Мне не надо, чтоб меня вы
В. Сикорский

помнили,

Слава мимолётна, как гроза.

Хочется мне только,

чтоб вы подняли

К звёздам посветлевшие глаза.

Крошечные прозрачные волны с тихим хрустальным звоном набегали на берег моря. Море дремало под тёплыми солнечными лучами.

Между мокрыми камнями шустро пробирался небольшой чёрный краб. Галя быстро накрыла его ладонью и зажала между пальцами. Краб деловито, обеими клешнями ущипнул дерзкую руку и, выставив вперёд, точно на палочках, чёрные бусинки глаз, зашипел, выпуская пену. Она опустила руку в воду, и освобождённый пленник стрелой метнулся в глубину и исчез под камнями.

Разнеженная Галя повернулась на спину, подставляя тело ласковому осеннему теплу. Над ней раскинулось бирюзовое небо. Природа застыла в безмятежном покое. Ещё утро — галька не успела накалиться, и лежать на ней, тепловатой, остро пахнущей йодом, было особенно приятно.

За пляжем в нескольких десятках метров от берега моря поднималась высокая железнодорожная насыпь. За ней стояла почти отвесная пятидесятиметровой высоты стена растрескавшегося мергеля, кое-где покрытая кустами ежевики и держи-дерева.

По стене змеилась узкая пешеходная тропинка, вырубленная в камне. А на верхушке стены лежала огромная сине-изумрудная шапка. Кипарисы, туи, олеандры, пальмы росли возле самого обрыва, венчая его зелёной короной. Небольшой ручеёк, выбегая из расселины горы, прыгал с уступа на уступ, рассеивая мелкие облачка холодных брызг.

Несмотря на ранний час, на пляже много отдыхающих. Среди их бронзовых тел незагорелые Галя и её спутники резко выделяются.

Галя только теперь поняла, как она устала. Три года, полных нервного напряжения, проведённых в герметически закрытой кабине давали себя знать.

Вот они здесь, рядом, её друзья, ближе которых никого нет. Совсем поседевший, покрытый бинтами Игорь Никитич. Осунувшийся, потерявший былую шутливость Константин Степанович. Как всегда, величавая, необычно грустная Ольга Александровна. У Максима в волосах протянулись серебряные нити, и по локоть багровые беспалые руки местами ещё покрыты струпьями.

Даже на чудесном личике Маши в уголках губ пролегли скорбные морщинки.

Один Иван Тимофеевич остался таким же, как и прежде, разве чуть-чуть ссутулился да стал молчаливее. Гале вспомнилось, как он бессменно сидел за штурвалом в те долгие, томительные часы, когда лишённый энергии, беспомощный «Уран» то погружался в атмосферу Земли, то, выбрасываемый за её пределы, снова мчался в безвоздушном пространстве, возвращаясь опять и опять и всё глубже врезаясь в воздух. Эти минуты решали судьбу экспедиции. Выдержка и искусство старого лётчика победили. Они теперь спасены… А бедный Николай Михайлович, милый старый ворчун с душой молодого героя! Ему не довелось вернуться на Землю.

Сотый раз предательская влага заполняет глаза, и горячие капли вперегонки бегут по щекам.

Словно ей надоело лежать на спине, Галя быстро переворачивается на живот. Она хочет сдержаться, но спазмы неудержимо сжимают горло, и она начинает всхлипывать. Мягкая ласковая рука опускается ей на голову и нежно перебирает волосы. Тихий шёпот Ольги Александровны щекочет ухо:

— Дорогая девчурка, надо владеть собой, иначе нервы совсем развинтятся. Мне тоже жаль его от всего сердца, но умереть так, как умер он, дано не всякому. Поверь, он отдал жизнь не за наши слёзы. Мы обязаны набраться сил, чтобы как следует заплатить ему долг. Впереди большая работа…

Галя слушает и понемногу затихает. А Ольга Александровна уже заботливо поддерживает больную руку Игоря Никитича, помогая ему повернуться на другой бок. Набрав в резиновую шапочку воды, она осторожно поливает ему спину, стараясь не замочить бинтов. Игорь Никитич ухает и смеётся: хорошо быть капустой!

Галя знает, какое горе постигло Ольгу Александровну. На второй день после прибытия экспедиции в Москву к ним в гостиницу явился её муж и самым трагическим тоном объяснил, что он, не веря в возвращение «Урана», совершил ужасную ошибку, которую готов немедленно исправить, если…

Ольга Александровна даже не выслушала до конца его сбивчивого объяснения. Как только она поняла, что произошло, сейчас же попросила его удалиться и вышла из гостиной, красивая и гордая.

Юрий Модестович остался в комнате один. Сидя на краешке стула, бессмысленно глядя перед собой, он терзался мыслями об утраченном счастье. Какого дурака он свалял, какого дурака!

Три года назад он решил, что вернуться на Землю корабль не сможет, и, оставшись в одиночестве, стал поглядывать по сторонам.

