, как на рисунке. Пенис смотрел на нее словно глаз – третий глаз Стара. Майна тихонько заплакала, стараясь не показывать слез. Она наконец поняла, в чем было дело. Стар не любил ее, он даже не испытывал к ней ни малейшего влечения. А она оказалась просто неуклюжей дурой – не смогла пробудить в нем желания.

– Стар, – прошептала Майна, когда эта пытка стала невыносимой. – Скажи, Стар, что-нибудь не так? Ты не этого хочешь?

Стремительно поднявшись, Стар сел в постели. Его движения были быстрыми и плавными, как у кошки. Отведя руку, он с размаху ударил Майну по лицу. Ударил всей ладонью, изо всех сил. Удар получился настолько мощным, что она слетела с постели и ударилась о стену.

Майна скрючилась на полу, боясь плакать. Стар рывком заставил ее подняться. Он весь трясся от ярости, в глазах его мерцал зловещий огонь, вселявший в нее ужас.

– Все так, – сказал Стар, с силой встряхнув ее. – Все в полном порядке, ты поняла меня? Ты думала, мне секс нужен? – встряхнул он ее еще раз. – Думала, мне трахнуться с тобой охота? Так знай же: ничего этого мне не надо. Ничего! Это только простым людям нужно. Мелким людишкам.

И тогда Майна дала волю слезам. Слезы душили ее, голова болела от удара, но больнее всего было оттого, что он не понял ее и не хотел понимать.

– Но я же люблю тебя, Стар, – прошептала она сквозь всхлипывания. – Люблю так сильно. Вот и подумала, что ты, наверное, хочешь моей любви. Если бы ты только захотел, то я не задумываясь…

– А ты это делала когда-нибудь? Хоть однажды? – Стар встряхнул ее в третий раз. И когда Майна, заливаясь слезами, пробормотала «нет», он обнял ее – очень крепко – и начал покачиваться вместе с нею взад-вперед.

– Вот и хорошо, – нежно бормотал он. – Очень хорошо, Майна. Ты должна понять: мы не такие, как все. Мы – особые. И то, что между нами, – особое, не такое, как у обычных людей. Мы общаемся, Майна. Именно общаемся, а не трахаемся! Мы общаемся глазами, разумом, душой. Вот какая связь существует между нами, Майна. Вот чего я хочу.

От удивления Майна перестала плакать и уставилась на него. Его лицо в самом деле было необычным, оно буквально излучало убежденность. После этого и слова его показались ей необычными – самыми странными и прекрасными из всего, что было сказано на земле за всю историю человечества. Однако тут же в душе Майны пропищал тонкий предательский голосок сомнения: а не говорил ли он того же кому-нибудь еще, до нее?

Впрочем, не прожив и секунды, это подозрение бесследно исчезло. Стар снова был сама доброта и мягкость. Заключив Майну в объятия, он осыпал поцелуями ее лицо, утверждая, что она самая замечательная и прекрасная из всех, кого ему приходилось встречать на жизненном пути. И Майна верила, верила всей душой огню в его глазах и взволнованной дрожи в голосе. С тех пор вспышек бешенства больше не повторялось – только намеки на недовольство, вроде рокота еще не пробудившегося вулкана. Однако и этих намеков было достаточно, чтобы понять, какая страшная, яростная сила скрывается внутри этого человека.

«Ему больно, – сочувственно размышляла Майна, торопливо ныряя обратно в сумрак храма. – Так больно, что эту боль ничем не уймешь – никакими поглаживаниями, никаким шепотом». В последнее время не помогала даже игра с оружейным каталогом, которую он когда-то так любил. А ведь раньше, стоило ему блеснуть познаниями в этой области, и настроение у него сразу же поднималось – как минимум на час.

Майна поднесла часы вплотную к глазам. С момента ухода Стара прошло уже почти двадцать минут. Ей внезапно стало страшно, что он не вернется, что она надоела ему и он решил ее здесь бросить. Она подняла глаза на освещенное окно, но там по-прежнему никого не было видно. В конце улочки только что притормозило такси. Майна слилась с тенью – сейчас она была пленницей любви и страха, мучительных переживаний и неопределенности. Сочетание этих обстоятельств – самое мощное оружие в руках мужчины, когда он хочет добиться от женщины покорности. Но Майна не знала этого.

К счастью, менее чем через минуту муки ожидания закончились. Из груди девушки вырвался вздох облегчения: на противоположной стороне улицы застыл, появившись из двери, Стар. Майна устремилась ему навстречу, туда, где на мостовую падал свет из ресторанных витрин, но остановилась, завидев двух человек, вышедших из такси. Эти двое – мужчина и женщина – уже шли в ее направлении. Они разглядывали номера на дверях домов и переговаривались по-английски. Мужчина говорил глубоким сочным голосом, женщина – потише.

Стар, обычно такой осторожный, казалось, не видел их. Он остановился, только когда подошел к ней, но и после этого смотрел на нее так, словно она была сделана из стекла. Можно было подумать, что он рассматривает сквозь нее стену церкви. По его лицу струились слезы.

– Стар, слушай, вон те люди – англичане, – прошептала Майна, схватив его за руку. – Давай отойдем в сторонку, а то тут слишком светло.

Однако он не сдвинулся с места. Казалось, он не слышал ее. Мужчина и женщина были уже совсем близко, метрах в десяти. Перепуганная насмерть Майна попятилась обратно к церкви, таща за собой Стара. Он издал какой-то звук – страшный, похожий на низкий стон. Майна никак не могла нащупать дверную ручку, но наконец нашла ее и открыла дверь.

– Не надо, Стар, миленький. Не надо, – снова горячо зашептала она, прикрывая его рот своей ладонью. Сама трясясь от страха, Майна буквально втолкнула его внутрь и захлопнула за собой дверь. Церковь была пуста. Лишь несколько свечей, мерцающих в глубине, освещали ее. Стар обессиленно привалился спиной к двери и сполз вниз. Майна стояла, затаив дыхание. Ее внимание было сосредоточено на звуке доносившихся с улицы шагов и на Старе, сидевшем на корточках, уткнувшись лицом в ладони. Звук шагов неожиданно смолк.

– Вот он, этот дом, – проговорил мужчина. Сейчас его слова отчетливо доносились до слуха Майны. – А вон и те окна – с тюлевыми занавесками. Кто-то там есть: свет горит и телевизор работает.

Майна замерла, прижавшись ухом к двери.

– Ну как, оба постучимся? – Теперь это был голос женщины. – Поздновато уже. Не надо бы их тревожить…

– Попытайся сперва ты. Женщин меньше боятся. Только смотри не сболтни чего лишнего. Если она там, то подойду и я. А пока постою здесь, у двери, чтобы не мельтешить зря.

Женщина, кажется, заколебалась:

– Что-то не так, Роуленд?

– Нет-нет. Ничего. Иди…

Майна услышала удаляющиеся шаги женщины. Мужчина остался на месте. Только дверь церкви отделяла сейчас его от Майны, которая была ни жива не мертва от страха. И тут, к ее удивлению, незнакомец дал волю чувствам, что было совсем уж необъяснимо. Насколько можно было судить, он сделал резкое движение, наверное, стукнул кулаком в стену рядом с дверью и довольно громко чертыхнулся, потом еще раз, уже потише. С противоположной стороны улицы раздался дробный стук, затем наступила тишина. Некоторое время спустя раздались голоса двух женщин, в том числе той, которая только что у церковной двери беседовала со своим спутником. Обе быстро говорили по-французски.

Разговор получился непродолжительным, дверь вскоре захлопнулась. Приблизились шаги.

– Ну и что – никакой Шанталь нет и в помине?

– Говорит, что нет. Уже несколько месяцев, как не живет здесь, а где теперь, никто не знает. И вообще, нечего незнакомым людям в двери стучать в такое время.

– Может, врала?

– Может быть. Но как проверишь? Она захлопнула дверь перед моим носом.

– Черт бы ее побрал! Что же нам теперь делать? Может, поедем обратно в отель? Мне надо хорошенько подумать.

– Выспаться – вот что тебе надо. На тебе лица нет…

– Я в полном порядке, – не слишком вежливо осадил женщину ее спутник. – Пропади все пропадом! У нас нет ни малейшего шанса… Руки связаны, напролом не попрешь, так что придется передать нашу информацию полиции. Ты же понимаешь, что вопреки всему, что она тебе наплела, Шанталь вполне может здесь находиться. А значит, и Стар. И Майна тоже.

– Понимаю, Роуленд. Ты прав, мы поступили опрометчиво. Не надо нам было заявляться сюда вот так. Если они находятся здесь или поддерживают связь с этой женщиной, то можно считать, мы их спугнули.

– Согласен. Похоже, ты права. Ну что ж, нам, пожалуй, ничего другого не остается, как вернуться. Поехали в «Сен-Режи»…

Голоса заглушил звук удаляющихся шагов. Наконец-то Майна смогла перевести дыхание. Она посмотрела вниз, на Стара. Ей показалось, что он ничего не слышит. Стар все так же сидел у ее ног на корточках, закрыв руками лицо.

Майна присела рядом с ним и обняла его за плечи. Его лицо было мокрым от слез. Она зашептала ему на ухо ласковые слова, уговаривая посмотреть на нее.

– Стар, – тихо произнесла Майна, – прошу тебя, не надо так. Что случилось? Что-то плохое? Только не плачь. У меня самой сердце разрывается, когда ты плачешь. Ну посмотри же на меня, Стар. Мы не можем оставаться здесь. Меня ищут. Они говорили о полиции. Нам нужно быстрее уходить отсюда.

– Она умерла. – Он поднял лицо от ладоней. – Мария Казарес умерла. Сегодня днем. Ближе к вечеру. Я услышал об этом по телевизору. Ее уже несколько часов нет в живых, а я до сих пор не знал об этом. И не чувствовал… – Из его горла раздался леденящий душу хрип, как будто его кто-то душил. – А карты врали. Карты, которые должны были предупредить меня. Я хотел ее смерти. Хотел. Но не такой. Не такой!..

Неожиданно Стар яростно взмахнул рукой, отчего Майна отлетела в сторону.

– А все ты виновата! Ты и эта старая сука! Если бы тебя не развезло, я бы остался ждать. И дождался бы! Я знал, что нужно остаться. Знал, что она придет, – и она пришла! Через час-другой после того, как ушли мы с тобой. Из-за тебя ушли, из-за того, что ты, дура долбаная, скулила и жаловалась не переставая: и жарко тебе, и душно тебе, и плохо тебе…

Он рывком поднял ее на ноги, яростно встряхнул и притянул к себе, так что ее лицо оказалось перед его глазами. В их сине-черной глубине появился знакомый зловещий блеск.

– Я мог видеть, как она умирает. Ты хоть понимаешь это? Сбылась бы моя мечта: я стоял бы и смотрел, как она подыхает у моих ног. А эта долбаная тупица Матильда выла бы и порывалась бежать за священником. Искала бы четки, иконку, будто какая-то картинка может кого-то спасти. И все это я видел бы собственными глазами! Ах, как бы я возликовал. Вот именно, возликовал! Потому что двадцать пять лет я ждал этого момента, но ты… ты… – Он запнулся, и лицо его исказилось до неузнаваемости. Майна, похолодев от ужаса, смотрела на него. Стар поднял руки и сомкнул пальцы вокруг ее горла.

– Что же мне делать с тобой, Майна, – убить тебя? – спросил он. Голос его уже не срывался, как прежде, и горящие яростным блеском глаза смотрели прямо ей в зрачки. – Я могу. Могу сломать тебе позвоночник, как какой-нибудь ящерице. Могу свернуть шею. И оставить тебя здесь, в церкви. Могу даже возложить твое тело на алтарь. Поставить свечи в изголовье, у ног… – Стар сделал глубокий вдох. – Так что же мне, убить тебя? Или, может, поцеловать? Как ты сама думаешь, Майна?

Майна не могла вымолвить ни слова. Она сделала попытку пошевелить губами – он сжал пальцы еще крепче, однако тут же ослабил хватку и, наклонившись, крепко поцеловал ее в оцепеневшие губы.

– Живи, – великодушно разрешил Стар. – Я милостив. И помни, ты нужна мне – сейчас даже больше, чем когда-либо. Придется внести кое-какие поправки в мои планы. Приспособиться к обстоятельствам. Что ж, это в моих силах. Потому что я изобретателен. И быстр.

Как ни в чем не бывало он взял ее за руку и вывел из церкви на улицу. Довольно скоро оба были уже в своей каморке под крышей. На пути туда Майна, научившаяся чутко ощущать перепады его настроения, стала свидетельницей очередной перемены. Она видела, как Стар наполняется новой энергией. Это чувствовалось по всему – по его пружинящему шагу, по свету в глазах. Он выглядел бодрым, просветленным, будто испускал невидимые лучи своей всесильности.

– Милая… – произнес Стар уже в каморке, раскладывая карты Таро. К этому занятию он приступил, едва перешагнув порог комнаты, не сняв даже своего длинного пальто. Что же касается Майны, то она скрючившись лежала на кровати. – Милая, да это просто чудо, а не карты. Лучше не бывает. Я знал, что они лягут, как надо. Все в порядке – можно смело браться за дело. У меня есть отличное средство, смотри.

И тогда он извлек пистолет. Майна очень мало знала о пистолетах, если не считать сведений, почерпнутых во время игр с оружейным каталогом. Это был небольшой блестящий пистолет. Стар швырнул его на лоскутное покрывало между ног Майны.

– Не бойся, не заряжен. Можешь подержать. Правда, красивый? Вот что я достал сегодня вечером!

Едва прикоснувшись к пистолету, Майна отдернула руку. Стар забрал у нее сверкающую «игрушку». Он ласково погладил пистолет, а потом приставил дуло к своему виску.

– Бах! – весело усмехнулся он. – Одна пуля в сердце, другая – в голову. Au revoir, мсье Жан Лазар! Не правда ли, просто? Пятнадцать патронов. И пульки все очень противные – продолжают вращаться после попадания, буравят тело, мозг. Шансов выжить – никаких. Тебя разрывает на куски, а это не слишком приятно. Поверь мне, Майна, я в таких вещах хорошо разбираюсь. Меня самого всю жизнь рвали на куски: вынули из моей груди сердце и искромсали на мелкие кусочки. Как-нибудь я еще расскажу тебе об этом.

Он безостановочно говорил, а Майна завороженно смотрела на него и его пистолет. Самой ей страшно было открыть рот, но страх не мешал думать. Стар действительно нуждался в помощи – она теперь ясно это видела. Ему нужна была медицинская помощь, но он ни за что не согласится показаться врачу – это ей тоже было ясно.

– Это произойдет в среду утром, самое позднее еще через пару дней, – поделился он своими планами, ложась рядом с Майной, притихшей, как мышка.

Она напряженно соображала, как убежать из этой комнаты, из этой мышеловки. Дверь не запиралась на замок, но была другая проблема. Как ей удалось выяснить за эти три дня, Стар не дремал. В буквальном смысле слова. Он почти не спал.

 

13

Линдсей, давай еще подождем, – проговорил Марков. – Куэст всегда приходит сюда, клянусь тебе. И всегда ужинает очень поздно…

– Опомнись, Марков, уже почти час ночи. Кто будет есть в такое время?

– Ты уж поверь мне на слово. Ее ужин всегда начинается в час пятнадцать, ни минутой позже. По ней можно часы сверять. В этом – вся она.

– Послушай, Марков, я и без тебя прекрасно знаю, какая она. Во-первых, вообще не разговаривает. Самое большее, что я от нее слышала, – это «здравствуйте» и «до свидания».

– А вот со мной разговаривает. Если кто-то что и знает об обстоятельствах смерти Марии Казарес, то Куэст – первая. Она любимая манекенщица Жана Лазара, он сам ее откопал. Не веришь? Ну тогда приди в среду на показ коллекции Казарес.

– Который будет отменен. Ну и трепло же ты, Марков.

– Не горячись. Вот увидишь, эта встреча не пройдет впустую. Говорю тебе, ей наверняка кое-что известно. И вообще, что ты предлагаешь? Сидеть в «Сен-Режи» среди этих болванов и развесив уши слушать сплетни до самого рассвета? Пусть они там без нас тычутся мордой во все углы словно слепые котята. А нас Куэст сразу выведет на верный путь.

Понимаешь? С ее помощью мы, можно сказать, подключимся напрямую к главному компьютеру. – Он остановился, чтобы перевести дыхание. – Кстати, ответь, что с тобой сегодня, Линдсей? Шипишь на меня весь вечер как кошка дикая.

– Просто огорчена, шокирована. Неужели не ясно? Другие не меньше меня нервничают. Просто в голове не укладывается, что ее больше нет. Поверить не могу.

– И что из этого?

– А то, что мне нужно еще раз позвонить в «Сен-Режи». Повторяю, Марков, мне необходимо поговорить с Роулендом Макгуайром.

– Господи, Линди, да ты уже раз пять пыталась до этого Макгуайра дозвониться. Сколько можно?

– Пойми, Марков, его не было на месте. А сейчас он, может быть, уже вернулся. Послушай…

– Когда ты звонишь ему, Линди, у меня внутри словно лампочка загорается и попискивает что-то тоненько. Очень похоже на сигнал тревоги. Интересно, с чего бы это?

– Макгуайр всего лишь мой редактор, и мне необходимо поговорить с ним.

– Я-асно, – широко зевнул Марков. – Так ведь редакторам что положено делать? Руководить. Сидеть у себя за столом и распоряжаться, и редактировать потихоньку. Он в Лондоне сидеть должен. Его дело – по телефону названивать, факсы направлять, посылать Маркова с его фотографиями к чертям собачьим… Может, я чего не понимаю, Линди, но помнится, еще секунд пятнадцать назад вы с ним находились в состоянии войны. Ты вроде бы хотела даже собственными руками его придушить.

– Это было на прошлой неделе, Марков. А сейчас я уже передумала…

– Значит, ты передумала. А Макгуайр? Почему он вдруг от своего стола оторвался, на самолет сел, в Париж помчался как встрепанный? Честное слово, я словно новыми глазами начинаю видеть этого человека. Как иной раз снимаешь кого-то с неправильного угла, в неправильном ракурсе, с неправильной выдержкой, не на ту пленку, а потом видишь: человек-то совсем другой. Ну с чего ему в Париж приспичило? Скажи мне, Линди, любовь моя. Какова причина? Работа? Женщина? Просвети меня, глупого, если можешь.

– Не будь идиотом, Марков. Какая еще женщина! И откуда только у тебя эти шизофренические идеи?

– Достаточно просто посмотреть на тебя, дорогая, и эти идеи сами лезут в голову.

– Ты просто не знаешь Макгуайра. А если бы знал, то понял бы, насколько заблуждаешься. Это работа, Марков, работа и ничего больше. Все предельно просто. А почему он сейчас именно здесь, скажу тебе честно, не знаю. Знаю только, что в Лондоне на хозяйстве остался его заместитель. Я разговаривала с Максом. А вот с Роулендом пока поговорить не удалось.

Линдсей замялась. Лишь час назад ей удалось наконец дозвониться до Макса, и тот сразу же начал юлить, корча из себя великого дипломата. Из его слов было понятно только одно: кого-то следовало срочно направить в Париж, а поскольку Джини была в данный момент недоступна, Макс и Роуленд, посовещавшись маленько, решили, что лететь надо одному из них, а точнее, Роуленду.

– Как это – «недоступна»? – удивилась Линдсей. – Ведь Пикси говорила мне, что Джини вылетела сюда сегодня вечером. Во всяком случае, собиралась вылететь.

– Извини, Линдсей, поговори об этом лучше с самим Роулендом. А то мне по другому телефону звонят. Ну пока.

Когда Макс упомянул имя Джини, Линдсей уловила в его тоне нечто похожее на froideur.

Вздохнув при этом неприятном воспоминании, она поднялась. Темные очки Маркова действовали ей на нервы – смотреть на них больше не было сил.

– Слушай, Марков, так я, с твоего позволения, все-таки звякну еще разок в «Сен-Режи». Теперь уж Роуленд наверняка должен ответить.

– Ах, Линди, Линди. Не бегай ты за ним. Это до добра не доведет, сама прекрасно знаешь. – Он погрозил ей указательным пальцем, глядя на нее с почти материнской заботой.

– Да не бегаю я ни за кем, – запротестовала было Линдсей, но, подумав секунду, села на место. – Давай-ка, Марков, поговорим начистоту. Я с ним работаю. И мне нужно поговорить с ним о работе, о нынешних проблемах. О Марии Казарес. Вот и все. Точка. Конец текста.

– Тебе не обмануть меня, Линди. Ты не умеешь врать. Я все вижу: как горят твои глаза, как играет на щеках румянец. Ты слышала про Афродиту – богиню любви? Естественно, слышала. А знаешь ли ты, что у нее были дети? И знаешь, как этих детей звали?

– Нет, не знаю. Никогда не слышала, что у нее были дети.

– Были, были… Таков был итог ее преступной связи с Аресом – богом войны. У нее от него было пять детей, Линди. Так ты знаешь их имена?

– Думаю, что ты сам мне скажешь.

– Конечно, скажу – таить мне нечего. Их звали Эрот и Антэрот – Любовь и Любовь Ответная, Гармония – ну это ты сама легко поймешь. Но были еще двое. Их звали Деймос и Фобос…

– А это что означает?

– Ужас и Страх.

Грустно усмехнувшись, Марков закурил сигарету и глубоко затянулся.

– Неплохое напоминание, не правда ли? Таковы дети любви. Время от времени я задумываюсь об этом союзе и его отпрысках. Ужас и Страх… Неплохо сказано, а?

– Уж не хочешь ли ты предостеречь ты меня от чего-нибудь, Марков?

– Да, хочу. Очень хочу! Но ты ведь все равно не послушаешь меня. Предостережений никто не слушает. А потому я решил всего лишь прибегнуть к небольшому напоминанию. Как ты, должно быть, знаешь, большинство женщин я просто не перевариваю, но к тебе отношусь очень тепло. А ведь ты вряд ли можешь назвать себя счастливой, не так ли?

Между ними повисло молчание. Линдсей думала о Маркове. Ее вовсе не удивили его познания в области греческой мифологии. Ее не удивило бы даже, если бы он сейчас, перегнувшись через стол, заговорил с ней по-гречески. Марков был способен на весьма смелые эксперименты как со своей внешностью, так и с речью, притворяясь то недоумком, то несносным задавакой, то слепым поклонником моды. Однако на деле он не был ни тем, ни другим, ни третьим. Марков был на редкость проницателен, чуток, артистичен и умен. Кипучая энергия и смелость также относились к числу его достоинств. Два года назад Маркова постигла тяжелая утрата – от СПИДа умер человек, долгое время бывший его партнером. Марков начал ухаживать за другом, когда болезнь вступила в последнюю стадию, и не отходил от его кровати до последней минуты. И кому, как не Маркову, было знать, почему любовь способна породить не только гармонию, но также ужас и страх.

Минута бежала за минутой. Марков смотрел на Линдсей с неменьшей задумчивостью. Сегодня вечером он выглядел традиционно: с ног до головы одетый в черное, в темных очках – хотя нельзя было сказать, что ресторанчик, куда якобы любила захаживать Куэст, был залит ослепительным светом. Это была крохотная, сумрачная, грязноватая забегаловка на одной из улочек Монмартра, где света было не больше, чем в ином погребе. Голову Маркова, как всегда, венчала шляпа – его очень редко можно было встретить без нее. Более смехотворного головного убора Линдсей еще не видела: это была бархатная широкополая шляпа в стиле fin de siecle, шляпа Оскара Уайльда. Из-под ее полей выбивались волнистые пряди его светлых волос. Живописный облик Маркова дополняли болтающиеся в ушах серьга в виде крестиков и пальцы, сплошь унизанные серебряными перстнями. Родом Марков был из Лос-Анджелеса, хотя сам утверждал, что родился на борту самолета. Теперь, после смерти любовника, он неприкаянно скитался по свету. Марков мотался из страны в страну, от съемки к съемке. На его снимках любая женщина выглядела раз в десять красивее, чем была на самом деле. Некоторые из этих фотографий, раскрывающих тайны мира высокой моды, завоевали всемирную известность и словно наяву стояли перед глазами Линдсей. Она считала его прекраснейшим из всех фотографов одежды, однако ее мнение на этот счет разделял далеко не каждый: работы Маркова были слишком провокационными, вызывающими, странными для тех, кто придерживался более консервативных взглядов. Что же касается Линдсей, то для нее Марков был кем-то сродни чародею – и как фотограф, и как просто мужчина. Глядя на него сейчас, она с некоторым удивлением осознала, что этот человек, пожалуй, является не только одним из лучших ее друзей, но и почти наверняка наилучшим собеседником. Ее неудержимо тянуло продолжить завязавшийся разговор.

– Хорошо, ты прав, – сдалась Линдсей, озабоченно наморщив лоб. – Мне в самом деле нравится Роуленд. Может быть даже больше, чем просто нравится. Как-то раз я побывала у него дома. Мы просто разговаривали, и вдруг произошло нечто необъяснимое. Наверное, ты знаешь, что я имею в виду, Марков. Это было чем-то вроде бунта сердца, только не яростного, а, если можно так сказать, совсем тихого.

– Как не знать… И что же было дальше?

– Дальше? Ничего. До этого я думала, что полностью неуязвима – ведь такого со мной давно уже не было. С тех пор, когда со мной могло произойти нечто подобное, прошло так много лет, и вот теперь… Кто бы мог подумать? Я же не девочка и не дура какая-нибудь. Этим летом мне исполняется тридцать девять лет. Моему сыну уже семнадцать. У меня даже на теле морщины, – заговорщически понизила она голос. – И я никогда ни с кем не ложусь в постель, пока не выключу всюду свет.

– Господь с тобой, Линди…

– Но это правда! Я знаю, как это глупо. Постоянно твержу себе: все это ерунда, должен же быть кто-нибудь, кому на все это наплевать. Кто-нибудь, кто не обращает внимания на все эти морщины и пятна на моем лице, потому что смотрит не на мое лицо, не на мои груди и не на задницу, а на меня. На личность, у которой есть мысли, душа… – Линдсей осеклась на полуслове. Она чувствовала, что черная безысходность овладевает ею, и презирала себя за это. А потому ограничилась только раздосадованным жестом.

– Тебе незачем выслушивать все это. Еще немного – и я расплачусь от жалости к себе самой.

– Я хочу тебя слушать, уверяю. Потому что хорошо понимаю тебя.

– Так вот, я не вижу их – в этом вся загвоздка. Если они и есть – эти загадочные настоящие мужчины, – то у меня еще не было случая познакомиться хотя бы с одним из них. Те же, которые мне попадаются, подразделяются на три безнадежные категории: женатые, вруны и зануды. Ничего не поделаешь, Марков, такова судьба женщин моего возраста. Все приличное расхватали те, кто помоложе, оставив на нашу долю только объедки и ходячие недоразумения. Я была уверена в этом. Пока не встретила Роуленда Макгуайра.

– Высокого и красивого брюнета Макгуайра? – улыбнулся Марков.

– Да. Но дело не в том, как он выглядит. Во всяком случае, надеюсь, что не это было причиной.

– Тогда назови мне хотя бы пару других.

– Он умен. Очень. И, кажется, добр. Весел. В нем есть какая-то изюминка…

– Прекрасно. И какая же из этих причин главная?

– О, на этот вопрос несложно ответить. Ему плохо. С ним что-то произошло – не знаю, что именно, – но я чувствую это. Он нуждается в любви. Он заслуживает любви. Ему нужна хорошая женщина, Марков. Хорошая спутница.

– Но разве не все мы нуждаемся в хороших спутниках? Марков посмотрел на часы. Сегодня Куэст что-то припозднилась. Придет ли вообще?

– Ну и почему бы тебе не стать этой хорошей спутницей? – вскинул он голову и, сняв очки, вгляделся в ее глаза. Это был его обычный взгляд – быстрый как белка. Марков тут же водрузил очки на нос. – Умна, добра и внешне недурна – мне, например, очень нравишься. Да что там мне – ты многим нравишься. Бойкая как мальчишка, подвижная как ртуть, но главное – у тебя по-настоящему честный, открытый взгляд. Ты остроумна – даже я смеюсь над твоими шутками, а рассмешить меня может далеко не каждый. У тебя солнечная натура – ты не хмуришься, не дуешься. От тебя всем становится светло. Тебе небезразличны другие люди, в тебе нет той маниакальной одержимости собственной персоной, что я наблюдаю у большинства моих знакомых. Ты по-настоящему щедра, Линдсей, – не зажата, не скаредна, и под этим я имею в виду не только отношение к деньгам. Ты первой протягиваешь другим руку. Я хорошо помню это. Помню, как ты поддержала меня два года назад.

Линдсей была очень тронута его словами. Она приняла ладонь Маркова, протянутую ей через стол, и крепко пожала ее.

– Спасибо тебе, Марков. Это самая лестная аттестация из всех, которые мне довелось услышать. Может, как-нибудь аттестуешь меня перед Макгуайром?

– Если он действительно такой, каким ты его описываешь, то в моей аттестации нет необходимости. Ему достаточно всего лишь разуть глаза.

– Нет, – затрясла Линдсей головой. – Хотелось бы, конечно, чтобы это было именно так, да только боюсь, не получится. В жизни так не бывает, Марков. Я для него остаюсь невидимкой. И вообще не подхожу ему.

– Но почему? Только, ради Бога, не надо снова о морщинах.

– Потому что для него я не… Как бы это сказать? Недостаточно заковыристый человек. Даже если бы я была рядом с ним, ему бы все равно чего-то не хватало. Он постоянно будет гнаться за чем-то. Ему нужно будет что-то такое, чего не смогу дать я. Никогда не смогу.

– Понятно, – вздохнул Марков, возведя глаза к потолку. – Вот он, значит, какой?

– Говорю же, в нем есть какая-то скрытая изюминка, Марков. Что-то вроде невидимой стороны Луны. Понимаешь?

– В каком смысле? Сексуальном? – поинтересовался Марков.

