Есть упоение в бою,
Пушкин

И бездны мрачной на краю,

И в разъярённом океане

Средь бурных волн и гроз

ной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении чумы!

Одетая в скафандры, команда «Урана» собралась в пропускнике, готовясь спуститься на поверхность Венеры.

Первый спуск экипажа на планету против желания Белова сопровождался некоторым ритуалом. Весь экипаж, особенно молодёжь, настойчиво требовал, чтобы Игорь Никитич первым ступил на поверхность Венеры, и поэтому никто не желал выходить. Видя, что всех не переспоришь, Игорь Никитич махнул рукой и, не ожидая дальнейших церемоний, быстро сбежал по трапу. За ним по очереди спустились Ольга Александровна, Сидоренко, Константин Степанович, Синицын, Маша и, наконец, Максим. А Галя, хитрая Галя, которая в суматохе раньше всех надела скафандр, потихоньку вылезла с неразлучной кинокамерой под мышкой на крыло корабля и увековечила первые шаги людей на Венере.

Оставив дежурить в кабине Сидоренко и Иванова, Игорь Никитич разбил свой отряд на две группы. Чтобы как можно лучше провести геологическую и биологическую разведки, он прикрепил в помощь Синицыну Машу и Максима, а в помощь Петровой предложил Галю и себя.

Хотя скафандры были не особенно тяжёлыми, бродить в них по планете, притяжение которой почти не уступало земному, было очень обременительно, тем более что жара достигала пятидесяти градусов, а ветер валил с ног. Если бы не постоянный приток свежего, прохладного воздуха с повышенным содержанием кислорода и примесью озона, путешественники выбились бы из сил через десять минут.

Первое, что они обнаружили, было растение, похожее на камень. Правда, вблизи это сходство совершенно утрачивалось. «Камень» состоял из целой колонии растений, росших вплотную друг к другу. Гладкие стебли их на концах были увенчаны мясистой короной. Растения были прочны и гибки, как капрон. Корни их так глубоко уходили в грунт, что вырвать руками хотя бы один стебель было совершенно невозможно. Только с помощью принесённой кирки удалось выковырять одно растение целиком, изрядно повредив его при этом. Оно тут же было заспиртовано Ольгой Александровной. Сильно измятые соседние стебли в течение нескольких минут расправились буквально на глазах у людей и бесследно скрыли все повреждения.

Ольга Александровна объяснила, что, вероятно, найденное растение размножается спорами, подобно земному папоротнику. В борьбе с постоянными ураганами оно приобрело необычайно крепкий и эластичный стебель и длинный, мощный корень, немного похожий на корень земного хвоща, но не имеющий суставчатого строения.

Красноватый цвет стебля служил защитой от перегревания. Как показали более поздние опыты, поверхность растения имела свойство интенсивно отражать инфракрасные лучи. В целом оно напоминало первые земные растения-псилофиты, которые росли на Земле около 450 миллионов лет назад на морских берегах.

Пока Ольга Александровна обрабатывала первый экспонат, Николай Михайлович рылся в обломках камней, отбитых при выкапывании растения. Он обратил внимание путешественников на то, что поверхность Венеры не имела почвы, то есть плодородного слоя, состоящего в основном из веществ органического происхождения.

На некоторых стеблистых растениях Ольга Александровна обнаружила грибовидные кольцевые наросты, которые обладали твёрдостью камня. Очевидно, на Венере, несмотря на её огромные свободные пространства, шла такая же отчаянная борьба за существование, как и на Земле. И здесь находились любители пожить на чужой счёт вместо того, чтобы добывать пищу собственным трудом.

Открытие следовало за открытием, Путешественники так увлеклись, что, идя за извивами морского берега, незаметно для себя отошли от корабля километров на двенадцать.

К счастью, им не нужно было возвращаться. Радиотелефон постоянно связывал их друг с другом и с кабиной «Урана», где дежурные слышали не только каждое слово, но даже дыхание путешественников. Поэтому достаточно было короткого распоряжения Игоря Никитича, чтобы скрытый расстоянием и сеткой дождевых струй «Уран» быстро взмыл в небо и через несколько минут, плывя с оглушительным рёвом в ореоле двух огненных колец, опустился на песок в какой-нибудь сотне метров от путешественников.

