Обменные курсы

Брэдбери Малькольм Стэнли

7 – ОПЕР.

 

 

І

Комнатка, в которую входит Петворт, слишком мала и тесна для человеческой жизни, однако люди ее обжили и очеловечили. Два старинных кресла стоят по бокам широкого современного дивана, элегантно встроенного в книжные полки под стеной, на которой висят три модернистские картины бурно-эротического содержания и две иконки. Остальные стены полностью заняты полками, книги разбросаны на столах – обеденном и письменном, где, кроме того, поместились телефон, пишущая машинка и россыпь листов, трепещущих от сквозняка из-за тюлевой занавески.

– Ну вот, милый, – говорит Принцип, снимая белый шарфик. – Надеюсь, ты не рассчитывал, что я приведу тебя в роскошные апартаменты. В моей стране квартирки маленькие, отопление плохое, телефоны обычно не работают, а мужчины не чинят то, что ломается. Разумеется, у вас такого нет.

– Наверное, нет, – отвечает Петворт.

– Вот как? – со смехом говорит Принцип. – Думаешь, я там не была? Разве ты не знаешь, что я как-то ездила в Лондон?

– Неужели?

– Ну конечно. Может быть, я даже видела тебя на улице и не заметила. Если так, правда грустно? У вас те же самые беды. Особенно в той гостинице, где я останавливалась. Некоторые вещи одинаковы по всему миру. Ладно, тут не очень роскошно, но, надеюсь, тебе по вкусу. Нравятся картины моих друзей? А мои чудесные старинные кресла? Представляешь, они дореволюционные. Кое-что с того времени сохранилось. А вот стол, за которым я работаю, нравится? Это мое личное место, здесь я написала все свои книги. Конечно, я пишу здесь, а потом должна вылезать из норы и нести их на продажу. Знаешь, как трудно продать книгу? Угодить всем этим людям из Союза писателей. Ценить их мудрый критицизм. Ладно, надеюсь, ты пришел не для того, чтобы меня критиковать.

– Нет, – отвечает Петворт. – Мне нравится твоя комната,

– Ну, она обставлена со вкусом, – говорит Принцип, – или, во всяком случае, я так старалась. И на какое-то время она полностью наша. Никто сюда не придет. Так что садись, включай проигрыватель, снимай ботинки. А я знаешь что сделаю? Пойду на кухню, сварю кофе и достану пирог. За этим ты пришел, и тебя надо обслужить.

Она удаляется на кухню, Петворт обходит маленькую, тесно заставленную комнату – столовую, кабинет и, очевидно, спальню, потому что под диванный валик подсунута ночная Рубашка.

– Что ты там высматриваешь? – кричит Принцип из кухни. – Надеюсь, не читаешь, что я написала? Это очень личное, пока не закончено. Ах да, конечно, ты же не знаешь нашего языка. Примерно через минутку я начну тебя учить.

– Столько книг, – говорит Петворт, разглядывая полки, гДе лежат рассыпанные тома с кириллическими названиями.

– Да, я каждый день их читаю и становлюсь немножечко больше человеком, – отвечает Принцип. – Пожалуйста, выгляни в окно. Кто-нибудь следит?

– Следит за квартирой? – спрашивает Петворт.

– Конечно. Разве ты не знаешь, что у многих людей это основная работа? Сидеть в машинах и следить за другими? А я – писательница, ненадежная, за мной часто следят. Фотографируют меня, составляют список моих друзей. Разумеется, это может ничего не значить. Или им это пригодится потом, когда меня решат не приглашать на официальные обеды и не знакомить с симпатичными иностранцами.

Петворт подходит к окну, перегибается через пишущую машинку, в которую вставлена страница с неведомыми словами. За тюлевой занавеской улица пуста, если не считать одной припаркованной машины.

– Только одна машина, – говорит он.

– Черная?

– Да.

– А внутри кто-нибудь есть?

– Не вижу.

– Ну, конечно. Знаешь, это состояние ума, когда за тобой следят. Мы хотим видеть нашу жизнь из себя, верно? А когда за тобой следят, ты видишь свою жизнь из чужих глаз. Уже не помнишь, по-прежнему ты внутри, или внутри уже стало снаружи. Становишься как актер или как эти девушки, которые показывают одежду, манекены?

– Манекенщицы, – говорит Петворт.