– Почти наверняка. И в эмоциональном. И в интеллектуальном тоже. А в общем, давай-ка оба забудем об этом. Я уже достаточно над этим думала. Только об этом и думаю дни и ночи напролет. Соединить Роуленда и меня – это все равно что смешать вино с молоком.

– А что, забавный результат мог бы получиться, – снова грустно улыбнулся Марков. – Смесь была бы что надо. Во всяком случае, на некоторое время.

– Поначалу было бы весело и здорово – это точно. А потом – очередная личная драма. Даже думать об этом не хочу, Марков. Такое дело не по мне. Я уже пускалась в подобное плавание пару раз.

– Я тоже.

– Тем более что с ним я зашла бы слишком далеко. Потому что он поставил бы мне такие условия: или следуешь за мной, или вылетаешь на первом же повороте. Пойми, Марков, мне почти сорок. Ничего этого мне уже не надо. Я хочу… – Она запнулась, а затем застенчиво улыбнулась. – Мира. Покоя. Стабильности. Гармонии, если угодно…

– А Макгуайр, получается, ничего этого дать не в состоянии?

– Во всяком случае, мне.

– Ах, Линди, перестань. Ты даже саму себя в этом убедить не можешь. А меня и подавно. Я же вижу этот слабый лучик надежды в твоих глазах.

– Ни черта ты не видишь. Вряд ли ты вообще что-нибудь видишь сквозь свои дурацкие очки. Вот я сейчас тебя проверю. А ну-ка скажи, кто вошел сюда пару минут назад?

– Куэст, – тихо ответил Марков, хотя за время разговора ни разу не повернул головы. – А несравненная Надя сидит сейчас за своим обычным столиком – стол номер пять, за моей спиной в углу. И только что официант, который обычно ее обслуживает, принес ей ее обычный графин vin ordinaire. Продолжить? В данную секунду она закуривает первую из множества сигарет «Голуаз», которыми будет дымить на протяжении всего ужина. Извини, liebling, пора браться за работу.

* * *

Линдсей с любопытством наблюдала, как Марков встал и подошел к столику Куэст в самом темном углу этого темного бистро. Линдсей не ожидала, что Куэст станет раскланиваться с ней, хотя они и знали друг друга. И оказалась права. Когда Марков встал, Куэст устремила в их сторону свой чудесный отсутствующий взгляд. И равнодушно отвернулась. Марков, которого трудно было чем-либо смутить, не дожидаясь приглашения, уселся напротив нее и – на это был способен только Марков – тут же отхлебнул ее вина и закурил одну из ее сигарет. Устало зевнув, Куэст прогудела утробно и проникновенно:

– Отвали, Марков.

Однако тот казался в высшей мере удовлетворенным подобным приемом. Подавшись вперед, он заговорил. Куэст отвечала, но что именно, слышно не было. Линдсей зачарованно смотрела на эту необычную девушку.

Ее настоящее имя было русским, но лишь немногим удавалось произнести его, не сломав при этом язык. Она родилась в Смоленске в семье рабочих. На Запад приехала четыре года назад. Рост у нее был выдающийся – под метр девяносто. Правда, для модели Куэст была слишком худа и ширококостна. Она была женщиной в стиле Греты Гарбо – широкоплечая, длинноногая, узкобедрая, с большими руками и ступнями. А вот лицо у нее было просто необыкновенным – на Линдсей оно неизменно производило потрясающее впечатление: высокие, точеные скулы, четко очерченные брови, но в первую очередь глаза – огромные, гневные, темные настолько, что в фотостудиях, где она появлялась, неизменно возникали проблемы с освещением. Глаза Куэст были темно-карими, но на фотографиях они почти всегда получались черными и глубокими как два колодца. Именно поэтому журналы не слишком охотно приглашали эту манекенщицу сниматься, несмотря на то, что сам Лазар открыл ее, а Казарес сделала из нее звезду подиума.

Зато Марков в полной мере разглядел в ней богатые задатки. Куэст жила, не подчиняясь никаким правилам, – и это привлекало его главным образом. Она была замкнутой, дерзкой, глубоко безразличной к деньгам, славе и даже, поговаривали, сексу. Если верить досужим разговорам, ее ни в малейшей степени не интересовали ни мужчины, ни женщины. В ней не было пластичности, присущей наиболее преуспевающим моделям, однако она совершенно не пыталась подражать им или угождать кому бы то ни было. Она просто приходила на место, всегда точно в назначенное время, и позволяла другим себя одевать, причесывать, напомаживать, подкрашивать, пудрить, сохраняя при этом полнейшее равнодушие, а потом вставала величественной колонной перед фотокамерой и впивалась своим пронзительным взором в центр объектива. Лицо ее имело только одно выражение – недоверия и царственной надменности.

Марков просто обожал ее. В моменты наивысшей откровенности он называл Куэст полумужиком-полубабой, феминой двадцать первого столетия. «И как только эта фемина выдоит из загнивающего Запада достаточно денег, – предрекал он, захлебываясь от восторга, – она рванет обратно к себе в Смоленск. Ей же ферма нужна – коровы, овцы… Ей-Богу! Нет, это просто поразительно. Она точно знает, что собой представляет, что ей нужно и как этого добиться. Я люблю ее. И учусь у нее. Я молюсь в ее храме».

Это обожание было взаимным. Заявление Маркова о том, что Куэст будет разговаривать только с ним и ни с кем другим, не было пустой похвальбой. Линдсей не слышала, что именно говорит загадочная модель, но говорила она быстро, эмоционально.

Оставалось только надеяться, что эта информация принесет им хоть какую-то пользу и длительная погоня за Куэст, занявшая весь вечер, не окажется напрасной. Для начала им с Марковым пришлось аннулировать свой заказ на столик в «Гран-Вефуре». Нельзя было сказать, что метрдотель был очень этому рад. Потом началась безумная экскурсия по всему Парижу с целью посещения памятных мест, где, по утверждению Маркова, Куэст любила бывать вечерами. Линдсей таскалась за ним взад-вперед по набережной Сены, на которой в это время, кроме них, не было ни одной живой души. Бродя по средневековым улочкам острова Святого Людовика, она продрогла до костей и продолжала дрожать, когда они вошли в крохотную русскую православную церквушку. Марков с видом знатока уверял, что Куэст приходит сюда каждый вечер помолиться.

– О чем она молится, Марков? – полюбопытствовала Линдсей.

– Господь ее знает. – Марков зажег свечку – как объяснил позже, за упокой души Марии Казарес. – Возможно, о просветлении духа. А может, о коровах.

– Ради всего святого, Марков, пойдем отсюда. Я скоро в кусок льда превращусь. Бог с ней, с этой Куэст. Все равно она ничего не знает.

– Знает. Это ты ее не знаешь, Линди. А если бы узнала получше, то наверняка к ней привязалась бы. Ты могла бы у нее многому научиться.

– Чему? – Линдсей уже потихоньку пробиралась к выходу.

– Как жить одной. Не правда ли, ценное умение? Линдсей ничего не сказала на это – она толкнула плечом дверь церкви, сквозь которую внутрь влетел порыв ветра. Огоньки выстроенных пирамидами свечей дружно заплясали. Будто ожив, вспыхнули золотом иконы. Ноздри Линдсей защекотал приторный запах ладана, олицетворявший для нее дух религии. Сама она не была набожна, а потому редко бывала в церкви. Что же касается Маркова, то временами ей было трудно удержаться от мысли о том, что у этого калифорнийца слишком уж много причуд для одного человека.

– Не задерживайся, – позвала его Линдсей, выходя на свежий воздух. Эта церковь была предпоследней в списке мест, намеченных для посещения. После нее они и пришли сюда, в этот сумрачный кабачок, спрятавшийся в переулке на самой макушке Монмартрского холма. Из ресторанного окна был виден кусок белого купола собора Сакре-Кер, залитого светом.

Великий поход, длившийся более пяти часов, похоже, все-таки не прошел даром. В голове Линдсей теснились впечатления от этого странного путешествия с частыми остановками и беседами. Рассуждения Маркова, наполняясь смыслом, скрытым ранее, как дрожжи в тесте, начинали будоражить душу. А сам он уже возвращался к столику с многозначительным видом, что должно было свидетельствовать о только что сделанных важных открытиях.

– Пошли, – коротко скомандовал Марков, потянув Линдсей за руку. – Ушам своим не поверишь. В машине расскажу, по пути в отель.

* * *

Однако сев в машину и повернув ключ в замке зажигания, он первым делом воткнул в прорезь проигрывателя компакт-диск. Зазвучавшая было мелодия «Замри, мое глупое сердце» была отвергнута в пользу старой доброй Энни Леннокс, которая принялась убедительно доказывать, что любовь – это незнакомец в автомобиле с открытым верхом. Подавшись вперед, Линдсей убрала звук.

– Не совсем то, что мне хочется сейчас услышать, – пояснила она.

– Почему не то? Песня отличная. Певица тоже. А уж о тексте я вообще молчу. L'amour в чистом виде. Она будто разговаривает со мной, Линди…

– Вот и я поговорить хочу – в этом вся проблема. А еще лучше, если заговоришь наконец ты. Ну не тяни же ты, говори, что она тебе сказала!

– А сказала она мне… кое-что интересненькое. – Марков, который водил машину так же хорошо и быстро, как мог добывать информацию, прибавил скорости.

– Говорю это тебе, Линди, несмотря на то, что Куэст взяла с меня подписку о неразглашении. Потому что ты входишь в четверку тех людей, которых я только и люблю во всем этом поганом мире. И знаю, что ты не будешь раззванивать об этом всем подряд. В крайнем случае – только Макгуайру. А с остальными – молчок. – Он выдержал многозначительную паузу. – Первое: показ коллекции Казарес не отменен. Он состоится послезавтра, в среду, в одиннадцать часов дня, как и было запланировано. А завтра утром Лазар дает пресс-конференцию – как раз сейчас на нее рассылаются приглашения. Главная идея в том, что шоу, которое пройдет в среду, станет своего рода данью памяти почившего мастера. Потому что Мария Казарес, наверное, сама того пожелала бы. Трогательно, не правда ли?

– Трогательнее не бывает. И что же?

– А вот что: слабо угадать с трех раз, где проторчала Куэст всю эту ночь? В мастерских Казарес – вот где! Готовила там к показу три особых ансамбля, причем все три – новые.

– Как?! Сегодня вечером? Ведь до показа остается меньше двух дней. Нет, Марков, ты явно что-то путаешь. Все туалеты для показа должны были быть полностью готовы как минимум неделю назад. Лазар всегда настаивает на этом. Самое большее, что они могут сейчас сделать, – это внести последние мелкие изменения. Подшить что-нибудь, аксессуары заменить…

– Абсолютно верно. Но повторяю тебе: наряды-то – особые! Это последняя работа Марии Казарес, ее последний проект. Нарисовано ее собственной рукой в конце прошлой недели. А теперешняя идея принадлежит Лазару. Пойми, Линди, он лично присутствовал в мастерских. Сегодня вечером! У всех там от страха до сих пор поджилки трясутся. И часа не прошло с того момента, как врач засвидетельствовал факт смерти Казарес, а гонцы уже побежали разыскивать Куэст.

– Невероятно!

– Думаешь, это все? Ты еще об одном подумай, Линди. Когда я впервые услышал, что Мария Казарес мертва? Около восьми. Так? А когда ты позвонила Пикси, что она сказала тебе насчет того, когда эту новость отстучали информагентства?

– По ее словам, это произошло где-то без пятнадцати восемь.

– Именно. Вот и прикинь, сколько времени потребовалось Лазару, чтобы сделать эту новость достоянием гласности. Куэст вызвали туда в пять. Если Казарес умерла за час до этого, то время наступления смерти – примерно четыре часа, не так ли? На что же в таком случае ушли следующие три часа и сорок пять минут?

– Не знаю. – По коже Линдсей пробежал легкий озноб. – Должно быть, отдавали распоряжения охране, подмазывали прессу, чтобы каждый написал нужную статью в нужном духе…

– Полностью разделяю твое мнение. Не может быть никакого сомнения в том, что именно этим и занимались разные придворные и «шестерки». Но только не сам Лазар. Представь себе, Линди, Казарес только час как умерла, ее тело еще не остыло, а он уже там, в мастерских, ставит всех на уши. Они прямо на манекенщице раскраивают материал для платьев, потому что нет ни минуты времени для того, чтобы возиться с лекалами. Во всяком случае, так мне описывала это Куэст. При этом должна быть идеально подогнана каждая мельчайшая деталь. И они тычут в Куэст булавки, чуть ли не отхватывают от нее лоскуты кожи, потому что у закройщиков от страха ножницы валятся из рук. А в центре этой преисподней царит сам Лазар. Люди носятся туда-сюда как угорелые, но ему не угодишь: пятнадцатая, шестнадцатая, семнадцатая проба материала – все забракованы. Он заставляет подчиненных рыскать по складам в поисках подходящего товара, мобилизует всех вышивальщиц. Он говорит: «Нет, эти пуговицы не годятся – они на три миллиметра шире, чем нужно…» И все время, Линдсей, все это время он держится с величием императора. Иными словами, ни слез, ни горя, ни визитеров с соболезнованиями – только белое застывшее лицо и голос, от которого кровь стынет в жилах.

– И это через час после ее смерти? Не верится что-то, Марков. Ведь он любил ее. Я абсолютно уверена в том, что любил. Да и сам ты в этом уверен. Она была единственным человеком, что-то значившим для него на этом свете.

– Да уж. – Марков притормозил перед поворотом, а потом снова нажал на газ. – Видела бы ты их в аэропорту, Линди. Помнишь, я тебе рассказывал? У меня до сих пор при воспоминании о тех минутах волосы дыбом встают и мурашки по спине бегут от затылка до задницы. Стою за пальмой в кадке и жалею, что это не настоящая пальма, потому что, если вдруг Лазар меня застукает, деваться мне некуда. Тогда все. Конец. Верная смерть. При виде этого человека, Линди, жалеешь, что при тебе нет распятия. От таких только одно спасение – вязанку чеснока на шею и молись до потери сознания. Трясусь за этой чертовой пальмой и думаю: «Скорее бы третьи петухи прокукарекали…»

– Брось, Марков, это уж ты загнул. Лазар – мужчина бодрый, энергичный, подтянутый, загорелый…

– Но только не в ту ночь. Он был весь белый, Линди. Лицо совершенно белое, а в нем – жажда. Понимаешь? Жажда! Вылитый вампир. И когда она заговорила о детях, младенцах…

– А ты уверен, что она говорила именно о них, Марков? Ты не ослышался?

– Я сам говорю по-французски, Линди. Я знаю, как по-французски будет «младенец». И как «ребенок», знаю. И как «сын», тоже. Она все время об этом твердила: мол, хочу вернуть своего малыша, хочу моего сына. А он только одного хотел – заткнуть ей рот, утихомирить ее… – Марков замялся ненадолго, и голос его зазвучал чуть мягче. – Он поцеловал ее, Линди. Поцеловал…

– Раньше ты мне этого не говорил.

– Не говорил. Отчего-то мне казалось кощунственным обсуждать это. Мне не следовало быть там, не следовало этого видеть. Сперва я навострил уши, как собака при виде дичи, но тут же почувствовал стыд. Это подглядывание показалось мне позорным.

– Что, однако, не помешало тебе позвонить мне…

– Ты права, нимб святости мне не идет. Но ты бы видела, как он поцеловал ее… – Марков снова запнулся. – Да, он хотел заставить ее замолчать, но это было не единственной причиной. Было видно: он любит ее, более того, хочет ее. По его виду можно было сказать, что он готов умереть за нее. А может быть, знает, что скоро умрет она. Трудно сказать…

– Марков, ты не можешь знать этого, – произнесла Линдсей, когда они, еще раз завернув за угол, увидели наконец огни «Сен-Режи». – Ты слишком мнителен и делаешь из мухи слона, думая, что видишь скрытую сторону событий.

– Нет. – Марков затормозил и, повернувшись к ней, снял очки. На сей раз ей было позволено как следует разглядеть выражение его глаз.

Теперь она видела, что тон Маркова ввел ее в заблуждение. Пристыженная, Линдсей пожала ему руку. Он криво усмехнулся.

– Я знал это наверняка, – сказал Марков. – Надеюсь, ты понимаешь? Этот печальный край и его наречие хорошо мне известны. Я сам побывал там чуть больше двух лет назад. Этот язык не надо учить – стоит только раз услышать его, и он остается в твоей памяти навсегда. Не правда ли?

– Навсегда, – согласилась Линдсей, которой самой довелось побывать вблизи этой унылой территории. Наклонившись, она поцеловала Маркова на прощание.

– Поосторожней с Макгуайром! – выкрикнул он ей вслед, высунувшись из машины. – Следи за тем, что говоришь ему. Встречаемся завтра днем у Шанель. Не забудешь?

* * *

Линдсей в нерешительности остановилась в вестибюле, где до сих пор было полно народу. Ей не терпелось рассказать все услышанное Роуленду, отчаянно хотелось увидеть его, однако было уже почти два часа ночи. Посмотрев в раздумье на телефон, она все-таки набрала внутренний номер его апартаментов. После второго гудка он снял трубку.

– Нет-нет, о чем разговор! Приходи, конечно, – прервал Макгуайр ее извинения. – Я не сплю, работаю. И Джини со мной. Она только что из Амстердама. Наш номер – 810.

Для Линдсей это было сюрпризом, хотя и не очень большим. Очевидно, Джини была не так уж недоступна, как полагал Макс. Скорее всего Роуленду в конце концов все же удалось отловить ее. А уж Джини, если включится в стоящее дело, готова работать ночи напролет. В последнем сомневаться не приходилось. «Для Джини в таких случаях два часа ночи – детское время», – с улыбкой подумала Линдсей, входя в номер. Она застала Роуленда у факс-аппарата, а Джини – у телефона. Подруга быстро тараторила что-то по-французски. Оба выглядели очень бодрыми, даже, пожалуй, чуть взвинченными. Роуленд сразу же пустился в повествование о том, что ранее днем мельком видели Майну Лэндис, а стало быть, пришлось немного повозиться с факсом, чтобы перегнать эту новость в редакцию «Корреспондента» и британскую полицию. Теперь же Джини пыталась раздобыть дополнительные детали.

Роуленд подвел Линдсей к дивану в дальнем углу комнаты. Линдсей села, он остался стоять. Она начала пересказывать то, что услышала от Маркова. Роуленд внимательно слушал. Один или два раза он оглянулся на Джини, потом задал какой-то вопрос. Линдсей с энтузиазмом продолжила рассказ и, только подходя к концу, вдруг ощутила, что что-то здесь не так.

У нее появилось чувство, будто она находится среди театральных декораций. Внешне все было пристойно, даже слишком. Поодаль виднелась дверь, судя по всему, в спальню. Она была закрыта. За внешним порядком и деловитостью здесь крылось какое-то напряжение. Линдсей подняла изумленный взгляд на Роуленда. В его облике и манере держаться не было ничего необычного. Тогда она искоса взглянула на Джини, которая разговаривала, нервно теребя провод трубки. С языка Линдсей едва не посыпались вопросы к подруге. На каком этаже находится ее номер? А может, она остановилась не здесь, а в каком-нибудь другом отеле? Однако Линдсей вовремя поняла, что подобное любопытство лучше оставить при себе. Тема была явно не для обсуждения.

Джини наконец завершила разговор и положила трубку. Она посмотрела на Роуленда, потом отвела глаза в сторону и приступила к изложению сути. Действительно, Майну Лэндис видели. Ее личность не была установлена точно, но не вызывало никаких сомнений то, что девушка, подходящая под описание, и молодой человек, внешне напоминающий Стара, замечены переодетым полицейским в Восьмом округе. Вытащив карту Парижа, Джини быстро разложила ее на письменном столе.

– Вот, – ткнула она пальцем. – Их видели на этой улице, в районе Сен-Жерменского предместья… – Джини нахмурилась. – Я знаю этот район. Они находились всего в нескольких кварталах от того места, где умерла Мария Казарес. Странно, однако.

Роуленд подошел к столу и тоже склонился над картой.

– А разве известно, где она умерла? – поинтересовалась Линдсей.

– Что? – непонимающе посмотрел на нее Роуленд. – А-а… Да-да, уже известно. Об этом говорили в ночных выпусках новостей. Она навещала какую-то свою старую служанку, которая уже на пенсии. Попили вместе чаю, и Мария Казарес внезапно потеряла сознание. Судя по первым сообщениям, к тому времени, когда туда прибыла «Скорая помощь», надежд уже не было никаких.

– Ого, много же они рассказали, – удивленно протянула Линдсей.

– Думаю, у них просто не было выбора. Эту бригаду «Скорой помощи» некоторые французские журналисты начали осыпать стофранковыми бумажками уже через полчаса после того, как распространился слух о кончине Казарес. А уж когда об этом объявили официально, тут такое началось… По больнице, куда доставили ее труп, папарацци расползлись как тараканы – ничем не выкуришь. Об этом тоже в теленовостях говорили.

Роуленд, поправив настольную лампу, еще ниже склонился над картой. Джини, которая за время разговора ни разу не подняла глаз, по-прежнему разглядывала план парижских улиц. Чертя правой рукой на карте какой-то маршрут, Роуленд положил левую на спинку стула Джини, однако, словно спохватившись, убрал ее.

– Ты верно подметила, – вымолвил он. – Совсем близко. Линдсей увидела, что их ладони теперь лежали на карте совсем рядом, в каких-нибудь нескольких сантиметрах друг от друга. Джини глухо пробормотала, что район этот дорогой – в таком служанки-пенсионерки обычно не селятся. Роуленд и с этим согласился. Посмотрев на часы, он выпрямился – ничем не примечательный жест. Кто-то, возможно, не обратил бы на него никакого внимания. Линдсей поднялась с дивана, озабоченная лишь тем, как скрыть недоумение и горечь.

Если бы не этот странный вечер с Марковым, если бы не все эти разговоры с ним о любви и сексе, то и она, наверное, не придала бы этому жесту ни малейшего значения. Однако так уж получилось, что сейчас Линдсей четко видела то, что за этим жестом скрывалось: почти электрическое напряжение и нетерпение. Она буквально кожей чувствовала совместное желание Роуленда и Джини, чтобы непрошеная гостья как можно скорее убралась прочь.

Пришлось притвориться, что она не замечает неукротимого желания Роуленда заключить Джини в объятия, хотя воображение услужливо нарисовало ей эту сцену в мельчайших подробностях. К счастью, ни один из двоих и не думал смотреть в ее сторону. А если бы даже и посмотрел, Линдсей как-нибудь сумела бы скрыть свои чувства. При необходимости это у нее неплохо получалось. Она встала с дивана, лениво потянулась и объявила, что валится с ног от усталости, а потому отправляется спать. Ей необходимо выспаться. Как-никак завтра показ устраивают сразу два дома высокой моды – Шанель и Готье. К тому же эта пресс-конференция, посвященная смерти Казарес. Джини понимающе кивнула, бросив в ее сторону затуманенный взгляд.

Роуленд, который, казалось, тоже с трудом ориентировался в пространстве, вежливо проводил Линдсей до двери, сообщив, что сам непременно постарается быть на этой пресс-конференции. Джини тоже обещала постараться прийти. Если будет время. Хотя вряд ли там скажут что-нибудь интересное.

– Обычная тусовка, – добавила она. – Но если будет говорить сам Лазар… Наверное, я все-таки схожу туда вместе с тобой, Роуленд.

– Доброй ночи, Линдсей, – попрощался Роуленд, распахивая перед ней дверь. Стоило ей перешагнуть порог, как дверь тут же захлопнулась за ее спиной. Не в силах идти дальше, Линдсей на секунду остановилась в коридоре. Ее всю трясло. Она прижала ладони к пылающему лицу. «Неправда, – лихорадочно стучало в ее мозгу. – Это не может быть правдой. Роуленд – тот может. Но Джини? Неужели и Джини тоже?»

Сзади раздалось лязганье. Менее чем в метре от нее, по другую сторону двери, Роуленд повернул замок на два оборота и набросил на дверь цепочку.

Вернувшись в свой номер, Линдсей долго ходила из угла в угол. Про сон она и не вспоминала. Так что же было сказано за той запертой дверью, после того как она ушла? Нет, лучше об этом не думать.

* * *

А сказано было не так уж много. После того как дверь закрылась, Джини с удвоенным вниманием принялась изучать карту. Она все еще не смела поднять глаз. До ее слуха донеслось лязганье дверного замка. Потом подошел Роуленд. Остановился.

Для Роуленда расстояние было последним барьером, последним спасением. Что будет дальше? Если он останется стоять здесь, примерно в метре от нее, если Джини не поднимет глаз и не встретится с ним взглядом, то, может быть, ему и удастся скрыть то, что творится сейчас в его душе. «Только один раз», – сказала она ему, но он уже дважды занимался с нею любовью: один раз в реальности, другой – в грезах. На протяжении всего этого вечера – в такси, на улице Сен-Северин, здесь, в этой комнате, пока она разговаривала по телефону, а он отправлял сообщения по факсу, – эта женщина не шла у него из головы. Мысленно он продолжал прикасаться к ней, целовать ее, проникать в ее тело.

«А она, наверное, не чувствует ничего», – подумалось ему.

Роуленд по-прежнему стоял на безопасном расстоянии – примерно в метре от письменного стола. Его тело требовательно заныло в тот же момент, как он закрыл дверь. Он смотрел на склоненную голову Джини, на ее бледную шею, ее простую белую рубашку, на столь же незатейливую черную юбку. Она была необычайно тонка – он запросто мог сомкнуть свои ладони вокруг ее талии, и в то же время ее груди были полными и красивыми, а соски крупными и темными. Роуленд изо всех сил зажмурился, пытаясь изгнать из памяти воспоминания о собственных руках, собственных губах, ласкающих эти груди. Он будто наяву ощущал прикосновение ее ладоней к своей коже, нежность ее приоткрытого рта. Выругавшись вполголоса, Роуленд окинул комнату невидящим взглядом и попытался отвернуться, но в следующую секунду решительно шагнул к столу.

Теперь он стоял вплотную к ней. Противиться страстному желанию больше не было сил, и руки его сами собой легли на плечи Джини возле шеи. Ее тело окаменело от напряжения.

Но даже в тот момент, думал Роуленд позже, даже тогда он мог еще сохранить самообладание. Однако Джини запрокинула голову назад, и их взгляды пересеклись. Ему не оставалось ничего иного, как склониться и поцеловать ее. В эту секунду он больше не был волен над собой. Схватив его ладони, Джини потянула их вниз, в вырез своей блузки, и Роуленд ощутил знакомую округлость и тяжесть ее грудей. Их соски уже были твердыми. Из горла ее вырвался стон, который в равной степени мог означать и желание, и отчаяние. В следующую секунду, порывисто поднявшись и повернувшись к нему лицом, она оказалась в его объятиях.

Желание и безысходность безошибочно угадывались в ее глазах. Сейчас у него уже не было сомнений, что она, так же как и он, страстно хочет довести до конца то, что было начато прежде.

Он начал расстегивать ее блузку, в то время как она, дрожа от нетерпения, возилась с пуговицами его рубашки, а затем с пряжкой ремня. И когда он прижал ее к себе, когда ее обнаженные груди соприкоснулись с его грудью, Джини тихо вскрикнула, судорожно содрогнувшись.

Ее ладонь заскользила по бедру Роуленда к паху. Ее губы со слабым стоном искали его рот. А он хотел только одного – снова войти в нее. Шепча ее имя, Роуленд потянул ее вниз, и она легла на спину среди разбросанных бумаг и вещей. Руки Роуленда оказались в сладком, влажном плену. Его пальцы легко проникли внутрь, и она изогнулась в остром приступе наслаждения.

Изнывая от безумной жажды, Джини разомкнула ноги. Роуленд вошел в нее рывком, глубоко, зная, что она испытает оргазм почти в ту же секунду, стоит ему только шевельнуться. Он целовал ее обнаженные груди, потом губы. Рот ее становился все более податливым – и вдруг спина Джини изогнулась дугой в новой судороге, еще более сильной. Роуленд ощутил, как мощный спазм внутри нее сковал его плоть. Приподнявшись на руках, он жадно вглядывался в эти удивительные глаза, в это самозабвенно-прекрасное лицо. Выждав немного, он вышел из нее и начал все сначала, только движения его стали теперь более размеренными и осторожными. Роуленд и Джини еще не познали друг друга достаточно хорошо, и ему хотелось дать ей время приспособиться к его ритму. Это произошло далеко не сразу. Поначалу у него сложилось впечатление, что она противится ему, намеренно задерживая реакцию на его движения. Роуленду казалось, что он знает причину этого, и он через равные промежутки начал делать паузы, хотя это и было не слишком легко – момент сладостной вспышки неумолимо приближался. Он применил все свое умение, и необъяснимое на первый взгляд сопротивление женщины начало постепенно ослабевать. Ее глаза широко открылись и впились в его лицо. Он снова склонил голову и прильнул ртом к ее грудям, одновременно глубоко входя в нее.

– Любимая, я не могу больше… Пожалуйста, не отталкивай меня, – тихо взмолился Роуленд, и в ту же секунду твердыня пала. Она начала двигаться в такт, два человека словно слились воедино. Так хорошо Роуленду не было еще никогда в жизни. На долю секунды ее лицо стало абсолютно непроницаемым. Роуленд уже научился распознавать этот момент: Джини была на грани. Однако долго любоваться ее лицом он не смог – слишком острым было наслаждение, слишком невыносимым желание. Они кончили одновременно. Крепко сжав Джини в объятиях, Роуленд простонал ее имя. Ему еще многое хотелось сказать, и он чуть было не сказал ей всего этого, но заставил себя промолчать. Сжав ее руку, Роуленд решил, что их тела уже сказали друг другу все без слов.

* * *

Позже, когда они лежали рядом в постели, а сквозь щель в занавесках пробивался слабый отсвет городских фонарей, Джини повернулась к Роуленду и начала заново изучать его. На ее губах играла ленивая улыбка наслаждения, глаза были подернуты дымкой усталости от любви. Проведя ладонью вниз по его животу, она запустила пальцы в заросли волос. Реакция последовала незамедлительно.

