Выказывай мужество при всяком испытании, хотя бы от жара пламенного Пса растрескивались немые статуи или от дыхания яростного ветра покрывались пушистым снегом ледяные Альпы!
Гораций

— Отдых — отдыхом, а режим — режимом, — заключила Ольга Александровна предыдущий спор. — Слава богу, отдыхали без малого двадцать часов. Кончайте завтрак, пора начинать тренировку. Игорь Никитич, дайте же наконец команду подтянуть кабину к кораблю!

Белов пожал плечами.

— Воля врача — закон! А кроме того, на корабле непочатый край работы. Максим Афанасьевич, выполняйте!

Путешественники улеглись на койки в ожидании малоприятных ощущений от быстрого перехода в невесомое состояние. Максим включил лебёдку. Кабина плавно пошла, но вдруг дёрнулась и стала крениться набок.

— Стоп! — крикнул Белов, вскакивая с места. Барабан остановился. Перекошенная кабина и корабль продолжали плавно кружиться друг около друга.

Игорь Никитич быстро поднялся к верхнему окну. Кабина висела только на двух тросах. Два других были ослаблены. Они вяло покачивались, не успев успокоиться после толчка.

Не покидая своих мест, все с беспокойством следили за Беловым.

— Что случилось? — озабоченно спросил Константин Степанович.

— Очевидно, один из тросов заело в блоках на корабле. Вот нас и перекосило, — ответил Игорь Никитич.

— Разрешите дать задний ход? — спросил Максим.

— Ни в коем случае! Вы можете повредить изоляцию отепляющих проводов. Тогда через несколько секунд тросы станут хрупкими, как стекло, и нас уже ничто не спасёт.

— Как же это могло случиться? — вмешался Николай Михайлович.

— Наверное, блок был повреждён во время аварии, а мы не успели проверить его состояние. Вчера кабина благополучно отделилась от корпуса, а сейчас, когда мы стали её подтягивать и направление движения троса изменилось, он, наверное, вышел из ручья и заклинился между блоком и обоймой.

— Как всё это просто и как опасно! — задумчиво проговорил Константин Степанович.

— Что же теперь делать? — не успокаивался Синицын.

— Единственное, что остаётся, это попробовать влезть по тросу на корабль, — ответил Игорь Никитич.

— Что же может быть проще? — обрадовался «колючий геолог». — Остановим вращение, чтобы уничтожить центробежную силу; кто-нибудь из молодёжи наденет скафандр, подтянется к кораблю и исправит повреждение.

— Да, но это не так просто. Мы не можем останавливать вращение, когда кабина висит криво и сопла двигателей поворота перекошены: она начнёт кувыркаться. И если при этом она запутается в тросах, аварии не миновать. У нас нет теперь средства сообщения с кораблём.

— Но ведь это же недочёт! — воскликнул искренне возмущённый Николай Михайлович.

— Представьте себе, на этот раз вы угадали! — заметил Белов более чем сухо. — К сожалению, мы не могли предвидеть аварии, которая уничтожила почти всё управление. Сейчас надо не критиковать, а постараться ликвидировать повреждение. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше! А в таком виде корабль не сможет ни маневрировать, ни, тем более, спуститься на Землю, если даже он подлетит к ней совершенно точно.

Пока шёл этот разговор, Константин Степанович, придерживаясь за привинченный к полу стол, запрокинув голову, рассматривал корабль и беззвучно шевелил губами, что-то подсчитывая.

— Боюсь, Игорь Никитич, — сказал он, кончив вычисления, что добраться до «Урана» мы не сможем.

Все насторожились.

— Наше вращение вызывает вес, почти в точности равный земному притяжению. От кабины до корабля двести метров. Сейчас её вес составляет примерно одну восьмую общего веса корабля. Значит, центр вращения системы корабль — кабина, где отсутствует тяжесть, находится от нас на расстоянии около ста семидесяти пяти метров. Чтобы туда влезть, надо затратить примерно такую же работу, как если бы на Земле подняться по канату на восемьдесят семь метров, то есть на смотровую площадку Исаакиевского собора! Какое же человеческое существо способно это сделать?

