Должно быть, я поднял Домингеса из-за стола или оторвал от каких-то важных дел, поскольку он с раздражением ответил на мой телефонный звонок. Узнав о причине звонка, он немного успокоился.

– Благодарю вас за сообщение, сеньор Хаклют, – сказал он. – Но должен вас огорчить: дело Брауна в суде не разбиралось, а потому сведения об этой Халискос представляют чисто дилетантский интерес. Правда, было бы справедливо реабилитировать его в глазах вдовы.

– На мой взгляд, следовало бы положить конец всем пересудам, сеньор, – ответил я. – Толстяк Браун был хорошим человеком, лучше многих из тех, кого я встретил здесь, в Вадосе. Однако все, начиная с епископа, склоняют его имя. Теперь, когда вам удалось отразить нападки судьи Ромеро, ваше положение в среде адвокатов не хуже, чем у Люкаса…

– Я бы этого не сказал, – сухо перебил он.

– Но многие так считают. Послушайте, Толстяк был убежден, что Эстрелита Халискос – самая обычная девка, и ей самой никогда в голову бы не пришло шантажировать Брауна. Ее научили. И если за ее спиной кто-то был, то его-то и следует вывести на чистую воду…

– Сеньор, мне представляется, что вы слишком большое внимание уделяете словам какой-то девушки. – В голосе Домингеса слышалось явное сожаление. – С нашей стороны было бы ошибочно, так же как и со стороны тех, кто обвиняет сеньора Брауна, пытаться использовать первую попавшуюся версию. Нам просто многое не известно. Я могу лишь обещать, что мы, старые друзья Брауна, сделаем все, что в наших силах, для него и особенно для его вдовы.

Я добивался совсем другого, но приходилось довольствоваться и этим.

Хоронить Брауна должны были на следующий день. Но мне так и не удалось узнать где. Похоже, я натолкнулся на заговор молчания. Видимо, опасались волнений, подобных тем, что произошли в день похорон Герреро. Вряд ли Брауна могли хоронить за счет муниципалитета, не был он и осужденным преступником, однако, обзвонив известные мне кладбища, я выяснил, что там погребения не будет. Конечно, Браун не посещал регулярно католическую церковь, но на всякий случай я позвонил в епископат; секретарь подтвердил, что Браун не был прихожанином и ему ничего не известно о похоронах.

Таким образом, тело Брауна собирались предать земле в тайне от всех.

И мне ничего другого не оставалось, как вновь вернуться к своей работе.

Все складывалось довольно гладко. После небольшого уточнения первоначальную смету проекта удалось сократить на четверть миллиона доларо, однако возражения Диаса оказались весьма серьезными. Я поручил финансистам заняться подсчетами и отправился на встречу с Энжерсом.

Когда я заглянул в его кабинет, он весь как-то сжался, словно опасаясь, что я могу его ударить, и только в течение разговора принял свой обычный вид.

– Я зашел к вам, – начал я, закуривая сигарету, – по поводу трущоб Сигейраса.

Энжерс промолчал, ожидая, что я скажу дальше.

Я старался говорить не спеша.

– Как я уже указывал ранее, но чему не придавалось никакого значения, вы в основном сводили все к тому, чтобы выгнать обитателей лачуг. В нынешнем положении вам, по-видимому, потребуется добавить к этому какое-то обоснование, вроде того, что это место понадобилось для складских помещений, или что-то в этом роде, что не соответствует действительности. Центр города был хорошо спланирован, там все предусмотрено. Так вот: готовы ли власти сами выставить Сигейраса или мне по-прежнему необходимо придумывать формальные предлоги?

– Мы не можем так просто избавиться от него, – недовольно проговорил Энжерс. – Сам по себе факт, что человек, разыскиваемый полицией, скрывается, еще не является проступком, за который его можно лишить гражданства. Будь по-иному, все оказалось бы гораздо проще. Нам нужен план перестройки района, чтобы законным образом лишить его всех прав.