— Ни дать ни взять Сивка-Бурка! — заметил Николай Михайлович, который впервые за долгое время обрёл хорошее расположение духа.

После ста с лишним часов непрерывной болтанки и одуряющего грохота, а затем почти четырёхчасовой прогулки в прорезиненных скафандрах по изнуряющей жаре сидеть за столом, приняв холодный душ, было изумительно приятно.

Все наслаждались отдыхом. «Уран», подогнув свои стальные ноги и сложив крылья, плотно улёгся на грунт. Не нужно было пристёгивать себя ремнями к сиденью, можно было есть ложкой из настоящей тарелки горячий суп и смаковать тишину. Еле слышное сквозь стенки кабины завывание ветра подчёркивало уют.

Усталые путешественники вяло перебрасывались фразами. Один Синицын говорил без умолку. В чаду восторга от сделанных открытий Николай Михайлович забыл, что эрудиция большинства слушателей не уступает его собственной. Перейдя после двухлетнего брюзжания на приветливый тон, он, видимо, уже не мог сдержать себя и назойливо растолковывал всем, почему на Венере исчезли размытые водой и иссечённые ветрами горы, почему на поливаемой кипятком и отутюживаемой ураганами суше почти не развилась растительность, словом, в полной мере испытывал терпение своих невольных слушателей.

Ольга Александровна, как и положено хозяйке стола, слушала изысканно вежливо.

Игорь Никитич и Константин Степанович благодушно улыбались; Маша молча наливалась раздражением; Максим, забыв обо всём на свете, любовался Машей; Галя витала в мечтах о том, как она снимет морское дно, а Иван Тимофеевич с самым серьёзным видом разыгрывал простодушного геолога, задавая ему вопросы один наивнее другого.

Принимая их за чистую монету, Николай Михайлович с жаром отвечал, а Сидоренко, не моргнув глазом, ахал и удивлялся. Видно, крепко надоел даже доброму дяде Ване «колючий геолог»!

Наконец Маша не выдержала. Покрывая все голоса своим громким контральто, она заявила:

— Знаете, что говорил Александр Дюма? Он утверждал, будто бы бог не дал женщинам бороды, потому что они не могли бы удержаться от болтовни даже во время бритья!

Все переглянулись, скрывая усмешку, Иван Тимофеевич поперхнулся и закашлялся.

Маша обвела собеседников озорными глазами и вдруг в упор уставилась на Синицына.

— Не можете ли вы объяснить, профессор, какие причины вынуждают некоторых мужчин носить бороду?

Николай Михайлович ошалело посмотрел на Машу, машинально провёл рукой по бороде и стал медленно краснеть. Воцарилось неловкое молчание. Ни слова не говоря, Синицын встал из-за стола и ушёл в кладовую, к своим коллекциям.

Когда дверь за ним закрылась, Ольга Александровна накрыла ладонью Машину руку.

— Маша, — произнесла она очень холодно и серьёзно, — не кажется ли тебе, что со старым человеком можно было бы обойтись без дерзостей?

— Да ну его, Ольга Александровна, он какой-то противный. То ворчал два года, слова человеческого от него нельзя было добиться, а тут затрещал, как попугай!

— Человек дождался работы, понимаешь, настоящей своей работы, и радуется. Ты за это время небось собрала материалов на два тома, а он изнывал от безделья.

— Вот именно, от безделья. О чём ни попроси, ничего не делал. Лодырь!

— Да ты пойми, что он стар. Пусть это странно, назови как хочешь, но он просто не видит пользы в обыденной чёрной работе. А найдись для него самая грязная работа, но такая, чтоб он понимал, что без неё нельзя, и ты бы его не узнала!

— Ну, конечно, вы всех готовы защищать! Лодырем он был, лодырем и умрёт!

— Мария Ивановна! — неожиданно вмешался Игорь Никитич, который по своему обыкновению молча следил за разговором. Я мог бы просто указать на бестактность вашего поведения, предложить вам извиниться перед профессором Синицыным и впредь вести себя более корректно, но я сделаю иначе. Я вам предсказываю, что наступит день, когда вы сами подойдёте к Николаю Михайловичу и попросите прощения. Совесть заставит вас это сделать! Тогда вы сами будете наказаны.