— Константин Степанович, вы всё перепутали! — вмешалась Капитанская дочка. — Трудно будет только в начале подъёма. С каждым метром вес будет уменьшаться, и большую часть пути можно будет проделать шутя.

— А что, если сделать какой-нибудь зажим, чтобы не соскальзывали руки? — спросила Галя.

— Глупости! — отрезала Маша. — Зажимом только повредишь изоляцию нитей обогрева, и всё полетит к чёрту.

— А кто же из вас полезет? — спросил Игорь Никитич.

— Я!!! — одновременно крикнули Маша, Максим и Галя.

— Все сразу лезть не могут. Да это и не нужно.

Игорь Никитич испытующе оглядел «младшую тройку» и остановил свой взгляд на Максиме.

Через десять минут одетая в скафандры команда «Урана», кроме Сидоренко и Синицына, которые остались дежурить, осторожно вылезла из люка пропускника и поднялась на верхнюю площадку кабины.

Максим подошёл к одному из натянутых тросов, подпрыгнул повыше, ухватился за него руками и, не торопясь, полез вверх. Он поднимался медленно, стараясь экономить силы.

С каждым метром его дыхание учащалось. На высоте двадцати пяти метров оно стало коротким и хриплым.

Максим остановился отдохнуть. Но пальцы на руках стали быстро неметь. Скорее ещё более утомлённый, чем подкреплённый остановкой, он полез дальше. Перехватывая трос руками и ногами, Максим спешил преодолеть самую трудную часть пути. Огромным напряжением воли он подтянулся ещё метров на пять. Частые судорожные вздохи вылетали из его груди.

Сохраняя мёртвое молчание, все напряжённо следили за подъёмом. Гале казалось, что она слышит гулкие удары Максимова сердца. Вот он ещё раз перехватил трос, делая отчаянную попытку подтянуться… И медленно пополз вниз. Обессиленные руки отказались служить, и он скользил всё быстрей и быстрей.

Маша, за ней все остальные бросились к тросу и приняли на вытянутые руки стремительно падавшее тело. От удара все пятеро полетели в разные стороны, а Максим так грохнулся о буфер, что дрогнула массивная кабина. Маша быстро вскочила, но тут же с воплем согнулась и правой рукой прижала левую к груди.

Никто, кроме Гали, не обратил на это внимания. Все суетились около Максима, который, тяжело дыша, лежал на боку.

— Машенька, что с тобой, дорогая? — спросила, нагибаясь, Галя.

— С-со… мной… ничего! — ответила она отрывисто. — С-сскорей, скорей помогай им перенести Максима в кабину! — со злобой торопила она подругу.

Пока Галя решала, что предпринять, Максим приподнялся и сел, опираясь на руку.

— Максим, Максим! Ну как ты себя чувствуешь? Ну что ты? — Посыпались вопросы. Максим тяжело встал на ноги.

— Ч-чёрт!! — выпалил он, вкладывая в этот анахронизм и гнев, и досаду, и стыд за свою неудачу.

— Товарищи, помогите! — закричала Галя, бросаясь к Маше, которая вдруг стала медленно и как-то неестественно прямо падать на спину.

С большими предосторожностями Машу спустили в пропускник и перенесли в кабину. Сняли шлем. Лицо её было бледным и потным. Мелкие пряди волос прилипли к влажному лбу. Ольга Александровна поднесла к её носу вату с нашатырным спиртом. Маша открыла глаза. Лицо её исказила гримаса боли.

— Что с тобой, Машенька? — спросила Ольга Александровна.

— Вот этот летающий медведь вывихнул мне руку… Не умеешь лазать, не берись! — накинулась она на озадаченного Максима.

— Тише, тише! — поморщилась Ольга Александровна. — Галя, дай-ка нож и чашку воды.

— Вы что, хотите скафандр резать? Не дам! Ни за что не дам! — закричала Маша, пытаясь приподняться.

— Товарищ Миронова, прекратите пререкания с врачом! — строго сказал Игорь Никитич.

Маша заметалась головой по подушке; две слезинки сверкнули в уголках её глаз.