Ее собственное тело ощутило ответный толчок изнутри. Она низко склонилась над Роулендом, так что ее груди слегка задели возбужденный столб. В следующее мгновение Джини прильнула к нему ртом. От прикосновения ее губ и языка Роуленд конвульсивно вздрогнул.

– Мы упиваемся друг другом. – Она подняла голову и поцеловала его в губы. – Друг другом, сексом. Но не слишком ли? Мы же договаривались: только один раз. Вернее, это говорила я…

– Когда ты сказала это, было уже поздно. – Он поймал ее ладонь, и их пальцы переплелись. – Один раз. Пять раз. Шесть. Хоть сто. Какая разница?

– Может быть, ты и прав. Я по-прежнему безумно хочу тебя. И вижу, как ты хочешь меня. Кажется, и на улице Сен-Северин хотел?

– Да, – улыбнулся Роуленд. – И возле церкви тоже.

– А в такси?

– В такси мне пришлось особенно туго. А здесь стало просто невыносимо. Пока ты висела на телефоне, я изо всех сил пытался слушать, что говорила мне Линдсей, но ничего не слышал.

– А я не слышала, что говорит мне полицейский. Я способна была слышать только тебя. Чувствовать тебя. Твои руки. И это.

Она приподнялась, направляя в себя возбужденную плоть Роуленда, и, глядя ему прямо в глаза, медленно опустилась на него. На ее ресницах блеснули слезы. Притянув к себе голову Джини, Роуленд принялся осушать их поцелуями. Неукротимое желание и необыкновенная нежность соседствовали в его душе.

– Тебе грустно, любимая? Ты грустишь? – забормотал он, не отрываясь от ее губ. – Не надо. Я все понимаю. Хорошо, пусть будет только один раз. Только эта ночь…

– Да-да. Одна ночь. Ночь вне времени…

Она не смогла продолжить – ее начала бить сильная дрожь. Роуленд разрядился, но к радости свершения на сей раз примешивалась печаль, даже душевная боль. После этого Джини, свернувшись клубочком, заснула на его руке, а Роуленд лежал с открытыми глазами, бережно прижимая ее к себе и прислушиваясь к ее размеренному дыханию. Он подсчитывал в уме, сколько еще часов осталось им провести вдвоем, со страхом приговоренного ожидая позднего зимнего рассвета.

Несколько раз за ночь принимался звонить телефон, и каждый раз отвечать на звонки приходилось дежурному администратору. В полседьмого утра, когда серый свет забрезжил в щелке между шторами, Роуленд осторожно встал и прошел в гостиную. В этом отеле было заведено утром просовывать под дверь номера конверт с информацией о том, кто звонил постояльцу в течение ночи. Все звонки оказались адресованными Джини. Их было много – намного больше, чем ему поначалу казалось. Конверт выглядел угрожающе раздутым. Роуленд положил его на письменный стол Джини, подобрал с пола кое-какие бумаги и бросил взгляд на карту города, которую они вместе столь дотошно изучали минувшей ночью.

«Что же теперь?» – спросил он себя, попытавшись сосредоточиться на рабочих задачах. Его взгляд рассеянно скользил по предметам, в беспорядке разбросанным по столу: карта, записная книжка Аннеки, его собственные блокноты, блокноты Джини, диктофон, пленки… Сейчас эти вещи не вызывали у него никаких эмоций, казались абсолютно бесполезными и ненужными. Роуленд провел ладонью по лицу. Он чувствовал себя измотанным, опустошенным – неумеренные плотские утехи и стремительно развивающиеся события не остались без последствий. Неужели для того, чтобы испытать такой надлом, достаточно всего одной ночи?

«Нет, – поправил себя Роуленд, поняв, что лжет самому себе. – Произошло это не за считанные часы». Все началось вовсе не в тот момент, когда он вчера вечером, впервые приведя Джини в эту комнату, ощутил внезапный приступ страсти к этой женщине, которую едва знал. Но когда же в таком случае? Сколько времени он неосознанно готовился, можно сказать, формировался, к событию, которое показалось ему полной неожиданностью?

Он в раздражении смотрел на разложенную карту, пытаясь унять в душе смутную тревогу. Перед его глазами лежал весь город: улицы, дороги, магистрали, река, берег левый, берег правый. Зазвонил телефон. Роуленд схватил трубку.

Из нее донеслось потрескивание. Молчание, потом снова какие-то помехи, и в конце концов низкий гул.

– Да? – нетерпеливо буркнул Роуленд. – Кто звонит?

– Паскаль Ламартин, – проговорил издалека голос спокойно, но с напором. – Нельзя ли попросить Женевьеву Хантер?

Роуленду показалось, что он замешкался на долю секунды дольше, чем следовало, обдумывая, что ответить. Однако когда он заговорил, понял, что выбрал правильный тон.

– Боюсь, вас соединили не с тем номером, – сказал он. – Надо бы мне разобраться с администратором.

– Это номер 810?

– Да, и Женевьева Хантер действительно проживала здесь вчера, но ее перевели в другой номер, когда приехал я.

Я ее редактор. Кажется, ее поселили где-то на шестом этаже, поближе к Линдсей Драммонд. Вы Линдсей знаете?

– Да. Но дежурный сказал…

– А-а, от этих дежурных никакого проку, – добродушно протянул Роуленд. – Бестолочь. Никогда от них не добьешься помощи, когда нужно кого-нибудь найти. К тому же отель забит под завязку, только наш «Корреспондент» чуть ли не в двадцати номерах разместился. Пусть проверят получше. Скорее всего она на шестом. Хотя кое-кто из наших есть и на двенадцатом. Если только, конечно, она не переехала в другой отель…

– Что ж, видно, придется позвонить дежурному администратору еще раз.

– Тут такое дело… – торопливо заговорил Роуленд. – Вряд ли вы ее сейчас найдете. Она мне говорила, что собирается сегодня куда-то спозаранку. Какое-то интервью или еще что-то в этом роде…

– В такую рань? – В мужском голосе зазвучали металлические нотки. – Еще и семи нет.

– Но вы еще можете застать ее. Возможно, я ошибаюсь. Если хотите, я могу позже ей сказать, что вы звонили. Что-нибудь передать ей? А то мы около одиннадцати должны с ней встретиться на одной пресс-конференции. У нее есть ваш телефон? Может, она перезвонит вам?

– Нет. Не надо ничего передавать. Черт… – Ламартин, судя по всему, задыхался от возмущения. На линии послышался треск. – Ко мне сюда не дозвониться. Мне пора. Послушайте, если вы ее увидите, не можете ли передать, что я буду звонить ей сегодня снова, во второй половине дня? Часа в три-четыре.

– Хорошо. Постараюсь передать ей… – заговорил Роуленд, не сразу осознав, что беседует уже с гудками в трубке.

От этой лжи стало еще хуже. Сперва он почувствовал отвращение к самому себе, потом беспокойство. Где сейчас Ламартин – в Сараево или еще где-нибудь в Боснии? Не означает ли этот звонок, что он собирается вернуться?

В спальне Джини сидела на кровати. Лицо ее было белым, глаза – круглыми и черными.

– Это был Паскаль?

– Да, – неохотно промямлил Роуленд. – Он что, знал, что ты едешь сюда?

– Нет. – Ее опять начинало трясти. – Наверное, позвонил в отель в Амстердаме. А может, Максу. Узнал, что я улетела в Париж, вот и решил, что я остановлюсь в том же отеле, что и Линдсей. Он… Я не смогла ему дозвониться из Амстердама. Он сейчас не в Сараево. Он поехал обратно в Мостар и…

– Не надо так, Джини. – Роуленд нежно обнял ее за плечи. Теперь она уже не в силах была справиться с ознобом, который бил ее все сильнее. – Джини, послушай меня внимательно. Тебе не о чем волноваться. Разве ты не слышала, что я ему сказал? Мне пришлось соврать…

– Знаю, что пришлось. Я слышала кое-что. И ты… Ты врал очень умело. Господи…

– Джини, пойми, он мне поверил. Принял все, что я ему сказал. Он позвонит снова часа в три-четыре. Уже через час тебя переведут в другой номер, обещаю тебе. Все будет в порядке, у нас в запасе еще есть время. Сейчас я позвоню администратору, спрошу его насчет свободных номеров, закажу кофе…

Роуленд потянулся к телефону. Джини наблюдала за ним глазами, расширившимися от тревоги и муки. Ее колотило так, что она некоторое время не могла ни двигаться, ни говорить.

– Ну вот, – произнес он, кладя трубку. – Кофе будет через пару минут. Говорят, что постараются подыскать номер побыстрее. У них кто-то вроде уезжает раньше времени. Они перезвонят насчет этого. Ну же, Джини, вставай, прими душ, оденься. К тому времени, когда он позвонит снова, мы… – Роуленд замолк. Она сидела на кровати, прикрывая грудь руками, не в силах поднять на него глаза. Он осторожно взял ее за руку.

– Перестань, Джини, – продолжил Роуленд уговоры. – Мне ведь тоже тяжело. И если ты заплачешь, я тоже раскисну. Если бы мы просто… Если бы нам удалось снова взяться за работу. Ведь ты по-прежнему хочешь этого, правда?

– Наверное, наверное… – Она тихонько заплакала и выдернула руку. – Я больше не знаю, чего хочу. Я ничего не соображаю…

Джини уткнулась лицом в ладони. Какое-то время Роуленд сдерживал себя, но в конце концов все-таки решился высказать то, что вертелось у него на языке последние несколько часов. В его словах звучали досада и злость на Ламартина, копившиеся в течение нескольких дней и прорвавшиеся наконец наружу.

– Джини, – начал он с расстановкой, – я никогда не сплю с замужними женщинами. Не знаю, хорошо ли, плохо ли, но я взял это себе за правило. Ты не замужем. У тебя есть выбор.

– Неправда! – резко вскинула она голову, устремив на него открытый взгляд. – Я замужем! Я чувствую себя замужней. В подтверждение этого вовсе не обязательно носить обручальное кольцо. Не нужно ни бумажек со штампами, ни свидетелей – ничего этого не нужно!

– Понимаю.

– Я знаю, ты думал, что все кончено. Знаю, так же думали и Макс, и Линдсей, и Шарлотта. Но все вы глубоко ошибаетесь. Это не прошло! И не могло пройти, потому что в Паскале – вся моя жизнь.

Роуленд отшатнулся от нее, будто получил пощечину. Поднявшись с края кровати, он несколько долгих секунд смотрел на нее сверху. В дверь номера постучали. Роуленд не обратил на стук внимания. Его зеленые глаза неподвижно остановились на лице Джини.

– Ты уверена в этом?

– Да. Нет. Ни в чем я не уверена. Если бы была уверена, то ни за что не пошла бы на это…

– Вот и я так думаю. – Зеленые глаза превратились в кусочки льда. Роуленд повел плечом. – Должно быть, кофе принесли. Я открою. А ты вставай, одевайся. И тогда…

– Мы сделаем то, о чем говорили? Роуленд, мы погрязли во лжи. Ты уже солгал, и сейчас – моя очередь. Господи, до чего же отвратительно!

– Мы сами ввязались в это, а теперь должны сами выпутаться. – Он уже выходил из спальни. – И главное теперь – свести ущерб до минимума, не так ли?

Натягивая на ходу халат, Роуленд направился к входной двери. Хорошо бы еще знать размеры этого ущерба, напомнил он себе. А вдруг потери уже невосполнимы? Вот в чем вопрос.

– Спасибо, сейчас возьму, – заговорил Роуленд, открывая дверь, и осекся.

На пороге стоял высокий темноволосый мужчина в черных джинсах и черной кожаной куртке. По выражению его лица Роуленд сразу же понял, что это за гость.

– Чем могу? – вежливо осведомился хозяин номера, цепко держась за дверную ручку.

Мужчина окинул его холодным взглядом серых глаз.

– Хотелось бы поговорить с Джини, – выдавил он из себя. – Надеюсь, она уже проснулась? Может, известите ее о моем приходе?

Роуленд ответил непонимающим взглядом, лихорадочно соображая, что же теперь делать. В голове вертелось только одно: влип. Ламартин оказался обманщиком, не менее искусным, чем он сам.

– Джини? Вы имеете в виду Женевьеву? Извините, это не с вами я недавно разговаривал по телефону? Я сразу же узнал вас по акценту…

– Да, мы с вами уже говорили.

– А я-то думал… А-а, дьявол… Не обращайте внимания. Я еще не до конца проснулся. Разве я вам не объяснил? С номерами творится черт знает что, путаница жуткая. Меня засунули сюда вчера вечером, Женевьеву – куда-то в другой номер. «Корреспондент» занимает несколько номеров на шестом этаже. Вы там ее искать не пробовали?

– Может, прекратим этот театр? – Глаза гостя недобро сверкнули. – И чем скорее, тем лучше. Я не затем ехал сюда двое суток, чтобы участвовать в каком-нибудь фарсе Фейдо. Не будете ли так добры впустить меня?

Несмотря на внешнюю вежливость, в его голосе таилась угроза. Роуленд почувствовал, что назревает драка.

– Послушайте, мне очень жаль, – проговорил он медовым голосом, – но вы явно не туда попали. Это мой номер. Можете проверить у администратора. Извините, но мне надо принять душ…

– Я только что слышал, как зашумел ваш душ, – ответил Ламартин гораздо менее учтиво. – Интересно, как вам удалось включить его отсюда?

– А разве я говорил вам, что принимаю душ один? – Роуленд чуть замялся, а потом, понизив голос, с виноватой улыбкой добавил: – Знаете, мне, конечно, не очень удобно, но буду вам очень признателен, если вы ничего не скажете об этом Женевьеве. Разговоры на работе пойдут, то да се… Каюсь, Париж подействовал. Здесь со мной моя секретарша, а я человек семейный, женатый. Я уверен, вы понимаете…

На мгновение ему показалось, что его уловка сработала. На напряженном лице Ламартина отразилось вначале сомнение, потом надежда и наконец – презрение. У Роуленда, наблюдавшего за этими переменами, внезапно возникло ощущение, что он смотрит на самого себя – грязного, гадкого. Действительно, распорядись судьба иначе, и он вполне мог бы оказаться на месте этого человека. Ламартин был почти одного с ним роста, такого же телосложения, у него был такой же цвет волос. Да и возраст у них был примерно одинаков. И те эмоции, которые отражались сейчас на лице Ламартина, при сходных обстоятельствах могли принадлежать ему, Роуленду Макгуайру. Роуленд оказался во власти противоречивых чувств. Он испытывал к этому человеку враждебность, одновременно ощущая с ним странное родство. «Мы так похожи», – подумал он и в то же мгновение весь подобрался. Ламартин явно готовился нанести ему удар.

Заметив угрожающее движение, Роуленд сгруппировался, готовясь дать отпор. Однако удара не последовало. Вместо этого Ламартин окончательно переменился в лице. Его черты выражали теперь величайшую любовь и нестерпимую боль – переживания, которые мог вызвать у него лишь один человек на свете. Опустив руки, Роуленд покорно отошел в сторону.

Позади стояла Джини – в халате и босая. Она остановилась метрах в пяти от двери, вперив неподвижный взгляд в лицо Ламартина.

– Хватит лгать, Роуленд, – проговорила она еле слышно. – Я запрещаю тебе. Потому что так нельзя.

Вслед за этим воцарилась звенящая тишина. Паскаль Ламартин вошел в гостиничный номер, даже не взглянув на Роуленда, и замер перед Джини. Он не дотронулся до нее, даже не повысил голоса. Заговорив по-французски, он попросил Джини одеться и выйти. Немедленно. На сборы отводилось пять минут, ни одной больше. Сам же Ламартин намеревался ждать ее в коридоре у лифта. И был бы ей весьма признателен, если бы она в самом деле поторопилась, поскольку кое-что указывает на то – последовал многозначительный взгляд на Роуленда, – что им есть о чем поговорить.

Роуленд не мог не оценить того, что даже в столь дикой ситуации этот парень не потерял рассудка. Выходя из номера, Ламартин задержался и смерил соперника испытующим взглядом.

– Вы в самом деле женаты? – резко спросил он.

– Нет, – ответил Роуленд, глядя в спину уходящему. Ламартин знал, о чем спрашивал.

 

14

– Говорить будешь позже, – предупредил Паскаль, затаскивая ее за собой в кабину лифта. Восемь этажей вниз они проехали без единого слова, без единого прикосновения, будто были совершенно незнакомы друг другу. Чужие среди чужих – ничего, кроме холодной отстраненности и равнодушия. И все же те, кто ехал с ними в лифте, не могли не улавливать эмоций, владевших этой странной парой. Джини догадывалась об этом, видя, как другие осторожно поглядывают на них, тут же отводя глаза в сторону, стоило лишь встретиться с ними взглядом. Почти ничего не видя перед собой и спотыкаясь, она пробралась к выходу сквозь толпу журналистов, успевшую вновь скопиться в вестибюле. Холодный, влажный воздух несколько оживил ее, и Джини начала что-то бессвязно бормотать, однако Паскаль ничего не хотел слышать. Он упрямо тащил ее за руку сперва через дорогу, а потом по мосту, перекинутому над медленными серыми водами Сены.

Должно быть, Паскаль был по-настоящему оглушен происшедшим. Джини не могла разглядеть его лица – слезы застилали ее глаза. Словно ничего не видя и не слыша, он шел вперед. Даже машины, которые резко тормозили, едва не налетая на них двоих, не волновали его. Когда они перешли на левый берег реки, Паскаль повел Джини вдоль набережной, а потом свернул на узенькую улочку под названием Сен-Жюльен-ле-Повр. И тогда она поняла, куда они направляются. На этой улице располагалась небольшая гостиница, в которой они дважды останавливались в минувшем году. Здесь же, наверное, Паскаль остановился и на этот раз. Джини было уперлась, но он, не обращая внимания на ее болезненный вскрик, только сильнее стиснул ладонь насмерть испуганной женщины. Войдя в старинное здание, они по неширокой лестнице поднялись в комнату, из которой открывался вид на реку и собор Парижской Богоматери. Впрочем, вид этот вряд ли можно было назвать живописным. Из подслеповатого окна Сена и собор не были видны целиком.

Это была та самая комната, где их селили во время двух предыдущих визитов, еще до Боснии, когда Паскаль и Джини приезжали в Париж навестить Марианну. На этой кровати они занимались любовью, из этого окошка высовывались вдвоем, чтобы поглазеть на улицу. Все это было прошлой весной, когда им обоим было легко и радостно, а мир казался наполненным добротой и светом. Сейчас же, войдя в старый гостиничный номер, Джини испытала такое чувство, будто столкнулась с печальными призраками той счастливой парочки. Закрыв лицо ладонями, она уткнулась в стену. Паскаль с грохотом захлопнул дверь.

– А вот сейчас можно. Что ж, рассказывай… – Каждое слово давалось ему с трудом. – Рассказывай, сколько это продолжается. Рассказывай, черт бы тебя подрал, сколько времени ты врешь мне, Джини. С тех пор как уехала из Боснии? А может, еще раньше начала?

– Нет-нет, уверяю тебя, Паскаль, – с умоляющим видом бросилась она к нему, – все произошло только этой ночью. Одна эта ночь – никогда раньше…

– И ты думаешь, я поверю тебе? – отшатнулся он от нее как от прокаженной. – Твоему лживому лицу? Твоим глазам? Да я смотреть на тебя не могу! Ты обрезала волосы. Ты смердишь этим мужчиной. Ты незнакома мне. Всевышним заклинаю, не подходи! А ведь я на собственную голову поспорить был готов, что ты неспособна на это. Кто угодно, но только не ты…

– Паскаль…

– Ни слова больше. Молчи! Только, ради Бога, не вздумай ко мне прикасаться. Я был близок к тому, чтобы убить тебя. И его тоже. Постой. Мне нужно подумать. Душно, воздуху не хватает…

Сжав кулаки, Паскаль заметался по комнате. Прорычав сквозь зубы что-то нечленораздельное, он настежь распахнул окно и высунул голову под мелкий дождь. Шторы словно флаги заколыхались на ветру, со стола на пол слетел клочок бумаги. На нем почерком Паскаля были нацарапаны названия десяти крупных парижских отелей с телефонными номерами. «Сен-Режи» был в этом списке последним. Глядя на эти каракули, Джини не смогла удержать слез.

– Так вот как ты нашел меня? А я-то думала, что ты говорил с Максом…

– С Максом? Нет. – Резко обернувшись, он уперся в нее невидящим взором.

– У меня нет больше сил. Две ночи подряд я провел в дороге, не спал, летел к тебе как на крыльях. Сначала помчался в Амстердам – думал встретить тебя там. Вот, думаю, сюрприз для нее будет! Но тебя там уже нет, говорят – уехала. И я лечу сюда, добираюсь только к двум часам ночи. Здесь главное событие – показы мод, и я понимаю, что тебя нужно искать в отеле, где остановилась Линдсей. Нашел. Но было поздно, твой номер не отвечал. Я решил дождаться утра и… – Он не смог больше говорить. Его лицо потемнело от боли и непонимания. Паскаль закрыл окно.

– Хотя какое, в сущности, это имеет значение? Чепуха, пыль. Я оглох, ослеп, лишился способности думать. Единственное, что я вижу, – это мужчина, загораживающий мне вход. Я сразу понял, что он врет. Я видел это по его лицу, я видел твой плащ на стуле. Но и тогда, даже тогда я думал: «Нет, этого не может быть. Что-то здесь не так». Я отказывался верить очевидному вопреки тому, что уже знал. Я узнал это утром, едва он поднял трубку. Было что-то в его голосе… – От волнения у Паскаля перехватило горло. Джини видела, как он отчаянно пытается взять себя в руки. – Странноватое. Вряд ли я забуду, что это такое – стоять в гостиничном коридоре, терзаясь от боли…

– Паскаль, прошу тебя… – Она, забыв о его предупреждении, невольно подалась ему навстречу. – Мне невыносимо видеть тебя таким. Умоляю тебя, не надо! Выслушай же меня, позволь мне объяснить…

Однако ей удалось сделать только один шаг. В его лице было нечто такое, что заставило ее остановиться. Рука, протянутая к нему, безвольно упала.

– Объяснить?! – Паскаль снова попятился от нее. – Вот уж никогда не думал, что окажусь в подобной ситуации. Ты вдумайся только: что мы говорим друг другу? Избитые актерские фразы, словно против собственной воли играем в какой-то дурацкой пьесе. И все же, несмотря на это, я до сих пор чувствую: я люблю тебя, Джини! Наверное, я был глупцом, веря, что и ты любишь меня.

– Но я действительно люблю тебя…

– А вот этого не надо! – вскинул он руку, словно защищаясь. – Это уж слишком! Ты была в постели с другим и… Ну как, как ты могла? Зачем ты это сделала? Какой дьявол толкнул тебя туда? Ведь еще в воскресенье вечером я разговаривал с тобой. Ты была у Макса, с тех пор и двух суток не прошло. Почему же ты тогда ничего мне не сказала? Ни одним словечком не обмолвилась?

– Тогда мне нечего было говорить тебе, Паскаль. Я не лгала тебе и ничего не скрывала.

– Твои письма… – Кажется, Паскаль по-прежнему не желал слушать ее. Что бы она ни говорила, он все пропускал мимо ушей. Теперь он полез в карман куртки и, вытащив оттуда толстую связку писем, небрежно бросил ее на кровать.

– Каждое из этих писем я знаю наизусть, до последнего слова. Знаешь ли ты, как часто я их читал, сколько раз перечитывал? Там чуть ли не в каждой строчке встречается слово «всегда». Я не просил тебя употреблять его – ты сама так решила, это был твой свободный выбор. Как ты могла, Джини? Зачем? Я так верил тебе. Наверное, ты думаешь сейчас, что и я мог бы за эти два месяца наплевать на все и завалиться в постель с какой-нибудь другой женщиной. В том-то и дело, что не мог! У меня не могло даже желания возникнуть сделать это. Я всегда хотел только ту женщину, которую люблю.

Отвернувшись от него, Джини отсутствующим взглядом окинула комнату. Это была типично французская комната, оклеенная синими тиснеными обоями. Нимфы и пастушки резвились на них среди романтических руин, маленькие геральдические животные разнообразили пасторальные сцены. Затейливые узоры расплывались перед глазами, голова гудела. Она не осмеливалась взглянуть на Паскаля – его лицо, бесконечно близкое и любимое, внушало ей сейчас страх.

– Дай мне рассказать тебе все! – вырвалось у нее. – Может быть, тебе это безразлично, но я хочу, чтобы ты верил мне. Никто не вел дело к этому – не было никаких ухаживаний, никакого флирта. Меня никто не соблазнял, никуда не тащил – ничего этого не было и в помине! И я не могу допустить, чтобы у тебя сложилось впечатление о каком-то заговоре, – это было бы несправедливо по отношению к Роуленду. Он совершенно не предвидел, что между нами произойдет. Точно так же, как не предвидела этого и я. Я с ним только недавно познакомилась, я едва его знаю. Мы работаем вместе – я тебе уже говорила. Вчера вечером, как только я приехала сюда, мы жутко с ним разругались, а потом… Потом не помню точно. Кажется, он взял меня за руку. Тогда все и произошло. Я допустила слабость, в этом моя вина. Не знаю, почему так случилось. Я… Я очень по тебе скучала. Мне было грустно и очень одиноко. Понимаю, это не может служить оправданием, но…

Она замолчала. Лицо Паскаля наконец четко проступило сквозь пелену слез.

– Так ты только что познакомилась с ним? Когда же именно?

– Да разве это имеет хоть какое-нибудь значение? Паскаль, прошу тебя…

– Нет, ты все-таки ответь. Когда?

– В прошлую пятницу.

– В пятницу? – От потрясения его лицо побледнело еще больше. – Так ты утверждаешь, что знаешь его менее трех суток?

– Да.

– Ясно. – Лицо Паскаля было пепельно-серым. – Быстро же он, однако… Боже праведный… Ушам своим не верю. Не могу поверить, что ты…

– Паскаль, ну пожалуйста… – взмолилась Джини. Он снова начал мерить комнату шагами. – Все случилось не так, как ты думаешь. Все было совсем по-другому. Ты ошибаешься, он вовсе не соблазнял меня, не завлекал ничем. Мы просто работаем вместе. И так уж случилось…

– Нет, это ты позволила этому случиться! – Он резко повернулся к ней лицом, заострившимся от ненависти. – Давай называть вещи своими именами. Ты не хуже меня знаешь, что в такой ситуации всегда бывает момент, когда ты можешь сделать выбор, когда у тебя еще есть время повернуть назад. Пока двое не поцеловались, пока не сказали друг другу заветных слов, пока не посмотрели друг на друга особым взглядом, один из них может выбирать. А посему, Джини, избавь меня от этой жалкой лжи. И не пытайся пудрить мне мозги разговорами о том, что можно любить одного, одновременно служа подстилкой другому. Все это бредни. И ни тебе, ни мне они не нужны. Ты сама прекрасно знаешь это.

– Ничего я не знаю! – В ее голосе зазвучали истерические нотки. – Не все так просто в жизни, Паскаль. Ты не можешь быть абсолютно…

– Могу! – сверкнул он на нее глазами. – Мои чувства к тебе абсолютны. Как были и твои ко мне. Когда-то.

* * *

Джини поверила ему. Когда-то эти слова были ее собственным кредо. Мысль о том, что Паскаль намерен продолжать допрос с пристрастием и ей придется слово за словом признать всю степень собственной неверности, приводила ее в ужас. Она ожидала нескончаемой череды вопросов: как? когда? где? почему? как часто? Джини знала, что без колебаний сама принялась бы выпытывать у него всю эту пакость, если бы им немыслимым образом пришлось поменяться ролями. Какой бы мерзкой и горькой ни была правда, она всегда лучше недомолвок и сомнений.

Итак, она ожидала вопросов и, когда их не последовало, начала догадываться, что Паскаль уже получил от нее все нужные ему ответы, которые заключались в ее жестах, выражении ее лица, тоне ее голоса. Вероятно, он был слишком брезглив, чтобы задавать вопросы, к которым сам испытывал глубочайшее отвращение.

Вместо этого, к ее изумлению, Паскаль начал описывать обстоятельства своего долгого путешествия в Париж. Поначалу ей казалось, что ему просто невыносимо говорить о том, что имеет более прямое отношение к сложившейся ситуации. Однако потом Джини поняла: таким образом он искал ее, искал ту, которую знал когда-то, а теперь не видел, хотя она была прямо перед ним. То, что они оба испытали в Боснии, стало в свое время пробным камнем, позволившим им испытать силу своих чувств. И теперь Паскаль косвенным образом спрашивал ее, помнит ли еще она об этом.

Из его рассказа Джини узнала, что он выехал из Мостара с конвоем сил ООН, в кузове армейского грузовика вместе с женщинами, детьми и тяжелоранеными, направлявшимися в эвакуацию. Поездка по дорогам, изрытым воронками, длилась несколько часов. У детей уже не было сил плакать; их матери, не ведающие, увидят ли когда-нибудь вновь мужей и близких, тоже смотрели прямо перед собой сухими мертвыми глазами. Впрочем, такими были далеко не все. Из Сараево Паскаль выбрался на рассвете предыдущего дня, теперь уже в грузовом отсеке транспортного самолета. Самолет забросил его на какую-то отдаленную авиабазу в Германии, и оттуда пришлось долго лететь с пересадками. Когда же он наконец достиг Амстердама, выяснилось, что она уехала оттуда за несколько часов до его прилета – где-то около одиннадцати ночи.