Вскоре в сфере его наблюдений появилась солистка одного из самых прославленных оперных театров, который гастролировал в городе, где он проживал. Правда, она была далеко не молода, но зато очень известна.

Брак свершился на пятьдесят пятый день после их первой встречи и на исходе четвёртого месяца с момента отлёта «Урана». Задержка произошла из-за того, что их не хотели регистрировать, так как Юрий Модестович не был разведён. Но ведь Ольги Александровны не было на Земле…

И вот Юрий Модестович перекочевал в столицу. Жена устроила его в свой театр, где он преуспевал в течение года с лишним. Как вдруг, к своему крайнему удивлению, он услышал от одного знакомого, что космическая экспедиция вернулась благополучно и что не дальше, как вчера, она была на неофициальном правительственном приёме, на котором руководители государства обнимали участников перелёта, поздравляли их с неслыханной победой.

Юрий Модестович сразу же понял, что тут дело пахнет не работой в столичном театре, а чем-то гораздо большим, и немедля понёсся исправлять свой промах… И вот всё кончено. Поздно… Этого он не ожидал. Самым неотвязным, самым нестерпимым было предположение, что теперь Ольгу Александровну наверняка изберут в академики и она будет получать столько денег, столько денег, что при мысли о них кружилась голова и сохло во рту…

Глядя на Ольгу Александровну, которая всегда самоотверженно ухаживала за всеми, кто нуждался в её милосердном искусстве или материнской ласке, Галя готова была скрипеть зубами и в голос кричать от обиды за эту чудесную женщину, чья большая любовь была разменена на московскую квартиру.

Как она могла любить это насекомое? Как она не видела его убожества, она — достойная самого Игоря Никитича?

Ах, если бы Игорь Никитич сбросил свой невидимый траур, надетый двадцать лет назад, какая бы из них вышла пара!

Но как не существует силы, которая подняла бы из гроба его близких, так нет и такой силы, которая заставила бы его взглянуть на женщину глазами мужчины! Нет и не будет счастья этим людям, созданным друг для друга.

Гале снова захотелось плакать. Пересилив себя, она встала и пошла к воде.

Максим и Маша затеяли купание. Подняв искалеченные руки, Максим вошёл в воду по грудь и окунулся с головой. Маша тут же вытащила его за волосы.

— Осторожней, руки замочишь! — Закричала она сердито.

Максим засмеялся, сверкнув белыми зубами, и окунулся снова.

— Ну, эти совсем готовы! — кивнул в их сторону Сидоренко, обращаясь к Константину Степановичу. — Не забудут пригласить на свадьбу, а?

Старый астроном задумчиво сощурил близорукие глаза на купающихся.

— Легенда говорит, что Эрота вскормили молоком две свирепые львицы!

— Бедный Максим! — улыбнулся Сидоренко, с любовью поглядывая на свою «стару», которая сидела неподалёку от них. Вдруг он насторожился. — Эге, к нам, кажется, кто-то идёт!..

По пляжу быстро шла, почти бежала высокая девушка-диспетчер санатория. Отыскав издали глазами Игоря Никитича, она поспешила в его сторону.

— Товарищ Белов, вам телеграмма из Москвы! — прошептала она, нагибаясь к нему и передавая бланк. — Правительственная, — добавила она, уходя.

Игорь Никитич здоровой рукой передал бланк Ольге Александровне, которая разорвала бандероль и, развернув телеграмму, вернула её обратно.

— Придётся нам с Константином Степановичем сейчас же выезжать, — сказал он, окинув взглядом текст. — Самолёт ждёт в Адлере.

— Но как же вы поедете со сломанной ключицей? Вам нужен провожатый! — забеспокоилась Ольга Александровна. — И потом, если вы надолго задержитесь, кто же будет за вами ухаживать? Знаете что: я поеду с вами! — заявила она решительно.

— А не лучше ли, если поеду я? — спросила Галя. — Заодно мне нужно зайти домой, взять кое-что из вещей, — слукавила она, так как была искренне убеждена, что сейчас лучше, чем она, никто на свете, даже Ольга Александровна, не сможет уберечь Игоря Никитича.

Белов согласился.

Подошёл Константин Степанович. Женщины хотели отойти, чтобы не мешать деловому разговору, но Белов остановил их:

— Куда же вы? Секретов здесь нет.

— Как вы думаете, зачем нас вызывают? — спросил старый астроном.

— Наверное, какие-нибудь вопросы по отчёту. Мне кажется, мы завтра же вернёмся!

Провожали на двух «Чайках». Машины за полтора часа домчали от Чемитокваджа до Адлера.

Прощание было коротким: специальный самолёт уже вырулил на старт и ждал пассажиров. Через несколько минут взревел мотор, и самолёт, набирая высоту, скрылся за ближайшим мысом.

Чтобы не быть обузой Маше и Максиму, Ольга Александровна с полковником сели во вторую машину.