— Сама проектировала, рассчитывала, подгоняла, а теперь не удастся и на свет божий выползти! — запричитала она тихо и жалобно.

Галя уже стояла рядом с большим острым ножом и миской воды в руках. Игорь Никитич растянул прорезиненный скафандр у Машиной шеи. Ольга Александровна окунула лезвие в воду и провела им по натянутой ткани. На ней появился надрез. Продолжая макать нож, Ольга Александровна постепенно разрезала скафандр от шеи до живота. Игорь Никитич осторожно разломал каркас при помощи кусачек. Ольга Александровна просунула руку внутрь, под Машу, и, вынув, украдкой оглядела. Ладонь была красной и липкой.

— Plus vite! — произнесла она спокойно, вспомнив, что Маша не понимает по-французски. Белов и Сидоренко удвоили темп, и вскоре Машина рука освободилась из резинового плеча. Весь рукав комбинезона набух от натёкшей крови.

— Мужчины, отойдите! — скомандовала Ольга Александровна и стала быстрыми движениями ножниц срезать с Маши платье. Капитанская дочка глухо стонала. Её чудесные изумрудные глаза помутнели. Взгляд их тревожно метался по окружающим предметам.

Разрезанный рукав наконец упал, открыв повреждённое плечо. Из синеватой рваной раны торчала белая иззубренная кость, в изломе которой пульсировал розовый мозг…

* * *

— Ничего, всё будет хорошо! Это самый обычный открытый перелом, и волноваться нечего! — говорила Ольга Александровна, накладывая последний бинт. Маша крепко спала, убаюканная морфием.

Полчаса спустя все здоровые члены экипажа «Урана» собрались за большим столом.

— Ну, друзья, что нам теперь следует предпринять? — открыл совещание Белов.

До этого он долго и настойчиво думал, ища и не находя выхода. Никакие жёсткие зажимы не годились для нежного троса. Он это отлично знал ещё до отлёта с Земли. Перед Синицыным он мог оправдываться тем, что авария «Урана» не была предусмотрена. Но перед самим собой оправданий не было. Он обязан был предвидеть всё… И теперь, в особенности после неосторожных слов Николая Михайловича, Игорь Никитич терзался мыслью, что по его недосмотру, по его вине вся экспедиция может погибнуть. Погибнуть из-за такого пустяка, как заевший трос!

Меньше всего Белов думал о собственной гибели. Мысль, что могут погибнуть товарищи, ему, конечно, была тяжела, но ведь они знали, на что шли, и, жалея их, он не чувствовал перед ними вины. Но экспедиция… Погибнет дело, которому отдали жизни не только он и эти самые дорогие для него самоотверженные друзья, разделившие с ним все тяготы космического путешествия, но и сотни людей, оставшихся там, на Земле. Погибнет корабль, постройка которого стоила Родине миллиарды часов квалифицированнейшего труда. Погибнут для человечества открытые экспедицией тайны Венеры, пропадёт весь бесценный архив научных наблюдений, все неповторимые коллекции!

— Что же нам предпринять? — машинально произнёс Белов и вдруг понял, что несколько минут назад он уже сказал эти слова и что на них никто не отозвался. Да и что можно было ответить? Люди были бессильны против этой нежданной беды.

— Что ж, сделаем захваты для тросов и попробуем подтянуться в люльке. Может быть, они и не лопнут, — закончил он со вздохом.

Все молчали и смотрели куда-то в сторону.

— Игорь Никитич, а что, если…

Белов вздрогнул. На него в упор глядели огромные лучистые глаза. В них светилась жизнь, в них горела надежда! Сердце Игоря Никитича затрепетало. Его мысль метнулась в далёкое прошлое и снова вернулась в кабину «Урана». На короткий миг перед ним возникли другие такие же глаза: добрые, чуточку грустные. Но они тут же исчезли, а эти — живые, умные, прекрасные — по-прежнему сияли перед ним и мучили несбыточной надеждой.

«Валюша… Доченька… Родная! — мысленно тянулся он к живому призраку. — Если ты мне поможешь, значит, это ты!»