– Может быть, внутри всегда немножко иллюзия, ложный секрет. Но мы ведь любим секреты, правда? А потом, однажды, они останавливают тебя и ведут к себе. Не арестовывают, просто держат сутки и задают вопросы. Чтобы ты немного помог государству. Очень милые, предлагают выпить и закурить. А после открывают твое досье, и оно толстое, и в нем всё, записи и фотографии. Они знают больше тебя самого, помнят даже то, что ты и забыл. Они говорят, а ты возражаешь: «Это не я, я не такой и никогда там не был». А они отвечают: «Нет, это ты, правда ты, а всё остальное – иллюзия». Они пишут твою историю, плохой роман, и ты в нем навсегда. И вот что странно. Ты начинаешь соглашаться, потому что все сходится, потому что это твои фотографии, твой голос на пленке. Ты начинаешь признаваться, да, я такой, как хорошо вы меня знаете. И они правы, потому что в каждом из нас есть сомнения. Мы немножко стыдимся того, что живем. И они очень хорошо это знают. Быть – преступление, которое мы совершаем, и каждый в нем сознается. Как ты думаешь, ты бы тоже сознался?

– Да, – отвечает Петворт.

– Ну вот, кофе почти готов. Поставь какую-нибудь музыку. Видишь проигрыватель? Сумеешь его включить? Мне кажется, ты немножко технический человек.

– Сумею. – Петворт находит и включает проигрыватель.

– Ты не можешь читать мои книги, но, конечно, ты можешь слушать мои пластинки, музыка – язык, который мы все понимаем. Нашел, где они? Что выбираешь?

Петворт перебирает пластинки на полке; почти все названия на непонятном ему языке.

– Ты любишь классическую или современную? – спрашивает Принцип. – Есть и та, и та.

– Классическую, – отвечает Петворт. – Вот, нашел Моцарта.

– О, ты его любишь? Он цивилизованный. А теперь сядь и сними ботинки.

Из колонок звучит музыка галантного века; вежливый гость, Петворт садится на диван-кровать и снимает ботинки.

– А вот твой отвратительный кофе и гадкий пирог, – говорит Катя Принцип, входя в батиковом платье, с серебряным подносом в руках. – И немножко персикового бренди для лучшего самочувствия. Надеюсь, ты не боишься немного потолстеть. Думаю, тебе это будет на пользу, ты чересчур худой. Правда, кажется, на Западе худо – это модно.

Принцип садится рядышком на диван и протягивает ему тарелку.

– Прости, что так долго, просто я редко готовлю. Я люблю есть в ресторане, с друзьями. Но хорошо, когда есть друг, который здесь, со мной. Думаю, сейчас ты такой друг. Мы немножко рискуем, но, по-моему, не зря. Только так и поступают цивилизованные люди, чтобы немножко убрать границы. Думаю, если бы мы встретились в Лондоне, ты бы напоил меня чаем.

– Так ты бывала там? – спрашивает Петворт.

– Да, бывала, знаю, откуда ты, – отвечает Принцип. – Поездку получить нелегко. Однако я – писательница, а это дает иногда некоторые привилегии. И еще по другим причинам.

– По каким?

– Ну, понимаешь ли, – с улыбкой говорит Принцип, – один из моих мужей был видным партийцем, даже некоторое время министром. Разумеется, тогда было очень просто получать поездки. Здесь, в Слаке, всегда нужен кто-то, кто будет помогать. Влиятельный человек, который потянет для тебя нужные ниточки. Мы научились так жить. А если у тебя красивое тело, то это проще. Вступаешь в партию через постель. С большой выгодой для себя, если всё делать правильно. У тебя будет еда в ресторане, ложа в опере, билет за границу. Квартирка с хорошим видом из окна, место в списке. Научаешься делать всё это очень осторожно. Только так можно куда-то пробиться. Возможно, ты меня осуждаешь. Возможно, ты думаешь, что твоя жизнь не такая.

– Да, наверное, – говорит Петворт.

– Серьезно? Ну, может быть, ты простак. Тебе не кажется, что это твоя приятная иллюзия? Ты не думаешь, что жизнь повсюду – обмен? Для чего люди женятся? Для чего выбирают друзей? Почему говорят то, что говорят, думают то, что думают? А желания, как они исполняют свои желания? У нас есть красивые слова: любовь, дружба, вера. Однако тебе не кажется, что здесь, как это сказать по-вашему, уравнение. Может быть, то, что мы делаем в Слаке, не такое уж и странное. Тебе не нравится кофе?

– Кофе замечательный, – говорит Петворт. – Ты сказала, один из твоих мужей. А сколько их было?