Все время, пока длилось это изнурительное путешествие, рассказывал Паскаль, силы ему придавала картина, постоянно возникавшая в его мозгу. Он словно наяву видел, как подходит к ее гостиничному номеру, входит внутрь. Он почти наверняка знал, что они скажут друг другу при встрече, что будут делать. Время вносило в эту картину некоторые поправки, но она все еще крутилась в его голове совсем недавно, когда он сегодня в шесть часов сорок пять минут утра набрал номер ее комнаты в «Сен-Режи» – уже в четвертый раз за истекшие четыре часа, – и трубку поднял Роуленд Макгуайр. Дойдя до этого места в своем повествовании, Паскаль замолчал – язык не повиновался ему. Лицо его изменилось, обретя выражение, которое ей доводилось видеть и раньше. В последний раз, увидев его таким в Боснии, она подумала, что именно так, должно быть, выглядит человек перед тем как броситься в атаку на вражеские штыки.

Недоброжелатели Паскаля, в том числе и ее отец, частенько обвиняли его в «недержании адреналина», даже в самоубийственных наклонностях. Джини знала, что это неправда. Всякий раз, идя на риск, Паскаль всегда точно знал степень опасности. Бесспорно, другие заботились о собственной безопасности значительно больше, однако храбрость Паскаля вряд ли можно было назвать безрассудной: прежде чем сунуть голову в пекло, он всегда молниеносно оценивал обстановку. Это был всего лишь краткий напряженный миг, но без него не обходилось ни одно важное решение в его жизни. И вот сейчас, когда он впервые за время монолога повернулся к ней лицом, Джини снова видела на его лице это знакомое напряженное выражение. Паскаль был абсолютно неподвижен; свет, падавший наискось из окна, еще больше заострил черты его узкого, разгневанного и умного лица. Его серые глаза смотрели прямо на нее. Судя по их взгляду, в этот момент он окидывал мысленным взором прошлое – свое и Джини. А может быть, новыми глазами видел ее после событий нынешнего утра. В душе женщины шевельнулся неподдельный ужас: Паскаль ненавидел компромиссы, а потому мог сейчас молча повернуться и уйти из этой комнаты. Покончить со всем тихо и решительно, чтобы никогда больше не возвращаться, никогда не простить.

Джини невольно застонала – болезненно, протестующе. Его лицо изменилось. Подойдя к ней, он впервые не схватил, а мягко взял ее за руку.

– Посмотри мне в глаза. – Паскаль заставил ее поднять голову. – Джини, нам надо постараться преодолеть это. Сейчас я не могу. Я совершенно оглох, ослеп, разучился думать. Но я чувствую: случилось что-то ужасное. Ты так исхудала, любимая. Твои волосы, твое лицо… – Его голос дрогнул, и он наконец привлек ее к себе. – Ты все время что-то от меня скрывала, не договаривала – в телефонных разговорах, в письмах. Я не о том мужчине – не о нем речь. Что с тобой, Джини? Что случилось с тех пор, как ты уехала от меня? Мне казалось, у нас нет друг от друга секретов…

Паскаль на секунду умолк, обескураженно всматриваясь в ее лицо. Не дождавшись ответа, он крепко сжал обе ладони Джини и заставил ее вновь посмотреть на себя:

– Вот что мы сейчас сделаем: мы уедем. Немедленно. Хорошо? Вылетаем из Парижа вместе, первым же рейсом. Возвращаемся в Лондон, в нашу квартиру, или едем еще куда-нибудь. В спокойное место, где никто не помешает нам как следует все обсудить. Еще не все потеряно. Но действовать нужно без промедления. Прямо сейчас. Любимая, посмотри же на меня. Ну скажи хоть слово. Скажи «да».

Джини колебалась. Ее ответом было молчание. Поняв это молчание, он отпустил ее руки и отстранился от нее:

– Так ты не согласна?

– Паскаль, дай мне только день-два, и я соглашусь на все. Да, я хочу быть с тобой. Я хочу этого больше всего на свете. Но не могу уехать с тобой прямо сейчас. Умоляю тебя, не сегодня. Уехать отсюда в этот момент для меня невозможно. Мне нужно довести до конца важное дело. Я уже говорила тебе: исчезла совсем еще молоденькая девушка. И я… Я должна найти ее. Я должна найти человека, с которым она сейчас вместе. На этом человеке – две смерти. И я не могу просто взять и в одну секунду все бросить.

Снова наступило молчание. Молчание, от которого Джини стало жутко. Душа ее разрывалась от невысказанного – словно огромная массы воды, копившаяся много дней, грозила вот-вот прорвать плотину. Но она не могла произнести ни слова. Паскаль был снова вне себя от ярости. И куда только подевались нежность и обеспокоенность, только что читавшиеся на его лице…

– Понятно, – смерил он ее долгим холодным взглядом. – Одно только уточни, какое именно дело ты не можешь бросить: свою работу над статьей или того мужчину? Какое из этих двух дел для тебя важнее, Джини? Хотелось бы знать.

– Работа, – коротко ответила Джини. – Роуленд Макгуайр тут совершенно ни при чем. Я уверена, что если попрошу его, то он уедет, вернется в Лондон…

– Ты в самом деле так думаешь? Не вполне разделяю твою уверенность. Отчего-то не очень верится, что этот человек просто так согласится с тобой расстаться. Сомневаюсь, чтобы он безропотно возвратился в Лондон. Во всяком случае, по его физиономии этого не скажешь.

– Перестань, Паскаль, ты же ничего не знаешь. Он наверняка раскаивается в том, что произошло, и попытается загладить…

– Милая, ты что, за полного идиота меня принимаешь? – Вид его стал почти невменяем. – Ты думаешь, я не знаю, как ведет себя мужчина, действительно чувствующий за собой вину? Говори что хочешь – об одном только прошу: не лги. Ты же всю ночь напролет занималась с ним любовью – я это определил с первого взгляда, едва он открыл дверь. Это было ясно как Божий день, когда он благородно и вдохновенно врал, выгораживая тебя. И ты, черт бы тебя побрал, позволяла ему это делать! Господи Иисусе… – Он взмахнул рукой так яростно, что Джини отшатнулась. – Никуда он не уйдет. И нет у него желания ничего заглаживать. Скорее наоборот. Он недвусмысленно намекнул на это, когда я уходил из вашего проклятого номера.

– Да нет же, Паскаль. Ведь он тогда сказал тебе всего одно слово.

– И одного слова бывает достаточно. К тому же не важно, что он сказал. Я все по его лицу понял! Даже если бы он врезал мне с размаху, то и тогда вряд ли смог бы выразиться более красноречиво. Ты отлично знала это. И сейчас знаешь! Ты же в глаза мне смотреть не можешь. Одно из двух: ты или мне лжешь, или себе самой. Ведь вы не просто быстренько перепихнулись, после чего сразу же пожалели о содеянном. Или именно так все и было? Что скажешь, Джини?

– На этот вопрос я отвечать не стану.

– Уже ответила. – Пытаясь сдержать бешенство, он отвернулся, но тут же снова повернулся к ней лицом. – Не пытайся сделать так, чтобы решение за тебя принял он. Ты должна решить все сама. Это должен быть твой выбор. – Он выдержал паузу. – Хорошенько подумай, потому что это решение будет окончательным – его уже не изменишь ни завтра, ни через неделю. – Его взгляд, исполненный гнева и горечи, будто пронзил ее сердце. – Мы уже бывали здесь раньше, – продолжил Паскаль. – Выбирай, Джини. Можешь назвать это выбором между мною и историей, над которой ты сейчас трудишься. Самолет вылетает через час, и я улечу на нем. С тобой или без тебя. Ах, чтоб вас всех!.. – Нервы у него окончательно сдали, и он изо всех сил грохнул в стену кулаком. – Думаешь, я на колени перед тобой встану?

Думаешь, напоминать буду, какими мы с тобой были, какие слова друг другу говорили? Ничего этого не будет. Ни хрена! Если любишь, поедешь со мной. Если нет, значит, весь минувший год, большой кусок моей жизни – ошибка. Так выбирай же, Джини, не тяни. Я не буду долго ждать.

– Как ты можешь говорить так? Как можешь так поступать? Разве я когда-нибудь ставила тебя перед таким выбором? – Она открыто посмотрела ему в лицо, перейдя в наступление. Теперь она не оправдывалась, а обвиняла. – Целых девять недель тебя не было со мной. Ты говорил, что уедешь всего на три недели, самое большее на четыре. Но их было девять. А разве я тебе сказала хоть слово? Говорила тебе: «Паскаль, если любишь меня, первым же рейсом из Сараево лети сюда, ко мне»? Говорила или нет?!

– И ты еще сравниваешь обстоятельства, в которых мы находились? Боже правый, да в своем ли ты уме? Я что, путался там с другой женщиной? Нет, не путался. Я был верен тебе, потому что не мог иначе. И тебе это было прекрасно известно. Я никогда не давал тебе повода усомниться в моих чувствах к тебе – ни когда разговаривал с тобой по телефону, ни когда писал тебе письма. И сейчас я не прошу тебя выбирать между мною и твоей работой. Я всего лишь прошу тебя определиться, кто тебе дороже – я или тот мужчина, который затащил тебя вчера вечером к себе в постель…

– Повторяю, он не делал этого. Мне нужно несколько дней – только несколько дней, и все. Паскаль, я не могу сейчас объяснить тебе всего. Но в Амстердаме я поклялась себе, что доведу это дело до конца…

– Ты много в чем клялась, – махнул он рукой в сторону писем, валявшихся на кровати. – Может, напомнить тебе те клятвы, которые ты давала мне? А то уж подзабыла, видно. Хотя, наверное, ты придавала своим словам не слишком большое значение…

– Неправда, Паскаль. Ну как ты не понимаешь? Я не пытаюсь ни в чем оправдываться. Ты просто должен понять: пока ты был в Сараево, жизнь не стояла на месте. Я была совсем одна, и так неделя за неделей. То, что я увидела в Боснии, все во мне перевернуло. Но я не могла сказать тебе об этом. Не могла сказать, какая черная меланхолия, какое отчаяние, какое бешенство охватывают меня порой. Я хотела, чтобы ты не был ничем связан, чтобы спокойно работал, и молчала, даже когда мне хотелось во весь голос завопить о том, как мне тебя не хватает. Знаешь ли ты, как трудно бывает молчать об этом? Недели шли, но я была уверена, что ты вернешься хотя бы к Рождеству. Я верила в это – я ведь тоже умею прокручивать в голове фильмы. Ты никогда не задумывался об этом, Паскаль? Как бы то ни было, я тоже не обделена воображением. И каждый день я смотрела фильм о Рождестве. Там были кадры, которые, возможно, покажутся тебе глуповатыми. Наше первое Рождество вместе. В нашей квартире. Под наряженной елкой. Да, я купила елку и звезды для нее. Купила тебе подарки, так старалась упаковать их покрасивее. А ты не приехал…

– Джини… – Он потянулся к ней. – Милая, о чем ты? Ты же никогда ничего подобного мне не говорила. Ведь на Рождество ты сама мне сказала, что все ерунда. Что, мол, устроим Рождество, когда я вернусь…

– Да, сказала… – Слезы безудержно катились по ее щекам. – Я только говорила так. А думала, чувствовала совсем другое. Я так надеялась, так верила, что ты поймешь. Я думала: «Не навек же Паскаль там остался. Он наверняка по мне скучает, рвется ко мне душой». И именно в то время я увиделась с Элен. Я с ней как-то раз обедала, и она сказала мне…

Паскаль вплотную приблизился к Джини и уже собирался дотронуться до ее плеча, но при упоминании имени бывшей жены застыл на месте словно громом сраженный.

– Как? Ты виделась с Элен? Когда? Ты ничего не говорила мне об этом.

– Накануне Рождества. Я видела: она считает меня дурочкой, потому что знает тебя лучше, чем я. Она была абсолютно уверена, что ты не приедешь ни на Рождество, ни на Новый год. Она рассказала мне, как это у вас бывало, когда она была за тобой замужем. Как никогда не могла поймать тебя, когда ты был в разъездах. Как приходилось ей одной возиться с Марианной. И я подумала: «Да, так и есть. Паскаль – очень целеустремленный человек, и именно за это я люблю его. Беда вот только…» – Она запнулась на полуслове. Глаза Паскаля потемнели от ярости, и он схватил ее за руку.

– Договаривай, – велел он. – В чем беда?

– В том, что при этом гибну я. Оттого, что никогда не знаю, где ты, жив ты или нет. Оттого, что не могу рассказать тебе, что у меня на душе. А именно это угнетало меня больше всего. И когда Элен сказала, как все было у вас с ней, я подумала: «Так же и со мной было бы, если бы у меня был ребенок от Паскаля. Я превратилась бы во вторую Элен. А ребенок стал бы второй Марианной. И ты был бы приходящим папой». Именно так говорила о тебе она.

– Боже правый, не смей говорить так! – Больно схватив Джини за плечи, он с силой встряхнул ее. – Да ты на себя сперва посмотри… – Он обеими ладонями резко повернул ее лицо к себе. – На твоем горле я вижу отпечатки лап этого мужика. Я вижу следы его поцелуев. От тебя за версту разит его духом, и ты еще смеешь говорить мне о моих жене и ребенке? Ты, которая отлично знает, что это был за брак, каким это адом было для меня! Да если бы не дочь…

– О да, я знаю: Марианну ты любишь… – Джини дернулась, попытавшись вырваться из его цепких пальцев. – Интересно, с какой целью ты сейчас в Париже, а? Скажи, Паскаль, только не лги мне. Не говори, что внезапно захотелось увидеть меня. Я знаю, что заставило тебя наконец объявиться. Причина вовсе не во мне. Ты приехал, потому что на следующей неделе – день рождения Марианны…

И тогда он ее ударил – так сильно, что Джини рухнула на пол. Стукнувшись о ножку кровати, она скрючилась, закрывая от побоев лицо. Прежде Паскаль никогда не бил ее, и это оказалось столь неожиданно и больно, что у нее потемнело в глазах. Паскаль рывком поднял ее с пола.

– Как у тебя язык повернулся? Как?! – исступленно трясся он. – Выходит, все, что я тебе говорил, – вранье? Значит, нет больше мне веры? Легко же ее оказалось разрушить – стоило один лишь раз поболтать с моей бывшей женой. Нечего сказать, хорошее оправдание для того, чтобы залезть в кровать к мужику, которого знаешь всего три дня, и кувыркаться с ним всю ночь до зари. Господи Иисусе… – Он с отвращением оттолкнул ее от себя. – Только не говори ничего, не надо. А главное – ни слова о Марианне. Да, ты права, я люблю свою дочь и потому не желаю, чтобы твои уста произносили ее имя.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сама прекрасно знаешь. Мы оба знаем. – Паскаль сделал глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться. – Извини, что ударил. Не хотелось, чтобы именно этим все завершилось. Но так уж получилось. Я, пожалуй, пойду. А то, если останусь, не дай Бог ударю еще раз. Я… – Он обвел комнату пустым взором слепца. – Был у меня в Боснии один момент, когда я подумал… Хотя, впрочем, какое имеет значение, что я думал… А о Марианне – больше ни слова. У тебя нет детей, тебе этого не понять. Не понять этой радости и этого чувства вины, когда из кожи вон лезешь и все равно чувствуешь, что делаешь недостаточно. Вот я и пахал как вол… – В его взгляде мелькнула боль. – Похоже, Элен забыла об этой части уравнения. Но как бы то ни было, мне приходилось содержать ребенка и жену. Мой хлеб – фотография. Я фотографирую войну. А это не та работа, на которой протирают штаны с девяти утра до пяти вечера. С этой работы не приходят каждый раз в одно и то же время, чтобы съесть свой ужин в кругу семьи. Она знала об этом, когда выходила за меня замуж. Когда родилась Марианна, мы составляли планы: куда я поеду и когда вернусь, как распределю свое время, чтобы хватило на возню с дочкой. Если верить Элен, все окончилось полным крахом и, конечно же, по моей вине. Я понадеялся… – Паскаль на секунду замялся. – Я надеялся, что ты увидишь все по-иному. Но это уже в прошлом. Ты выслушала мою бывшую жену и вынесла свое суждение. Теперь я понимаю, что произошло минувшей ночью. Я ухожу. Не вижу смысла продолжать. От этого только больнее нам обоим.

– Но я хотела от тебя ребенка! – выкрикнула Джини и сделала движение навстречу ему, однако сдержалась. – Ах, Паскаль, неужели ты ничего так и не заметил? Неужели не догадался? Это началось в Боснии. Быть может, в Мостаре. Потому что я так сильно любила тебя, и мы видели так много смертей. – Ее голос сел от волнения, лицо болезненно скривилось. – Я знала, что это неосмотрительно. Видела, что ты не хочешь этого. Но это было сильнее меня, я не могла отделаться от этого желания. Я хотела от тебя ребенка настолько, что больше ни о чем не могла думать.

Наступило молчание. Паскаль выслушивал ее сбивчивое признание внимательно, с лицом, похожим на застывшую белую маску. Когда Джини замолчала, он только сокрушенно развел руками, будто отказываясь от того, что когда-то было ему очень дорого.

– Понимаю. – Его лицо оставалось по-прежнему непроницаемым. – Понимаю, что ты чувствовала. Почему же ты так и не собралась рассказать мне об этом?

– Почему? Потому что у меня есть чувство собственного достоинства, есть гордость, черт возьми. Потому что не хотела, чтобы мне пришлось упрашивать тебя. Потому что такие решения принимаются двумя людьми, а не одним человеком, и принимаются с радостью! Вот почему…

Подавив дрожь в голосе, она продолжала говорить, но постепенно до нее начало доходить, что все это бесполезно. Она изливала ему душу, открывая то сокровенное, что копилось в ней месяц за месяцем. Кажется, в какой-то мере он был даже тронут этим, но тем не менее оставался непреклонен. Ее искренний порыв не находил у него отклика.

Джини растерянно замолкла. Паскаль некоторое время продолжал смотреть на нее, а потом вздохнул.

– Хотелось бы верить, что ты сейчас говоришь действительно то, что думаешь. – Его глаза поначалу беспокойно забегали, однако вскоре снова остановились на ее лице. – Но мне больше нечего сказать тебе. Жаль, что ты не сказала всего этого вовремя. Кто знает, может быть, я отреагировал бы на твои слова совсем не так, как ты это себе представляла. А теперь… Наверное, после разговора с Элен тебе окончательно расхотелось обсуждать со мной эту тему. Должно быть, она открыла тебе глаза на то, каким никудышным отцом я буду для твоего ребенка.

От этих холодных слов кровь бросилась Джини в лицо.

– Нет, все было не так, – возразила она. – И совсем не то я думала, во всяком случае, не совсем то. Говорю же тебе, я была нездорова, мысли путались в моей голове. И еще я боялась, ужасно боялась. Ведь у тебя уже есть ребенок. Возможно, тебе не захотелось бы иметь второго – от меня. Я…

– Несомненно, я был бы против того, чтобы решение на этот счет принималось в Боснии. – Его голос оставался по-прежнему холоден. – Такое решение предопределяет твою жизнь на ближайшие восемнадцать-двадцать лет, и было бы в высшей мере неразумно принимать его в зоне военных действий, когда оба мы испытывали сильнейшее нервное напряжение. К тому же ты постоянно твердила мне, насколько важна для тебя твоя работа. Ты, кстати, и сейчас мне об этом напомнила. Таким образом, я наверняка предложил бы тебе повременить с этим до возвращения в Лондон, обдумать все получше… – Замолчав, он поднял с пола сумку с фотопринадлежностями. – Сейчас об этом в любом случае говорить уже поздно. Вопрос снят с повестки дня. У тебя составлен детальный список требований к будущему отцу твоего ребенка. Я этим условиям не соответствую. Ты ясно дала мне это понять.

– Паскаль, я знаю, что ты хочешь сейчас мне сказать. Умоляю тебя, не надо. Ведь я хорошо знаю тебя: ты никогда не берешь своих слов назад…

– Понимаю, как тебе больно, и все же не сказать тебе этого я не вправе. – Посмотрев на нее ясным взглядом, Паскаль медленно направился к двери. – Да, у меня есть ребенок, и я прекрасно знаю, как много обязательств это налагает. Но скажи, Джини, когда ты составляла требования к отцу твоего будущего ребенка, тебе не приходило в голову, что и у меня могут быть определенные требования? А ведь я достаточно четко представляю, чего хочу от своей будущей жены, матери детей, которые у нас могут появиться. И в данном случае… – Он ненадолго замялся. – В данном случае мне бы в первую очередь хотелось быть полностью уверенным в том, что наша любовь взаимна. Что это именно та любовь, которая не знает компромиссов, не проходит со временем. Что этой любви сопутствуют ответственность, верность. Ну и все прочее… – В его голосе зазвучала горечь. – И наконец, как большинство нормальных мужчин, я хотел бы быть абсолютно уверен в том, что ребенок, которого родит мне жена, действительно мой. – Паскаль выдержал многозначительную паузу. – Я знаю, очень часто ты не видишь в целом мире никого, кроме себя. Но, даже несмотря на это, я верю, что уж такие-то вещи ты понять способна. – Последний упрек прозвучал спокойно, даже мягко, а потому особенно больно уколол ее. Никогда в жизни еще ей не бывало так стыдно. Глухо застонав, она протянула к нему руку.

– Паскаль, подожди, не уходи. Да, я поступила омерзительно, но я все равно люблю тебя, люблю по-прежнему. И то, что ты говоришь, невыносимо для меня. Это ужасно, ужасно… Честное слово, я очень сожалею, что все так получилось, и готова пойти на что угодно, лишь бы повернуть время вспять, уничтожить, вычеркнуть из жизни то, что произошло. Ты же верил мне, Паскаль, и сейчас я бы, кажется, все сделала, чтобы вернуть твое доверие. Умоляю тебя, давай попробуем преодолеть это вместе, оставить позади. Ты же сам говорил, что мы могли бы постепенно…

– Это было около часа назад. Как странно. – Он перевел поблекший взгляд с ее лица на свои часы. – Да, всего лишь час, а впечатление такое, будто целая жизнь. За этот час было многое сказано. Ты говорила мне, как страстно хотела от меня ребенка. Ты говорила это с таким лицом… Наверное, именно таким оно и запомнится мне навсегда. – Он потупился. – И все же это желание не помешало тебе пойти в постель с почти незнакомым мужчиной, не так ли? А сама ты не помешала ему лгать мне в лицо, когда он выгораживал тебя… – Его голос дрогнул. – И ты называешь это любовью, Джини? Если да, то я такой любви не приемлю. Я, наверное, скорее умер бы, чем поступил с тобой так же. Я… Знаешь, лучше я, пожалуй, все-таки уйду. С меня хватит. Ты очень изменилась, Джини. – Паскаль взял ее за подбородок. – Ты всегда была такая… открытая, откровенная. Прямая. А сейчас юлишь, меняешь убеждения. Сперва утверждаешь одно, через секунду – совсем другое. Кто виноват в этом? Война? Мое отсутствие? Мужчина, которого ты едва знаешь? Хоть раз скажи мне правду.

Джини посмотрела ему в лицо долгим взглядом.

– Все вместе, – тихо ответила она. Услышать ее признание было ему так же больно, как и ей произнести эти слова вслух. Его лицо страдальчески сморщилось, потом он отвернулся от нее.

– Во всяком случае, сказано без утайки. Что ж, и на том спасибо. – Паскаль подошел к двери, приоткрыл ее и оглянулся.

– А ведь я мог поцеловать тебя. Мне хотелось, очень хотелось. Ты заметила?

– Да.

– И все же лучше не расслабляться, – пожал он плечами. – Если уж на что-то решился, то нужно идти до конца. Без колебаний. Ты так не считаешь? Сейчас я должен успеть на самолет. К тому времени, когда ты вернешься, моих вещей в квартире уже не будет. Прощай, Джини.

С этими словами Паскаль вышел. Именно так, как она и ожидала. Дверь за ним закрылась тихо, без стука. С лестницы донесся удаляющийся звук шагов. Джини бросилась сначала к двери, потом к окну и увидела, как он вышел из гостиницы, пересек узкую улочку, быстрым шагом прошел через сквер. Высокая, устремленная вперед фигура становилась все меньше. Вот он ловит такси, садится внутрь… Его самоуверенность и решимость в самом деле были абсолютны. Паскаль ушел, не оглянувшись.

Снова не видя ничего от слез, Джини медленно подошла к кровати. Подняв с покрывала свои письма, в разное время написанные ему, она исступленно прижала их к груди. Слова Паскаля в кровь изранили ей душу, и то, что эти письма, этот талисман, который так долго хранил его, он бросил здесь, делало боль еще острее. Джини смотрела на стены комнаты, на этот безмятежный узор обоев с нимфами и пастушками. Стыд, сожаление и неопределенность словно осенний дождь орошали ее воспаленный мозг холодными, неприятными каплями. На душе было промозгло. «Почему я не побежала за ним?» – мелькнуло в голове. Но тут же в ее душе поднялась новая мощная волна сопротивления, чуть ли не бунт.

Ей было почти тридцать – детородный возраст скоро будет позади. Каждый прошедший месяц – упущенная возможность. И эта жажда иметь ребенка… Понял ли Паскаль по-настоящему, о чем она ему говорила? Может, понял, а может быть, и нет. «Ну решайся же, решайся!» – приказала она себе, ходя по комнате из угла в угол. Какая-то очень важная мысль ускользала от нее. И тут ей пришло в голову, как, кажется, приходило и минувшей ночью – если, конечно, память не обманывала ее, – что она вполне могла забеременеть. Да, вполне возможно, что внутри ее сейчас зарождается крохотная новая жизнь.

Мысль о такой возможности привела Джини в ужас. Замерев на месте, она с предельной ясностью осознала, что, каким бы ни было ее решение о том, как жить дальше, тело ее уже приняло самостоятельное решение – решение окончательное и бесповоротное. Ужас углублялся, и по жилам женщины разлилось какое-то нездоровое возбуждение, почти истерическая радость. Она попыталась представить себе, что такое быть матерью, причем не вообще матерью, а именно в сложившихся обстоятельствах. Последствия подобной жизненной перемены казались столь огромными, что сознание просто отказывалось их воспринимать. Ей не оставалось ничего иного, как найти прибежище в заурядном фатализме. Это было типично женской реакцией на вызов судьбы: а-а, будь что будет…

«Погоди, – сдержала себя Джини. – Так решения не принимаются». Прежде всего следовало уяснить себе, что ни Паскаль, ни Роуленд к этому никакого отношения иметь не будут. Она и до этого смутно чувствовала, что поступается чем-то очень важным. Теперь же не было никаких сомнений относительно того, что она теряет.

Однако осознание беспощадной истины, заключающейся в том, что она, по сути, остается в одиночестве, вернуло ей уверенность в себе, позволило почувствовать почву под ногами. Все еще прижимая письма к груди, Джини снова подошла к окну. Перед ее глазами привычно возникли короткая полоска Сены и кусок базилики Нотр-Дам, напоминающий нос гигантского корабля.

Она вспомнила мать Аннеки и обещание, данное себе самой. И побежала прочь из комнаты, вниз по лестнице, на улицу. «Работать», – приказала себе Джини, спеша обратно в «Сен-Режи». Номер 810 оказался пуст. Роуленд Макгуайр уже ушел. В строгом соответствии с распорядком дня.

 

15

«MORTE D'UNE LEGENDE», – извещал крупный заголовок на первой полосе газеты, свежий номер которой был доставлен Линдсей рано утром, едва она встала с кровати. Под заголовком располагалась известная фотография, принадлежащая Битон, на которой была изображена смеющаяся молодая женщина с короткими волосами, прикрывающая лицо обеими ладонями. Линдсей принялась прилежно переводить пространную статью.

Ее французский был вполне сносен, однако похвалиться, что знает его хорошо, она не могла. Между тем статья была на редкость высокопарной, и Линдсей с немалым трудом приходилось продираться сквозь частокол лирических отступлений. Насколько можно было судить, «гвоздем» статьи было художественное изложение биографии Марии Казарес. Одно было несомненно: менее чем через сутки после кончины несчастной женщины из нее уже начинали творить некий эпохальный символ.

Но символ чего? Линдсей полезла в словарь. Кое-что постепенно обретало более или менее четкие контуры: Казарес – символ современной женщины и современной женственности, раскрепощенной благодаря неустанной деятельности усопшей. Во всяком случае, так утверждал автор, апломба которому было явно не занимать. Получалось, что, если бы не Казарес, женщины вряд ли когда-нибудь поняли бы, кто они есть на самом деле. Еще, оказывается, она была символом Франции вообще, поскольку служила воплощением таких чисто французских добродетелей, как элегантность, тонкий вкус и шик. Последний абзац по части гипербол уже просто выходил за любые рамки – автор-мужчина, видно, окончательно потерял рассудок, упившись собственным витиеватым слогом не меньше, чем вином. «L'eternelle feminine, – разбирала Линдсей убористый шрифт, пытаясь справиться с замысловатым синтаксисом, – une femme solitaire, unique et mysterieuse…»

Вот, кажется, еще немножко, и… Казалось, ей почти удалось ухватить смысл того неуловимого, неосязаемого понятия, названного вечной женственностью. Но, увы, тайна так и осталась тайной. Линдсей в раздражении отбросила газету в сторону. До чего же это банально, подумалось ей, – дать установку на то, что Казарес – это женщина-загадка, и поручить искать отгадку мужчине.

Линдсей не выспалась и потому, наверное, чувствовала себя взвинченной. Приблизившись к окну, она посмотрела на улицу. День только еще начинался, но достаточно было одного взгляда на хмурое небо, чтобы не осталось ни малейшего сомнения в том, что денек будет так себе. Ветер быстро гнал низкие облака, безжалостно гнул ветви деревьев и поднимал мелкую рябь на серой, ленивой поверхности Сены. И воздух был таким же серым и водянистым, предвещая только одно: дождь, дождь, дождь… Не поймешь, как это и назвать: то ли свет, то ли мгла, то ли воздух, то ли туман.

Вдали, на противоположном берегу реки, Линдсей заметила высокого темноволосого мужчину. Остановил такси, влез внутрь и укатил прочь. «Странно, – рассеянно подумала она, отворачиваясь от окна. – Очень похож на Паскаля».