Маша пожала плечами.

Галя в душе была на стороне Капитанской дочки, но после слов Игоря Никитича задумалась. Она уже знала, как тонко он разбирается в людях, и задалась вопросом, почему лично она не находит в Синицыне того хорошего, что видят в нём и Белов, и Ольга Александровна, и Константин Степанович. Во всём этом надо было разобраться. А для этого прежде всего следовало проанализировать поведение Синицына.

Но когда она стала перебирать в памяти его поступки, перед ней возникла лишь вереница ехидных замечаний, постоянное недовольство окружающими, отказы от участия в общих работах… Нет, Синицын был глубоко антипатичной личностью. В этом она была твёрдо убеждена.

Тем временем разговор принял уже другое направление. Максим утверждал, что Венера никогда не станет родным домом для человека. Люди, говорил он, привыкшие в течение тысяч поколений к двадцатичетырехчасовому ритму вращения Земли, не сумеют срастись с медленным ритмом Венеры, так как их нервы и мозг не смогут перестроиться.

Константин Степанович, наоборот, доказывал, что человеческий организм очень легко приспосабливается к перемене режима: попадающий в Америку европеец даже не замечает, что бодрствует именно в те часы, когда привык спать.

Но дело не только в этом. Под воздействием приливного трения Земля замедляет скорость вращения, постепенно отдаляя от себя Луну. Земные сутки и лунный месяц в будущем будут удлиняться, пока не сравняются друг с другом при значении 55 современных суток. И тогда Земля и Луна будут вращаться вокруг общего центра тяжести, как бы скованные цепью.

На Венере работа приливов ничтожна, поэтому она и в будущем будет делать один оборот за период примерно 33 суток. Значит, через миллионы лет должен наступить момент, когда скорости вращения Земли и Венеры сравняются. Уже тогда на холодной Земле условия жизни станут куда менее уютными, чем на Венере.

Это замечание старого астронома вызвало весёлые улыбки.

— Подождите, подождите смеяться, — сказал Константин Степанович, — перспективы для использования Венеры не плохи. Если человечество в ближайшие годы начнёт приспосабливать её для своих нужд и разовьёт на ней растительный покров, то в будущем вместо одного мира оно будет обладать двумя.

— А Марс? — спросил Максим.

— Марс уже почти растерял атмосферу. Вероятно, человечество использует его для добычи каких-нибудь полезных ископаемых, но жить на нём вряд ли сможет.

— Интересно то, — заметил Игорь Никитич, — что по странной случайности сила тяжести почти на всех планетах не превышает земной. Человек, весящий на Земле восемьдесят килограммов, весит на Меркурии тридцать один, на Венере — семьдесят два, на Марсе — около тридцати, на Юпитере — около двухсот пяти, на Сатурне, несмотря на его большие размеры, всего лишь восемьдесят пять, на Уране — семьдесят семь и на Нептуне — те же восемьдесят килограммов. Значит, только на Юпитере тяжесть может помешать пребыванию на нём человека. На других же планетах он либо будет чувствовать себя необычно лёгким, либо даже не ощутит разницы в весе по сравнению с Землёй. Понимаете, какое это имеет огромное значение для развития межпланетных сообщений!

— Вот мы и знакомы с миром Венеры, — заключил Константин Степанович. — Атмосфера её содержит неисчислимые запасы углекислого газа. Вода морей носит зачатки жизни. Правда, здешние условия существования отличаются от земных, но в общем мы здесь видим то, что было на земле триста-четыреста миллионов лет тому назад. Это мир девонского периода палеозойской эры на Земле, то есть эры древней жизни. Здесь есть все условия для её развития, особенно если за это примется человек. Избавив природу от слепых блужданий, он железной рукой возьмёт её под уздцы и поведёт по самой торной дороге. И жизнь на Венере достигнет земного уровня не в сотни миллионов, а, может быть, лишь в сотни или даже в десятки тысяч лет.