– Ой, не так много, – со смехом отвечает Принцип. – Всего четыре. Некоторые собирают марки или фарфор. Теперь ты представляешь, что коллекционирую я.

– А сейчас? – спрашивает Петворт.

– Замужем ли я сейчас? О нет, нет. Сейчас я одинока в совсем другом смысле. А ты, Петвит? Сколько жен у тебя было?

– У меня? Вообще-то одна.

– Всего одна?! – восклицает Принцип. – Это же совсем мало, почти ничего. Наверное, ты не честолюбив. И давно она у тебя?

– Да.

– И она тебя любит?

– Ну, – отвечает Петворт, – немножко.

– А, то есть недостаточно! Ты хочешь сказать, что не очень-то она тебя любит?

– Так мне кажется.

– Ей нравится кто-то другой?

– Не знаю. Она очень привязана к своему дантисту.

– И ты думаешь, он печется не только о ее зубах? – спрашивает Принцип. – Что ж, наверное, ты сам не очень-то с ней хорош. Если ты одинок, может быть, и она одинока. Тебе так не кажется?

– Да, так, наверное, и есть, – отвечает Петворт, мысленно видя сад из окна.

– И что, она страстная, она хороша в постели?

– Не очень.

– Ну, знаешь, милый, это уже никуда не годится. Все мои мужья были очень хороши в постели. Очень плохи в другом, но в постели – хороши. А что ты? У тебя много любовниц?

– Вообще-то нет.

– Не понимаю. Ты хочешь сказать, что не прочь иметь любовниц, но тебе недостает отваги? Если так, ты меня подтверждаешь. Ты не персонаж в историческом мировом смысле.

– Ты думаешь, мне надо заводить любовниц?

– Не мое дело советовать, но мне кажется, у человека должны быть воля и желание. Иначе он пуст.

– У нас в стране есть пословица, – говорит Петворт.

– Разумеется, – отвечает Принцип. – В каждой стране есть пословица. И какая же у вас?

– Мужчине нужна хорошая женщина, а когда он ее нашел, ему нужна дурная.

– Милый, мне не нравятся твои слова. Ты хочешь сказать, что я – дурная женщина?

– Нет, я вовсе не это имел в виду.

– Продолжай, продолжай, – говорит Принцип. – Ты надеешься, что я буду твоей дурной женщиной. Ты сделал мне маленькое оскорбление. Может быть, в вашей стране это комплимент; здесь – нет.

– Ты неправильно поняла.

– А мне кажется, правильно. Я не совсем знаю английский, но я не дура. Видишь ли, здесь, в этой стране, мы хотим, чтобы нами немножко восхищались. Эмансипация очень важна, но нам нравится чуточка уважения.

– Я тобой восхищаюсь, – говорит Петворт.

– Вот теперь другое дело. Ты меня убедил. Помни, я не злая волшебница, я твоя добрая волшебница.

– Знаю.

– Я изменила для тебя погоду. Я сделала так, чтобы ты исчез. Привела в свою комнату. И теперь ты не знаешь, что я с тобой сделаю. Пирог нравится? Может быть, от него тебя клонит в сон?

– Ничуть, – отвечает Петворт.

– А я думаю, да. Ты понимаешь, что был слишком беспечен? В сказках нельзя есть пироги. Или разговаривать с рыжими. Или открывать запертые двери и входить в запретные комнаты. Если ты это сделаешь, всё переменится и не всегда в приятную сторону.

– Знаю, – говорит Петворт. – Но то в сказках.

– А ты не в сказке. Нет, не в сказке. А пирог – гадкий пирог, который я даже не сама испекла, а купила в магазине. И всё равно мне кажется, что ты устал после лекции. Хочешь пойти в душ?

– Давай лучше поговорим, – предлагает Петворт.

– Нет, я считаю, что тебе надо снять усталость. И потом, я всё приготовила, пока делала кофе. Ванная сразу за кухней. Полотенце висит на двери. Мыло душистое, очень хорошее. Всё готово, иди.

– Ладно, – отвечает Петворт, вставая.

– И не торопись, милый, – с улыбкой говорит Принцип. – Нам повезло, это наши полдня, никуда не надо спешить. Я пока унесу тарелки и приберусь в комнате, я не ожидала такого гостя. Найдешь ванную? Иди через кухню и увидишь маленькую белую дверь.