Стены гостиничного номера начинали давить на нее. Чтобы убить время, Линдсей позвонила сперва домой и поговорила немного с Томом, потом направила повторный факс своему человеку в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке, который до сих пор не откликнулся на ее вчерашнее послание. И наконец, после некоторых колебаний, рискнула набрать номер Роуленда. Было уже девять утра, а потому можно было не опасаться возникновения щекотливой ситуации, если трубку вдруг поднимет Джини.

Длинные гудки следовали один за другим, а трубку все не брали. Тогда, все еще изнывая от непонятного беспокойства, она направилась в апартаменты, которые газета «Корреспондент» облюбовала под походный штаб. Пикси, одетая в вязаное платье, больше похожее на рыболовную сеть, была уже на месте. Линдсей, забрав свой пропуск на пресс-конференцию, которую устраивал утром Дом Казарес, и осведомившись на счет каких-то несущественных деталей, собралась уже было уйти, но вдруг задержалась в дверях:

– А насчет пропусков для Роуленда и Джини ты позаботилась?

Пикси, не слишком сдержанная на язык и в душе искренне не понимавшая, как вообще можно хранить секреты долее пяти минут, незамедлительно отрапортовала с многозначительной улыбочкой:

– Ясное дело. Еще вчера вечером им в номер отправила. – За этим последовала деликатная пауза. – И как это Макгуайру удалось отхватить этот номер? Уж я, кажется, чего только не делала, чтобы он мне достался, – и плакала перед начальством, и в припадке билась, и телом торговать была готова. Ан нет – фигушки!

– Нашла чему удивляться. Роуленд все же персона поважнее, чем ты, человек влиятельный, – равнодушно произнесла Линдсей.

Улыбка на лице Пикси стала еще шире. Это было верным признаком того, что в следующую секунду из ее уст польется поток сплетен, домыслов и вполне достоверных подробностей редакционных интриг.

– Да уж, пожалуй, – лукаво согласилась Пикси. – Он у нас вообще та-акой мужчина. Просто невозможно отказать…

– Что ты этим хочешь сказать?

– То, что это все равно показалось мне странным. Она с ним в одном номере – и это всего через несколько часов после того, как он же сам ее уволил…

– Что?! Роуленд ее уволил? – Линдсей, не веря своим ушам, потрясла головой. – Нет, Пикси, что-то ты напугала. Я их обоих вчера вечером видела. У тебя явно с головой что-то не в порядке.

– Да их все вчера вечером вместе видели, – небрежно процедила Пикси. – Отель нашим братом-щелкопером битком набит – никуда не скроешься. Все видели, как они вместе куда-то уходили на ночь глядя, а потом вместе возвратились. Чего там думать? Только на лицо ее посмотрела бы, и сразу бы тебе все ясно стало: от души погуляли.

– Что за чушь! – вспылила Линдсей. – Позже я была с ними. До глубокой ночи. Они работали – только и всего.

– Работали? И надолго их хватило?

– Слушай, Пикси, я целых два часа провела вместе с ними в одном номере, а то и больше. И мы работали. Все трое.

Понимаешь? А тебе не мешало бы взяться за работу прямо сейчас. Все какая-то польза, чем попусту языком молоть.

Она направилась к двери, надеясь в душе, что ее ложь поможет сдержать поток сплетен, но опять задержалась в последний момент.

– А откуда ты, собственно, взяла, что Роуленд уволил Джини?

– Ниоткуда ничего я не взяла. Я сама точно знаю. Мне вчера вечером Тони из Лондона позвонил. Макгуайр незадолго до этого в своем кабинете по телефону разговаривал. Дверь была закрыта, но Тони все слышал. Вернее, не мог не слышать, потому что, по его словам, Макгуайр орал так, что его, наверное, на самой Пиккадилли слышно было.

Линдсей тяжело вздохнула. Тони можно было верить. Он был последним увлечением Пикси, причем не просто увлечением, а самым настоящим влюбленным, готовым ради своей пассии на все что угодно. Этот парень работал мелким клерком в отделе обозревателей, и через коридор от его рабочего места располагался кабинет Роуленда Макгуайра.

– Извини, Пикси, – непреклонно проговорила она, – но на сей раз твой Тони наверняка ослышался. Говорю же тебе: я была с ними. И никто Джини не увольнял.

– Значит, уже успели восстановить, – быстро стрельнула в ее сторону глазами Пикси. – В вестибюле все так и решили. Но раньше он ей точно объявил об увольнении, а он слов на ветер не бросает. Тони мне рассказал, что она здорово обделалась в Амстердаме, ну наш Макгуайр и взбеленился. Наговорил ей всякого, еще и Паскаля Ламартина приплел. Тони говорит, что его самого, наверное, кондрашка хватил бы, если бы на него начальство так наехало. Уж если Макгуайр из себя вышел, добра не жди – это всем известно. Так разносить пойдет, что только держись. Самое лучшее в подобном случае – заползти в щель под плинтусом и тихо там скончаться. Но уж такого, если верить Тони, от него еще никто не выслушивал. Он, до того как шмякнуть трубку, ей раз семь проорал, что она уволена. А потом вылетел из своего кабинета как ошпаренный – глазищи зеленые, как у кота горят. Но, прежде чем уйти, все-таки отмяк немножко, успокоился… – Пикси снова томно вздохнула. – Жаль, я сама не видела. Нет, это просто чудо, а не мужчина. Ты можешь себе представить, что это за чудо, когда он в бешенстве? Обожаю страстных мужчин. Обожаю…

– Пикси, ради всего святого…

– Обожаю – и точка. Покажи мне хоть одну женщину, которой темпераментные мужики не нравятся. Если даже такая и сыщется, значит, все равно врет, подлая. А я тебе честно говорю, как на духу. При одной мысли о том, каков Макгуайр в ярости, у меня соски дыбом встают…

– Довольно, Пикси, избавь меня…

– Одни глаза его чего стоят. – По спине Пикси пробежала сладострастная дрожь. Теперь, когда она вошла в раж, остановить ее было не так-то просто. – А волосы черные! А голос! А мускулы! А высокий рост! К тому же, я слышала, в постели он – само совершенство. Причем до такой степени совершенство, что на следующий день едва ноги волочишь. Хотя, спрашивается, зачем их волочить-то? Скажу тебе по правде, я сама и не пошла бы никуда – так и осталась бы лежать в постели, мечтая о новых чудесных мгновениях…

– Пикси, прекрати немедленно! Меня вовсе не интересуют твои сексуальные фантазии.

– Какие еще фантазии? Это чистая правда. Все чуть ли не запротоколировано. Есть у меня одна девчонка знакомая…

– Пикси…

– Так вот, она всем мужикам выставляет баллы, понятно? Высшая оценка – двадцать пять баллов. Здесь все учитывается – изобретательность, выносливость, проницательность, нежность, забота о партнерше, физические данные, «выход готовой продукции»…

– Какая еще проницательность? Что это за девица?

– И ты знаешь, какую оценку она выставила Макгуайру? Сто баллов! Все рекорды побил. И ее на обе лопатки уложил. К тому же учти, оценка эта – результат серьезного исследования. Она провела опрос, и оказалось, что многие другие тоже находятся под глубоким впечатлением. Но у него, видишь ли, есть особые правила.

– Правила? – переспросила Линдсей голосом умирающей.

– Да, – доверительно понизила голос собеседница. – Он всегда заранее – понимаешь? заранее! – договаривается с женщиной, чтобы в дальнейшем между ними не возникло никаких недоразумений. Все с самого начала должно быть ясно как Божий день: только секс! Ну, может быть, в дальнейшем дружба, но не более того. Никаких серьезных отношений, никаких обязательств ни с одной из сторон. Таковы его условия, и он неизменно придерживается их. Никаких тебе телячьих нежностей, никаких «дорогих-любимых», никаких личных откровений. Мне моя знакомая говорила, что, завершая с ним роман, знала о нем не больше, чем когда у них это только наклевывалось. Она от злости на себе волосы готова была рвать. – Пикси уставилась на Линдсей долгим многозначительным взглядом. Линдсей в это время вела в душе отчаянную борьбу с собственными инстинктами – самыми вульгарными из тех, что были в ней заложены. В конце концов победу одержали инстинкты.

– И долго она?..

– Два месяца. Кажется, абсолютным рекордом было два с половиной. Это произошло несколько лет назад, сразу после того как он вернулся из Вашингтона. Если ей верить, Макгуайр обращается с женщинами как робот, машина бездушная. Начинается все с того, что он зачитывает партнерше свод ограничений: этого нельзя, того не моги… Но той девчонке все равно было: она в него сходу втрескалась – он еще и первого предложения не закончил, а она уже на все была согласна. Тут уж ничего не поделаешь: любовь зла, сама знаешь… А наутро, когда она выползла из постели и, как я уже говорила, еле на ногах стояла, то дала себе торжественное обещание стать первой, которая заставит его, подлеца, отступить от собственных правил.

– И конечно же, ничего не добилась, – уверенно подытожила Линдсей. – Послушай, Пикси…

– А уж как старалась! – продолжала толковать Пикси, ничего не слыша и не видя вокруг. Слова лились из нее как из рога изобилия. – Сперва думала, если не будет подавать виду, что без ума от него, то получит хоть какой-то шанс. Все терпела и рассчитывала: «Ну хорошо, еще неделя, и он скажет мне «милая». С сексом все в порядке, о лучшем и мечтать не приходится. Вот она и прикидывает: должен же быть какой-то прогресс! Да только не было никакого прогресса, – сокрушенно вздохнула рассказчица. – И вот однажды ночью она не выдерживает и, расчувствовавшись, выкладывает ему все, что у нее на душе накипело. Чем подписывает себе смертный приговор. На следующее утро – все, шабаш, кранты. Макгуайр непреклонен. Конец фильма.

Линдсей начала потихоньку продвигаться к двери.

– Говорю тебе, она все средства перепробовала, – шла за ней по пятам Пикси, и Линдсей невольно остановилась. – До того дошла от любви своей отчаянной, что составила сумасшедший план: решила забеременеть от него. Вбила себе в голову, что если ей это удастся, то ему волей-неволей придется отказаться от своих железных принципов. Вот и перестала принимать пилюли, а ему – ни словечка. Но только и это не помогло. Презервативы, – пояснила Пикси, многозначительно взглянув на ошеломленную слушательницу. – Причем всегда, в любой обстановке. Потому что в деле он настолько же осторожен, насколько горяч. И уж как она, бедняжка, ни крутилась, а все равно провести его не смогла. А она девушка с воображением – это уж ты мне на слово поверь, – и настойчивости ей не занимать.

Линдсей в смятении почувствовала, что щеки у нее стали багровыми, как свекла. Обернувшись у двери, она выпалила:

– Пикси, прекрати сию же секунду! Нам вообще не следовало заводить этот разговор.

– Почему же это?

– Потому что не надо. Вряд ли ты это поймешь. Можешь считать, что это из-за разницы в возрасте: у старой дуры свои причуды. К тому же речь о человеке, которого мы обе знаем и к которому обе хорошо относимся. Но тем не менее вторгаемся в его личную жизнь, суем нос не в свое дело…

– Хорошо относимся?.. А мне-то казалось, что ты Макгуайра на дух не переносишь. Сама же говорила, что он высокомерный хам и все такое…

– Забудь об этом. Хорошо, нехорошо – какая разница? Подобные сплетни всегда в конце концов причиняют кому-то неприятности и боль. Больше слышать от тебя ничего не хочу! И не хочу, чтобы ты как сорока разносила эти нелепые сплетни повсюду.

– Значит, мне и о Джини даже словечка сказать нельзя? И о номере на двоих?

– Вот именно, нельзя. Во-первых, это не твоего ума дело. А во-вторых, это всего лишь слухи, причем слухи лживые.

– Ну раз ты так говоришь, – обескураженно пожала Пикси плечами, – буду молчать в тряпочку.

– Учти, Пикси, я тебя серьезно предупреждаю. Держи свои вымыслы при себе и не вздумай других баламутить. К тому же, сдается мне, что у тебя непочатый край работы. Потому что если ты сидишь без дела, значит, что-то тут очень не в порядке.

Пикси подняла на нее изумленный взгляд:

– Так ведь все под контролем, Линдсей.

– В таком случае, чтобы сегодня к девяти вечера у меня уже были приглашения на показы Шанель и Готье. И о приглашениях для Маркова позаботься. Кстати, не забудь позвонить ему в отель, чтобы наверняка знать, там ли он, прежде чем отправишь ему билеты с посыльным. Смотри у меня, Пикси, хоть раз споткнешься, хоть раз облажаешься – и можешь считать, что ты уже на улице. У Пикси тоже запылали щеки.

– Я с работой справляюсь, – начала оправдываться она. – Все будет тикать как часики…

– То-то же, – назидательно произнесла Линдсей, выходя в коридор и едва удерживаясь от того, чтобы хлопнуть дверью. Пикси наверняка скорчила ей в спину рожу – и вполне права. Лицо все еще горело. Линдсей чуть ли не бегом выскочила из отеля на улицу и жадно вдохнула влажный воздух, напитанный туманом и моросью.

Сейчас она была, как никогда, зла на саму себя. Как могла она отчитывать Пикси за сплетни, когда сама слушает эти сплетни с открытым ртом? Мало того, начала еще к ее работе придираться – это к Пикси-то, которая любому другому работнику сто очков вперед даст. Линдсей понимала, что предстала перед Пикси в самом неприглядном виде. А что толку-то? Даже если ей и удалось приглушить шушуканье насчет Роуленда и Джини, то вряд ли надолго. Она обернулась и посмотрела сквозь стеклянные двери «Сен-Режи». В вестибюле, как и прежде, яблоку негде было упасть от суетящихся репортеров и съемочных групп. В этой душной теплице слухи множились быстрее, чем бактерии.

Ей внезапно захотелось вымыться. Невозможно было думать без содрогания о том, с каким удовольствием и в каких подробностях люди способны перемывать косточки ближнему. Однако помимо отвращения Линдсей испытывала сейчас и другое чувство – чувство тревоги. Впрочем, за Роуленда можно было не тревожиться: он уже имел устойчивую репутацию бабника, хотя, надо признаться, оказался еще мерзостнее, чем она думала. И если болтовня Пикси станет всеобщим достоянием, то ему скорее всего от этого не будет ни жарко ни холодно. Роуленд относился к категории мужчин, для которых очередная интрижка не Бог весть какое событие в их жизни.

Зато Джини – страстная, импульсивная и зачастую наивная идеалистка Джини – давала серьезный повод для беспокойства. Во-первых, Джини никогда не понимала и почти не замечала того, какое впечатление производит на мужчин. Во-вторых, из множества окружавших ее представителей сильного пола ей нравились лишь единицы. Она была не из тех женщин, которые падки на случайные приключения. Но уж если такая, как Джини, влюбляется, то непременно по уши.

Задумавшись, Линдсей остановилась на набережной и, облокотившись на каменную балюстраду, посмотрела вниз, на Сену. До разговора с Пикси она пыталась убедить себя, что прошлой ночью интуиция подвела ее. Теперь же сомнения одолевали ее еще больше, чем прежде. Очень настораживал один момент в рассказе Пикси – насчет того, что Роуленд уволил Джини, в особенности то, в какой манере это было сделано.

Линдсей знала, как болезненно относится Джини к критике в свой адрес со стороны тех, кого искренне любит и ценит. За эту личную особенность она, несомненно, должна была благодарить своего отца. Долгие годы Джини стремилась доказать ему, что кое-чего да стоит, изо всех сил пыталась добиться его расположения. Но, к сожалению, безуспешно.

Глядя на волны, Линдсей нахмурилась. Она ни разу не осмелилась высказать эту мысль подруге в глаза, но тем не менее была твердо убеждена в том, что опыт общения со своим папашей сыграл немалую роль в появлении у Джини сердечной привязанности к Паскалю Ламартину. По всей видимости, Линдсей знала далеко не все детали зарождения близких отношений между Паскалем и Джини, поскольку та никогда не отличалась словоохотливостью. Однако ей приходилось слышать историю об их первой встрече, которая произошла в пресс-баре в Бейруте. Был в этой истории один аспект, которого совершенно не учитывала Джини, а возможно даже, и Паскаль.

А ну-ка, догадайтесь, что стало искрой, от которой зажегся огонь их взаимной страсти? Враждебность Паскаля к отцу Джини – вот что! Джини с присущим ей чутьем тогда сразу уловила, что Паскаль в душе презирает ее отца – того, на кого она так долго и отчаянно молилась. В тот момент, когда в душу зеленой девчонки только начинали вкрадываться сомнения насчет выдающихся качеств собственного папеньки, в ее жизни появился красивый и страстный романтик, который с первого взгляда проникся презрением к Сэму Хантеру и не преминул со всей прямотой поведать об этом его дочке.

И все получилось как нельзя лучше. Едва на глазах Джини начал рушиться один идол, как ей подвернулся другой. А что, если Джини как раз сейчас обзаводится новым ментором – уже третьим по счету?

Тяжело вздохнув, Линдсей принялась разгуливать вдоль набережной, чувствуя, как внутри ее растет возбуждение. «Чтобы любить по-настоящему, – думала она, – Джини, как и многим другим женщинам, недостаточно просто восхищаться объектом своей страсти. Ей также непременно нужно чувствовать, что она может у него чему-то научиться». Джини испытывала непреодолимую потребность благоговеть перед любимым, преклоняться перед его талантом, силой его личности, его умом, моральными качествами, будучи при этом полностью убежденной в том, что по всем этим статьям она уступает ему. Только так – и никак иначе.

«Типично женская слабость», – сделала вывод Линдсей, признавая в душе, что и сама не является исключением. Джини могла сколько угодно распространяться о равенстве полов и даже всерьез верить, что сама осуществляет это равенство на деле, но Линдсей с неменьшей убежденностью готова была утверждать, что избыток равенства в любви наверняка не пришелся бы ее приятельнице по душе. Никакая другая личность не вызывала у Джини такого душевного трепета, как личность учителя, и ничто не могло притянуть ее к мужчине так, как понесенное от него заслуженное наказание за какую-нибудь провинность. Но не слишком ли жестоко наказал ее Роуленд Макгуайр? Не оставит ли эта расправа в душе Джини кровоточащий след?

Серые волны по-прежнему равнодушно плескались внизу. Женщина, прогуливавшаяся по набережной, продолжала хмуриться. Линдсей отдавала себе отчет в том, что, окажись она на месте подруги, вряд ли легко пережила бы подобную выволочку. Однако было ясно еще одно: с Джини все происходило совершенно по-другому. Линдсей имела уже возможность не раз убедиться в этом.

Вспомнить хотя бы то, что произошло в доме у Макса. Именно резкие и злые слова Роуленда Макгуайра, обвинившего Джини в эгоизме, мгновенно вывели ее из долговременного состояния вялости, хандры и самоедства. Каких-нибудь двух-трех реплик Макгуайра оказалось достаточно, чтобы в момент снять недуг, который Линдсей несколько месяцев безуспешно пыталась лечить с помощью сочувственного кудахтанья и уговоров.

Кажется, в представлении Линдсей понемногу начинала вырисовываться схема, по которой строила свои отношения с мужчинами Джини. Становилось понятным, что если в связи Джини с Паскалем появилась трещина или он, находясь в Боснии, каким-то образом подвел ее, то Джини в результате вполне могла оказаться в объятиях Роуленда Макгуайра.

Что же касается мотивов Роуленда, то тут все яснее ясного, раздраженно подумала Линдсей, отходя от балюстрады. Джини была не просто красива – она обладала какой-то особой притягательностью в глазах мужчин. Линдсей могла из года в год наблюдать, как безудержно, словно мотыльки на свет, устремлялись к ее подруге представители сильного пола. Тем более не мог не почувствовать силы этого сексуального притяжения Роуленд Макгуайр – тот самый Макгуайр, который с методичностью машины менял женщин одну за другой. Для него это могло означать просто очередную интрижку – месяца на два, быть может, на три. Всего лишь упражнение для чресел, к которому сердце не имеет никакого отношения.

Линдсей почувствовала, как негодование в ее душе перерастает в самую настоящую ярость. В подобных ситуациях ее симпатии всегда были на стороне женщины, тем более что из всех подруг Джини являлась для нее самой близкой. Злоба на Макгуайра росла, грозя перехлестнуть через край, пока Линдсей шла в Дом Казарес, где в скором времени должна была начаться пресс-конференция Лазара.

К тому времени, когда она добралась до места, Линдсей успела убедить себя в том, что больше не просто не испытывает никакого влечения к Макгуайру, но даже не чувствует ничего, хотя бы отдаленно напоминающего простое женское любопытство. Торопливые слова Пикси до сих пор набатом звучали в ее голове, и она пришла к окончательному выводу, что Роуленд Макгуайр не кто иной, как холодный и бездушный манипулятор, для которого женщина лишь средство удовлетворения похоти. Казанова, Вальмон, иными словами, мужчина, не заслуживающий в ее глазах ничего, кроме глубочайшего презрения… И тут в густой толпе Линдсей заметила его. Достаточно было ей лишь мельком увидеть это прекрасное лицо, чтобы в ту же секунду забыть все, о чем она только что думала.

* * *

Линдсей не сразу увидела его. Когда она подошла к Дому Казарес, до пресс-конференции оставалось еще полчаса, однако у входа в здание уже бушевал людской прибой. Улица и площадка перед домом были сплошь забиты микроавтобусами, повсюду как грибы торчали белые тарелки спутниковой связи, тянулся телевизионный кабель. Громоздкое оборудование телевизионщиков мешало всем, однако ни капли не стесняло их самих. Си-эн-эн и прочие «киты» американского телевидения были тут как тут. Здесь же мелькали знакомые физиономии техников связи и девушек-распорядительниц из британских телекомпаний Би-би-си и Ай-ти-эн. Французы, итальянцы, немцы, испанцы, японцы – все прибыли в полном составе и разворачивались в боевые порядки. Линдсей в буквальном смысле слова попала в вавилонское столпотворение – люди стояли плотной стеной, со всех сторон звучала разноязыкая речь. Однако в вестибюле давка оказалась еще сильнее. Абсолютно все – и с пропусками, и без оных – норовили как можно скорее прорваться в конференц-зал, чтобы занять места поудобнее. Подобная толчея с элементами потасовки частенько возникала во время показов коллекций, но на сей раз здесь творилось нечто невообразимое. Линдсей физически ощущала какой-то особый, острый запах истерии, исходивший от толпы. Людьми владело не просто желание протиснуться в зал и поскорее занять место, но и другие, более сильные эмоции. Нездоровый ажиотаж на грани исступления был своего рода данью памяти почившей знаменитости. Многие здесь всерьез, почти как личную драму, переживали внезапную кончину Марии Казарес: некоторые дамы еще до начала пресс-конференции начали обливаться слезами.

По пути к дверям конференц-зала Линдсей молила в душе Бога, чтобы ее не затоптали. Ей наступали на ноги, ее пихали, швыряли из стороны в сторону – оставалось только надеяться, что не повалят на пол, что означало бы верную гибель. Сотрудники фирмы Казарес, облаченные в строгие черные костюмы, пытались хоть как-то утихомирить толпу. Но их было слишком мало – бурлящий людской поток грозил смести и разметать и их. О том, чтобы заставить каждого показать на входе пригласительный билет, не могло быть и речи. Линдсей получила по голове длинным штативом с увесистым микрофоном на конце, и по пальцам ее ног прогулялась какая-то особа в туфлях на острых шпильках. Грузный, как медведь, мужик – представитель одного из американских телеканалов – саданул ей локтем под ребро. Линдсей отлетела от него будто пушинка и закружилась в мощном водовороте. Перестав сопротивляться, она позволила толпе нести себя вперед. Перед ее глазами открылся зал, залитый слепящим светом. Вдали виднелась черная сцена, похожая на эстраду, на ней – пюпитр, микрофоны, камеры, а над всем этим – гигантская фотография Марии Казарес, всем известный битоновский портрет, увеличенный до невероятных размеров. Набравшая силу волна вплеснула Линдсей внутрь зала. Тогда-то она и увидела Роуленда Макгуайра.

Он находился буквально в паре метров от нее, чуть в стороне от эпицентра давки. Высокий рост позволял ему видеть всех, кто входил, вернее вваливался, в эту дверь. Как подметила Линдсей, одет Роуленд был в черный плащ и черный костюм. Довершал этот ансамбль черный галстук. Своим строгим одеянием он заметно выделялся на фоне пестрого многолюдья. Его лицо было бледным и сосредоточенным, взгляд не отрывался от дверей. У Линдсей не было и тени сомнения, кого именно он высматривал в этом муравейнике.

Должно быть, Роуленд Макгуайр сразу заметил Линдсей, хотя поначалу не подал вида. Но, выбрав удобный момент, он неожиданно сделал резкое движение вперед. Грузный американец, ранее грубо оттеснивший Линдсей, полетел в сторону с такой силой, что едва устоял на ногах. Крепкие пальцы стиснули локоть Линдсей и вырвали ее из тисков толпы. Все это Роуленд проделал молниеносно, ни на мгновение не сводя глаз со входа.

– Видишь вон того распорядителя? – мотнул он головой в сторону одного из служащих Дома Казарес. – Он держит для нас три места – центральный сектор, четвертый ряд. Иди к нему прямо сейчас и попроси, чтобы он тебя усадил. А я задержусь тут на минутку.

– Целых три места? Да еще стерегут для нас? Черт возьми, Роуленд, как это тебе удается?

– Умение распоряжаться финансами, – натянуто ухмыльнулся он. – Иди, Линдсей, не задерживайся.

Линдсей повиновалась. Распорядитель проявил такую любезность, словно перед ним был сам главный редактор американского издания «Вог». Ошеломленно оглядевшись, она поняла, что мыслила в правильном направлении: в том же ряду важно восседали издатели крупнейших журналов, освещавших новости моды и светской жизни. Из американских здесь был представлен не только «Вог», но и «Харперз базар», а из французских – тот же «Вог», только парижское издание, и «Пари-матч». В представительной компании примостился и издатель «Хелло!». Приход Линдсей был встречен взглядами нескольких пар глаз, округленных в приятном изумлении. Кое-кто даже послал ей воздушный поцелуй. Через пять минут появился и Роуленд. Сев рядом с ней, он осведомился:

– Ты сегодня утром Джини случайно не видела? Она вернулась в отель?

– Нет, не видела. Я и представления не имела, что она уходила.

– Ей нужно было подобрать кое-какой материал. – Он обернулся, рискуя свернуть себе шею, и снова уставился на распахнутые двери. – Наверное, что-то ее задержало. По моим расчетам, она должна быть уже здесь.

Линдсей промолчала. Роуленд Макгуайр буквально излучал напряжение: его повернутое лицо было бледным, подбородок вызывающе выпячен, сильные, чуткие руки готовы сжаться в кулаки. С ним явно творилось что-то неладное. Случилось нечто чрезвычайное, выходящее за рамки сценария, который Линдсей уже успела составить в воображении. Ей стало стыдно за пошлость собственных мыслей. Остатки тяжелого впечатления от россказней Пикси улетучились как дым.

Если Джини в самом деле намеревалась присутствовать на пресс-конференции, то сильно запаздывала. Двери зала уже закрывались. У подножия сцены выстроилась в полной боеготовности шеренга телевизионщиков и фоторепортеров. Журналисты нетерпеливо возились на местах.

Линдсей тихо поинтересовалась:

– Скажи, Роуленд, ты всегда в таких случаях надеваешь черное?

– Что? – Он непонимающе взглянул на нее и отвел глаза в сторону.

– Я это к тому, что большинству людей в наше время все равно, что и когда надеть. Почти никто не заботится больше о формальностях. Даже на похоронах…

– Как тебе сказать… Я и сам как-то не очень задумывался над тем, что надеть. – Роуленд снова повернул голову к входу. – Привычка, наверное. Воспитание сказывается. Когда я жил в Ирландии, еще мальчишкой, люди, помню, всегда одевались особо, когда кто-нибудь умирал. В знак уважения к покойному. А почему это вдруг тебя так заинтересовало?

– Сама не знаю. – В душе Линдсей была тронута его ответом. – Просто мне нравится, как ты выглядишь – немного старомодно, но в этом чувствуется что-то правильное.

Однако Роуленд уже не слушал ее. Встав с места, он небрежно сбросил с себя плащ. Несмотря на минорную обстановку, от Линдсей не укрылось, как несколько женских голов тут же повернулись в его сторону. Она тоже подняла глаза. Непокорные темные волосы падали Роуленду на лоб. Черный костюм и белая рубашка подчеркивали его высокий рост и мужскую стать. Линдсей услышала, как в их ряду прошелестел чей-то шепот с резким американским акцентом:

– Милая, ты не знаешь, кто этот божественно сложенный красавчик?

Но чужие слова, как видно, не достигали его слуха.

– Черт… – вполголоса выругался он, садясь на место, в то время как на сцену выходила группа служителей в черном. – Черт, поздно уже. А мне так надо было с ней поговорить.

– У тебя есть какая-то зацепка? – спросила Линдсей, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно равнодушнее. Возможно, речь и в самом деле шла о новой нити в расследовании, которое Роуленд вел вместе с Джини. Однако при виде того, как он беспокоится, в душу закрадывалось подозрение, что речь здесь вовсе не о журналистских находках.

– Что? Да. Есть. А теперь приходится ждать… – Он посмотрел на помост, где уже скорбно застыла группа людей в черных одеяниях. Линдсей тоже переключила внимание на сцену, невольно восхищаясь тем, как умело обставлено это мероприятие. В следующую секунду она сосредоточилась до предела. К пюпитру с микрофоном быстрым шагом приближался Лазар. В зале воцарилось мертвое молчание.

Траурная речь оказалась краткой. Он зачитал ее четырежды: сперва по-французски, потом по-английски, по-испански и, наконец, по-немецки. Никто за это время не издал ни звука – только телекамеры тихо стрекотали в тишине. И лишь когда Лазар закончил говорить, черный помост озарили десятки вспышек фотоаппаратов.