Экспедиция медленно продвигалась на север. Путешественники не торопясь шли вдоль берега моря, иногда удаляясь в сторону от него на несколько километров. Каждая находка, будь то водоросль, камень или слизняк, выброшенный морем, тщательно осматривалась, заносилась в журнал и в зависимости от её свойств либо погружалась в формалин, либо просто укладывалась в сумку.

За день, вернее за восьмичасовой переход, путешественники проходили километров до десяти-двенадцати, смотря по состоянию погоды. Впереди предстояло пятнадцатимесячное пребывание на Венере, поэтому, чтобы не переутомиться, членам экспедиции было запрещено безудержно набрасываться на работу. Нужно было тщательно обрабатывать предметы собираемых коллекций, которые могли иметь подлинную научную ценность только в том случае, если у каждого из них была специальная карточка с описанием, что он собой представляет, когда и при каких обстоятельствах найден и каким способом обработан для консервации. Кроме того, надо было своевременно и тщательно упаковывать и укреплять все собранные образцы в кладовой.

Как ни старался Игорь Никитич образумить своих коллег, сколько ни взывал он к их опыту, они, одержимые жаждой открытии, как студенты — экспедиционные новички, собирали ворохи экспонатов, лишь начерно обработав, сваливали их в кладовую и устремлялись на поиски новых. Посоветовавшись с Константином Степановичем, Белов решил пока больше не вмешиваться, надеясь, что, утолив свою первую жажду, Синицын, Петрова и пристрастившаяся к собиранию коллекций Капитанская дочка сами успокоятся и начнут работать более ритмично.

Жизнь на корабле шла своим чередом. Непрерывно работали аппараты, разлагающие воду для пополнения водородом пустых резервуаров, менялись износившиеся сопла…

Однажды с Галей, наблюдавшей все эти хлопоты, случился маленький конфуз. Она заметила, что, закончив ремонт, лётчики тщательно упаковали снятые огрызки изуродованных пламенем труб и стали носить их в кладовую.

— Зачем вам понадобился этот хлам? — спросила она у Ивана Тимофеевича, согнувшегося в три погибели под тяжестью сравнительно небольшой трубки.

Дядя Ваня поднял голову и изумлённо уставился на Галю сквозь стёкла скафандра.

— Чув? — подтолкнул он Максима.

— Слыхал! — ответил Максим явно издевательским тоном.

— Ну и як?

— Здорово!

— Да чего вы смеётесь? Ну зачем вам, в самом деле, эта прогорелая дрянь?

— А ты знаешь, из чего она сделана? — спросил Максим, делая страшные глаза.

— Нет…

— Ведь это рений, чистый рений, который стоит в десятки раз дороже золота!

— Да что ты говоришь! Зачем же понадобилось делать из него сопла?

— А ты знаешь, при какой температуре он плавится?

— Нет.

— Опять нет! Ну, слушай: при 3440 градусах! Он не соединяется с водородом, не окисляется при высоких температурах, по твёрдости не уступает лучшим сталям. Ясно?

У Гали было такое ощущение, будто она на бегу со всего размаха ухнула в яму с водой. Но делать было нечего. Оставалось положиться на молчаливость друзей…

Скоро настали дни, когда и на кинооператора навалилась уйма работы. Гале приходилось фотографировать гнёзда минералов, отполированные глыбы скал, выступающие из песка, пучки водорослей на морском берегу, словом, всё, на чём останавливался взор исследователей, и Галя работала неутомимо.

Однажды, не спросив разрешения у Белова, она надела лёгкий водолазный скафандр и собралась было опуститься в море, чтобы сделать подводные съёмки. Однако она не успела покинуть кабину, её выдала Белову Ольга Александровна.

Впервые за всё время путешествия Игорь Никитич вышел из себя. Он приказал доставить Галю к его рабочему столу.

— Кто вам разрешил спускаться под воду?

— Но ведь нужно же произвести подводные съёмки.

— Это не ответ! Вы не имели права их делать без моего разрешения. И на будущее время я вам категорически запрещаю вести какие-либо специальные съёмки без согласования со мной. На ближайшие дни у нас намечено траление, будьте довольны и этим. Можете идти!