Петворт идет сквозь кухню, через белую дверь, в крохотный, выложенный кафелем санузел, где вдоль стен тянутся трубы и висит большое зеленое зеркало. В зеркале поблескивает его тело, пока он раздевается и вешает костюм-сафари за дверь. В полумраке ванной комнаты Петворт думает о своем признании в недостаточном мужском рвении. Он встает в ванну, включает кран, тело обдает водой, сперва холодной, потом всё более и более горячей. Петворт думает о жене, которая красит волосы в черный цвет и рисует в чулане мрачные акварельки, о темном женском начале в конце длинного туннеля. Вода хлещет, подобно напрасным словам, всё горячее и горячее; отражение в запотевшем зеркале тускнеет и расплывается. Занавески нет, трубы рычат, вода бежит по лицу.

Петворт поворачивает голову и понимает, что в клубах пара кто-то стоит.

– Кто здесь? – спрашивает он.

– Ничего, что я зашла? – доносится из пара голос Кати Принцип. – Понимаешь, после пирога я всегда взвешиваюсь, а весы – в ванной.

– Конечно, конечно, – говорит Петворт.

– Надеюсь, душ освежил тебя после лекции? – спрашивает Катя Принцип, расплывчатый силуэт в клубах пара.

– Да, – отвечает Петворт, голый и бледнотелый.

– Вот мои весы, – говорит Принцип. – Интересно, растолстела я? Мой вес пятьдесят пять кило, не так плохо. Рост – метр шестьдесят пять, он не меняется. Прочие признаки: серые глаза, светлые волосы, все как обычно. Особые приметы – нет. Пульс нормальный, если только я не смотрю на тебя. Ничего, если я буду на тебя смотреть?

– Ничего.

– Тебе нравится мыло? – спрашивает Принцип, совсем близко в клубах пара. – Оно особенное, презент из Франции.

– Очень приятное, – отвечает Петворт.

– А вода не холодная?

– Нет, в самый раз.

– Душ часто плохо работает, – говорит Принцип. – Я потрогаю рукой. Ты мой гость, не хорошо, чтобы ты обварил плечи. Надо же, прекрасная вода, может, чуть горячевата, ты уверен, что не надо сделать похолоднее?

– Нет, всё хорошо, – вежливо говорит Петворт, стоя всклоченный и голый под горячим душем.

– Только посмотри на себя, какой ты тощий. Это не вредно для здоровья?

– Ничуть, – отвечает Петворт. – Я всегда такой был.

– Ой, ты думаешь, что я критикую твою внешность, не обижайся, это не так. На самом деле ты такой симпатичный в воде, твое мокрое тело такое красивое. Однако, надеюсь, ты признаешь, что твоя лекция оставляет место для идеологической критики?

– Слишком прагматична? – спрашивает Петворт.

– Вот именно, – говорит Принцип. – Хочешь, я тебя намылю, чтобы нам поговорить о других твоих уклонизмах?

– Ну да, – отвечает Петворт. – Идея хорошая.

– Может, будет удобнее, если я залезу к тебе в ванну, – говорит Принцип. – Только я не хочу намокать в платье. Оно тебе нравится, я заплатила за него много денег?

– Очень нравится.

– Да, я в нем прекрасно выгляжу, – говорит Принцип, исчезая в клубах пара. – И без него не хуже. Мы не должны становиться рабами вещей. Я повешу его и вернусь к тебе.

Она снова возникает из пара, уже без платья, ее голая спина тускло отражается в зеркале.

– Пожалуйста, подвинься, ванна не такая уж большая. Да, тебя легко опровергнуть. Стой смирно, пожалуйста, я буду тебя мылить, ой, какая мягкая кожа. Понимаешь, милый, и в вашей, и в нашей истории есть по седому старику.

– Правда?

– Хорошо? Тебе нравится? Да, один – Маркс, другой – Фрейд. Естественно, я больше думаю о Марксе. Мой муж аппаратчик много о нем говорил.

– Неужели нельзя здесь без него?

– Мой муж – нигде, Маркс – везде, разумеется, он здесь. Милый, это тебя здесь быть не должно. Ты знаешь, если я приглашаю тебя в квартиру, кормлю гадким пирогом и мою под чудесным душем, я должна сообщить об этом в органы? Таков наш закон, и, разумеется, я не стану этого делать. Может, вымоешь теперь меня, ты уже чистый.

– Да, – говорит Петворт. – Конечно.

– Ты не знаешь Маркса, но, думаю, знаешь Фрейда. Правда вода замечательная?

– Да, Фрейда знаю, – говорит Петворт, водя руками по мягким контурам уже не одетой в батик магической реалистки Кати Принцип.