— Я, правда, не уверена в успехе… — робко начала Галя, не ведая о буре, которую посеяла в душе капитана. — А что, если нам с Максимом попробовать вдвоём добраться до корабля?

— Каким образом? — спросил Иванов.

— Ведь самая трудная часть подъёма находится вблизи кабины. Чем дальше, тем легче лезть. После того как сорвался Максим, я, конечно, не берусь влезть самостоятельно, всё равно из этого ничего не выйдет. А вот помочь Максиму на самом трудном участке пути, мне думается, я сумею. Я буду лезть сразу же за ним, пока хватит сил. А он пусть крепко свяжет себе ступни и, сжимая ими трос, опирается мне на руки. Я где-то читала, что так лазают на высокие и гладкие пальмы жители южных стран.

Путешественники одобрительно зашумели. Только Игорь Никитич и Максим ничем не выразили своей радости. Максим был мрачнее тучи. После злых слов, сказанных Машей перед операцией, он впал в отчаяние. Он готов был растерзать себя на тысячу кусков! То, что он сам был на волосок от смерти, его не только не утешало, но раздражало еще больше. Погружённый в горькие мысли, Максим не слышал ни слова из того, что говорилось на совещании.

А с Игорем Никитичем творилось что-то странное. Лицо его побледнело, по губам пробегала судорога, глаза расширились и потемнели. Галя первая заметила его состояние. Но прежде чем она собралась что-либо сказать, он быстро поднялся, пожал ей руку и деланно официальным тоном поблагодарил за помощь.

В простоте душевной Галя рада была и этому скупому поощрению. Но Ольга Александровна, которая также хорошо заметила перемены, происходившие с Беловым, задумалась. Она была не только учёным, но и просто женщиной. И она была готова прозакладывать голову, что ещё секунда, и космический капитан схватил бы Галю в объятия.

Её переполняло какое-то непонятное чувство. Она от души любила Галю. Почему же ей было так горько, что Игорь Никитич смотрит на неё влюблёнными глазами? Может быть, это томительное ощущение — боязнь за его престиж?

«Как он любит эту девочку! — думала она, с грустью глядя на своего пожилого друга. — Бедный Игорь Никитич, как ему должно быть тяжело!»

Когда до сознания Максима наконец дошёл смысл Галиного предложения, он загорелся, как порох:

— Скорей одевайся, полезем сейчас же!

Но Та, Что Грезит, не спешила.

— Одеться-то я оденусь, но лезть мы сегодня не будем, — заявила она категорически.

— Почему?

— Потому, что ты уже один раз сорвался. На сегодня довольно. Отдохни, приди в себя, соберись с силами. А пока давай потренируемся.

Тренировка проходила неудачно. Чем Галя и Максим ни пытались связать себе ступни — верёвками, жгутами материи, резиной, проволокой, — всё становилось хрупким, как тончайшее стекло, едва попадало в холод космического пространства. Устроить электрический обогрев креплений никак не удавалось.

После многих попыток Белов предложил сделать крепления нужной формы из очень толстой медной шины. Медная полоса была согнута в виде восьмёрки, в отверстия которой можно было просунуть ноги перед самым подъёмом.

Дело сразу пошло на лад. Действуя коленями как рычагами и используя петли медного бандажа как опоры, Максим мог крепко и нежно защемлять трос между ступнями, обутыми в прорезиненную эластичную ткань скафандра. Галя училась лазать на втором тросе. Оба вернулись в кабину измученные, но довольные.

В последующие дни они продолжали тренировку. Ольга Александровна каждый раз после их возвращения массировала им руки и ноги.

Максим нервничал, торопил Белова с решительной попыткой достичь корабля. Но Игорь Никитич откладывал её со дня на день. За это время здоровье Маши значительно улучшилось. Несколько дней у неё был жар, вызванный воспалённым состоянием раны. Но вскоре температура спала, и Маша вступила в тот счастливый период выздоровления, когда человек, уже переставший страдать, окружён ещё особой заботой близких, не утративших страха перед невозвратимой потерей.

Всё свободное от тренировки время Максим просиживал у койки больной, с насаждением читал ей вслух, оправлял подушки, подавал лекарства и выполнял тысячи мелких капризов своего божка. Ольга Александровна, пряча улыбку, уверяла, что майор Медведев — прирождённая сиделка и что только теперь он нашёл своё настоящее призвание.