— Слушаюсь! — Галя повернулась, но, сделав несколько шагов, остановилась и искоса посмотрела на Белова.

Тот писал, не обращая на неё никакого внимания.

— Игорь Никитич!..

— Да?

— Простите меня, пожалуйста…

— Вы это говорите просто так, или действительно поняли, какую глупость собирались сделать?

— Ну что же страшного в том, что я хотела побродить по дну, снять любопытные раковины…

— Идите сюда! — Игорь Никитич указал на соседнее кресло. Неужели вы не понимаете, что жизнь члена экспедиции дороже самых интересных съёмок?

— Но ведь все мы поминутно рискуем жизнью! На Селигере вы сами говорили, что у нас почти нет шансов на возвращение!

— А вы помните, что я говорил в день вашего прибытия на Н-ский завод? Если нет твёрдой надежды на возвращение, то путешествие становится бессмыслицей!

— Но ведь вы же не будете отрицать, что мы страшно рискуем?

— Да, рискуем! Но рискуем разумно, рискуем только там, где это неизбежно. А вы что затеяли? Лезть к ракушкам в гости? А вы уверены, что там, кроме ракушек, нет других хозяев, которые будут в восторге от вашего прихода… с гастрономической точки зрения?

— Что вы, Игорь Никитич! До сих пор мы не встретили не то что чудовищ, а даже насекомых и червей!

— Ну, хорошо! Можете оставаться при своём мнении, но в море вы не полезете.

Галя очень огорчилась. Море выглядело пустынным и не внушало никакого страха, поэтому опасения Игоря Никитича казались ей ненужной перестраховкой.

На следующий день, то есть после восьмичасового сна, который последовал за этим малоприятным разговором, Игорь Никитич приказал достать небольшой пелагический трал, хранившийся среди запасного оборудования. Пользуясь сравнительно тихой погодой, он посадил «Уран» на воду и приступил к исследованию моря.

Вначале трал был настроен для донного траления. Несколько забросов на глубинах около ста метров не принесли никакой добычи, кроме морской травы, похожей на красноватую мочалу. Затем стали попадаться кусты жёстких, пропитанных известью водорослей, и среди них огромные волосатые черви отвратительного вида.

При одном из забросов попалось несколько глоуторий и довольно большая пятиконечная морская звезда, появление которой было встречено с шумной радостью. Настроив трал на большую глубину, поймали какую-то странную рыбу длиной около полуметра. Её голова и туловище были покрыты суставчатым костяным панцирем, позволявшим его обладательнице довольно легко извиваться. Длинный и тонкий хвост этой рыбы был мягким и походил на змеиный. При виде этого маленького чудовища Николай Михайлович пришёл в крайнее возбуждение. Он рассказал, что подобные суставошейные рыбы, у которых все кости находились снаружи, некогда обитали и в первобытных морях Земли. Значит, развитие жизни на разных мирах шло по очень сходным путям. Это открытие имело огромную принципиальную важность.

Вскрытие рыбы было отложено до более удобного времени, и траление возобновилось с новым азартом. Через несколько забросов в придонных слоях был пойман какой-то гигантский, чуть ли не метровый жук-плавунец. По бокам у него торчали две острые суставчатые костяные шпоры, а сзади тянулся длинный одноперый хвост. Эта морская диковина тоже оказалась рыбой, одетой в костяной панцирь. Николай Михайлович классифицировал её как акулообразную рыбу, имевшую сходство с древнейшими земными рыбами-астеролеписами. При помощи своих жёстких грудных плавников астеролеписы ползали по дну в поисках пищи.

В дальнейшем было поймано ещё несколько панцирных рыб, не имевших ни позвоночника, ни рёбер.

При одном из забросов трал захватил нечто такое, что прошло сквозь крепкую капроновую сеть, как майский жук через тонкую паутину. «Оно» не сочло даже нужным показаться на поверхности. По размерам прорванного участка сети было видно, что животное имело не меньше метра в поперечнике.

— Ну как? — спросил Галю Белов и показал взглядом на изуродованную сеть. — Может быть, всё-таки полезете под воду?

Галя смущённо молчала. Игорь Никитич, помедлив, сказал многозначительно: «Так-то!» — и отдал приказание заканчивать работу.