– Маркс объясняет исторические истоки сознания. Фрейд иx игнорирует, не принимает во внимание идеологические основы разума. Однако надо признать, он сделал несколько фундаментальных открытий. Он понимал, что приятно вложить кое-что твое в кое-что мое. И этим он внес вклад в развитие мысли, ты согласен?

– Да, – говорит Петворт.

– Итак, ты уклонист, но тебя нельзя полностью осуждать. У обеих идеологических систем есть недостатки. Ты веришь в возможность диалектического синтеза? Если мы его осуществим, то, возможно, не придем к ложному сознанию. Хочешь попробовать? Ой, Петвит, глядя на тебя вот здесь, я думаю, что хочешь. Ой, нет, погоди, миленький, думаю, так мы не преуспеем. Платон учит, что некоторые философские вопросы лучше разрешать лежа. Пойдем ко мне в постель, там будет лучше, ой, миленький, ой, что ты делаешь, ой, как здорово, наверное, я не права, наверное, можно и стоя, только тут очень мокро, ой, мы не упадем, нет, не упадем, ладно, давай здесь, да, да, да.

– Да, да, – говорит Петворт, абстрактное обозначающее в клубах пара.

– Та, та, – повторяет Принцип. – Та, та, та, та.

Вода струится по ним; некоторое время проходит без слов.

– О да, – говорит Принцип чуть позже. – Это был истинный вклад в развитие мысли. А теперь я принесу тебе пушистое полотенце, и мы вытремся. Думаю, мы вернемся в мою комнатку и еще раз обдумаем наши позиции. Ой, Петвит, какой ты чудный.

– Прости, что у меня нет для тебя уютной спаленки, – продолжает она в уже в гостиной. – Здесь на каждого положено лишь столько-то квадратных метров. Мне проще, я признанная писательница, у меня есть некоторые привилегии. Мне еще везет, у других и такого нет. Мой диван – моя кровать, я поколдую и превращу. Смотри, я просто давлю сюда, и теперь у нас есть кровать, чтобы лежать. Ложись, пожалуйста, она очень удобная. Тебе надо набраться сил. Не забывай, ты только начал, тебе еще много что предстоит сделать в этой стране. Ой, музыка кончилась. Неужели мы так долго были в душе? Ладно, сейчас поставлю еще, тебе какая больше нравится, духовая или струнная? Есть военные марши, не думаю, что ты хочешь их слушать. Есть Вивальди, есть Яначек. Ты предпочитаешь чарующую или печальную? Ну да, конечно, ты говорил мне про свои вкусы, поставлю Вивальди. Все, иду к тебе, милый. Тебе тепло? Нет, не отодвигайся, я хочу встать на коленки и посмотреть на тебя как следует. Такой худой, тебя почти что и нет. Твои чудесные мокрые волосы, худая белая грудь, такие стройные бедры – я правильно говорю? – и какой хороший подарочек для меня посередине. Знаешь, Петвит, ты маленькую чуточку красивый. А я тебе нравлюсь? Сверху я очень хороша, а вот животик у меня, наверное, на твой вкус чересчур круглый. Здесь мы считаем, что привлекательная женщина должна быть полной. Это наша культурная особенность, на Западе не так. Все женщины плоские как доска, не забывай, я там бывала. И в любом случае я худею. Может быть, я понравлюсь тебе больше, когда мы встретимся в другой раз? Ты веришь, что мы еще встретимся? Или ты скоро вернешься в свою страну и совсем про меня забудешь?

– Нет, – отвечает Петворт, лежа на диване, который волшебным образом превратился в кровать, упираясь головой в книжки, глядя снизу вверх на Катю Принцип, которая, опершись на локоть, смотрит ему в лицо.

– Ой, ты так уверенно говоришь, а я вот не уверена. Есть целый мир, мой милый Петвит, разве ты забыл? Разумеется, мы совершили очень приятный обмен, каждый что-то другому Дал, всё очень просто. Такие милые объятия и разговоры, только длятся они недолго, не как история. Любовь – это хорошо, но она не информативна. Вот, ты видишь меня, я смотрю на тебя, и что я знаю? Что у тебя грустная жена, и, может быть, ты сам грустный, может быть, у тебя много проблем. Знаю, что ты не персонаж в историческом мировом смысле, я хотела сделать тебя лучше, но вряд ли у меня получилось. Ты растерян, ты хороший человек, у тебя есть желание, иначе бы ты со мной не пошел, ты немножко в моем сердце. А ты смотришь на меня и

