– Я так и думал. Это в духе деятелей из народной партии. Они всегда действуют подобными методами, – задумчиво сказал Энжерс. – Я рад, что вы прогнали Дальбана, Хаклют… Я всегда, несмотря на наши расхождения, считал, что вы честный человек.

Зная Энжерса, я понял, что он хочет мне польстить. Я оценил это, не подав виду.

– Вы хотите сказать, что Дальбан связан с народной партией? – спросил я. – Но если у них есть средства на взятки, почему бы им не заплатить штраф Тесоля?

Энжерс пожал плечами.

– Им на него наплевать. А о тех, кто стоит за народной партией и кто в действительности всем заправляет, говорят, что они не брезгуют ничем.

– Думаю, служащие отеля наверняка подкуплены и потому отрицают, что пропустили Дальбана ко мне в номер. Да и от полиции я не надеюсь узнать больше.

– Я уже ничему не удивляюсь, – Энжерс издал циничный смешок. – Если в дошедших до меня слухах есть хоть доля правды, Дальбана давно изгнали бы из страны, не подкупи он полицию. Вы слишком глубоко копаете, Хаклют.

– Дальбан тоже дал мне это понять.

На губах Энжерса снова мелькнула его холодная усмешка.

– Не огорчайтесь, Хаклют. Позвольте вас заверить, вы представляете для нас слишком большую ценность. Что бы Дальбан ни говорил, его положение сложное. Однажды он ходил уже по острию ножа, и малейший промах может обернуться против него. Разглагольствовать он может сколько угодно, но его угрозы многого не стоят.

Он поморщился.

– И все же не знаю, должны ли мы ограничиться лишь простой констатацией факта: ведь попытка подкупа эксперта, приглашенного правительством, – случай из ряда вон выходящий.

Я хотел высказаться по поводу существующей в стране коррупции, но Энжерс взглянул на настенные часы и поднялся с кресла.

– Лучше отправимся в суд, – сказал он. – Заседание начинается в десять. Не думаю, что сегодня вам снова придется ждать.

В коридорах Дворца правосудия царило оживление, атмосфера была накалена, словно сюда проникали лучи жаркого латиноамериканского солнца. Энжерс извинился, сказав, что ему нужно кое-что обсудить с Люкасом, и оставил меня одного. Я огляделся вокруг в поисках кого-либо из знакомых и заметил Толстяка Брауна, горячо обсуждавшего что-то с Сигейрасом. Несмотря на разный цвет кожи, они чем-то походили друг на друга: оба тучные, неопрятные, оба чрезмерно громкие в разговоре, оба подкрепляли свои слова бурной жестикуляцией.

– Д…доброе утро, мистер Хаклют, – промямлил кто-то рядом.

Обернувшись, я увидел Колдуэлла, молодого сотрудника из городского отдела здравоохранения, и маленького задиристого вида человечка с копной растрепанных волос. Сквозь очки в роговой оправе поблескивали холодные глаза. Сеньора Кортес показывала мне этого мужчину на приеме у президента, но я никак не мог припомнить ни его имени, ни рода занятий.

– Доброе утро, – ответил я. – Вы здесь тоже по делу?

– К…конечно! – с готовностью подтвердил Колдуэлл. – Доказательства, к…которые собрал наш отдел об у…ужасных у…условиях, о…очень важны.

В разговор вступил его спутник.

– Простите, Ники, мою бестактность. Сеньор Хаклют, позвольте мне самому представиться вам. Моя фамилия Руис, Алонсо Руис. Очень рад познакомиться с вами. Я врач, – последние слова он произнес подчеркнуто скромно.

Я пожал его руку.

– Если не ошибаюсь, вы являетесь министром здравоохранения и гигиены, – неожиданно вспомнил я. – Рад с вами познакомиться. Вы выступаете тоже в качестве свидетеля?

– Да, сеньор Хаклют! Я располагаю статистическими данными, согласно которым Сигейрас несет ответственность за то, что заболеваемость тифом в Сьюдад-де-Вадосе за последние десять лет возросла на сто двадцать процентов.

Судебный чиновник прошел по коридору, напоминая, что через пять минут начнется заседание. Я бросил взгляд на дверь приемной, где вчера бесцельно провел полдня, и пожалел, что не прихватил с собой хорошую книгу. В этот момент ко мне быстро подошел Энжерс.