Автомобили быстро миновали Хосту и Сочи и помчались по прекраснейшему участку черноморского шоссе, до сих пор сохранившему прелесть дикой южной природы. Шоссе петляло по прибрежным горам, взвивалось вверх, ныряло вниз и открывало за каждым поворотом новые и новые картины гор и моря. Отвесные скалы сменялись бездонными пропастями. Узкие тенистые ущелья терялись в горных отрогах. Заросли, покрытые красными и чёрными ягодами ежевики, фиговые и ореховые деревья, каштановые рощи, чуть желтеющие виноградники летели мимо автомобиля. В лицо бил ток тёплого воздуха, в котором пряный грибной запах морской сосны сливался с ароматом цветов и спелых фруктов.

Долгое молчание, царившее во второй машине, нарушила Ольга Александровна.

— Как странно иногда случается в жизни! — сказала она, глядя на вьющуюся впереди ленту шоссе. — Вот вы знали Галочкиного отца: судя по всему, это был человек долга, человек огромной воли, человек большого обаяния. И вы видите — дочь унаследовала все его черты: смелая, решительная, ласковая, весёлая. Никто не говорит, Маша тоже чудесная девушка, но она, хоть и выглядит мечтательницей, в действительности слишком уж трезва во всех своих действиях. Она не Капитанская дочка, а настоящий капитан. В ней нет и следа той непосредственности, той, я бы сказала, романтичности, которой так и дышит Галя.

Иван Тимофеевич почесал затылок.

— Боюсь, дорогой профессор, что ваш диагноз никуда не годится. Скажу вам строго по секрету: я не знаю Галиного отца.

— Для чего же вы обманывали Галю? — спросила Ольга Александровна с нескрываемым возмущением в голосе.

— Вы ж меня не поняли! — Похоже было, что Сидоренко обиделся. — Ковалёва я знал и был дружный с ним, как с братом, но он не был её отцом.

— В таком случае я ничего не понимаю!

— А что тут понимать? Ковалёв погиб в ноябре сорок первого года. Сам он был ленинградцем и жил на Васильевском острове, неподалёку от кино «Форум». В то время уже началась блокада, и Ковалёв старался почаще заходить домой, чтобы передать жене кое-что из пайка. У меня тоже были родичи в этом районе. И вот в один из туманных ноябрьских дней, когда вылетать было нельзя, мы пошли навестить своих. На углу Большого и Девятой мы расстались, договорившись встретиться здесь через два часа.

Когда я вернулся, Ковалёва еще не было, и я потихоньку пошёл ему навстречу. Подхожу к его дому, а дома нет. Лежит гора битого кирпича, и по ней лазает мой бедолага. Пытаю людей. Говорят, налёт был вчера утром. Ну, а я знал, что жил он на пятом этаже… Чего уж тут объяснять. Насилу я его увёл…

— Но если погибла вся семья, — перебила Ольга Александровна, — откуда же взялась Галя?

— Да у него ж вовсе не было детей. Вы слушайте дальше. Идём мы по Большому, и вдруг як дасть биля нас! А потом ещё и ещё. Такая уж была забава у фашистов — бить из дальнобойных орудий по улицам, куда попадёт. Не успел я затащить Ковалёва в парадное, как рядом разорвался снаряд, и женщина, что бежала по другой стороне с девочкой на руках, як сунется лицом по тротуару. Дитё вбилось, кричить. А вокруг рвутся снаряды, верещат осколки, лопаются стёкла, кверху летят фонтаны битого кирпича, досок, обрывки крыш. И всё это сыплется вниз, не наче град. Ковалёв побиг до дитя, схилився, закрив його собой та пийшов до матери.

Иван Тимофеевич замолчал и вытер платком вспотевший лоб. Затем, овладев собой, продолжал уже по-русски:

— Помочь ей мы уже не могли: у неё был разворочен живот и разбита голова. Мы оттащили труп в подворотню и стали обсуждать положение. Нам надо было возвращаться в часть. Куда же пристроить ребёнка? Вошли в соседнее парадное, стали расспрашивать, где есть поблизости детский дом. Потом сообразили, что надо посмотреть, нет ли у женщины при себе каких-нибудь документов. Вернулись в подворотню, а там её уже нет. Говорят, приходили сандружинники, куда-то унесли. Тогда мы пошли в детский дом. «А примут её у нас, Семён?» — спрашиваю. «Примут! — говорит. — Я скажу, что она моя дочка. А после мы найдём, чья она».

Девочку всё равно не хотели принимать. Тогда Семён говорит: «Мою жинку вчера убили. Чи вы люди, чи нет? Я завтра приду и принесу вам уси справки, хай вам грець!»