Следующий день был посвящён исследованию суши. Оно началось при обычной, очень ветреной погоде. Но спустя три часа, когда путешественники удалились от «Урана» километров на семь, ветер неожиданно стих.

Игорь Никитич с беспокойством осмотрелся.

— Товарищи, немедленно заканчивайте всё, вызываю «Уран»! — неожиданно скомандовал он.

— Игорь Никитич, подождите немножко! Только что улёгся этот сумасшедший ветер. До захода солнца остались считанные часы. Сейчас бы как раз и поработать! — запротестовали Ольга Александровна и Галя, увлечённые рассматриванием камушка, подозрительно похожего на улитку.

— В том-то и дело, что он улёгся ни с того ни с сего. И дождя нет. Боюсь, как бы Венера не сыграла с нами скверной шутки. Иван Тимофеевич, ваше мнение?

— А моё мнение такое, — послышался голос полковника, который дежурил с Машей в кабине «Урана», — моё мнение такое, что я уже сам собирался к вам лететь. Барометр упал ниже пятисот миллиметров против средних шестисот сорока. Мини сдаеться, зараз будэ такэ, шо и чорты не разберуть! — добавил он, как всегда в минуты волнения, по-украински. — Ну, я вылетаю.

Галя быстро собрала своё имущество и огляделась. Из-за низкого широкого бугра показались бегущие Константин Степанович, Синицын и Максим. Их фигуры отчётливо выделялись на фоне огромной чёрной тучи. Она шла на небольшой высоте, неестественно быстро поднимаясь к зениту. Внизу клубилась какая-то жуткая синевато-серая муть, в глубине которой возникали и гасли отсветы молний. Слышался нарастающий гул. Сомнений не было: надвигался ураган.

Среди рёва приближающейся бури Галины чуткие уши ловили знакомый рокот двигателей «Урана». Галя поняла, что если он не подоспеет до того, как поднимется ветер, их гибель неминуема.

Галя уже имела представление и о земных ураганах, и о здешней скверной погоде. Но она боялась даже подумать, что такое ураган на Венере!

Игорь Никитич стоял и спокойно рассматривал надвигавшийся хаос. Галя жалела, что из-за отсвечивающих гнутых стёкол скафандра не может уловить выражение его лица. Почувствовав на себе её взгляд, Игорь Никитич повернул голову, и глаза их встретились. Он улыбнулся и кивнул в сторону летящего прямо на них беснующегося мрака, как бы спрашивая взглядом: «Страшно?» — «С вами — нет», — отвечал взгляд девушки.

Галя почувствовала, как его рука обняла её за плечи и чуть-чуть притянула к себе. В первое мгновение она слегка обиделась; ей показалось, что он хочет её подбодрить.

Но затем, зная, как Игорь Никитич умеет читать в человеческой душе, она поняла, что он на всякий случай прощается с ней. Не отводя от него взгляда, она нашла его руку и крепко-крепко её пожала.

Когда примчавшийся «Уран» уже почти коснулся песка, пронёсся первый вздох урагана. Корабль мгновенно взмыл на несколько десятков метров, спасаясь от удара о поверхность. Подгоняемые воздушным потоком, путешественники то стремглав бежали к кораблю, то падали и катились, как неуклюжие, тяжёлые кули.

«Уран» медленно снижался. Но он не мог уже опуститься наземь и выключить двигатели. Крылья его продолжали вращаться, описывая огненные круги и поднимая вокруг тучи песка и мелких камней.

— Ложитесь! — приказал Игорь Никитич.

Полковник Сидоренко совершал невозможное: «Уран» плясал и подпрыгивал в воздухе на расстоянии какого-нибудь метра от поверхности Венеры.

— Первым садится Иванов, помогает Медведев!

— Игорь Никитич, я протестую! — раздался негодующий тенорок старого профессора. — Пусть садится Ольга Александровна или Галя, они ведь женщины!