– Все хорошо, Хаклют, – сказал он, не переводя дыхания. – Я договорился с Люкасом, что в связи с особо важными обстоятельствами тот попросит у судьи разрешить сегодня свидетелям присутствовать в зале заседаний. Он обещал это устроить.

Люкас действительно все устроил. Через несколько минут после начала заседания я получил разрешение сесть рядом с Энжерсом. Я почувствовал на себе негодующий взгляд Брауна. Не иначе, он только что потерпел неудачу. Я внимательно осмотрелся.

Зал был полон, как и в день процесса над водителем Герреро. Я непроизвольно подтянулся, заметив среди публики Марию Посадор и Фелипе, Мендосу. Она равнодушно кивнула мне. Я отвел глаза.

Любопытно, что оба они снова сидели здесь при слушании дела, явно имевшего политическую подоплеку. Складывалось впечатление, что в этом городе при разборе доброй половины дел суд становился полем битвы двух соперничающих партий.

Как только Толстяку Брауну удалось преодолеть свое раздражение, он со скучающим видом попросил слова.

– Мне хотелось бы знать, – начал он, – почему председательствующий не уточняет, находятся ли в зале суда свидетели или нет. Как нельзя замаскировать лжесвидетельства, так нельзя замаскировать и тот факт, что налицо сговор между представителями транспортного управления и муниципалитета. Они собрались для того, чтобы урезать гражданские права моего клиента и, кроме того, оставить без крова многие сотни людей.

– Возражаю, – гневный голос Люкаса раздался одновременно с ударом молоточка судьи.

– Принимается во внимание, – сказал судья. – Исключить из протокола. Сеньор Браун, подобные отступления от темы перед лицом суда со всей очевидностью служат иным целям. Уверяю вас, на меня они не производят впечатления.

– Безусловно, ваша честь, – невозмутимо произнес Браун. – Мое заявление для прессы.

Судья, представительный мужчина лет пятидесяти, едва смог подавить улыбку – ему явно поправилось замечание Брауна.

Я посмотрел туда, где находились места для журналистов, и увидел пятерых мужчин и девушку.

– Дело, вероятно, привлекает к себе внимание? – поинтересовался я у Энжерса.

– Да. А вы не видели сегодняшних газет?

Судья неодобрительно взглянул на нас, и Энжерс, пробормотав извинение, резко откинулся в кресле.

– Продолжайте, сеньор Браун, – обратился судья к Толстяку Брауну.

Браун выглядел немного спокойнее. Вероятно, суть иска он уже изложил суду на прошлом заседании. Теперь он старался обобщить сказанное, ссылаясь на показания свидетелей; с их точки зрения, сеньор Сигейрас являлся благодетелем, так как дал им пристанище, после того как они вынуждены были покинуть свои деревни, когда воду из тех мест отвели в Сьюдад-де-Вадос. Затем Браун процитировал гражданский кодекс и в заключение попросил у суда разрешения вторично пригласить его свидетелей в случае, если заявления защиты будут противоречить его показаниям.

После Брауна слово получил Люкас. Должен признаться, он был мастером своего дела. Он квалифицированно опроверг толкование Брауном соответствующей статьи закона, в пух и прах разбив его аргументы. Браун недовольно ерзал. Было очевидно, что спор, по существу, шел не о букве закона. Закон позволял городу ставить планы своего развития выше прав отдельных граждан.

Сигейрас, однако, утверждал, что, если бы не намерение именно его лишить преимуществ аренды, не возникло бы необходимости перестройки. Браун со своей стороны пытался доказать, что муниципалитет и транспортное управление во главе с Энжерсом в своих действиях против Сигейраса руководствовались не заботой о благе горожан, а недоброжелательством. В конце концов все свелось к выяснению вопроса, является ли поведение Сигейраса нарушением общественного порядка. Люкас заявил, что он опровергает наличие злого умысла в действиях ответчиков, но не ставит под сомнение осквернение норм морали истцом.

Судья, внимательно слушавший Люкаса, благосклонно заулыбался ему.