— А завтра, — Иван Тимофеевич вытер глаза, — а завтра мий Семён помер. А я получил осколок в живот и попал в госпиталь. Когда я выписался, всё перепуталось. Детский дом был куда-то эвакуирован. Я пытался узнать его адрес, но война бросала меня то в Сталинград, то под Орёл, то на Одер. Так и не нашёл я нашей дони. А когда я встретил её уже взрослой… Ну что я мог ей сказать? Что она — неизвестно кто? Пусть будет лучше Ковалёва.

— Но почему же вы назвали её Галей? — спросила Ольга Александровна замирающим голосом.

— Она сама сказала. Правда, она говорила ещё плохо, но мы спытали, а она говорит: «Галя». А больше и имени похожего нет. Или, может, вы знаете другое? — спросил он с беспокойством, видя, что с его собеседницей происходит что-то неладное.

— Валя! Ва-ля! — закричала вдруг Ольга Александровна, заливаясь слезами.

Был уже поздний вечер, когда Игорь Никитич и Константин Степанович вышли из Кремля. Вид у них был весёлый и довольный. Прощаясь, Константин Степанович долго тряс левую, здоровую руку Белова. Наконец помахал шляпой Гале и залез в свою «Чайку».

Уставшая от томительного ожидания в автомобиле Галя, потягиваясь, вышла из машины и, придерживая дверцу, помогла Белову усесться. Машина плавно тронулась с места.

— Вот, наконец, вы у меня и в гостях! — сказал Игорь Никитич через несколько минут, передавая Гале ключ от входной двери.

Закрыв дверь, Галя зажгла свет и осмотрелась. Просторная, с высоким потолком, видимо очень светлая, комната была убрана чрезвычайно просто. У окна стоял большой письменный стол с глубоким вращающимся креслом. Рядом — вертикальный кульман. Посередине — обеденный стол и несколько стульев. В углу — кожаный диван, и перед ним на маленьком столике — телевизор. Сквозь открытую дверь в соседней небольшой комнате были видны кровать, шкаф и трюмо. Всё было чисто прибрано, паркетный пол блестел, но в воздухе чувствовался своеобразный запах нежилого помещения.

Галя помогла Игорю Никитичу снять наброшенное на плечи пальто и направилась к окну, намереваясь как следует проветрить комнату. Но вдруг остановилась: на письменном столе стояла её фотография. Она была снята с ребёнком на руках, в платье старомодного фасона. Милая курносая девчурка обнимала её ручонками за шею.

Галя присела на стул. Она была твёрдо убеждена, что никогда не снималась в таком виде. Что это могло значить? Она поднесла фотографию к глазам. Нет, всё-таки это была не она. Женщина на фотографии была старше. Кроме того, у незнакомки на щеке виднелась родинка. При дальнейшем рассматривании оказалось, что подбородок и лоб были также не совсем похожи, но волосы, овал липа, а главное — глаза создавали впечатление полного сходства.

Галя подняла взволнованный взгляд.

— Это мои жена и дочь! — грустно произнёс Белов, предупреждая вопрос.

Так вот в чём дело! Галя вспомнила рассказ Ольги Александровны о гибели семьи Белова, его странное поведение при знакомстве с ней, их разговоры во время путешествия… Значит, она двойник его жены, и он, наверное, думал, что она его дочь… Но ведь её родители известны! Не может же она быть дочерью двоих? И всё-таки на что-то он надеялся! Боже мой, а вдруг?.. — Галя задрожала с головы до ног.

— Так кто же я в конце концов?

— Не знаю! Вопреки разуму, я чувствую, что дочь. Но как поверить в это? Когда мы встретились впервые, меня поразило ваше удивительное сходство с покойной женой. Как я волновался, как робко надеялся, что нашёл наконец своё чудом спасённое дитя. Однако первые же наведённые справки показали, что чудес не бывает. А когда я узнал, что Иван Тимофеевич был другом вашего отца, то окончательно понял, что ваше сходство — случайный каприз природы! И всё-таки в глубине души я таю глупую уверенность, что чудо свершится, и я…

Лицо Гали побелело.

— Как её звали? — глухо произнесла она, стараясь разглядеть лицо девочки на фотографии. — Дочку! — пояснила она, думая, что Игорь Никитич не понял.

— Тебя зовут так же, как мать, — Валентиной! — ответил Белов.

Огромные синие глаза, полные слёз, не мигая, глядели на Белова. В них радость смешалась с испугом.

Белов обнял Галю за плечи.

— Не надо плакать, доченька! Я верю, что когда-нибудь мы узнаем правду!

* * *

Прибытия самолёта ждали с минуты на минуту. Все пятеро встречающих были молчаливы и торжественны. До этого было решено не посылать телеграмму, а огласить так просто раскрывшуюся тайну тогда, когда Игорь Никитич и Галя вернутся из Москвы.

Как и следовало ожидать, первым увидел самолёт Максим. Чёрная точка быстро разрослась в гигантскую серебристую птицу, которая, приглушённо рокоча, описала в воздухе круг и села среди поля. Пассажиры вышли из самолёта. После первых приветствий они направились к выходу, по дороге обмениваясь новостями.