— Не рассуждать! Немедленно садитесь и принимайте команду над кораблём! — крикнул Игорь Никитич так, что Галя вздрогнула. Константин Степанович и Максим с трудом поднялись на четвереньки и, пятясь, скрылись в вихрях разбрасываемого во все стороны песка. Время тянулось так медленно, что уже через несколько секунд после их исчезновения Галя почувствовала беспокойство. В наушниках она слышала тяжёлое дыхание обоих, слышала, как Константин Степанович с надсадой произнёс: «Не могу», — а затем резкое «Ну же!» Максима и, наконец, долгожданное «Готово!»

— Садится Петрова, помогает Медведев! — раздалась следующая команда.

В этот момент новый порыв ветра высоко подбросил корабль. На металлическом трапе беспомощно висела чья-то фигура в скафандре.

— Медведев! — загремел Игорь Никитич. — Подтягивайтесь, подтягивайтесь, чёрт вас возьми, на руках!

Контуры корабля медленно растаяли в налетевших с моря лентах пены. Видны были только два огненных круга, которые медленно снижались метрах в ста от путешественников, распластанных на песке. Очевидно, делая новую отчаянную попытку спасти оставшихся, дядя Ваня потерял ориентировку.

Странное инстинктивное чувство надвигающейся беды заставило Галю посмотреть в наветренную сторону. Стараясь не задирать головы, чтобы не быть унесённой ветром, она скосила глаза в верхнее стекло. Среди мчащихся по воздуху камней, туч песка и потоков воды в окружающем мраке шевелилось какое-то огромное, фантастическое, как ей показалось, живое существо. Оно приближалось с невероятной быстротой. Это был растущий прямо из земли слоновый хобот, толщиной в сотню метров и концом терявшийся в тучах. «Опять чудовище Зодиака!» — подумала Галя с иронией отчаяния.

Извиваясь и пульсируя, это порождение кошмара мчалось прямо на корабль.

— Смерч! — закричала она не своим голосом.

Очевидно, на корабле тоже заметили опасность. «Уран» снова взмыл кверху и застыл в воздухе. Огненные круги на мгновение погасли. Вместо них изо всех четырёх крыльев брызнули пламенные струи. Корабль отчаянно рванулся с места, но было уже поздно. Серое чудовище задело его краем, бешено завертело и постепенно втянуло в свою страшную утробу, скрыв от глаз обезумевшей Гали.

Забыв обо всём, Галя вскрикнула, приподнялась и, подхваченная ветром, полетела по воздуху. Метрах в десяти-пятнадцати она грохнулась наземь и покатилась по песку. Она изо всех сил цеплялась руками и ногами, чтобы остановиться, но ветер то ставил её на голову, то беспощадно швырял с боку на бок. Наконец, ей удалось задержаться. Нужно было во что бы то ни стало лечь головой в сторону ветра. Рискуя каждое мгновение снова взлететь на воздух, она начала осторожно поворачивать туловище, как вдруг страшный удар в бок парализовал её мускулы. Что-то огромное, тяжёлое перекатилось через неё и исчезло во мраке. В то же мгновение её накрыла туча мокрого песка, и наступила полная тьма.

Галя сделала отчаянную попытку встать, но неодолимая тяжесть пригвождала её к грунту. С каждой секундой песок давил сильнее и сильнее. Несколько мгновений она ещё слышала в наушниках крики друзей вперемежку с грохотом и треском оборудования, ломавшегося в кабине корабля. Затем в голове поплыл мягкий настойчивый звон, в котором быстро потонули все реальные звуки. Вдруг в Галином меркнущем сознании возник удивительно знакомый мужской голос, зовущий её по имени: «Галюша, где ты?».

Галя совсем не удивилась, что эти слова относятся к ней. Почему-то казалось, что так и должно быть. Она увидела себя крошечной девочкой, которая, увлёкшись игрой, забилась в тесный угол между стеной и необъятным, хорошо знакомым бельевым шкафом. Всё ближе раздаются нарочито громкие тяжёлые шаги, и тот же родной голос говорит. «Куда же ты спряталась, проказница?» Сердечко её радостно трепещет. Вот сейчас этот большой, ласковый, любимый обладатель волшебного голоса найдёт её, схватит на руки…

Галя погрузилась в полное небытие, где не было ни звуков, ни мыслей, ни самого небытия.