Но, подсмеиваясь над Максимом, Ольга Александровна в душе немножко ему завидовала. Она понимала, какое редкое счастье выпало на долю молодого человека: ухаживать за неопасно больной любимой девушкой в пору расцветающей нежной и чистой любви, когда нечаянный взгляд жжёт, как огонь, а возможность поцелуя не вмещается в сознание.

Маша принимала поклонение Максима как нечто само собой разумеющееся и снисходительно разрешала ему оказывать себе мелкие услуги. Её благосклонность дошла до того, что она при всех взяла обратно слова о летающем медведе и сказала, что виновата во всём сама: не успела отскочить и подставила себя под удар «этой туши».

И хотя четыре человека были свидетелями, как Капитанская дочка с воплем бросилась к тросу, готовая на одну себя принять всю тяжесть падавшего Максима, никто не внёс поправки в её изложение событий. Все знали: если бы Максим даже и узнал имя своей главной спасительницы, то его отношение к ней уже не могло бы измениться к лучшему.

Однажды, когда хорошо отмассированные и выспавшиеся Галя и Максим вышли на очередную тренировку, Игорь Никитич неожиданно скомандовал:

— Майор Медведев, приказываю вам достичь корабля. Товарищ Ковалёва, окажите помощь Медведеву!

Отрапортовав по-военному, Максим подошёл к тросу и вставил ноги в крепления. Когда он, вися на руках, подтянул ноги, Галя зажала трос прямо под его пятками. Опираясь на её руки, Максим выпрямился и, перехватив трос, снова подтянулся. И снова Галя подставила руки. При следующем движении Максима ей пришлось самой начать подъём.

Они поднимались согласованными ритмичными движениями. На высоте двадцати метров с Галей случилась беда: второпях она попала пальцами правой руки под сжимавшиеся ступни Максима. Галя не услышала, а почувствовала, как раздался противный хруст, и волна ноющей боли облила кисть и растеклась до плеча. Ей показалось, что Максим сломал ей пальцы и она сейчас упадёт. Но пальцы исправно сжимали трос, хотя боль была почти нестерпимой. Так поднимались они всё выше и выше. На высоте тридцати пяти метров тяжесть их тел заметно уменьшилась, но сил у Гали больше не оставалось. Не решаясь отстать, она конвульсивно карабкалась вверх, на мгновения теряя сознание от боли и усталости.

— Галя, возвращайся, — тихо сказал Максим.

— Ковалёва, немедленно спускайтесь! — приказал Белов.

Галя остановилась.

— Счастливого пути, Максим! — прошептала она и стала осторожно спускаться, стараясь не соскользнуть. «Какой мудрый человек Игорь Никитич, — думала она во время спуска. — Если бы мы заранее знали, что нам сегодня предстоит, то половину сил растеряли бы на тревоги и сомнения. А теперь всё должно обойтись хорошо».

Та, Что Грезит не знала, что в этот самый миг экспедиция была на волосок от гибели. Она услышала, как тихо охнула Петрова, но, взглянув вниз, ничего не заметила. Роковое мгновение пронеслось незримо, и Галя вскоре ступила на крышу кабины. Когда она хотела выпустить трос, пальцы правой руки отказались повиноваться. Пришлось разогнуть их левой рукой.

Умом понимая, что он обязан экономить силы за счёт Гали, Максим сначала не мог заставить себя опираться на её руки всей тяжестью. Поэтому он старался как можно крепче зажимать трос. Один раз ему удалось как-то особенно ловко зажать вместо троса что-то мягкое, плотное, упругое, что помогло ему легко подтянуться. Но повторить это движение больше не удавалось.

Галя проводила его гораздо выше намеченного места. На последних метрах он целиком использовал её помощь и даже чуточку отдохнул. Расставшись с ней, он снова полез, напрягая все силы. Уменьшающийся вес давал надежду на благополучный исход. Но неудача и тут подстерегала Максима. Не рассчитав, он сделал неосторожное движение, и пятки его сорвались. Он повис на руках. Это случилось так неожиданно, что он не успел удержаться и заскользил вниз. В этот-то миг Галя и услышала вскрик Ольги Александровны.