Я промолчал, вспомнив последнее посещение трущоб. Увидев тогда сеньору Браун, я совершенно забыл о цели своего приезда. Мне настойчиво пытались внушить, что выселению обитателей трущоб нет альтернативы. Но я понимал, что выгнать их – значило обострить проблему до такой степени, что правительство вынуждено будет наконец принять меры. Пусть крестьяне не привыкли жить в современных квартирах, так постепенно привыкнут. Аналогичные проблемы возникают всегда, когда подобные трущобы сметают с лица земли.

– Полагаю, мне придется составить подробный отчет для Диаса, – сказал я.

– Я могу договориться, чтобы он принял вас лично, если хотите, – произнес Энжерс.

Его предложение прозвучало как просьба о перемирии.

– Спасибо. Я, видимо, откажусь от встречи с ним. Мне не удастся изложить все по-испански так, как хотелось бы. А разговор через переводчика – пустая трата времени. Но я скажу вам, о чем собираюсь написать.

Я посмотрел на карту, висевшую на стене, и постарался собраться с мыслями.

– Грубо говоря, все сводится к следующему, – спокойно начал я. – Я могу подготовить проект перестройки района, который может использовать муниципалитет, чтобы избавиться от Сигейраса так, что ни у кого это не вызовет возражений. Однако, если не будут приняты меры по размещению обитателей трущоб, когда план начнут реализовывать, может вспыхнуть гражданская война.

– Ну уж. Слишком сильно сказано! – Энжерс пристально посмотрел на меня.

– Я не шучу. Я полагаю, что решение проблемы не в том, чтобы построить под монорельсовой станцией стоянки для автомашин. Наилучший выход – рассредоточить обитателей трущоб по религиозным и прочим признакам, субсидировав строительство новых деревень, а монорельсовую станцию оставить в своем нынешнем виде. Имеющиеся фонды следует использовать не для того, чтобы перестраивать район, а для того, чтобы переселить этих людей за пределы города. Постройте им новые дома, дайте им скот, землю и машины, которыми они будут ее обрабатывать. Пригласите пару хорошо подготовленных экспертов из ООН, которые расскажут им, как надо жить в наш век. Вот так вы разрешите проблему.

Энжерс отрицательно покачал головой.

– Диас не пойдет на это, – сказал он. – Хотя я тоже считаю, что в принципе такое решение явилось бы наилучшим выходом из положения. И для города было бы неплохо, чтобы крестьяне снова вернулись в свои деревни. Однако не думаю, что они захотят возвратиться назад. От привычки бездельничать и попрошайничать не так легко избавиться, в вонючих жилищах Сигейраса они отвыкли трудиться. Но я уверен, что Диас будет возражать. Нет, согласиться с вашим планом – значило бы признать наше превосходство над ними. А Диас сам – один из них, и для него отказать им – то же, что и отказать своим близким. Не сомневаюсь, например, что рядом с Вадосом он испытывает чувство собственной неполноценности. Вадос – человек образованный, высокой культуры, объездивший полмира. Диас же – человек от земли, выходец из крестьян. Он фанатично верит в то, что его народ ничуть не хуже нас – я имею в виду тех иностранцев, кто получил здесь гражданство, и местных выходцев из высших кругов. Хаклют, давайте смотреть правде в глаза: именно тут, как говорится, и собака зарыта. Я разделяю вашу точку зрения, что народу надо прививать современный образ жизни, но для Диаса признать необходимость нововведений – значит признать свою неполноценность.

– Я не согласен с вами. Я никогда не встречался с Диасом, однажды только видел его на приеме у Вадоса, но я не могу поверить в то, что человек, поднявшийся до его уровня, откажется признать обоснованные факты.

Энжерс вздохнул.

– Ну, хорошо, попробуйте. Я постараюсь, чтобы он не сразу отклонил ваше предложение. Большего я обещать не могу.