В первой машине рядом с шофёром сел Иван Тимофеевич, Белова посадили сзади, между Галей и Ольгой Александровной.

Ни Сидоренко, ни Петрова не знали, как приступить к объяснению. Но Белов сам облегчил задачу.

— Ольга Александровна, вы знаете историю моей жизни, вы даже видели когда-то мою Валю… — начал он взволнованно. Я вам давно уж говорил, как озадачивает меня Галино сходство с ней.

Он вынул фотографию.

— Вот посмотрите! Совсем одно лицо. А голос… Если бы вы только знали, как похожи их голоса! Вы — врач, скажите, может ли у людей, не связанных родством, возникнуть такое сходство? Глядя на Галю, я не могу отделаться от чувства, что это — моя дочь!

Ольга Александровна некоторое время обдумывала ответ.

— В конце концов, если вы так настроены, не стоит тянуть. В ваше отсутствие многое стало ясным. Галя, безусловно, ваша дочь. В этом нет никаких сомнений. Постойте, постойте, я не шучу, и мы ещё не кончили, Не сверлите меня так глазами! Иван Тимофеевич, начинайте скорей всё сначала!

Галя сидела неподвижная, безмолвная, крепко сжимая в ладонях здоровую руку Белова. Из её глаз лились слёзы, но она не замечала их. Безыскусственный рассказ Ивана Тимофеевича приказывал верить, что Игорь Никитич — обожаемый, чудесный, могучий, самый умный и добрый из людей — её отец! Огромное, непосильное счастье сковало все мысли. Только одно чувство, напряжённое, как звенящая струна, пело в сердце: «Родной, родной папа, мой папочка, настоящий, живой, тёплый!..»

Игорь Никитич осторожно высвободил руку из Галиных пальцев. Притянув к себе дочь, он склонился и покрыл нежными поцелуями её мокрое, счастливое лицо. Когда через немалое время он поднял голову, глаза его, пожалуй, слишком ярко блестели, а на щеках алели влажные пятна. Наверное, от Галиных слёз…

Да разве посмел бы кто-нибудь заподозрить этого железного человека, героя двух миров, в такой простой человеческой слабости, как слёзы. Подумайте сами!..

Час спустя автомобили подъехали к санаторию. Константин Степанович быстро подошёл к Белову и по-мужски троекратно расцеловался с ним.

— Рад, искренне рад за вас, мой дорогой друг! — сказал он, крепко пожимая ему руки. — Ну, иди сюда, коза-стрекоза, не знаю, как тебя теперь называть — Галя-Валя-Та, Что Грезит!

Галя обняла старого профессора и крепко поцеловала. Затем подошла Маша с Максимом, начались новые поздравления, новые объятия…

— По такому поводу следовало бы выпить шампанского! — сказал Константин Степанович.

— А ещё лучше — грузинского коньяку! — авторитетно поправил Иван Тимофеевич.

— Так за чем же дело стало? Пойдёмте в буфет! — предложил Максим.

— Да, но я что-то не вижу никого из персонала, — заметила Маша, — а пожалуй, что нет и отдыхающих. Что-то случилось!

В самом деле, если бы не рывшиеся в песке куры да не звуки радио, которые доносились из клуба, можно было бы подумать, что всё живое вымерло.

В столовой никого не оказалось.

В жилых корпусах — тоже.

— Что за чудеса! Ведь сейчас время полдника. Куда же все исчезли? — уже серьёзно встревожилась Ольга Александровна.

— Пойдёмте в клуб, может быть, там кто-нибудь есть, — предложил Игорь Никитич.

Около клуба тоже не было ни души. Из-за прикрытых дверей ясно слышался размеренный голос диктора.

— Может быть, кто-нибудь есть внутри? — несмело сказала Галя.

Она поднялась по лесенке и приоткрыла дверь. В лицо ей пахнул горячий, душный воздух. Зал был битком набит. Здесь были все отдыхающие и служащие санатория в полном составе. Затаив дыхание, люди ловили слова радиопередачи. На Галю зашикали, знаками показывая, чтобы она закрыла дверь. Поманив за собой друзей, Галя вошла и прислушалась.

«…Тогда он, — гремел голос диктора, — не видя иного средства спасти экспедицию, вошёл в кабину и закрыл пробоину собственным телом. Благодаря этому утечка воздуха прекратилась, аппараты выровняли давление и контуженный экипаж вскоре пришёл в себя. При взрыве, происшедшем вследствие столкновения с метеоритом, у товарища Белова была перебита ключица…»

Гале сразу стало понятным и о чём говорит диктор и почему все слушают с таким напряжённым вниманием. Внезапно её обожгла мысль, что сейчас все бросятся к отцу и повредят ему больное плечо. Но никто не обращал на него никакого внимания. Все были поглощены передачей. Кому могло прийти в голову, что герои межпланетного перелёта присутствуют в зале! Галя почувствовала себя невидимкой среди этого скопища людей. «Если бы они только узнали!» — подумала она.