Линдсей смогла разобрать кое-что, но далеко не все, когда он произносил речь на французском. Должно быть, Роуленд преуспел в этом больше. Он весь обратился в слух. Только раз или два озадаченно нахмурился. Когда Лазар перешел на английский, Роуленд, казалось, продолжал слушать его с неменьшим вниманием, однако Линдсей почему-то не была уверена в том, что он действительно слушает. Она жадно ловила каждое произнесенное слово, но даже предельно сконцентрировав внимание на выступавшем, не могла не почувствовать, что Роуленд, глядя на Лазара, сейчас никого и ничего не видит перед собой. Его мысли были сосредоточены на чем-то другом, быть может, на французской версии речи.

– Вчера днем, – торжественно произнес Лазар, – да будет вам известно, с Марией Казарес случился сердечный приступ. В это время она находилась в доме своей бывшей служанки, к которой была очень привязана. И есть доля утешения в том, что, когда беда столь неожиданно застигла ее, она оказалась не одна, а с другом. Хотелось бы воспользоваться возможностью, чтобы выразить искреннюю признательность врачам клиники «Сент-Этьен» за их самоотверженные попытки вновь вдохнуть в нее жизнь, за то, что они оказали ей всю помощь, какую только могли. К сожалению, эти усилия не увенчались успехом. Мадемуазель Казарес скончалась вскоре после того, как была доставлена в больницу. И в ту, последнюю, минуту ее жизни я был рядом с ней.

Выдержав паузу, Лазар продолжил:

– Хочу объявить, что, как наверняка пожелала бы того сама Мария Казарес, ее коллекция от кутюр будет показана завтра, как и было запланировано. В числе прочих будут представлены три проекта – ее последние, набросанные ее рукой за день до кончины. Мария Казарес была рождена художником и оставалась художником до конца.

– Завтра утром в Доме Казарес будет царить не печаль, а радость. – Он снова выдержал паузу, отчего его сообщение приняло повелительный тон. – Это будет наша дань признания одной из самых удивительных женщин современности – и, уж во всяком случае, самой удивительной, талантливой и проницательной женщине из всех, кого я знал в своей жизни. Она была кутюрье от Бога, талант ее представлял собой сплетение ума, оригинальности и страсти. Эта женщина как-то раз сама сказала, что постигла не только искусство, но и науку создания одежды…

При этих словах Линдсей метнула пронзительный взгляд в сторону Роуленда.

– Слышу, слышу, – успокоил он ее полушепотом. – Лучше слушай внимательно, что дальше будет.

Окинув царственным взором притихший зал, смотревший на него сотнями внимательных глаз, Лазар заговорил вновь. Его голос со странным резким акцентом звучал на редкость ровно, бесстрастно и сдержанно.

– Не мне составлять некрологи о ней. Пусть это делают другие. Но вот что хотелось бы сказать: я знал Марию Казарес и долгие годы рука об руку работал с ней. И все это время я видел, сколь беззаветна ее верность профессиональному долгу. Я никогда не знал ее другой. Подобная преданность от любой женщины требует немалых жертв. Мария Казарес никогда не была замужем, у нее не было детей. Люди, плохо знавшие ее, утверждали, что сделать такой выбор было для нее не столь уж сложно. Однако они были не правы. Нет, ее служение делу не обошлось без борьбы и жертв. И думается, только французское понятие способно передать то, какой она была: как и все великие художники, Мария Казарес в отношении своего искусства была поистине religieuse.

– Она умела… – Лазар ненадолго заколебался, – вселять радость в сердца людей. В личной жизни ей были присущи искренность, внимание к другим, понимание их забот, смелость, милосердие и великодушие. Мария Казарес навсегда сохранила в себе детскую прямоту и непосредственность. За все эти годы слава не вскружила ей голову.

– Что же касается профессиональной деятельности, – его голос вновь обрел твердость, – то здесь она была поистине редким человеком – женщиной, создающей моду для женщин. Она вторглась в ту область искусства, где почти все главные роли по традиции распределены между мужчинами. Мария Казарес создала новый взгляд на то, какими современные женщины желают показать себя миру. Помогая женщинам изменить облик, она, вероятно, помогала им заново осмыслить самих себя. Насколько справедливо это утверждение, пусть решают другие. От себя же скажу: для меня, как мужчины, работа с ней была великолепной школой, и я безмерно благодарен ей за то, что она открыла передо мной волшебный мир, где инстинкты тела и сердца столь же ценны, как и плоды глубоких размышлений. Этот мир имеет короткое и емкое название: мир женщин. – Он опустил голову, хотя и говорил не по бумажке, а потом снова вгляделся в зал. Лазар стоял неестественно выпрямившись, почти по стойке «смирно».

«Словно часовой», – подумала Линдсей.

– Отдавая покойной последнюю дань уважения, хотел бы употребить еще одну французскую фразу. Для всего мира Мария Казарес была художником. Для меня же она была и навсегда останется моей amie de coeur.

Он замолчал. Его темные глаза по-прежнему неподвижно глядели в зал. Линдсей почувствовала, как жалость и сочувствие сжимают ее сердце. «Чего же это ему стоит, – мелькнула у нее мысль, – говорить, искусно, без единого шва соединяя правду и заведомую ложь, так что никто не видит между ними ни малейшего различия? Говорить спокойным, ровным голосом».

Лазар между тем, не выказывая никаких эмоций, произносил свою речь по-испански, а затем перешел на немецкий. Завершив выступление, он тут же повернулся и покинул сцену.

Служащие на черном помосте не успели и шевельнуться, как Роуленд был уже на ногах. Схватив Линдсей за руку, он стремительно потащил ее по проходу между креслами. Толпа медленно зашевелилась, зал разноголосо загудел: люди начинали обмениваться впечатлениями. Линдсей поначалу была удивлена тем, что Роуленд так спешит, но быстро поняла, в чем дело. В дверях стояла Джини.

Линдсей сразу же заметила, насколько бледно лицо ее подруги. Бросив на Джини тревожно-испытующий взгляд, Роуленд быстро повел обеих женщин в вестибюль, потом на улицу, по тротуару.

Лишь через несколько минут, когда все трое, пройдя изрядное расстояние, свернули за угол, он остановился. Они стояли на тихой узкой улочке, на одной стороне которой высились жилые дома, а вдоль другой тянулась какая-то глухая стена.

– Ну что, слышала? – спросил Роуленд. Линдсей сразу поняла, что вопрос адресован не ей. Он обращался к Джини так, будто беседовал с ней наедине, а Линдсей оказалась в их компании лишь по какому-то недоразумению.

– Да, – ответила Джини и, прислонившись к стене, заговорила быстро и сбивчиво: – Они впустили меня как раз в тот момент, когда он заканчивал говорить по-французски. Но выдержка-то, выдержка какова! Как он только может? Как может так говорить – четко, бесстрастно, не заглядывая в бумажку? Я… – Она запнулась и впервые взглянула на Линдсей. – Роуленд пересказал мне то, что ты выяснила насчет Нового Орлеана. И пока выступал Лазар, эта история звучала в моих ушах. Я словно заново слышала ее в его словах, мне становился доступен их тайный смысл.

Линдсей не нашла, что на это сказать. Ее взор был прикован к лицу Джини, на котором четко отпечатался след удара. Удар этот, судя по всему, был нанесен тяжелой рукой. На скуле подруги темнел кровоподтек, который, расплываясь, охватывал значительную часть левой половины ее лица.

Джини все время поворачивалась левым боком к стене, пытаясь скрыть свой синяк от собеседников. Однако подобная тактика оказалась не слишком успешной. Роуленд тоже увидел кровоподтек. Линдсей заметила, как изменилось его лицо. Он как-то нерешительно дернулся, словно собирался предпринять что-то, но сдержался. Заметив его пристальный взгляд, Джини загородилась было ладонью, но в следующую секунду безвольно опустила руку. Наступило молчание. Молчание, которое, как показалось Линдсей, было наполнено каким-то низким гулом, звуком не спадающего напряжения. Джини заговорила вновь, полагая, очевидно, что таким образом сможет устранить возникшую неловкость. «Бедняжка», – жалостливо подумала Линдсей.

– Вдумайтесь хотя бы в то, как он расписывал ее личные достоинства, – произнесла Джини. – Говорил что-то об искренности…

– Там была не только искренность, но и внимание к другим, смелость, милосердие, великодушие, – откликнулся Роуленд, не сводя глаз с ее лица. – Это его точные слова. Если ему верить, она была само совершенство.

– Да. И к тому же religieuse. Еще что-то об открытии волшебного мира – Лазар говорил об этом в самом конце… Но он полностью обошел вопрос о времени, не сказав ни слова о том, как давно знает ее.

– Много-много лет, – произнес Роуленд. – Время не властно над чувствами – он явно намекнул на это в заключение своей речи. И ее смерть ничего здесь не изменила.

– Интересно, они раздадут текст? – нетерпеливо перебила его Джини. – Я ничего не записала. Хотела, но…

– Раздадут. Уже раздают, наверное. Но нам он не потребуется. Самое важное осталось у меня в памяти.

Джини тихо вздохнула, судорожно сжимая и разжимая пальцы. Линдсей посмотрела сперва на нее, потом на Роуленда и тихонько попятилась от них. Третий – лишний…

Надо было уходить – быстренько и под благовидным предлогом. Она сказала, что у нее назначена встреча с Марковым. И это вовсе не было выдумкой: встреча должна была состояться до начала дневного показа коллекции Шанель. Впрочем, точно с таким же успехом Линдсей могла бы объявить, что в следующую минуту улетает на Марс, – эти двое прореагировали бы на подобное сообщение с неменьшим безразличием. Сейчас они молча смотрели друг на друга, и их молчание было не менее красноречивым, чем самое бурное словесное объяснение.

Линдсей быстро пошла прочь. На углу она обернулась. Джини теперь стояла спиной к стене, низко опустив голову. Роуленд стоял перед ней. Его ладони упирались в стену по обе стороны от ее головы. Он о чем-то с жаром говорил.

Как раз в тот момент, когда Линдсей обернулась, он завершил тираду, и Джини медленно подняла голову, посмотрев ему прямо в глаза. У Линдсей не было никакого желания шпионить за ними. Завернув за угол, она начала пробираться сквозь толпу, все еще выливавшуюся из Дома Казарес. Во второй раз за день разноязыкое вавилонское столпотворение поглотило ее, и ей пришлось как следует поработать локтями, чтобы вырваться на свободу.

Сейчас ей срочно нужен был Марков. Ей как лекарство, как воздух требовалась доза его спокойной мудрости. Линдсей не представляла себе, как без этого допинга проживет остаток нескончаемого дня. Фотограф способен был не только ободрить ее, но и дать ей чувство перспективы, жизненной цели. Стоит ему лишь слегка изменить фокус, и все ее нынешние передряги отодвинутся далеко-далеко. А может быть, отступит и боль – реальная, физическая, навязчивая. Именно эту боль имеют в виду, когда жалуются на то, что раскалывается голова. Однако сегодня с утра у Линдсей болела не голова. Щемящая боль поселилась в ее сердце.

* * *

«Сколько же времени прошло с тех пор, как исчезла Линдсей? – задумалась Джини. – Десять минут? Пятнадцать?» Может, больше. Может, меньше. Время, взбунтовавшись, отказывалось течь обычным порядком. Она посмотрела на Роуленда, который стоял рядом, спиной к стене.

Дыхание его было учащенным, как после бега. Можно было на расстоянии почувствовать владевшие им злость и возбуждение.

– Я хочу просто работать, Роуленд, – повернулась она к нему лицом и прикоснулась к его руке. – Пожалуйста, не будем о другом… Может, я и в самом деле больше ни на что не годна, но поверь, работать я умею. Я хочу полностью сосредоточиться на этом материале, хочу собрать все кусочки воедино, но прежде всего хочу разыскать Майну. Ты же соглашался на это, Роуленд. Ты сам говорил, что это возможно.

– Говорил…

Поколебавшись, он тоже поднял глаза. Ее лицо белым пятном маячило перед ним. Но этот кровоподтек… Смотреть на него было выше его сил. И глаза… В них читалась отчаянная мольба. Когда она так смотрела на него, не было ничего на свете, в чем он мог бы ей отказать. Интересно, понимает ли она это? У него было такое ощущение, будто Джини видит его насквозь со всеми его слабостями. Да, пожалуй, она все-таки понимает, какую власть имеет над ним.

– Прошу тебя, Роуленд, – продолжила Джини. – Я не могу сказать тебе многого. Это будет против правил. Твое дело – сторона. Со всем должна разобраться я сама. Сама справлюсь – как сумею и когда сумею. Вряд ли я смогу сейчас тебе что-нибудь объяснить, даже если бы очень захотела. Слишком много всего произошло за такое короткое время. Теперь понимаешь, почему мне так хочется полностью заняться работой? Взяться за что-то достаточно простое и ясное. За то, что требует последовательных шагов: сначала одно интервью, потом другое… Прошу тебя, Роуленд, помоги мне. Понимаю, мне следовало бы бороться самой, но я не могу. Во всяком случае, не сегодня, не сейчас.

Какую-нибудь минуту назад Роуленд мог поклясться, что эта женщина никогда в жизни не признается в собственной слабости. А потому это признание не могло не тронуть его до глубины души. Ему почти непреодолимо захотелось сжать ее в объятиях, однако он понимал, что это в нынешней ситуации было бы неправильно, нечестно. Она сама косвенно давала ему это понять.

– Прекрасно. – Роуленд на полшага отступил от нее, лицо его стало замкнутым, даже несколько недоверчивым. С тревогой наблюдая за ним, Джини обреченно подумала: «Отстраняется. Я ему не нужна…»

– После твоего ухода я работал, – снова заговорил он, глядя мимо нее, на дорогу. – Поскольку ты запретила мне быть с тобой, пойти за тобой…

– Роуленд, прошу тебя, не надо об этом.

– Мне не оставалось ничего иного, как взяться за работу. По обыкновению. Поговорил с французской полицией, сделал еще несколько звонков. Внезапно я осознал нечто очень важное – то, что вчера вечером мы с тобой упустили из виду. Вещь простая, вполне очевидная. Но тем не менее нами почему-то не замеченная. – Он на секунду прервался, чтобы посмотреть на часы. – Итак, могу сообщить тебе, что у нас есть выбор. В расследовании наметились два перспективных направления. Можно попытаться побеседовать с той служанкой, которую вчера навещала Казарес, хотя я и уверен, что Лазар уже фактически взял ее под стражу, надежно оградив от прессы. Или же… – Роуленд пытливо посмотрел на нее. – Или мы можем поговорить с той девицей – Шанталь. Сейчас она в полиции, и если мы поторопимся, то еще можем ее там застать.

Джини ошеломленно уставилась на него:

– Это ты вывел их на нее? Когда? Сегодня утром?

– Да. – Взгляд его зеленых глаз оставался непроницаем. – В неблагоприятных условиях мне всегда работается особенно хорошо.

– Вот оно что… Надо бы у тебя поучиться. – На лицо Джини набежала тень, но, словно отгоняя черные мысли, она бодро взмахнула рукой. – Ты прав, это будет нашим следующим шагом. Поехали к Шанталь…

* * *

Шанталь оказалась маленькой, щуплой и злой бабенкой с короткими, под мальчика, каштановыми волосами и бойкими карими глазами-бусинками – тоже как у уличного мальчишки. Роуленд и Джини увидели ее сквозь пыльное стеклянное оконце в двери, ведущей в кабинет для допросов. Инспектор в гражданском по фамилии Мартиньи сопровождал их. Это был коренастый, темноволосый француз с острым взглядом и вежливыми манерами. Стоя у входа в комнату для допросов, он продолжал знакомить их с «послужным списком» Шанталь, излагать который начал еще в собственном кабинете. Ее биография в сухом полицейском изложении особым разнообразием не отличалась и показалась Роуленду довольно типичной.

Шанталь, которой к настоящему времени исполнилось двадцать два года, была дочерью франко-канадки и американца. Родителей своих она практически не знала. Ее мамаша прижила на стороне еще двоих детей, с которыми девочку разлучили в восьмилетнем возрасте, когда впервые определили в приют.

Ее детство, если это прозябание вообще можно было назвать детством, представляло собой нескончаемую череду переездов из одного детского дома в другой. И за каждым таким переездом с удручающим постоянством следовал побег. В четырнадцать лет она получила за магазинную кражу свой первый срок, который отбывала в тюрьме для малолеток в Квебеке. В шестнадцать лет в Детройте арестована за угон машины, а в семнадцать в Нью-Йорке – за проституцию и хранение наркотиков. Учиться было некогда, а потому в двадцать с лишним лет грамоты хватало лишь на то, чтобы, шевеля губами, прочесть вывеску магазина да пересчитать сдачу. На протяжении последних трех лет обретается во Франции. Состоит на учете как героиновая наркоманка. Одно время ее пытались лечить с помощью метадона, но без особого успеха – вскоре ее имя было вычеркнуто из списка участников реабилитационной программы. За истекший год Шанталь дважды обвиняли в занятии проституцией и торговле наркотиками, однако оба обвинения были сняты за недостатком улик. В настоящее время – под угрозой депортации, поскольку ни один из ее документов не оформлен надлежащим образом. К откровенности с полицией не склонна, что, в общем-то, неудивительно.

В течение двух последних часов, по словам Мартиньи, Шанталь непрерывно допрашивали два самых лучших его сотрудника – мужчина и женщина. Однако формально обвинить ее было не в чем, а потому в самом скором времени предстояло освободить. Чем ей только не грозили, а она знай твердит свое: не знаю я никакого Стара и даже имени такого не слышала. И как ее собственные имя и адрес оказались в записной книжке какой-то мертвой голландской девчонки, тоже не ведает. С иностранцами якшалась – это правда, тут она не отпирается, благо их в Париже пруд пруди. И адресок свой могла кому-то дать, может быть, даже не сама, а кто-нибудь из ее дружков. Ну и что? Комнатка у нее хорошая, а кому-то иной раз заночевать негде – так отчего бы не пустить к себе хорошего человека? Жалко, что ли! Но никакой Аннеки она знать не знает. И вообще, с каких пор это стало преступлением, дать свой адресок другой девчонке?

Мартиньи остановился, чтобы перевести дух. Перед ним стояли двое журналистов, которые, если верить его британскому коллеге, немало помогли Скотланд-Ярду. Да что-то очень уж странно оба выглядят. У мужчины такой вид, будто не спал неделю. А у женщины под глазом фонарь красуется – видно, недавно по физиономии съездили. И что-то напряженное между ними чувствуется – то ли профессиональное, то ли эмоциональное, но не исключено, что и сексуальное. Насколько успел заметить Мартиньи, женщина, если не считать синяка, очень недурна собой. И лицо у нее необычное. Одухотворенное лицо.

Чтобы отделаться от ненужных размышлений, Мартиньи встряхнулся, дернув плечами. Шанталь одинаково хорошо говорит и по-английски, и по-французски, продолжил он. Так что можно попытаться разговорить ее на любом из двух языков. На беседу – двадцать минут. Впрочем, время здесь роли не играет. С ней хоть весь день напролет беседуй – все равно ничего из нее не вытянешь.

Инспектор ушел. Вместе с ними, чтобы наблюдать за ходом беседы, осталась женщина-полицейский. Она словно статуя застыла у выхода. Роуленд и Джини сели за стол, поверхность которого была испещрена многочисленными темными отметинами. Видно, на него постоянно роняли тлеющий сигаретный пепел. Шанталь сидела напротив. Она курила одну сигарету за другой, грызла ногти, рассеянно глазела по сторонам, демонстративно зевала, барабанила своими тощими пальцами по столу и лишь изредка зыркала своими карими глазками в сторону пришедших. В ее взоре читались неприкрытые презрение и ненависть.

Лицо ее было обезображено багровым шрамом. Более отталкивающего шрама Джини еще никогда не видела – он начинался у краешка левого глаза и доходил до угла рта. Видно было, что рана заживала плохо – кожа вдоль дугообразного рубца сморщилась и воспалилась.

Этот шрам навязчиво лез в глаза, мешая вглядеться в лицо Шанталь. Порой казалось, что перед ними сидит не одна женщина, а две, разделенные кривой багровой линией. Несомненно, Шанталь была когда-то красивой. Остатки этой красоты можно было заметить и сейчас, когда она поворачивалась к ним другой стороной лица – без шрама. Что же касается своего страшного «украшения», то она, казалось, воспринимала его сама и демонстрировала другим с каким-то вызовом и бесшабашностью. Всякий раз, когда Роуленд задавал ей вопрос – а он говорил спокойно и на отличном французском, – Шанталь непременно поворачивалась к нему обезображенной стороной лица. Джини сразу же подметила это. Девица явно нервничала, и чем дальше, тем больше. «Вероятно, ей нужен наркотик», – догадалась журналистка.

Сама же Джини чувствовала себя на удивление спокойно, будто находилась на необитаемом острове посреди тихого безбрежного моря, вдали от бурь и тревог несовершенного мира. Это позволяло ей наблюдать за девушкой внимательно и бесстрастно, мгновенно и точно подмечая каждое малейшее изменение в ее поведении. Ей даже показалось, что достаточно просто смотреть на Шанталь, и вскоре все раскроется само собой, без долгих расспросов.

Вместе с тем, судя по всему, молчание – а Джини с того момента, как переступила порог этой комнаты, не произнесла ни слова – действовало Шанталь на нервы больше, чем докучливые расспросы любого следователя. Поначалу девица делала вид, что в упор не замечает журналистку, нагло рассматривая красивое лицо Роуленда и отвечая на его вопросы грубовато, но вместе с тем достаточно прямо. «Наверное, именно так она привыкла держаться с клиентами, которым продает себя, – подумала Джини. – Заигрывание, смешанное с презрением». По всей видимости, Шанталь силилась дать понять Роуленду, что его место – в той же категории, к которой она мысленно относит всю сильную половину рода человеческого. На ее физиономии было словно написано: знаю я вас, мужиков, – сперва в душу лезете, а чуть расслабишься, так сразу лапами под подол. Все терпеливые расспросы Роуленда словно натыкались на непробиваемую стену. Карие глазки снова настороженно посмотрели на Джини. Равнодушно зевнув, Шанталь закурила очередную сигарету и внезапно заговорила по-английски.

– А эта чего здесь делает? – ткнула она сигаретой в сторону Джини. – Язык, что ли, проглотила?

– Мы работаем вместе, я уже говорил, – все так же терпеливо пояснил Роуленд. Джини отметила про себя, что девушка говорит по-английски с каким-то странным акцентом. Выговор Шанталь выдавал ее «гибридное» происхождение – ни канадский, ни американский, ни британский, ни европейский, а нечто среднее. По лицу Роуленда было видно, что этот факт не укрылся и от его внимания.

– А с рожей у тебя что? – уставилась Шанталь в лицо Джини. – Дверью кто случайно приложил? Или кулаком? – Нахально ухмыльнувшись, она небрежно указала на Роуленда большим пальцем. – Он небось?

– Скажи лучше, что с твоим лицом, Шанталь, – ни капли не смутившись, произнесла Джини и сразу же почувствовала, как рядом напрягся Роуленд, словно опасаясь неверного шага, который может стать роковым. В глазах Шанталь зажглись огоньки бешенства. Она смерила Джини взглядом, вложив в него все презрение, которое имелось у нее в запасе.

– Да пошла ты!.. – Она глубоко затянулась сигаретой. – Не твое собачье дело, ясно? – Поджав губы, девица снова обратилась к Роуленду. На сей раз взгляд ее маслянистых глазок был откровенно сексуален. – Может, скажешь ей, чтобы катилась отсюда на хрен? – попросила она, будто Роуленд был здесь главным начальником. – И эта узкожопая, что у двери топчется, – тоже. Вдвоем побеседуем малость, а там я, глядишь, и подобрею. Может, открою тебе кое-что…

При этом «обольстительница» призывно облизнула губы и вся подалась вперед, чтобы заношенный свитер получше обтянул ее маленькие грудки. Вероятно, этот опробованный прием был нацелен на то, чтобы поставить Роуленда в неловкое положение, сбить его с толку. Однако убедившись, что ее усилия не принесли ни малейшего результата, Шанталь оказалась сбитой с толку сама. Глаза ее забегали, а сама она съежилась, став еще меньше. Зябко подняв свои острые плечики, девушка скрестила руки на груди. Этот невольный жест был очень красноречив: самоуверенность куда-то исчезла – теперь Шанталь выглядела полностью беззащитной. Попытка соблазнения провалилась, и это повергло ее в смятение. Джини увидела возможность нового подхода и тут же решила испробовать ее.

– Вообще-то, я знаю, откуда у тебя этот шрам, – доверительно наклонилась она вперед. – Твое лицо рассек бритвой человек по имени Стар. В Англии, в прошлом году. У меня такое ощущение, будто я этого Стара уже тысячу лет знаю. Этот парень не вполне в себе. Права я или нет? Кокаином балуется, частые перепады настроения – и очень быстрые. Когда с ним такое творится, он запросто может схватиться за бритву и изуродовать женщину. Или хуже того. Но отчего, Шанталь? Он что, вообще женщин ненавидит? Может, у него с ними проблемы? – Она ненадолго замолчала.

Шанталь словно онемела. Низко опустив голову, она ковыряла ногти. Джини искоса взглянула на Роуленда, и тот ответил еле заметным кивком.

– Мне даже кажется, я знаю, что он говорил тебе, Шанталь. – Джини пристально смотрела на опущенную голову девушки. – Хочешь, напомню? Он говорил, что ты наделена даром умиротворения. Кажется, именно это он говорит женщинам? Во всяком случае, Аннеке говорил. И Майне Лэндис, должно быть, сейчас говорит. А она, наверное, верит ему, глупая. Ведь ей всего лишь пятнадцать. И она намного доверчивее, чем ты, потому что в отличие от тебя росла не на улице, а дома, как у Христа за пазухой. Но даже ты поверила ему, Шанталь, разве нет? Ведь ты почти сразу поверила, что сможешь держать его в узде. И верила до тех пор, пока он не располосовал тебе бритвой лицо.

Шанталь рывком вскинула голову и впилась в лицо Джини ядовитым взглядом:

– Специально для тебя повторяю, ты, сучка долбаная, не знаю я никакого Стара! Сколько можно талдычить об этом!

– Знаешь, Шанталь, знаешь, – вздохнула Джини. – И еще знаешь о том, как он умеет лгать. Не сказал же он тебе правды о других девочках. Скажи, ты знала, что Майна находится сейчас здесь, в Париже, вместе с ним? Если нет, то знай: он держит ее при себе. Вчера их видели вместе. Тебе он в этом признался? Думаю, что нет. Скорее, что-нибудь другое вкручивал: насчет того, что Майна, как Аннека и прочие сопливые девчонки, – это лишь балласт, от которого в любой момент избавиться можно. А сама ты, получается, вечно будешь в его жизни… Не это ли он говорил тебе, Шанталь?

Это была инстинктивная догадка – пасьянс, разложенный по наитию. И все же, едва высказав ее, Джини уже знала, что попала в точку. Лицо Шанталь мертвенно побледнело, рука ее предательски дрогнула, но она умело скрыла это. Девица преувеличенно небрежным жестом сунула окурок в переполненную пепельницу и закурила последнюю сигарету.

– Да пошла ты в задницу! Меня уже тошнит от тебя. В последний раз говорю: не знаю я никакого Стара. И не знала никогда. Все эти твои описания ничего мне не говорят. Ничего! Так что сделай милость, отстань от меня и проваливай отсюда к чертям собачьим.

– Но прежде я покажу тебе их фотографии.

Джини полезла в свою сумку. Достав оттуда фотографии Майны и Аннеки, она передала их Роуленду, который молча протянул снимки девушке. Шанталь резко отвернулась.

– Посмотри на них, Шанталь, – мягко попросила ее Джини. – Вряд ли ты когда-нибудь встречалась хоть с одной из них. Но об их существовании знала, не так ли? Ты знала о них, может быть, даже хотела увидеть, как они выглядят. Думала, чего такого нашел в них Стар, когда у него есть ты. – Она выдержала паузу. – Так посмотри же на них, и ты увидишь. Две совершенно разных девочки, и все же одно их объединяет – обе выглядят младше своих лет. Обе с виду совсем дети… Вспомни, Шанталь, не тогда ли у тебя перестало с ним ладиться? Не тогда ли, когда ты стала походить больше на женщину, чем на девочку? Вспомни.

Она замолчала. Роуленд незаметно накрыл ее ладонь своей – это было предупреждение об опасности. Шанталь низко склонилась над двумя фотографиями. Лоб у нее стал серо-белый, как у покойницы. Ее начинало трясти.

– Сколько лет тебе было, когда ты выглядела такой же невинной? Скажи, Шанталь. Восемь? Девять? Десять?

– Ах ты дырка грязная… – Пошатываясь, Шанталь встала со стула. – Эй, ты! – крутанулась она на месте, обращаясь к полицейской. – Выведи ее отсюда. Меня выведи! Ты не можешь держать меня здесь. Ни хрена не можешь! У меня права есть…

Теперь она тряслась всем телом. Роуленд тихо прокомментировал:

– Джини, ей нужно уколоться.

– Знаю. Я увидела это, как только мы сюда вошли. Покажи мне свои руки, Шанталь. Покажи, что еще он сделал с тобой…

Джини спокойно встала. Ни Роуленд, ни полицейская не шевельнулись. В полном безмолвии Шанталь, к изумлению Роуленда, позволила Джини взять себя за руку. Джини осторожно потянула вверх протертый на локте рукав свитера девушки. Потом то же самое проделала с другой ее рукой. Обе кисти с внутренней стороны от запястья до сгиба были сплошь истыканы иглой. Вдоль вен тянулся страшный след, как от колючей проволоки.

Так же осторожно Джини опустила рукава свитера. Руки Шанталь упали как плети. Ее лоб покрылся испариной, дрожь в конечностях становилась все сильнее. Джини взглянула на Роуленда. Одного взгляда было достаточно – он сразу понял намек.

Обогнув стол, Роуленд подошел к девушке и тихо спросил ее:

– А что, если мы отвезем тебя домой? Хочешь? Воровато оглянувшись на полицейскую, которая все это время успешно притворялась оглохшей, Шанталь утвердительно кивнула.