– Я подготовлю документ сегодня же. Потом я хочу взять денек для отдыха. Поезжу, посмотрю, как плохо, по вашим словам, обстоит дело с транспортом в других частях страны. Ваш чертов город уже стал сводить меня с ума своим сверхмодерным фасадом, скрывающим самые примитивные инстинкты. Хочу взглянуть на что-нибудь другое.

– Вы обнаружите, что за пределами Вадоса все выглядит иначе, – неопределенно ответил Энжерс. – Я сообщу в полицию, что вы уедете, дабы вас не разыскивали. Когда вы планируете вернуться?

– Завтра же.

– Желаю приятно провести время.

Он слегка улыбнулся.

– Перемена обстановки, как говорится, тоже отдых.

Со времени моего приезда в Вадос я не выезжал за пределы города. Теперь же я намеревался наверстать упущенное.

Пуэрто-Хоакин был шумным городом, раскинувшимся в устье Рио-Рохо. Его крупные портовые сооружения были построены всего несколько лет назад после страшного пожара. И тем не менее по сравнению с величественным убранством Вадоса этот городишко, казалось, принадлежал к далекому прошлому.

Куатровьентос – бывшая столица, город нефти, отличался низкой стоимостью рабочей силы и весьма льготными условиями налогообложения. Было гораздо выгоднее использовать здешние месторождения, чем приступать к разработке новых, хотя и разведанных, где-либо на континенте.

И наконец, Астория-Негра – город, тоже расположенный на побережье, южнее Пуэрто-Хоакина. Но их сходство на том и кончалось, Астория-Негра не обслуживала крупные морские суда, и сюда не доходил нефтепровод. Жизнь города зависела от залива, здесь процветали рыбный промысел и оживленная прибрежная торговля. Тут же находились судоремонтные мастерские.

Для меня визит в Астория-Негру был подобен путешествию в девятнадцатый век. Трудно было даже вообразить, насколько плачевно там обстояли дела. Жизненный уровень в целом можно было сравнить только с окраинами Вадоса – сплошные лачуги. Конечно, попадались и исключения – несколько современных многоэтажных жилых домов и десяток красивых старинных особняков, окруженных прекрасными парками. Но в основном все вокруг напоминало итальянский фильм времен неореализма: потрескавшиеся стены, кривые улочки, мусор под ногами.

Даже отголоски столичных волнений сюда не докатились. Основная автомагистраль, проходившая через Астория-Негру, связывала Вадос со всем миром, но местные жители, казалось, никакого отношения не имели к ней.

Я разговаривал с разными людьми: со старым индейцем, с молодым парнем-рабочим. Беседовал я и с крестьянином, вырезавшим из дерева традиционные фигурки, чтобы продавать их заезжим туристам, которые прибывали а Астория-Негру морем и следовали дальше в Вадос. Всех их волновали лишь две темы: нехватка денег и местный шахматный чемпионат, который был в разгаре. Резчик был просто помешан на шахматах, в его лавке было выставлено множество самых разных вырезанных им шахматных фигур самой разной величины. При всем их разнообразии все они напоминали древних ацтекских богов.

Никого, очевидно, не волновало будущее города, хотя тратить те самые четыре миллиона доларо следовало именно здесь. Происходящее в Вадосе в глазах жителей Астория-Негры касалось только правительства, а простых людей это не тревожило.

На каждом шагу я видел, на что можно было бы использовать отведенные мне средства. И в то же время я понимал, что если бы Вадос вместо строительства новой столицы провел реконструкцию города, это не было бы оправданным. Городу уже нельзя было помочь, ему следовало дать умереть естественной смертью, оставив только портовые службы и новые районы, протянувшиеся в глубь материка и составляющие примерно четверть его площади.

Я вернулся в лавчонку резчика по дереву и купил у него набор шахмат.