Постепенно до её сознания снова стал доходить смысл слов, произносимых диктором:

«…Из-за этой задержки на остановку корабля пришлось затратить гораздо больше рабочего вещества, чем предполагалось вначале. Остатки его были израсходованы, чтобы отклониться от прямого удара о Землю. Предстояла почти невыполнимая задача: совершить посадку с выключенным двигателем, при относительной скорости, близкой к скорости убегания. И с этой задачей блестяще справился лётчик Сидоренко. Он сумел отклонить космический корабль от нижних, самых плотных слоёв воздуха и тем спас его от сгорания.

Задев атмосферу, корабль пронёсся мимо Земли, но, удерживаемый её притяжением, повернул обратно и, описывая растянутый эллипс, снова врезался в воздух. Восемь раз в течение двадцати часов космический корабль пронизывал атмосферу и снова вылетал в безвоздушное пространство, понемногу гася энергию движения.

Наконец Сидоренко удалось, перевернув корабль вверх дном и используя крылья и рули, чтобы прижать его к Земле, остаться в пределах атмосферы.

Тогда началось планирование с высоты ста десяти километров. Точный расчёт, блестящая техника пилотажа, а также превосходная работа штурмана Мироновой позволили «Урану» приземлиться в пределах Советского Союза».

По залу пробежал гул голосов и тотчас утих, как только диктор снова повёл свой удивительный рассказ.

«Несмотря на то что пребывание на планете Венера было кратковременным, научное значение экспедиции огромно. Помимо того, что впервые достигнута другая планета, что само по себе имеет колоссальное значение, произведены исключительно важные наблюдения, совершенно с новой точки зрения освещающие теорию космических излучений.

Привезено значительное количество образцов минералов, найденных на Венере, изучение которых должно пролить свет на происхождение солнечной системы.

Привезены образцы растительного и животного мира Венеры, дающие достаточно ясное представление о состоянии развития органической жизни на этой планете.

Произведены ценнейшие наблюдения над Солнцем и его атмосферой, а также изучение солнечной радиации в условиях значительного приближения к её источнику и вне земной атмосферы, поглощающей значительную часть коротковолновых излучений.

Произведено опытное изучение влияния колебаний силы тяжести на человеческий организм в диапазоне от её полного отсутствия до четырёхкратной и даже десятикратной перегрузки. Эти данные послужат в ближайшее время усовершенствованию конструкции межпланетных кораблей.

Произведены исследования колебаний напряжения гравитационного и магнитного полей вблизи больших космических тел, которые дадут возможность начать изучение вопросов, связанных с природой законов тяготения. Наконец, экспедицией привезено несколько десятков тысяч метров киноплёнки, на которой вкратце запечатлены все этапы межпланетного путешествия. Благодаря этому человечество сможет собственными глазами увидеть все чудеса Венеры и бросить взгляд на Землю из мирового пространства…»

В зале раздались восторженные крики и снова мгновенно замерли. Галя чувствовала, что почти теряет сознание от счастья. Ведь это её самоотверженный труд приветствуют люди! Значит, не напрасны были бесконечные бессонные часы, физические страдания, искалеченные пальцы и невероятное полуторагодичное напряжение!

«…Учитывая совершенно исключительное значение межпланетной экспедиции, за достигнутые успехи и проявленные её участниками мужество и стойкость Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик постановил присвоить всем участникам экспедиции звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда. В целях увековечения памяти Николая Михайловича Синицына, отдавшего свою жизнь для спасения экспедиции, принято решение о сооружении памятника на родине Героя в городе Ленинграде».

За правительственными сообщениями последовала передача Президиума Академии наук СССР об единогласном избрании в действительные члены Академии докторов наук Белова Игоря Никитича, Иванова Константина Степановича и Петровой Ольги Александровны, а также о присвоении званий докторов физико-математических наук кандидату наук Мироновой Марии Ивановне и инженеру Ковалёвой Галине Семёновне за сделанный ими неоценимый вклад в отечественную науку.

Едва отзвучали последние звуки гимна, завершившего одну из самых удивительных радиопередач, какую когда-нибудь слышал мир, как клуб словно взорвался изнутри. Казалось, что несколько сот человек одновременно сошли с ума. Люди кричали, хлопали, стучали ногами, подпрыгивали, взявшись за руки; какой-то добровольный дирижёр, вскочив на сцену, начал быстро размахивать руками. В передних рядах раздались ритмичные выкрики. Волна этих чётких звуков, захватывая всё новые и новые ряды, прокатилась к балкону, и через несколько секунд весь зал скандировал:

— Сла-ва!.. Сла-ва!.. Сла-ва!.