Поддерживая девушку за плечи, Роуленд медленно повел ее к двери, успокоительно бормоча:

– Мы позаботимся о тебе. Полиции ты больше не нужна. Сейчас поймаем такси. Так у нас быстрее получится, верно?

Уже за пределами полицейского участка Джини еще раз посмотрела на Шанталь: в лице – ни кровинки, лоб липкий от пота.

– Срок пропустила? – осведомилась она. – Намного опоздала?

– Больше чем на час. Почти на два. Эти свиньи знали что делали…

Джини стало по-настоящему жалко это несчастное существо. За какие-нибудь несколько минут Шанталь словно подменили. И куда только подевались недавние лихость и бравада? Глаза уже не повиновались ей – глаза ее незряче таращились, будто перед ними открывалась черная бездна. В них отражалось лишь животное желание как можно скорее получить очередную дозу. Именно о таких глазах рассказывал когда-то Митчелл.

Шанталь сильно покачнулась, чуть не рухнув на асфальт. Роуленду, ушедшему вперед, наконец удалось поймать такси. Вскочив в машину, он велел шоферу подъехать к двум женщинам. Джини и Шанталь наблюдали, как Роуленд объясняется с шофером. Выйдя на мгновение из ступора, девушка бросила на Джини острый взгляд уличного мальчишки:

– Ты и он… Вернее, он тебя…

– Да.

– Я так и подумала. Я такое сразу замечаю. Он хочет тебя так же, как я хочу ширнуться. – Она снова качнулась. – Почти так же. Секс – это такое же… – Ее всю передернуло. – О Господи!.. Доведите меня до комнаты. Только до моей комнаты…

В следующую секунду Шанталь бессильно рухнула на заднее сиденье подъехавшего такси и откинулась назад, закатив глаза. Дрожь переходила в судороги. Продолжая держать Шанталь за руку, Джини отвернулась. Сейчас ее волновал вопрос, не слишком ли она полагается на свое чутье. И так ли уж много знает Шанталь, как им кажется? Глядя на сумрачное лицо Роуленда, впору было усомниться в этом. Вскоре они были на улице Сен-Северин. Теперь уже Роуленду пришлось вести девушку по тротуару и вверх по лестнице. Джини медленно шла за ними. Шанталь еле передвигала ноги.

* * *

Комната была больше похожа на берлогу. В эту клетушку площадью примерно пятнадцать квадратных метров обитатели ухитрились впихнуть двуспальную кровать, стол со стульями, несколько шкафов и устрашающих размеров телевизор. В дополнение к этому там и сям валялись кипы грязной одежды. В комнате царил дух нищеты, если можно было назвать так приторные запахи восточной кухни, просачивающиеся снизу, из ресторана. Видно было, что из этой клетушки кто-то пытался сделать нечто, похожее на человеческое жилье, не имея на то средств.

Судя по обстановке и другим признакам, тут жили две женщины: Шанталь и скорее всего та пожилая дама, которая вчера поздно вечером открыла Джини дверь. На столе красовались остатки завтрака: две немытые тарелки, две чашки, засохший рогалик и варенье в банке. На неубранной постели валялись две скомканные ночные сорочки – голубая и розовая. В комнате было холодно и сыро.

Вместе с тем нельзя было сказать, что тут совсем уж не заботились о порядке. В раковине аккуратной горкой возвышались тарелки. Видно, кто-то собирался вымыть, да так и не собрался. На полу стоял лоток для кота, а в углу за стопкой дешевых потрепанных книжек в мягком переплете пытался спрятаться и сам черный кот. На кровати, свернувшись калачиком, мирно лежала дворняжка, которая никуда прятаться не собиралась. Нагнувшись, Джини погладила собаку по ощетинившемуся загривку, а потом подошла к окну, в котором сквозь тюлевые занавески виднелся величественный силуэт церкви святого Северина. Дождь все никак не прекращался, сумерки сгущались. А она смотрела сквозь занавески на собор, потому что ей невыносимо было видеть то, что творилось у нее за спиной.

– Помоги мне, – исступленно бормотала Шанталь. – Ты должен мне помочь. Вот видишь, разлила… Рука трясется. О Боже! Я обожглась.

Преодолевая тошноту, Джини все-таки оглянулась. Шанталь приготовила раствор для инъекции. Джини увидела небольшой пластиковый пакет с белым порошком, голубой огонек газовой горелки, маленький квадратик алюминиевой фольги. Шанталь пыталась справиться со шприцем, но дрожащие пальцы не слушались ее, и она его выронила. Покатившись по полу, шприц остановился у корытца, в котором кот справлял нужду. Джини брезгливо зажмурилась.

Она слышала, как Роуленд подобрал шприц с пола. Затем послышалось тихое шипение – в шприц набирали жидкость.

– Зеркало… – деловито забормотала Шанталь. – Мне нужно зеркало. Иначе промахнусь. Сейчас, сейчас…

Джини услышала, как Роуленд отошел в сторону. Молчание. Потом раздалось его сдавленное бормотание:

– Господи Иисусе…

Джини испуганно обернулась. Шанталь стояла перед зеркалом, держа шприц на уровне лица. До сознания Джини не сразу дошло, что та делает, но потом она поняла. Шанталь вводила героиновый раствор в глаз. Одной рукой она оттягивала вниз нижнее веко, а другой втыкала в мякоть иглу. Прозрачная жидкость в шприце окрасилась в розовый цвет. Джини отвернулась, закрыв лицо руками, и ощутила, как ее саму начинает мелко трясти. К ней приблизился Роуленд – она почувствовала его руки на своих плечах. Отняв от лица ладони, она увидела перед собой его мрачное бледное лицо.

– И такое бывает, – тихо вымолвил он. – Они довольно часто так делают, когда на венах уже нет живого места. Ничего, через минуту ей будет хорошо. А потом она скорее всего уснет.

– Хорошо? – непонимающе уставилась на него Джини. – Что в этом хорошего? Еще несколько часов, и ей потребуется новая доза. Как ты можешь, Роуленд…

– А ты на что надеялась – что мы излечим ее? Прямо здесь и прямо сейчас? Опомнись, Джини. Если бы мы не привезли ее сюда, она придумала бы что-нибудь другое. И была бы в еще худшем состоянии.

Он замолчал. Шанталь блаженно вздохнула. Джини, отважившись снова взглянуть на нее, увидела, что руки девушки больше не дрожат, лицо слегка порозовело. Шанталь заговорила – слабым голосом и обращаясь только к Роуленду, словно в комнате не было никого, кроме них двоих.

– Я посплю чуть-чуть, ладно? Ты не беспокойся, со мною будет все в порядке. Скоро вернется моя подруга Жанна. А колоться я брошу – когда-нибудь брошу обязательно. Она помогает мне. К тому же я берегусь – всегда смотрю, что покупаю. Иголок своих никому не даю и чужих не беру. Когда Жанна придет, все уже будет хорошо…

Опершись ладонями на раковину, она закрыла глаза.

– Ты был добр со мной, а я это ценить умею. И потому скажу тебе. Стар… Я его полжизни знаю. Он вроде меня – смешанных кровей. Слишком много всего в нас намешано: кровей, рас, стран, семей, колотушек, издевательств – вот и получается, что и я не в себе, и он не в себе. Вот отчего у нас обоих крыша едет…

Шприц снова вывалился из ее пальцев. Ни Роуленд, ни Джини не издали ни звука. Оба затаив дыхание слушали ее.

– А вот где он, не знаю. Поклясться могу, что где-то здесь, в Париже. Но где?.. Вчера вечером с ним виделась. Сказал мне, что один. Врет небось как всегда. Если та девчонка с ним, то он определенно ее где-то прячет. Он всегда их прячет. Но вы особо не беспокойтесь. С ней почти наверняка все о'кей. «Травки» покурить ей даст, может, таблеточек каких. Побеседует с ней о вечном. Насчет таблеток не беспокойтесь – он дряни не держит, все только высшего качества. А чтобы трахнуть ее или изнасиловать, то тут и подавно беспокоиться не о чем… – Шанталь утробно хохотнула, но внезапно умолкла и широко открыла глаза. Теперь зрачки у нее сузились. Она поднесла руку к изуродованной щеке.

– Одного только бойтесь. Того, о чем она сказала. – Шанталь показала пальцем на Джини. – Твоя правда, если уж он взбесится по-настоящему, значит, худо дело. А беситься он умеет – его аж колотит всего. Такое иногда случается, когда от ЛСД протащит. К тому же вчера вечером я достала ему пистолет. Давно он этого пистолета дожидался – несколько месяцев. Деньги у него водились, а у меня полезных знакомых хоть отбавляй, вот я и организовала ему это дело с «пушкой». Он пистолет прямо вчера вечером и забрал – как раз перед тем, как ты постучалась. – Она повернулась лицом к Джини. – Ведь это ты была, не так ли?

– Да, я. – Джини чувствовала, что Роуленд, как и она, буквально окаменел от напряжения. – А что это за пистолет, Шанталь?

– А черт его знает. Просто пистолет. Он мне сказал: пистолет нужен. Вот я ему и достала. Картинку мне показал, даже название заставил на бумажке записать…

– Так это точно пистолет? Не дробовик?

– Пистолет. Небольшой такой. Еще патроны к нему нужны какие-то особые. Внешне выглядит не очень. Бумажка с названием тут валялась, да только выбросила я ее. Пистолет немецкий. Нет, кажется, все-таки итальянский…

– А зачем ему пистолет? – Роуленд приблизился к ней на шаг. Глаза Шанталь неумолимо закрывались.

– Не знаю. Любит он их – пистолеты эти. Всегда любил. Он от них торчит просто. Стоит только на картинку взглянуть – и все на свете забывает. Дорого ему этот пистолетик обошелся – вот это я точно сказать могу. Почти четыре тысячи франков… Вещь серьезная. Он сам так сказал. Серьезный, говорит, пистолет. Только потом… – Ее сильно качнуло. – Только потом что-то с ним случилось – сама даже не знаю что. Пока мы разговаривали, в углу телевизор работал. И вдруг с ним что-то неладное твориться стало. Лицо у него стало такое… Опасное лицо. В глазах огонь нехороший зажегся. Точно такой же, как в тот день, когда он меня разукрасил. – Она машинально дотронулась до шрама на щеке. – Так что, может быть, вашей девочке несладко сейчас. Не знаю. А теперь извините, я прилягу.

Еле доковыляв до постели, она повалилась на скомканное одеяло. Ее веки были плотно сомкнуты. Роуленд обернулся к Джини, потом склонился над кроватью.

– Шанталь, потерпи еще чуть-чуть, не засыпай. Слышишь? А другое имя у него есть? Или только Стар? Как его звали, когда ты впервые с ним познакомилась?

Замолчав, он отступил от кровати. С лестницы послышался торопливый стук каблуков, и в следующее мгновение дверь распахнулась настежь. В комнату вошла женщина, с которой вчера вечером разговаривала Джини. Лицо женщины было бледным от страха. Замерев на пороге, она окинула беспокойным взглядом двоих незнакомцев и в следующее мгновение рухнула на колени у постели.

Нежно обняв Шанталь, она принялась гладить ее по волосам и бормотать ей на ухо что-то тихое, ласковое, успокаивающее. Когда же женщина обернулась, на ее лице безошибочно читались два великих чувства – любовь и гнев.

– Сколько ее там продержали? Эти скоты – они над людьми измываться мастера.

Она говорила по-французски, и Роуленд ответил ей на том же языке:

– Около часа, может, чуть дольше.

Женщина разразилась потоком ругательств. Досталось всем: и непрошеным гостям, и полиции, и правительству, и всему миру.

– Жанна, постой… – Шанталь предприняла попытку сесть, но снова бессильно повалилась на спину. – Он хороший. Он мне помог. Говорить мне трудно. А им надо знать про Стара. Скажи им его имя, объясни… Объясни…

Она снова закрыла глаза и погрузилась в состояние, близкое ко сну. Женщина, которую звали Жанна, поднялась с колен. Говоря по-английски с ужасающим акцентом, она пустилась в объяснения, причем в словах ее звучала неприкрытая ненависть.

Во всем, что сейчас происходит, сообщила Жанна, виноват Стар. Именно он приучил Шанталь к героину, он располосовал ей лицо. Но Стар – только одно из имен этого человека: недавно себе такую кличку подобрал, и уж очень она ему по сердцу пришлась – больше всех остальных. А фамилий у него – пропасть. Можно и перечислить, добавила женщина с неприязнью в голосе: Ламон, Паркер, Ньюман, д'Амико, Ривьер, Адамс, Дюма – сами выбирайте, какая больше нравится.

Что же касается первых имен, то тут придется выбирать только из двух. Иногда он использует английский вариант своего имени, но чаще предпочитает французский. За последний год у него не раз в разговоре проскальзывало, что это его настоящее имя – то, что значится в свидетельстве о рождении. Она этому, конечно, не слишком верит. Но он утверждает, что его настоящее имя – Кристоф.

 

16

Они вышли на сырую, промозглую улицу. Стоя у входа в собор, под химерами, хищно вытянувшими свои каменные шеи, Роуленд произнес:

– Мне надо срочно чего-нибудь выпить. Тебе тоже. И поесть не мешало бы. Только не спорь. Я знаю одно место.

Он быстро повел ее по направлению к Сорбонне. С бульвара Сен-Мишель они свернули на какую-то тихую улочку и через минуту оказались в небольшом старомодном бистро, где в это время почти не было посетителей. Им отвели столик в кабинке с высокими стенами, и было такое впечатление, будто они находятся в небольшой и уютной каюте парохода. Стол под скатертью в красно-белую клетку был покрыт еще белым бумажным листом по диагонали, на котором лежали два ножа и две вилки, а также стояли два простых бокала для вина. Роуленд заказал им обоим бренди, и когда Джини заколебалась, буквально насильно заставил ее выпить. Он смотрел на нее спокойно и задумчиво. Впервые за день напряжение немного отпустило ее. Джини почувствовала, как тепло постепенно приливает к щекам.

Лицо ее казалось Роуленду таким милым и близким, что он, чтобы не размякнуть окончательно, был вынужден с чрезмерной серьезностью углубиться в изучение меню, а потом дотошно обсуждать выбор блюд с Джини и пухлым коротышкой – владельцем ресторана и официантом по совместительству. И все это лишь затем, чтобы не смотреть на ее рот, на этот лиловый синяк на ее скуле, на ее глаза – эти продолговатые, искрящиеся, выразительные, самые красивые на свете глаза, в которых, казалось, таился какой-то вечный вопрос и страх перед возможным ответом.

Наконец заказ был сделан.

«Работа, – думал Роуленд. – Нужно все время сводить разговор к работе». Он заговорил. И одновременно с ним заговорила Джини.

Запнувшись, Роуленд с улыбкой откинулся на спинку стула:

– Ты что-то хотела сказать?

– Да так, ничего особенного. Только то, что ты очень хорошо, почти нежно обошелся с Шанталь. И очень ей понравился – настолько, насколько этой девушке вообще могут нравиться мужчины. Ты это заметил?

– Нет, – неуверенно пожал плечами Роуленд. – Мне до последнего момента казалось, что из нее и слова не вытянешь. В ответ на каждый мой вопрос – запирательство.

– И ошибся. Ты был спокоен, терпелив, вежлив, и она отблагодарила тебя за это. Должно быть, ее не каждый день балуют таким обращением. А может быть… – Он вскинула глаза на его лицо.

– Что может быть?

– Может быть, ты ей просто понравился. Наверное, такая реакция со стороны женщины для тебя не в диковинку?

Роуленд наклонился к ней через стол:

– Хочешь, скажу тебе, что заставило ее разговориться? Дело здесь отнюдь не во мне и не в том, что сказал ей я. И даже не в том, что ей срочно требовалось уколоться. Я внимательно за ней следил и сразу же угадал, когда она приняла решение заговорить…

– Когда мы показали ей фотографии?

– Нет. – Роуленд смотрел на нее, в глубине души растроганный ее непониманием. – Нет. Ты произнесла одну очень важную фразу, которая задела в ее душе чувствительную струну. Может быть, ты даже повторила слова, сказанные ей когда-то Старом. – Он выдержал паузу. – Ты спросила ее, действительно ли она верит в то, что вечно будет в его жизни.

– Именно тогда? – На щеках Джини заиграл румянец. – Ты уверен в этом?

– Абсолютно. В любом интервью, в любой беседе всегда наступает момент, когда задающий вопросы прорывается сквозь невидимую преграду. То же самое произошло и сегодня. Интересно, что натолкнуло тебя на эту фразу?

– Не знаю даже. Как-то сама пришла в голову. Шанталь не такая, как другие девушки. Во-первых, старше. К тому же, если верить Митчеллу, она знает Стара уже довольно давно. Вот я и задумалась: а какой она видит свою роль в его жизни? Для женщины это очень важно.

– Неужели?

– Конечно. – Она отвела взгляд в сторону. – Женщины по природе более моногамны, чем мужчины. Однолюбки… А потому обычно сами стараются находить оправдание поведению своего мужчины, когда тот совершает прогулки на стороне. Женщины заставляют уверить себя в том, что относятся к иной человеческой категории – более постоянны, более серьезны. Таким образом срабатывает один из женских защитных механизмов. Я сама не раз бывала тому свидетельницей. – Она внезапно замолчала, продемонстрировав скрытность, которую Роуленд и ранее замечал за ней.

– Как бы то ни было, – Джини отпила маленький глоток бренди, – в одном я уверена на сто процентов…

– В том, что Аннека писала Стару, не пользуясь посредничеством Шанталь? Целиком с тобой согласен. Я и сам так думаю.

– Что заставляет нас начать с самого начала. У нас целый букет вымышленных фамилий и имя, которое может быть истинным, но вовсе не обязательно. И еще у Стара есть пистолет, что только осложняет дело. Но мы не знаем, зачем Стару оружие. А также не имеем ни малейшего представления о том, где он сам.

– Не совсем с тобою согласен. Нам известно гораздо больше. Причем среди известных нам фактов есть очень интересные. В высшей мере любопытные факты… – Роуленд опять умолк – на сей раз потому, что хозяин ресторанчика принес заказанные блюда. Еда была незамысловатой, но выглядела в высшей мере аппетитно: горячий хлеб, салат, pommes frites и две порции омлета, приготовленного из настоящих лесных грибов и свежих яиц – «только что из-под собственной курочки», как уверял ресторатор.

Французская страсть делать из каждого блюда произведение искусства вызвала у Роуленда легкую улыбку. Дождавшись, когда хозяин бистро ушел, он склонился над столом. Джини начала есть быстро и беспорядочно, словно нарочно хотела казаться голодной.

– Мы знаем больше, чем может показаться на первый взгляд, – продолжил Роуленд. – То, о чем мы начинаем догадываться только сейчас, вчера было у нас прямо под носом. Подумай: Мария Казарес умерла вчера днем в доме своей бывшей служанки. Верно?

– Верно. Квартира неподалеку от Сен-Жерменского предместья. Отлично помню. Мы еще говорили об этом районе. Я это место неплохо знаю, даже улицу себе представить могу…

– В самом деле?

– Да. – Она замялась, видимо, испытывая неловкость. – На той улице живет сейчас бывшая жена Паскаля Ламартина. В квартире своего нового мужа. В прошлом году я туда дважды ходила – забирать Марианну, дочку Паскаля. Райончик, что и говорить, неплохой. Из разряда престижных.

Помолчав чуть-чуть, Джини снова принялась за еду. «Должно быть, решила испытать себя, – подумал Роуленд. – Сможет ли спокойно, глазом не моргнув, произнести имя Ламартина? Что ж, ей это удалось. Почти». Он решил не продолжать эту тему. Лучше промолчать. Хотя тот факт, что бывшая супруга Ламартина уже успела снова выскочить замуж, а сам Ламартин до сих пор повторно не женился, не остался им не замеченным.

– Еще нам известно, – опять заговорил Роуленд Макгуайр, – что совсем недалеко от того дома вчера были замечены Майна Лэндис и Стар.

– Да, около двух часов дня. Мы и об этом говорили.

– Однако не говорили о том, простое это совпадение или что-то более важное. Мы бы, конечно, обсудили данный факт подробнее. Но нас… отвлекли.

– Роуленд…

– Хорошо, хорошо, не будем вспоминать… Но мы действительно еще не обсуждали возможной связи между этими двумя событиями. – Взгляд Роуленда теперь был вполне серьезен. – Кстати, в срочных выпусках теленовостей имя служанки названо не было. А вот в сегодняшних газетах оно появилось. Ее зовут Матильда Дюваль. Ну как, говорит тебе это имя что-нибудь? Теперь доходит?

– О Боже… – Джини выронила вилку, которая слабо звякнула о край тарелки, и ошеломленно уставилась на коллегу. – Записная книжка Аннеки. Я выписала из нее имена семи девушек. Среди них действительно есть какая-то Матильда.

– Совершенно верно. Некая Матильда Дюваль, причем адрес ее полностью совпадает с адресом той квартиры, в которой вчера скончалась Мария Казарес. Сдается мне, именно на этот адрес Аннека и писала свои письма Стару, и услуги Шанталь тут ей вовсе не требовались. У меня есть подозрение, что он мог дать Аннеке адрес Шанталь в качестве запасного варианта, на всякий пожарный, но одно не вызывает никаких сомнений: между Старом и Матильдой Дюваль есть какая-то связь.

– Вот вам и Матильда из записной книжки. Которая оказывается вовсе не девочкой, а женщиной весьма почтенного возраста. Черт, какая же я дура!

– Разговор с Шанталь только укрепил меня в подозрении насчет этой связи. Я прихватил с собой записную книжку Аннеки. Вот, полюбуйся…

Вытащив самодельный блокнот из кармана плаща, он подтолкнул его к собеседнице через стол. Джини нашла страницу, где было записано имя Матильды Дюваль. Вся эта страница была испещрена какими-то иероглифами и закорючками. Рядом с именем Матильды стоял крохотный, еле заметный крестик-распятие.

– Кристофер, – со значением произнес Роуленд. – Или Кристоф. Что значит несущий Христа. Аннеке было известно другое имя Стара, которое вполне может быть подлинным. Вот она и пометила особым знаком адрес, на который ему отправляла свои письма. Отныне у меня нет никаких сомнений, Джини. Надеюсь, ты тоже все теперь видишь?

– Ты хочешь сказать, что, зная служанку Марии Казарес, Стар мог знать и саму Марию? Ты в самом деле так думаешь, Роуленд?

– Да, думаю. Я думаю, что именно к этой служанке он вчера заходил. Тогда-то его и засекли вместе с Майной. Судя по всему, они уже уходили от Матильды. А часа через два после их ухода к ней наведалась Мария Казарес. Ты понимаешь, Джини? Есть какая-то нить между Старом и Марией Казарес, между Старом и Жаном Лазаром. Во-первых, Стар получает «белую голубку» из того же источника, что и Лазар. Во-вторых, для него важно быть в Париже – там же, где живут Казарес с Лазаром. В-третьих, он поддерживает отношения со служанкой, которую, в силу особой привязанности, навещает и Казарес. Причем учти, Джини, что связь между ними длится уже довольно долгое время. Если наше предположение верно и Аннека действительно отправляла Стару письма через Матильду, то мы можем даже достоверно определить время, когда начала действовать эта «почта». Думаю, что не позже, чем с марта прошлого года. Иначе просто быть не могло. – Он перевел дыхание. – Конечно, все это может быть всего лишь серией простых совпадений. Но мне почему-то так не кажется.

Джини с величайшим вниманием слушала его. Глядя на сосредоточенное лицо Роуленда, она почувствовала, как лихорадочно заметался ее собственный разум в поисках отгадки.

– Скажи, Роуленд, а тебе не кажется…

– Что Стар и есть тот самый исчезнувший ребенок из новоорлеанской истории? К собственному стыду вынужден признаться, что такая мысль действительно пришла мне в голову. Почти сразу же после того, как эту историю поведала мне Линдсей. И тем не менее даже такую фантастическую версию имеет смысл проверить. А потому вчера я связался со стрингером «Корреспондента» в Майами, и он полетел в Новый Орлеан наводить справки. Кстати, именно поэтому я и тебя просил узнать у матери Аннеки, не может ли Стар быть американцем или иметь американские связи.

– Ну и накопал что-нибудь твой стрингер?

– Пока нет. Он главным образом занят выяснением фамилии наших героев. Собирался покопаться в монастыре, разузнать побольше о Лафитт-Грантах. Но прошло уже почти тридцать лет, так что я особого оптимизма насчет этих поисков не питаю.

– Ты сказал «к собственному стыду». Но ведь какая-то связь есть – ты сам признаешь это, Роуленд. Возраст у Стара подходящий. Он брюнет, как Казарес и Лазар. К тому же его биография отлично ложится в канву истории – сиротские дома, приюты. Во всяком случае, так говорила Шанталь.

– Я прекрасно помню, что она говорила. Действительно, по многим параметрам Стар более или менее подходит на эту роль – точно так же, как и тысячи других мужчин. Нет уж, Джини, давай-ка не будем излишне увлекаться. Слишком уж удобная версия получается, к тому же в ней полно натяжек.

– Но многие невыдуманные истории изобилуют кажущимися натяжками. Такое случается сплошь и рядом. Не веришь? Открой любую газету за любой день недели – там этих «за уши притянутых историй» сколько угодно. К тому же подумай, так ли уж невероятно то, что само собой приходит на ум? Предположим, Стар в самом деле их ребенок, который вскоре после рождения был отдан в какую-нибудь семью или детский дом. По достижении определенного возраста он получает право взять себе фамилию своих настоящих родителей. Он мог пытаться разыскать их… – Джини ненадолго задумалась и покачала головой. – Нет, все-таки, пожалуй, прав ты. Не клеится тут что-то. Да и как ему их выследить? Лазар и Казарес наверняка сделали все, чтобы замести следы.

– Вот и я о том же, – пожал плечами Роуленд. – Но, даже принимая во внимание все «против», я подумал, что все равно не мешает проверить эту версию до конца. Хотя, повторяю, я в глубине души не верю, что между Казарес и Лазаром, с одной стороны, и Старом – с другой, существует какая-то связь. Наверное, я вообще не стал бы всерьез рассматривать такую возможность, но у меня выдались две бессонные ночи. Отчего-то я все время думал о Кассандре, вспоминал, как нашел ее, как она выглядела… – Он угрюмо посмотрел в сторону. – А в общем-то, это не единственная причина, по которой я не могу считать свои размышления вполне здравыми. Я полностью отдаю себе отчет в том, что могу серьезно заблуждаться.

– Каковы же другие причины?

– Работа. Постоянное напряжение. Я все еще не освоился до конца с новым рабочим местом – канцелярией, с которой никогда раньше не имел дела и заниматься которой уговорил меня Макс. – Поколебавшись, Роуленд снова посмотрел на нее. – И с другими переменами в моей жизни тоже не освоился. Переменами, которым пытаюсь сопротивляться.

– Значит, по-твоему, люди склонны сопротивляться переменам. Ты в самом деле так думаешь? Но почему, Роуленд? Боятся или…

– Наверное, в самом деле из страха перед будущим. Ведь перемены могут быть как к лучшему, так и к худшему, – осторожно высказал он свое мнение. – Вот люди и льнут к уже известному. Боятся оступиться и сорваться в пропасть.

– Как ты думаешь, в ком люди опасаются перемен больше – в других или в самих себе?

Он видел, что этот вопрос крайне важен для нее.

– Думаю, и то, и другое, – тихо проговорил Роуленд. – Ах, Джини, на то существуют тысячи причин. Первая – это непредсказуемость перемен. Перемены воспринимаются некоторыми как предательство, измена самому себе – прежнему… – Его голос осекся, и Джини поняла, что Роуленду вспомнился какой-то случай из собственного прошлого. Нечто болезненное, судя по всему, предстало сейчас крупным планом перед его мысленным взором. – Противиться переменам бессмысленно, – тихо продолжил он после паузы. – В особенности, если наступающая перемена не чья-то легкомысленная блажь, а нечто более серьезное. Тут сопротивление вряд ли вообще возможно. Предначертанное судьбой случается обязательно, как ни крутись. К тому же… – Роуленд снова отвел глаза в сторону. – К тому же перемены бывают настолько стремительны, что иной раз и опомниться не успеваешь, как все вокруг оказывается совсем другим и ничего уже не поделаешь.

Склонив голову, Джини задумчиво двигала нож взад-вперед по скатерти.

– Неужели ситуация может меняться так быстро?

– Еще как! Все может измениться в мгновение ока – когда еще не досказал что-то, не завершил трапезу или когда просто идешь по улице, вовсе не подозревая, что ждет тебя впереди. Даже когда открываешь глаза после сна, всегда есть шанс увидеть такое, о чем не мог подумать никогда в жизни… – Его тон стал суше. – Но нет никакого сомнения в том, что эта перемена постепенно приближалась, подкрадывалась к тебе незаметно, чтобы застать тебя врасплох. А в конце – одна секунда, и ты вынужден признать поражение. Когда уже точно ничего не поправишь.

– Ты так уверен в этом? – Джини рассеянно глядела перед собой. Роуленд грустно посмотрел на нее. Для него стало очевидным то, что все это время она оставалась во власти собственных мыслей. Разговаривая с нею, он шел на такую откровенность, какой не допускал в общении ни с кем на протяжении шести лет, однако она совершенно не уловила смысла его слов. Ему даже показалось, что Джини намеренно не заметила его порыва, однако он тут же отбросил эту мысль. Она вовсе не отгораживалась от него непроницаемым барьером. Не попробовать ли быть с ней еще более открытым? Нет, это ему не подходило. Лезть собеседнику в душу для Роуленда означало то же, что нарушать границы частной собственности.

– Но настолько ли все безвозвратно? Так ли уж часто возникают ситуации, когда ничто, буквально ничто не поддается исправлению? – Теперь она заинтересованно подалась к нему. Ее глаза горели, требуя ответа.

Роуленд вздохнул.

– Боюсь, что да, – горестно выдавил он из себя. – Понимаешь, Джини, это такие часы, стрелки которых никому не дано перевести назад.