Затем Люкас вызвал в свидетели Энжерса, который категорически опроверг упрек в злонамеренности действий муниципалитета и его представителей.

Огонек, поблескивавший в глазах Брауна, когда тот лениво поднялся со своего места, не предвещал ничего хорошего.

– Сеньор Энжерс, вы серьезно утверждаете перед лицом суда, что недовольны именно тем, что участок земли под центральной станцией не используется для технических целей?

– Конечно, нет.

– Мешает ли нынешнее использование участка подходу к станции? Или, скажем, потоку пассажиров?

– Предельно ясно, что это не может не раздражать пассажиров, – нахмурился Энжерс.

– Не о том речь. Можете ли вы предложить что-нибудь конкретное для оздоровления данного участка?

Энжерс беспомощно посмотрел на меня.

Пытаясь выручить его, поднялся Люкас и объяснил, что по данному пункту выступит другой свидетель. Вероятно, он имел в виду меня.

Но Браун, видимо, попал в цель и умело использовал это.

– Действительно, – быстро проговорил он, – чтобы скрыть вашу попытку насильно выселить Сигейраса, вы пригласили в страну иностранного специалиста. Вы выдумали, я подчеркиваю это слово, новый вариант использования участка, ущемляющий законные права Сигейраса. Так это или нет? – с напором спросил Браун.

– Э… э… – пробормотал Энжерс.

Браун с презрением махнул в его сторону рукой и сел на место.

Все старания Люкаса не могли сгладить неудачных показаний Энжерса.

Не повезло Люкасу и со следующим свидетелем – Колдуэллом. Бедный парень заикался больше обычного. Люкас, правда, попытался и на том нажить капитал, изображая живейшее сострадание. Он добился согласия суда на свое предложение давать свидетельские показания об угрозе трущоб Сигейраса здоровью и благосостоянию граждан под присягой.

Но Браун не уступал. Он более часа допрашивал Колдуэлла, выдавливая из него признания одно за другим. Выяснилось, что условия жизни в трущобах не хуже, чем в некоторых кварталах Пуэрто-Хоакина, и что у бедняков не было других возможностей для проживания. Короче говоря, причиной всему была нищета. Надо было в целом улучшать положение. Сигейрас же оказался единственным, кто предпринял какие-то практические шаги.

– Вполне разумно, – шепнул я на ухо Энжерсу.

Энжерс все еще не мог прийти в себя после поединка с Брауном. Я тоже без особого энтузиазма ожидал момента, когда мне нужно будет давать показания.

Затем наступила очередь Руиса. Уцепившись обеими руками за перила, словно за поручни капитанского мостика в бурю, он ринулся в бой. Руис приводил цифры о росте числа заболеваний, говорил о низкой нравственности обитателей трущоб, о тревогах родителей, которые должны посылать своих отпрысков в одни школы с испорченными трущобными детьми.

Когда Люкас закончил задавать Руису дополнительные вопросы, время заседания уже почти истекло. На долю Брауна оставалось совсем немного времени, а Руис стал отвечать ему намеренно пространно с жаром профессионального оратора.

Мария Посадор и Фелипе Мендоса обменялись тревожными взглядами. Люкас и Энжерс тайно торжествовали.

– Он знает свое дело! – шепнул мне Энжерс. – Умный человек. Личный врач президента. Один из лучших врачей страны.

– Меня не интересует положение в Пуэрто-Хоакине! – запальчиво воскликнул Руис. – Меня волнует исключительно ситуация в Сьюдад-де-Вадосе. И речь здесь идет именно об этом! Я утверждаю, что здешние трущобы представляют опасность для духовного и физического здоровья населения. И чем скорее будут предприняты какие-либо меры по их ликвидации, тем лучше. Если трущобы сотрут с лица земли, рано или поздно на их месте что-то будет построено!

– Вы закончили допрос свидетеля, сеньор Браун? – вмешался судья.

Толстяк отрицательно покачал головой.

– Однако, к сожалению, мы должны отложить дело до завтра. На сегодня заседание закончено.

Брауну оставалось только вытереть пот с лица.

Я поспешил выйти из здания суда и у выхода столкнулся с Марией Посадор и Фелипе Мендосой. Пробормотав приветствие, я проследовал было дальше, но сеньора Посадор окликнула меня, чтобы представить своего собеседника.