Единственной спокойной группой среди жестикулирующей, беснующейся толпы были Белов и его спутники. На них никто не обращал ни малейшего внимания. Воспользовавшись суматохой, они осторожно выбрались из клуба и направились в столовую. Однако в этот день строгий санаторный распорядок полетел ко всем чертям, и поесть им удалось только через несколько часов.

После ужина по установившемуся обычаю всё население санатория собралось ненадолго на берегу моря. Отдыхающие расселись группами на ещё тёплой гальке. Сегодня у всех была только одна тема для разговора.

Рядом с экипажем «Урана» расположилась компания молодёжи. Чубатый парень в капитанском кителе со значком парашютиста на кармане бойко объяснял своим друзьям принцип реактивного полёта и сетовал на судьбу, которая не дала ему счастья участвовать в космическом рейсе.

— Но я всё равно добьюсь своего! — почти кричал он. — Я найду Белова, чего бы что ни стоило, и предложу ему свои услуги!..

— Очень ты ему нужен, — перебила его молоденькая курносая девушка. — Разве он возьмёт такого увальня?

— А почему же нет? — взъерепенился парень. — Я физкультурник, здоров как бык, по специальности — лётчик-реактивник.

— Ну и что же? Разве этого довольно, чтобы стать героем из героев? — снова перебила девушка. — Понимаешь — они титаны! Их подвиг затмил всё совершённое от начала времён! Это люди непреклонной воли, могучие, как сказочные богатыри, мудрые, как…

— Ничего сказочного в них нет! — неожиданно перебил девушку Белов. — Они самые обычные советские люди. Не будь их, нашлись бы другие. Просто они были лучше подготовлены. Зачем же приписывать им сказочные атрибуты?

— Ну уж оставьте! — вспыхнула девушка. — Чего доброго, вы ещё скажете, что вы или ваш сосед, — она указала на Константина Степановича, — смогли бы слетать на Венеру!

— Верка, перестань! Зачем грубишь? — вступился чубатый парень.

— Я не люблю хвастунов!

— Прошу вас, не обращайте внимания! — взмолился парень. — Она у нас не всегда выдержанна.

— Да уж, невыдержанный человек для межпланетного путешествия никак не пригоден! — подлил масла в огонь Константин Степанович. — Такой человек не способен ни к чему серьёзному.

— А кто вам, собственно говоря, дал право судить, на что я способна? Вы вмешались в наш разговор, наговорили кучу неумных вещей о героях межпланетного перелёта, теперь пытаетесь читать мораль! А чтобы поучать, надо заслужить на это право. Интересно, что бы вы сказали, если бы здесь присутствовали участники полёта!

— Ай, моська, знать она сильна! — не выдержал чубатый и залился смехом, который подхватила вся компания.

— Нет, кроме шуток, эти люди — слава нашей Родины. Я никогда не позволю говорить о них неуважительно! А вам, гражданин, — продолжала неугомонная Верка, поднимаясь на ноги и глядя с негодованием на Белова, — стыдно принижать их, сводя до уровня каких-то обыденных людишек! Впрочем, я сразу поняла, с кем имею дело. Не будем терять времени, ребята!

Вера демонстративно повернулась спиной и зашагала прочь. Компания не очень охотно последовала за ней.

— Если, по-вашему, обычные советские люди — людишки, то нам с вами, конечно, не договориться! — бросил ей вдогонку Белов. — А вот вам, — обратился он к приотставшему чубатому, — если вы действительно хотите посвятить жизнь межпланетным путешествиям, я бы посоветовал разыскать этого Белова. Ему наверняка нужны молодые энтузиасты.

— Да где же его найдёшь? — спросил нерешительно парень. Он, наверное, работает в каком-нибудь сверхъестественном институте! — Чубатый сконфуженно топтался. — В самом деле, станет ли он отвечать мне, если даже и сумею ему написать?..

— Значит, вы не очень хотите! — резко бросил Игорь Никитич. — Вы, конечно, слыхали о Лапласе, авторе замечательной космогонической гипотезы, той самой, которая первой отвергла божественное начало мира. Совсем безвестным юношей он приехал в Париж, чтобы заняться наукой. Он хотел заручиться поддержкой знаменитого математика Даламбера. Но Даламбер его не принимал, а письма бросал в корзину, не читая. Вы думаете, это остановило Лапласа? Убедившись, что Даламбер его не примет, Лаплас зашёл к нему и в книге посетителей вместо приветствия изложил свои взгляды на развитие механики. Даламбер, конечно, прочёл это послание и понял, что оно написано человеком необычайных способностей. Он сам разыскал юношу, и принял горячее участие в его судьбе. Неужели же вы серьёзно думаете, что советский учёный бездушно оттолкнёт молодого человека только потому, что его имя пока неизвестно?

— Но где же мне его искать?

Игорь Никитич окинул чубатого оценивающим взглядом.

— Сейчас я не могу сказать. Если хотите, приходите завтра утром в сорок шестую палату. Мы поговорим поподробнее. Может быть, я и смогу вам помочь, если это окажется нужным.