Он почувствовал, как в тот же момент между ними пронесся прохладный ветерок отчуждения. Джини отклонилась назад и потянулась за шарфом и пальто. Роуленд поднял руку, давая официанту знак, что хочет расплатиться. Джини между тем уже стряхнула с себя задумчивость и пыталась принять деловой вид. Роуленд искоса наблюдал, как решительно его спутница обматывает ярко-зеленым шарфом шею. Когда Джини закончила возиться с шарфом, он потянулся к ней через стол и быстро пожал ее руку.

– Ну и что теперь, Джини? Хочешь продолжить? Или остановиться? Передохнуть?

– Продолжить. – Она цепко схватила свою сумку. – Теперь – к Матильде. Идет?

– Отлично! Кстати, если ты хочешь вернуться в отель, то там тебя уже ждет отдельный номер. Подыскали наконец. А я бы мог отправиться к Матильде один. В самом деле, что-то неважно ты выглядишь, Джини…

– Нет. Я уже говорила тебе, что хочу работать. Роуленд. Нам нельзя останавливаться на полпути, тем более теперь, когда в нашей работе наметился прогресс. А у Стара есть пистолет, который он может в любую секунду пустить в дело. Мне во что бы то ни стало надо разыскать Майну. – Ее серьезное лицо стало еще более сосредоточенным. – И я найду ее. Когда я разговаривала с матерью Аннеки, то поклялась себе сделать это. Такие вот дела… – Она встала из-за стола. – К Матильде пойдем вместе и, если потребуется, прорвемся сквозь охрану, которую выставил вокруг нее Лазар. Как думаешь, хватит у нас сил?

Последние слова Джини произнесла с улыбкой. Ему не оставалось ничего другого, как послушно последовать за нею из ресторана. На улице она, задрав голову, вгляделась в небо. Ее волосы были влажны от дождя. И его волосы тоже. Последний проблеск дневного света умер, густые сумерки окутали город. Мимо на велосипеде проехал школьник, мальчишка в окне дома напротив плаксиво позвал мать, вдали приглушенно гудел автомобильный поток.

– Стало совсем темно, – произнесла Джини едва слышно.

* * *

На этой улице Роуленду не приходилось бывать раньше. Рю-де-Ренн показалась ему скучным воплощением буржуазности. Одна из цитаделей богачей, какие можно встретить в любом большом городе. Парижский эквивалент лондонского Мейфера или нью-йоркской Парк-авеню: широкий бульвар, обсаженный деревьями и зажатый между двух рядов десятиэтажных домов с затейливыми фасадами, построенных на рубеже двух столетий. Стройные ряды окон, сияющие огнями, редкие прохожие на улице… Джини, шедшая рядом, неожиданно остановилась как вкопанная:

– Вот он – тот самый дом, на противоположной стороне улицы. Следующий за тем, в котором живет Элен.

– Элен?

– Ну да, Элен Ламартин. В этих домах такие огромные квартиры, Роуленд… – Фраза получилась отрывистой. Да и сама Джини внезапно стала выглядеть необычно скованной. – Нам не имеет смысла идти внутрь вдвоем.

– Ты хочешь, чтобы пошел я?

– Пожалуй, в самом деле лучше будет, если пойдешь ты. В твоем распоряжении десять минут. Я подожду тебя на углу. Там за углом есть кафе. В общем, мимо не пройдешь.

– Договорились. Вряд ли тебе придется ждать меня слишком долго. Лазар наверняка принял все меры предосторожности, так что, думаю, и десяти минут не пройдет, как мы снова увидимся.

Пару минут Джини стояла, поеживаясь от холода и возбуждения, а потом, подняв воротник, начала медленно ходить взад-вперед. Она старательно разглядывала тротуар, деревья, портики зданий, фиксируя все детали и не позволяя себе думать о недавнем прошлом. Роуленд не обманул. Минут через шесть он появился из-за угла.

– Все обстоит именно так, как мы и думали. Вход в дом сторожит проклятая баба из пресс-службы Казарес. Дала мне свою карточку и велела позвонить к ним в контору завтра, если у меня еще останутся какие-то вопросы. Не женщина, а само очарование. Жаль только, дверь перед носом захлопнула.

– В самом деле? – чуть недоверчиво взглянула на него Джини. – И сколько же ей, интересно, лет?

– Лет? А Бог ее знает. На вид сорок – сорок пять. Какая разница?

– Разница могла бы быть существенной. – Ее голос был на редкость бесстрастен. – У тебя, Роуленд, есть масса преимуществ, которые ты почему-то склонен недооценивать…

– Какие еще преимущества? – Он был уже готов уйти. – О чем ты?

Джини задумчивым взглядом окинула его высокую фигуру. У него были потрясающие глаза, прекрасные густые волосы. Она просунула руку ему под локоть.

– А за следующим углом, – наставительно произнесла Джини, – около кафе, о котором я тебе говорила, есть цветочный магазин, один из лучших в Париже, который до самой крыши набит изумительными цветами.

– Ну и что из этого?

– Ты работаешь в очень уважаемой газете, Роуленд, и очень хорошо работаешь. Но даже тебе не мешает научиться еще кое-чему в жизни. Пойдем, – обаятельно улыбнулась она. – Помнишь, что ты сказал мне по телефону, когда я была в Амстердаме? «Сейчас я обучу тебя некоторым приемчикам желтой прессы».

* * *

Матильда Дюваль, женщина старомодных нравов и привычек, всегда ложилась спать рано, вот и теперь она уже готовилась ко сну. Назначенная лично Жаном Лазаром ее охранницей и защитницей Жюльет де Нерваль наблюдала за этим процессом, испытывая в душе к подопечной сочувствие, жалость и в то же время некоторую брезгливость.

Она не знала точного возраста Матильды, но, во всяком случае, старуха выглядела лет на восемьдесят, не меньше. Правда, бабка была крестьянских кровей, а крестьянки, в особенности с юга, стареют быстро, так что Матильда Дюваль вполне могла выглядеть старше своих лет. Но сколько бы лет ей ни было, Матильда представляла собой воплощение всего того, чего Жюльет опасалась больше всего в жизни. «Пусть случится все что угодно, – размышляла она, глядя на старуху, – но чтобы закончить свои дни вот так? Нет, ни за что! Такого со мной не будет никогда».

Роста в Матильде было от силы метра полтора, а скрюченная спина делала ее похожей на ведьму. Старуха и не думала молодиться: облачена в черные крестьянские одежды с головы до ног, жидкие волосы гладко зачесаны назад, на подбородке – жесткая щетина, а уж о морщинах разговор особый: они не только глубокими бороздами лежали под глазами и вокруг рта, но покрывали густой сетью все ее лицо. Руки изуродованы артритом, ноги распухли… В довершение ко всему Матильда была еще практически слепа – по этой огромной гулкой квартире она передвигалась черепашьим шагом, беспрестанно перебирая четки, прикасаясь к многочисленным картинкам-иконкам и бормоча что-то себе под нос.

В квартире было жарко, не меньше тридцати градусов. Старуха была довольно чистоплотна: она то и дело смахивала с комодов пыль, подметала пол, согнувшись в три погибели, но это не помогало – воздух был пропитан тяжелым, ничем неистребимым запахом. Невыносимо разило нафталином – оставалось только удивляться, где она ухитряется доставать его в наше время. Пахло подгоревшим растительным маслом, пылью и несвежим бельем. И все эти запахи подчас перебивал крепкий запах мочи – старая Матильда, судя по всему, страдала недержанием. В подобных случаях она надолго исчезала в одной из ванных комнат, и, когда появлялась вновь, пахло уже гораздо меньше. Жюльет искренне боялась, что во время одного из таких заходов в ванную ее подопечная грохнется на пол или позовет на помощь по какой-нибудь надобности. Хватит ли у нее сил помочь старухе? Ведь сперва надо будет превозмочь себя. Это немощное создание вызывало у нее неподдельную жалость, и все же ее время от времени передергивало от омерзения. Поскорей бы семь часов – тогда наконец можно будет уйти. А до тех пор придется дышать этой вонью. Господи, хоть бы не стошнило…

Казалось, старуха никогда не закончит возиться. Сперва ей нужно было ужинать, чуть позже выпить чашку теплого молока, затем требовалось заново перестелить постель, не забыв при этом сунуть под одеяло грелку, «чтобы простыни не были холодными». После этого наступило время молитвы – на коленях у кровати. Помолившись, Матильда направилась в комнату по соседству с ее спальней. Эта комнатушка тоже была спальней, но служила старухе чем-то вроде часовни в честь ее обожаемой Марии. И там стояла кровать, которую тоже следовало заново застелить, будто Мария собиралась прийти сюда ночевать. Мария, которой уже не было в живых…

От этого мрачного ритуала Жюльет стало совсем уж не по себе. Было такое чувство, будто за ними со старухой кто-то наблюдает со стороны. Словно они здесь не одни, а в компании невидимого призрака, который вот-вот подкрадется к ним вплотную.

Жюльет испуганно попятилась из этой жуткой розовой комнаты, а старая Матильда как ни в чем не бывало принялась зажигать лампадки под портретами Марии Казарес. Вскоре в темноте замерцали мириады огоньков. В дрожащем свете стены комнаты ожили и словно куда-то поплыли. Зашевелилась и постель под чудовищным шелковым покрывалом на пуху, словно призывая кого-то. Жюльет, которая раньше никогда не верила в духов, сейчас кожей почувствовала их присутствие. Раньше они таились по углам комнатки, а теперь начали выбираться оттуда и, подлетая к Жюльет, норовили провести своими ледяными ладонями по ее спине. Она уже не пятилась, а в панике бежала из этого склепа. Выскочив в гостиную, Жюльет дрожащей рукой щелкнула зажигалкой и выкурила несколько сигарет одну за другой.

Старуха между тем приступила к вечернему туалету в ванной. До слуха Жюльет доносился шум воды и гул водопроводных труб. Она неподвижно стояла посреди огромной гостиной, заставленной громоздкой мебелью, заставляя себя не смотреть на часы. Обилие распятий, иконок и прочих изображений всевозможных святых подавляло, а потому Жюльет старалась не смотреть и на стены, однако эти картинки сами лезли ей в глаза. В особенности выделялась огромная, выдержанная в зеленовато-розовых тонах картина, изображавшая Господа, которая висела над камином. Иисус указывал на большое отверстие в своей груди, откуда лился яркий свет, излучаемый, очевидно, его сердцем.

Жюльет боязливо отвела от картины глаза. Ей было по-настоящему дурно, но, как назло, ни одно из окон в этой квартире не открывалось. Хотелось немедленно уйти отсюда. Или увидеть хотя бы какого-нибудь нормального человека. Например, того английского журналиста. Англичанин был на редкость хорош собой. Ах, если бы он вернулся… Жюльет была готова на все, лишь бы не торчать здесь в одиночестве. Но ничего, недолго терпеть осталось – час, даже меньше. И тогда можно будет отправиться домой, принять ванну, выпить большой бокал чего-нибудь покрепче, поболтать с мужем, если он, конечно, дома. Отчего бы не поговорить, например, о Вашингтоне, куда ее супруг-дипломат в скором времени ожидал назначения? «Какой-нибудь месяц, – мечтательно задумалась Жюльет, – и прощай, Париж, прощай, Дом Казарес!» Она проработала в этом доме мод почти десять лет, но полгода назад с удивлением поняла, что ей больше не нравится ее работа. Нынешняя должность не приносила ни радости, ни удовлетворения. Дело заключалось в том, что из фирмы мало-помалу выветрился волшебный дух Казарес, причем выветрился уже довольно давно, лет пять назад, однако Жюльет заметила это далеко не сразу. И тут нужно отдать должное Лазару – ему до поры прекрасно удавалось скрывать масштабы разрушительных перемен. Развив поистине кипучую деятельность, которая, должно быть, в конце концов и подточила его силы, он продолжал погонять их всех, ни на йоту не отступая от своих жестких стандартов и оставаясь абсолютно глухим ко всем стенаниям и претензиям. Он знал, что великое дело лишилось своего сердца, знал, что пытается вдохнуть жизнь в хладный труп, однако его твердый отказ признать свершившееся позволял фирме продолжать работать. И никто не отваживался усомниться в том, разумно ли поступает Лазар.

Жюльет беспокойно заходила по комнате. Ей пришло в голову, что в этой самой комнате, должно быть, умерла Мария Казарес. При этой мысли у нее едва не отнялись ноги. Где же, интересно? На этом диване? Или в том кресле, где Матильда, по ее утверждению, не позволяла сидеть никому, кроме ее любимицы? Или на ковре, прямо перед камином? Жюльет торопливо отступила с ковра и дрожащими пальцами закурила очередную сигарету.

Врать, врать постоянно, каждый день, каждую минуту – вот во что превратилась твоя работа, Жюльет де Нерваль. Ей платили солидное жалованье главным образом за то, что она распространяла сведения, не соответствующие истине. «Ах, что вы, какое недомогание?! Мария Казарес абсолютно здорова… Нет-нет, ей вовсе не требуются помощники для проектирования моделей одежды. Каждую вещь – и для показа, и на продажу – она создает сама. От начала до конца…» А сегодняшняя речь Лазара, повергшая многих в слезы? Почти все сказанное им на пресс-конференции было или бесстыдной ложью, или изящным умолчанием истины.

Начать хотя бы с того, что Мария Казарес умерла вовсе не в клинике «Сент-Этьен». Она, Жюльет, лично разговаривала с сотрудниками «Скорой помощи», с врачом, который оформлял бумаги, и все они в один голос утверждали: Казарес скорее всего была уже мертва к тому времени, когда трясущаяся от ужаса, полубезумная Матильда наконец сообразила позвонить им по телефону. Во всяком случае, пациентка не дышала, когда в квартиру вбежали санитары. Все их попытки воскресить ее были тщетны – шансов на успех не было никаких. Так что все эти россказни, что она умерла в больнице на руках у Жана Лазара, – откровенное вранье. Неизвестно только, зачем ему потребовалось лгать. Разве что самому очень захотелось поверить в собственную ложь.

Всю предыдущую ночь Жюльет напряженно работала над сочинением версии, в которой бы хоть как-то сходились концы с концами. Необходимо было добиться, чтобы и она сама, и остальные сотрудники преподносили прессе происшедшее именно так, как того хотелось Лазару. Каждый должен был знать, что и когда говорить.

И сегодня, пока Жюльет сидела в этой мышеловке, оберегая Матильду от непрошеных гостей, ее коллеги, повинуясь личным указаниям Лазара, разрабатывали план дальнейшей кампании по введению в заблуждение мировой прессы, плотно взявшей в осаду Дом Казарес. В этом деле Жану Лазару поистине не было равных.

Его излюбленным приемом было пускать репортеров-ищеек по ложному следу. А это означало, что сослуживцы Жюльет день-деньской морочили пишущей и снимающей братии голову, намекая на возможность допуска в один из домов, где какое-то время жила Мария Казарес, вселяя в журналистов заведомо несбыточную надежду на то, что уж теперь-то будет рассказано хоть что-то о ее молодых годах, в частности о том, где именно в Испании она родилась, и т. д.

Доктор из клиники «Сент-Этьен», к этому времени уже должным образом проинструктированный, «подмазанный» и натасканный, был готов раздавать интервью направо-налево. «Ну и ловкач этот Лазар», – подумала Жюльет, испытывая к боссу одновременно неприязнь и восхищение. Лазар, как никто иной, знал, каким образом скармливать информацию прессе, чтобы ни у кого из прожженных асов пера даже тени догадки не возникло, сколь многое от них утаивает этот верный оруженосец Марии Казарес. И главным из того, что он утаивал от чужих ушей и глаз сейчас, была, конечно же, Матильда, хотя Жюльет никак не могла взять в толк, зачем ему понадобилась подобная таинственность. Вряд ли эта выжившая из ума, бессвязно бормочущая себе под нос старуха могла поведать журналистам что-либо скандальное или просто представляющее собой хоть какой-то интерес. Единственная ее ценность заключалась в том, что она была верной собакой Марии, ее преданной служанкой.

Как бы то ни было, день уже прошел, причем совершенно бездарно. Смешно вспомнить, чем она занималась. С утра дала от ворот поворот нескольким французским репортерам, занюханному фотокору из какой-то британской бульварной газетенки и гораздо более изящному и обходительному итальянскому папараццо. Итальянцу нужен был снимок комнаты, где Мария Казарес упала замертво. Впрочем, он, наверное, с самого начала не очень надеялся на то, что его впустят, а потому ни капли не расстроился, получив категорический отказ. После этого не произошло ровным счетом ничего, если не считать недавнего прихода корреспондента весьма солидной английской газеты. Вот уж никогда не подумала бы, что издание с такой хорошей репутацией пожелает включиться в эту свистопляску.

За спиной Жюльет раздался тихий скрип. Прислушавшись, Жюльет поняла, что это открылась дверь ванной. Старуха закончила свой вечерний туалет. Слава Богу, наконец-то… Теперь она шаркала по коридору, направляясь к своей кровати. Скрипнула половица, потом послышалось бормотанье. «Молится, наверное, на сон грядущий», – подумала Жюльет и нетерпеливо взглянула на настенные часы. Последний час дежурства в этой затхлой квартире казался ей самым длинным в ее жизни.

Однако возня с Матильдой на этом не заканчивалась. Завтра утром, в половине одиннадцатого, предстояло выполнить еще одно поручение начальства: направить за мадам Дюваль лимузин, который должен был доставить ее в Дом Казарес. Там старуху пристроят за кулисами, откуда она будет наблюдать за демонстрацией моделей одежды. Такова была святая традиция, и ничто не могло заставить Лазара нарушить ее, даже смерть Марии Казарес. Матильда Дюваль непременно должна была присутствовать на показе – так было всегда на протяжении двадцати последних лет. В прошлом она приходила вместе с Марией и оставалась подле нее все время, пока продолжалось шоу. Она что-то нашептывала своей любимице, своей богине, успокаивала ее, заставляла поверить в себя. Почти все время они вместе находились в тесной каморке за кулисами, где Мария Казарес в ужасе ожидала приближения того неизбежного момента, когда ей придется выйти к публике, ослепнуть от фотовспышек, оглохнуть от аплодисментов.

Тот факт, что Марии больше нет, абсолютно ничего не менял. Лазар сам во всеуслышанье заявил об этом. Мария наверняка захотела бы, чтобы Матильда присутствовала на показе, а значит, старая служанка будет там присутствовать. По спине Жюльет, в который уже раз, пробежал нервный озноб, и она нехотя приблизилась к двери, из-за которой по-прежнему слышалось молитвенное бормотание. Дверь через коридор, напротив, была приоткрыта, и сквозь щель виднелась розовая стена этой ужасающей молельни. Жюльет, озадаченно нахмурившись, снова отступила в глубь гостиной. А вдруг тут в самом деле есть, что скрывать? Прежде она видела во всех этих мерах предосторожности исключительно патологическую скрытность Лазара во всем, что касалось Марии. Но что, если за его настойчивым желанием оградить Матильду от прессы кроется нечто серьезное? В самом деле, интересно, что именно он так тщательно оберегает от журналистов? Может, дело и не в Матильде вовсе, а в ее квартире со всем этим «антиквариатом»?

Отчего-то раньше такая мысль ни разу не приходила Жюльет в голову. Но стоило ей только задаться этим вопросом, как глаза ее сами начали пытливо ощупывать каждый уголок мрачной квартиры, каждый находящийся здесь предмет. Остановив взгляд на камине, она принялась внимательно изучать скопище уродливых вещиц, заботливо расставленных наверху на широкой полке. Потом подошла к столу, на котором были в беспорядке разбросаны фотографии Марии – в основном недавние. Протиснувшись между двумя низкими колченогими столиками, Жюльет оказалась в пыльном углу комнаты, который почти целиком был занят громоздким бюро. Поверхность бюро, уродливого, как почти все в этом странном жилище, тоже не пустовала – здесь было полным-полно всяких бумажек, мелких безделушек и прочей ерунды. Там и сям валялись перьевые ручки, обрывки шпагата, кусочки сургуча, ножницы, стояли пузырьки с чернилами. Немудрено, что старуха ненароком задела один из них: на одном из бумажных листов расплылось огромное чернильное пятно, уже высохшее. Кажется, Матильда предприняла серьезную попытку написать кому-то письмо. Жюльет склонилась над листком. Как и следовало ожидать, бабка писала как курица лапой. Можно было разобрать только вступление:

«Mon bien-aime Christophe, Il faut que je te voie, c'est urgent… J'ai mal au coeur, tu me manque…»

«Какой еще Кристоф? – удивилась Жюльет. – Может, внук?» Нижняя часть письма, так и оставшегося незавершенным, была залита чернилами. Скорее всего, едва взявшись за составление своего послания, старуха нечаянно перевернула пузырек с чернилами и бросила это занятие. «Бедняга», – искренне пожалела ее Жюльет.

Она начала перекладывать вещи, создавая на крышке бюро какое-то подобие порядка. Ей стало стыдно за собственное любопытство, однако внезапно под грудой бумаг Жюльет заметила три крохотные коробочки. Рядом с ними были разбросаны клочки разорванной обертки. Она тут же узнала эти обрывки – такую обертку использовал только Дом Казарес. Шелковая тесемка, золотистый шелк, белый шелк с монограммами… Очевидно, Мария принесла вчера старой служанке какие-то подарки и вручила их, прежде чем сесть за чай. А потом упала бездыханной. Как это все печально… Три маленькие коробочки были пусты. Что в них было? Наверное, какие-нибудь побрякушки. В знак внимания к спутнице многих лет жизни. Если это так, то Матильда скорее всего держит их при себе. Ей непременно нужно было, чтобы столь ценные вещи постоянно находились у нее на виду.

Жюльет пересекла комнату, приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Бормотание прекратилось. Она на цыпочках подобралась к спальне старухи и заглянула внутрь. Та лежала на кровати, дыша спокойно и ровно; ее глаза были открыты и смотрели прямо в потолок. Можно было предположить, что Матильда ожидает кого-то или чего-то. Жюльет неслышно отошла от двери, кляня себя за то, что не может совладать с собственным воображением. И как раз в это время в дверь позвонили. От неожиданности Жюльет вздрогнула всем телом и закатила глаза. Нет, она не лишилась чувств, но была довольно близка к обмороку.

Женщина опасливо приблизилась к входной двери и посмотрела в глазок. Поначалу застыв в нерешительности, она через пару секунд почувствовала, как безотчетная радость наполняет ее душу: на пороге стоял тот самый красавчик – английский журналист.

Жюльет повозилась с замком и через пару секунд с видимым облегчением рывком открыла дверь. Роуленд Макгуайр – она уже знала, как зовут этого мужчину, потому что его визитная карточка лежала у нее в кармане, – смотрел на нее весело и чуть-чуть бесшабашно. Выражение его лица, взгляд его красивых глаз обезоруживали – Жюльет хватило доли секунды, чтобы понять и оценить это. А в руках его пенистой волной колыхался роскошный букет цветов, что понравилось Жюльет еще больше. Это был самый изысканный букет из всех, что ей доводилось видеть в своей жизни.

– Это вам, – просто сказал он. – Как видите, несмотря на ваш холодный прием, я вернулся, и вот зачем. Хотел спросить вас только об одном: могу я пригласить вас в бар выпить чего-нибудь, когда ваше дежурство подойдет к концу?

У него были самые зеленые и самые сногсшибательные глаза в мире. Улыбка тоже была неотразимой. Не было никакой возможности не заметить этого.

Она заколебалась – было почти уже семь, – но все же решилась улыбнуться ему в ответ.

– Мне нравятся настойчивые люди, – произнесла Жюльет. – После такого дня, как этот, небольшой стаканчик мне не повредит. Подождите, мое время истекло, я только возьму пальто.

* * *

Из окна пентхауса, где жила Элен, вся улица, залитая светом фонарей, лежала перед Паскалем как на ладони. Стоя в полутемной комнате рядом с кроватью, в которой сейчас спала Марианна, он видел, как из соседнего дома вышел Роуленд Макгуайр и спустился из-под навеса по широким ступенькам парадной лестницы. Рядом с ним шла высокая элегантная женщина средних лет. Паскалю бросились в глаза ее туфли на высоком каблуке и светлые, почти белые волосы. Она зябко поежилась, видно, жалуясь спутнику на погоду. Проговорив что-то, женщина поплотнее запахнула на себе длинное меховое пальто. Макгуайр ответил на ее реплику и, кажется, был вознагражден благосклонной улыбкой спутницы. Оба рука об руку быстро пошли по улице и вскоре исчезли из виду.

Паскаль уперся лбом в холодное и темное стекло. За его спиной в своей теплой постельке мирно посапывала Марианна. Эта комната была наполнена покоем и мягкими игрушками, которые так нравились дочери. Рядом с кроватью лежала книжка, которую он читал ей на ночь, а на тумбочке стоял небольшой ночник в форме совы с опущенными крыльями, который Паскаль купил во время одной из своих поездок, памятуя о том, как Марианна боится темноты. Только вот где? В Лондоне? Нью-Йорке? Париже? Риме? Он уже не помнил. Его память была сейчас бессильна оживить этот эпизод из прошлого. И несколько минут назад он был бессилен вдуматься в то, что вслух читал дочери. Стоя у окна точно так же, еще до того, как начать читать сказку, Паскаль на противоположной стороне улицы видел того же мужчину и с другой женщиной. Он сразу узнал их – высокого мужчину и худощавую женщину, которая, разговаривая с ним, так старательно отворачивалась от окон дома, где находился Паскаль.

При виде той пары холод сковал его сердце. Он продолжал стоять у окна не в силах шевельнуться. Он видел, как Макгуайр, оставив Джини одну, пересек улицу и вошел в соседний дом. И как раз в тот момент, когда Паскаль решился спуститься вниз, чтобы поговорить с Джини, вернулся Макгуайр. Они ушли. Паскаль заметил, как она взяла Макгуайра под руку. При виде этого жеста – такого обыденного, простецки-фамильярного, словно общались не любовники, а всего лишь сослуживцы, – Паскаль почувствовал, как сердце его разрывается от ревности и боли. Ну вот, теперь у него и это отняли: отныне ему уже не суждено почувствовать прикосновения к своему локтю нежной и в то же время энергичной руки любимой женщины.

Сейчас, отвернувшись от окна, Паскаль пытался внушить себе, что все сложилось как нельзя лучше. Ему повезло в том, что он не успел на самолет, что видел все это, что сумел превозмочь в себе желание спуститься на улицу и поговорить с Джини. Все указывало на то, что она как ни в чем не бывало продолжает работать вместе с Макгуайром, несмотря на утреннюю сцену, после которой он, Паскаль, все еще не мог опомниться. Он до сих пор едва мог двигаться, ничего не замечал вокруг себя, не соображал, не чувствовал. Он ненавидел затяжные расставания. Да, он решил остаться в Париже, но это ничего не меняло в его планах. Все, что нужно, было уже сказано. Пути назад не было.

Глядя на спящую дочь, Паскаль ощутил, как боль отпускает его сердце, сменяясь безбрежной любовью. Склонившись, он осторожно поцеловал Марианну в лоб и тихо вышел из комнаты.

Паскаль оказался в пышной гостиной, где Элен, неподвижно сидя в кресле, читала.

– Долго же вы, однако… – С улыбкой вглядевшись в его лицо, Элен закрыла книгу. Паскаль взял с дивана свой плащ.

– Да… Ничего не поделаешь, хорошую сказку всегда приходится читать дважды. К тому же мы поболтали немного. Кажется, она сильно нервничает перед завтрашним походом к зубному. Ты же знаешь, какая она…

– Ах, выбрось это из головы. Все с ней будет в порядке. Подумаешь, небольшая пломбочка. Можешь сам сводить ее туда, если хочешь. С тобой для нее даже посещение дантиста в радость. – Элен поднялась из кресла.

Интересно, избавится ли она когда-нибудь от этой своей привычки вечно выворачивать все шиворот-навыворот, выискивать в хорошем пусть каплю, но плохого? Даже комплимент эта женщина умудрялась преподнести с подтекстом, звучащим насмешкой. С тех пор как Элен вышла замуж снова, отношения между ними заметно наладились, но и сейчас она не упускала возможности отпустить шпильку в адрес своего бывшего мужа.

– Выпей что-нибудь. – Элен направилась к столику с напитками. – Расслабься, Паскаль, не надо быть таким зажатым. Ральф будет только через час, не раньше. Надеюсь, ты сможешь вытерпеть еще минут десять в моей компании? Я по тебе вижу: тебе просто необходимо пропустить стаканчик.

– Ладно, уговорила. Я и в самом деле не отказался бы от виски. Так что спасибо тебе. Только мне все равно нельзя у тебя задерживаться. Нельзя, нельзя… – Он начал бесцельно бродить по комнате из угла в угол, в то время как Элен доставала стаканы. Ему подумалось о том, что новый муж смог дать Элен все те материальные блага, которых не мог дать ей он, Паскаль. Теперь у нее было все, что она всегда хотела иметь. Глядя на эту комнату, обставленную дорогой мебелью, сплошь устланную коврами, обвешанную модными, но вполне заурядными картинами и тяжелыми гардинами, невозможно было отделаться от впечатления, что перед тобой декорации спектакля, действие которого происходит в благополучные тридцатые годы. Если верить Элен, то квартира была оформлена в соответствии с ее собственными пожеланиями одним из лучших парижских дизайнеров по интерьеру. У ее теперешнего супруга Ральфа, кажется, были более простые вкусы, но Элен, как и следовало ожидать, быстренько обратила его в свою веру.

Паскаль опустился на диван, обтянутый вощеным ситцем, в рисунке которого преобладала флора. Опустив руку на вытканные розы с поникшими головками, он взял из рук Элен стакан с виски. Она пододвинула ему два небольших серебряных блюдечка с фисташками и оливками. Угощение было поставлено на стеклянный кофейный столик размерами с аэродром. На нем, кроме того, стояла ваза с лилиями и возвышалась стопка книг, предназначенных исключительно для тог