– Наш великий писатель, о котором вы, вероятно, уже слышали.

Я холодно кивнул Мендосе.

– Читал ваши нападки на меня в «Тьемпо», – сказал я небрежно.

– Они направлены не лично против вас, сеньор, а против тех, кто втянул вас во всю эту историю, речь шла о движущих мотивах их поведения и поступков.

– Ну, это можно было бы, мне кажется, и объяснить читателям.

– Если бы вам были известны факты, лежащие в основе написанной мною статьи, думаю, у вас не возникло бы вопросов, сеньор Хаклют.

– Ну хорошо, – согласился я не без раздражения. – Я плохо информированный иностранец, а обстоятельства чрезвычайно запутаны и сложны. Так поведайте мне о них. Объясните, например, почему именно этот процесс вызвал такой огромный общественный интерес.

– Простите, сеньор Хаклют, – вмешалась Мария Посадор. – Поверьте, у нас больше оснований для огорчений, чем у вас.

Мендоса смотрел на меня горящими глазами.

– Да, вы здесь чужой, сеньор, – мы стараемся этого не забывать. Нам приходится бороться за то, чтобы в гражданском кодексе учитывались права людей, которые родились на этой земле. Мы стараемся оберегать их от интриг и махинаций иностранцев. Земля, на которой мы стоим, сеньор, не только территория города, но и часть страны, а интересы страны мы ставим превыше всего. Граждане иностранного происхождения, живущие в нашем городе, подобно вам, пекутся лишь о Сьюдад-де-Вадосе. А для нас он неотделим от всей нашей земли со всем населяющим ее народом. Но, к сожалению, кое-кто пытается разрушить свободы, которые мы однажды завоевали для него.

– Но граждане иностранного происхождения тоже должны иметь здесь свои права, – возразил я. – Они покинули родину, чтобы отдать свои силы созданию Сьюдад-де-Вадоса, и, естественно, не хотят спокойно наблюдать, как рушатся плоды их труда. Руис в своем выступлении достаточно ясно дал понять, что этот процесс связан исключительно с проблемами данного города. К тому же не будь здесь иностранцев, не было бы на этом месте никакого города.

– Руис, – Мендоса не скрывал отвращения. – Я открою вам, что скрывается за этим пошлым, наглым лицом.

– Фелипе, – предостерегающе тронула его за руку Мария Посадор.

Мендоса не обратил на это внимания.

– Вот вам факт для размышлений. Наш президент был уже однажды женат. Как верующий католик он не мог рассчитывать на получение развода, когда жена стала ему в тягость. Однажды она занемогла. Ее лечил доктор Руис. Не прошло и недели, как она умерла. Это не помешало Вадосу назначить того же Руиса министром здравоохранения и гигиены.

– Вы хотите сказать, что Руис виновник ее смерти?

– Фелипе, ты не должен так легко говорить о подобных вещах, – поспешила вмешаться сеньора Посадор.

– Вы совершенно правы! – поддержал я ее. – Нельзя на страницах прессы с легкостью разбрасываться обвинениями «этот – продажен», «тот – убийца», не приводя никаких доказательств.

– Доказательства имеются, – возразила сеньора Посадор.

Ее задумчивые глаза остановились на моем лице.

– Доказательств предостаточно, и можно гарантировать, что в случае падения режима Вадоса «доброго» доктора Руиса ожидает расстрел… Если он, конечно, не успеет спастись бегством.

– Так какого же дьявола вы до сих пор их не используете?

– Дело в том, – спокойно заметила сеньора Посадор, – что пока Вадос находится у власти, всякий, кто выступит против Руиса, неизбежно выступит и против самого Вадоса, а следовательно, приведет страну к катастрофе. Мы реально мыслим, Хаклют. Что изменится, если еще один убийца до поры до времени будет свободно разгуливать по улицам? Попытка же наказать его сейчас может повлечь за собой гражданскую войну. Здесь вокруг столько людей, которые взяли на свою совесть нечто более страшное, чем убийство. – Пойдем, Фелипе… – обернулась она к писателю. – До свидания, сеньор!

Она взяла Мендосу под руку, и они направились к выходу.

Я почувствовал горький привкус во рту.