— А как мне вас спросить?

— Спросите Игоря Никитича. А как прикажете звать вас?

— Вася.

— Ну, а поточнее?

— Василий Павлович Плотников.

— Ну вот и прекрасно, Василий Павлович! Жду вас завтра часов в девять,

— И вы мне обещаете помочь?

— Уверяю, что это будет целиком зависеть от вас!

На этот раз сдержанный смешок пробежал среди друзей Белова.

— Васька, скоро ты там? Мы уже ушли! — донёсся голос Веры откуда-то сверху. Очевидно, она поднялась на откос.

— Иду, иду, — поморщился Вася. — Простите Веру, Игорь Никитич, она нагрубила вам не со зла…

— Ладно, ладно, кто старое помянет… Отправляйтесь.

Вася ещё раз попрощался и тихими шагами пошёл вслед за своими друзьями.

Закат угас. Последние красные и желтые краски вечерней зари смешались со струившимся сверху зеленоватым сумраком. Наконец небо полностью вызвездило. Застывшими клубами искристого пара протянулась молочная река — Галактика.

Тёмное море отражало звёздную пыль. Время от времени небо прорезала огненная черта запоздалого метеорита. Земля покидала поток Персеид.

Маша и Максим сидели рядышком около самой воды и молча глядели, как дрожит и колышется небо в живом зеркале моря. Константин Степанович, Сидоренко и Ольга Александровна лежали навзничь с закрытыми глазами и, казалось, дремали. Галя, свернувшись в калачик, прижалась к отцу.

Звёзды ласково мерцали. Низко на западе, у самого горизонта, сверкала заходящая Венера, и от неё по воде бежала к берегу серебристая дорожка. Пережитое казалось удивительным, неповторимым сном. Здесь, на берегу лазурного моря, было трудно представить себе ураганы, потрясавшие эту далёкую мирную планету, и всё, что на ней произошло.

Гале было тепло и уютно. Сердце её сладко замирало, переполненное любовью. Всю жизнь она старалась представить себе отца — лейтенанта Ковалёва, — которого она никогда не видела. Это был абстрактный образ, созданный воображением. Она и сейчас, конечно, продолжала любить Ковалёва. Чтя его память, она решила сохранить подаренное им имя. Но всей душой она тянулась к таинственному существу, давшему ей жизнь, которое называлось отец! Сквозь ткань одежды она ощущала его живое тепло, она чувствовала руку, которая ласково перебирала пряди её волос. Тихие волны счастья нежно укачивали Галю. В мечтах она возносилась к тому светлому будущему, когда под её влиянием смягчится его наболевшее сердце, когда отец поймёт, что ей — даже теперь — нужна мать, а ему — любящая и заботливая жена. Она объяснит ему, что никогда не будет ревновать его к памяти своей родной матери.

Она представляла, как шаг за шагом горе Ольги Александровны будет утрачивать остроту и как величественный образ Игоря Никитича заслонит пошлую фигурку её ничтожного мужа.

А она, Галя, будет цементом, который скрепит их союз. Она заставит их понять и найти друг друга.

Словом, Галя грезила.

Хорошо, если бы и на этот раз её чистые, нехитрые мечты превратились в действительность!

Игорь Никитич предложил Маше и Максиму подойти поближе.

— События сложились так, что я не успел рассказать вам до конца о нашей поездке, — сказал он голосом, в котором звучали и радость и лукавство. — Как вы думаете, зачем нас вызывали?

Посыпались догадки. Маша и Максим решили, что понадобились дополнительные сведения об экспедиции, Ольга Александровна предположила, что пришлось уточнить обстоятельства гибели Синицына, а Иван Тимофеевич сказал, что их могли вызывать в связи с предстоящим награждением.

Одна лишь Галя ничего не сказала. Только повернулась на другой бок и по-кошачьи потёрлась щекой о руку отца.

— Вы все в какой-то мере правы, — ответил Игорь Никитич. Но главная цель вызова заключалась в другом. Нам, — он указал на Константина Степановича, — поручено начать подготовку к экспедиции на Марс. В её состав войдут три корабля: два типа «Уран», в конструкции которых будут устранены все обнаруженные нами недочёты, и один корабль совершенно новой конструкции, построенный во время нашего путешествия. Он обладает запасом энергии, достаточным, чтобы слетать на Сатурн и обратно за пять-шесть лет! Эта экспедиция будет его пробным полётом. В его экипаж войдут учёные всех специальностей. Его лаборатории уже оснащены новейшим оборудованием. На нём есть радиостанция для постоянной связи с Землёй! Словом, это настоящее чудо нашей техники. В ближайшие месяцы мы начнём подбирать личный состав. Что вы собираетесь предпринять? — закончил он, обводя взглядом друзей.

— Неужели вы можете сомневаться в нашем ответе?! — воскликнул Иван Тимофеевич, выражая этими словами общую мысль.