что знаешь? Я могу быть кем угодно, твоей доброй волшебницей или злой. Ты знаешь, что у меня было четыре мужа и что я пишу книги, которые тебе не прочесть. Еще ты знаешь, что у меня есть тело, которое ты можешь прочесть, оно было твоей книгой, и ты в некотором смысле его читал, для удовольствия. Да, надеюсь, ты получил удовольствие, ко много ли ты узнал, сдал бы ты экзамен, а? Что ж, быть может, не важно. Часто самые лучшие отношения возникают между людьми, которые плохо друг друга знают. Может быть, это глупо, что более тесное знакомство заканчивается разочарованием. Кто интереснее нас самих? Кто полюбит нас настолько, чтобы прогнать одиночество и страх? А когда про тебя знают, это опасно, особенно в нашей стране. Нет, думаю, для тебя я маленькое приключение в чужой стране, а вовсе не часть твоей настоящей жизни.

– Неправда, – говорит Петворт, – ты для меня гораздо больше.

– Да, конечно, иногда можно внезапно проникнуть в душу и найти друга. Вот это я и почувствовала, когда увидела тебя на жутком завтраке с Танкичем. Такой аппаратчик, я их знаю. Меня сразу ктебе потянуло, до боли. Может быть, я вела себя глупо и неправильно. Однако что-то случилось, мне захотелось, чтобы ты вошел в мою жизнь, захотелось подарить тебе историю, сделать тебя персонажем. И кажется, ты тоже этого хотел, ты не персонаж, во всяком случае пока, но в твоих глазах что-то есть. Да, мы друг другу понравились, я не сомневаюсь. Конечно, понравились, иначе бы всего этого не произошло. Но что такое влюбленность, если всё так просто? Да, мы ненадолго прогнали дурной мир, для того и существует любовь, но, когда он вернется, нам надо будет в нем жить. Люби, сколько хочешь, и всё равно не сбежишь. Большая часть людей живет в тюрьме, здесь, в моей стране; и в твоей тоже. Не забудь, я там была. Если у тебя иначе, то ты – счастливец. И все любови мира не могут его изменить. Грустная жена в твоей постели. Черная машина под окном, ты ведь ее видел? Как

вода высыхает на твоей коже, так не станет и меня. О да, милый, у нас был наш маленький секрет, всё так естественно. Только, разумеется, всё вовсе не так естественно. Как говорит мой седой отец Маркс, это еще идеологическое и культурное, экономическое и телесное. Оно – часть любой системы, и всякий раз, когда ты что-то выбираешь или делаешь, ты оказываешься в том или в другом. Я сделала тебя определенного рода мужчиной, ты сделал меня определенного рода женщиной. Какой замечательной была бы эта кровать, не будь она в мире, из которого никуда не деться. Петвит, ты слушаешь или уснул?

– Нет, – говорит Петворт, – я слушаю очень внимательно.

– Просто тебе не нравятся мои слова. Вот почему любовь печальна, и вот почему потом люди лежат в постели, как мы с тобой, и не чувствуют себя счастливыми. Милый, прости, пожалуйста. В моей стране, когда что-то произошло, мы всегда анализируем. Наша культурная особенность. Понимаешь, я хотела дать тебе лучший смысл к существованию. В том, чтобы жить, нет ничего особенно фантастичного. Любой дурак это может. Надо только, чтобы двое сделали свой маленький секрет, и – пуф! – в мир рождается третий. Не думаю, что это случится сейчас, Петвит, не делай такое испуганное лицо, конечно, я предохраняюсь. Просто так мы входим в жизнь. И проблема не в том, чтобы существовать, а в том, чтобы был смысл. Мы не просто камни на поле. Ты – камень, Петвит? Я – нет. Разве мы не должны отыскать желание, проявить волю? Разве мы не идем всё время к чему-то? Разумеется, это не только приятно, но и трудно, иногда даже опасно. Нет безупречных учителей. Нет безопасных волшебниц. Ой, Петвит, милый, я тебя расстроила. Что ж, может быть, я нарочно. Не чтобы тебя огорчить, а чтобы научить. Лежи совсем тихо, пожалуйста, минуточку, я хочу кое-что сделать. Нравится? Я целую тебе ноги. Мы так иногда делаем. А у вас нет? Что ж, в таком случае стоило сюда прилететь. Ой, Петвит, ты скоро уедешь, мне так жаль. Я бы хотела оставить тебя здесь навсегда. Может быть, ты этого не хочешь, но помни, от волшебницы не так просто отделаться. Когда ты войдешь в лес, я буду неподалеку. И даже если ты не вернешься, забыть меня будет трудно.