Но Максим знал, что судьба экспедиции в его руках: ведь никто другой не сможет до браться до корабля. Он понимал, что, скользя вниз, неминуемо столкнёт Галю. Он помнил, что внизу лежит больная Маша, знал, что повторить попытку уже не удастся… Словом, он понял, что настал ЕГО час. Собрав все силы, он сжал трос и нечеловеческим напряжением прекратил скольжение. Поймав трос ногами, он снова полез. С каждым метром тяжесть таяла. Он поднимался свободными, быстрыми движениями. Теперь Максим был уверен в успехе.

Вдруг он почувствовал, что его ладоням становится больно. Не успел он сообразить, что произошло, как немыслимый, обжигающий холод сковал его пальцы. Очевидно, тормозя падение, он перетёр сетку обогрева, заложенную в ткань скафандра. Значит, через считанные минуты его кисти превратятся в звонкие сосульки.

Боясь, что повреждённая ткань перчаток скафандра потеряет эластичность и раскрошится, Максим полз почти на одних ногах, прижимая к себе трос предплечьями. Лезть стало совсем легко, последние остатки тяжести исчезли. Но её отсутствие, от которого он отвык на Венере, вызывало головокружение и тошноту. А ему предстояло ещё повернуться ногами к кораблю, так как центробежная сила уже начала тянуть его в противоположную сторону.

Расслабив ноги, Максим сделал поворот на одних руках. Желудок его судорожно сократился, и рот наполнился горечью извергнутой желчи. Это несколько облегчило Максима. Снова оседлав трос, он начал спуск. Руки его не слушались. Зная, что на корабле сила тяжести в семь раз меньше, чем на Земле, и прикинув, что оставшийся путь не превышает двадцати метров, Максим решил, что толчок при падении будет не слишком чувствительным, и, перестав сжимать трос, заскользил вниз.

Однако удар оказался достаточно сильным и свалил его с ног. Больно стукнувшись об обшивку, он с трудом поднялся и наклонился над блоками. Быстрый осмотр показал, что повреждение было ещё меньшим, чем предполагалось. На обоих блоках трос оставался в ручьях, но в одном из них он — был заклинён обломком рычага, который случайно попал между тросом и обоймой и не был вовремя убран. Пока трос сбегал, обломок, подпрыгивая, снова западал на прежнее место, но стоило тросу пойти обратно, как он защемлял его наглухо. «Как хорошо, что мы не дали заднего хода, — подумал Максим. — Вытравив весь трос, мы бы не смогли теперь освободиться».

— Ну, что там случилось? — окликнул его Белов.

— Пустяки, Игорь Никитич. Дайте очень медленный задний ход, только, пожалуйста, скорее!

— Почему такая спешка? Опять что-нибудь натворите!

И вдруг в репродукторах зазвенел голос Маши:

— Игорь Никитич, ради бога, скорее! Раз он так говорит, значит, с ним что-то случилось! Неужели вы не понимаете? Разве он скажет правду!

— Максим, приказываю без фокусов сказать, в чём дело! — крикнул Белов.

— Пустяки, надо только вынуть обломок, который заклинил трос.

— Я спрашиваю, что случилось с вами!

— Игорь Никитич, у меня озябли руки…

Дальнейшее происходило с кинематографической быстротой. Не успел Игорь Никитич произнести команды, как Маша вскочила и, щукой метнувшись к пульту управления, здоровой рукой рванула рукоятку заднего хода. Трос пошёл, и обломок начал подскакивать. Максим нагнулся и отбросил его согнутым предплечьем.

— Готово!

Кабина качнулась и выпрямилась. В первый раз в жизни плюнув на правила обращения с механизмами. Маша рывком перевела лебёдку на передний ход, и кабина поплыла к кораблю.

Когда через несколько минут Максима под руки потащили в пропускник, он, пряча под шуткой страдание и страх, усмехнулся:

— Не разбейте мне руки. Они у меня теперь хрустальные!