– Я тебя не забуду, – говорит Петворт. – Правда.

– Знаешь, я хочу рассказать тебе еще историю, не очень интересную, всего лишь про меня. Настоящую историю про то, как я стала писательницей. Я жила тогда с одним из своих мужей, не самым лучшим – с тем, про которого тебе говорила, с аппаратчиком. Весь день он сидел у себя в кабинете с толстой секретаршей, ездил на официальной машине с занавесками, занимал видное место в партии, возвращался домой в приличном черном костюме. Я была тогда студентка, умненькая, читала много книг. Я вместе с ним разбиралась в его работе, давала ему советы, участвовала во всем этом безобразии. Он просил об одном: будь хорошей женой, аппаратчику нужна хорошая жена. Ну, он был не очень хороший человек, но я была ему хорошей женой. Я давала обеды, сидела за столом, не за этим, конечно, в другой квартире, очень роскошной, шутила, болтала по-русски и по-английски, говорила о музыке и живописи. Не о политике, конечно, это не разрешалось. Так вот, однажды вечером он пригласил в гости очень важных людей, чтобы говорить о государственных делах. Я знала про это все; я слушала, понимала, и мне захотелось вмешаться. Я сделала ошибку: заговорила. Эти люди, они были не очень плохие, они слушали вполне вежливо, но по тому, как они вертели бокалы, как переглядывались, я видела: они хотят, чтобы я замолчала. Ну, сначала я говорила умные вещи, потом стала говорить глупые, потому что неуместные. Однако я не могла замолчать, не хотела, чтобы они отвернулись, поэтому продолжала. Я покраснела и всё равно говорила и говорила, а потом выбежала на улицу и даже там не могла перестать. Я ушла в парк и ждала, пока за гостями не приехали машины. Тогда я вернулась к мужу, он стоял посреди комнаты в шикарном костюме, очень злой. Знаешь, что он мне сказал?

– Нет, – отвечает Петворт.

– Он сказал, когда будешь снова устраивать прием, молчи, никогда больше так не говори. Ну вот, на следующий день он вернулся домой в приличном черном костюме и, наверное, звал меня, но я была в другом месте, с другим человеком. И я уже была писательницей. Я не могла жить в мире, где нельзя говорить, что думаешь. Конечно, если одни превращают реальность в тюрьму, то другие хотят из нее сбежать. Я записала свои слова, чепуху и не чепуху, слова, которые могла сказать и которые только училась произносить, слова, которые еще не были словами. Тогда я обрела определенный смысл бытия. Однако если ты думаешь, что это просто, ты ошибаешься, потому что слова печальны, как любовь. Моя жизнь – не лучше, но она – моя. Прости, милый, на самом деле это очень нудная история. Другие куда интереснее. Правда скучна.

– И что сталось с твоим мужем? – спрашивает Петворт.

– С тем, с аппаратчиком? О, в моей стране произошли политические перемены. Правильное стало неправильным. Те, кто был наверху, потеряли свои места. До тех пор мы имели некоторые привилегии. Мы построили хорошенькую дачку, в лесу, неподалеку отсюда. Однажды он отправился туда в приличном черном костюме и застрелился. Он был охотник, ему разрешалось иметь ружье. Для него так было лучше, чем суд и тюрьма. Эту историю мои недоброжелатели тоже мне вспоминают. Боюсь, для него я была не такой уж доброй волшебницей. Для тебя, надеюсь, буду гораздо лучше. Теперь ты видишь, почему я могу столько говорить про историю. Я знаю ее из первых рук.

– Правильно ли мы поступили? – Петворт смотрит на Катю Принцип, которая лежит рядом, в крохотной комнатушке, где слабый ветерок колышет тюлевые занавески и шелестит бумагой на столе, а за окном медленно гаснет день.

– Теперь ты думаешь, что совершил государственное преступление, – говорит она, – и жалеешь, что это произошло. Ну, не такой уж это и криминал, даже при Марксе. Во всяком случае, если ты правильно подкован идеологически. Разумеется, если ты считаешь свою позицию неправильной…

– Ну, – отвечает Петворт, глядя на их сплетенные тела, – меня она вполне устраивает.

– Еще бы! – смеется Принцип. – Может быть, ты хочешь ее улучшить? Ты видишь, что я могу тебя учить,

– Да, – говорит Петворт.

– Тогда я тебе помогу. Я же сказала, тебе еще много чего предстоит сделать в этой стране. Держи меня вот так, смотри на меня как на соратника по борьбе. Думай, что возводишь смелый и грандиозный проект. Чувствуй всем сердцем, что стремишься к глубинным законам человеческой общности. Знай, что вносишь вклад в дело мирового пролетариата.

Живые серые глаза смотрят в лицо Петворту; тело рядом с ним – основополагающая материя, наделенная живой формой движения, нежные руки скользят по его собственному материальному телу, очерчивая границы, уничтожая границы.

– Да, что-то с тобой происходит, – говорит Катя, нависая над ним волосами, глазами, телом.

– Ох, Катя… – Петворт смотрит в ее лицо, живое, подвижное, в открытые глаза, тянется к материальному телу, желая ощутить его архитектуру, костный порядок под мягкой плотью. – Катя…

– Ой, Петвит, ты помнишь мое имя? – говорит Принцип. – Раньше ты меня им не называл. Так я для тебя личность? Что ж, я и есть Катя или вроде того, но главное, не личность, а дело. Возьми меня в себя, может быть, у тебя получится лучше, если я буду сверху?

Тело возвышается над ним, силуэт на светлом фоне.

– Петвит, сейчас я тебя колдую, – говорит Принцип. – Я возьму тебя с собой в чудное путешествие, я – твой гид.

– О, – говорит Петворт, – о боже.

– Петвит, пожалуйста, не надо бога, – говорит Принцип, раскачиваясь над его лицом. – Разве ты не знаешь, что наша задача исключительно мирская? Попытайся соотнести свое субъективное с объективным, свой двух – с историей. Так ты избавишься от ошибок. Да, я твой гид, мы совершим вместе наше особенное путешествие. Помнишь Дурака, ты понимаешь, как он попал в башню, может быть, он сделал то же, что ты, может быть, он нашел волшебницу, она и была королевна. Да, я – твоя королевна, я колдую, я веду тебя туда, куда ты не можешь попасть, думай о слове, которого ты не знаешь, я – это слово, постарайся его понять, ну как, получается?

Над ним кожа, ее протяженные поверхности, вогнутые здесь, выпуклые там, выступ грудей, втянутость пупка, ощущение сложной податливой ложбины.

– Да, да, ты приближаешься, есть место, ты попадаешь туда, я веду тебя туда, ты идешь со мной, и я с тобой, мы вместе. У тебя нет печальной жены, есть только я, никого больше, все тела – мои тела, ты чувствуешь, это происходит, я чувствую, и ты, я знаю, что ты – тоже, да, да.

Свет и тьма, извне и снаружи, остановка, взрыв, свет сменяет тьму, комната с книгами, где колышутся занавески.

– Ну разве это не лучшая моя история? – говорит Принцип. – Разве я не хорошо тебя заколдовала?

– Так было лучше, – отвечает Петворт.

– Конечно, – говорит Принцип. – Только одно неправильно.

– Что?

– Посмотри на себя! На тебя некуда приколоть медаль! Петвит, как ты думаешь, мы отыскали наше место?

Петворт приподнимается; с долгой, тягостной, нудной металлической нотой на столе под занавесками начинает звонить телефон.

– О нет! – восклицает Принцип. – Кто это может быть? Быстрее, иди и оденься. Погоди, который час?

– Час? – переспрашивает Петворт.

– У тебя на часах.

Петворт с бьющимся сердцем бежит в ванную.

– Четверть шестого! – кричит он.

В зеленом, всё еще запотевшем зеркале отражается голый Петворт, трубы рычат и воют, батиковое платье Кати Принцип болтается на крючке за дверью. Он торопливо натягивает одежду и слышит через тонкую стену быстрый прерывистый разговор на языке, которого не понимает. Телефон и время – от мира сего; что-то в мире силится всплыть из памяти, свербит, беспокоит. За стеной кладут трубку; Принцип, голая, большая, расстроенная, стоит в дверях ванной.

– Ой, Петвит, скорее, тебе надо уйти, – говорит она. – Сейчас сюда придет один человек, я не могу ему помешать. Пожалуйста, найди мое платье.

– Вот. – Петворт протягивает платье, видит, как суетливое движение искажает, уродует ее тело, как оно исчезает под одеждой.

– Ой, почему у нас нет времени? – говорит она. – А теперь ты уходишь, и, может быть, я больше тебя не увижу.

– Мы обязательно увидимся, – отвечает Петворт. – Я вернусь в Слаку через десять дней.

– Десять дней – это долго. Мало ли что произойдет по дороге, может, ты и не захочешь меня видеть. А сегодня ты был плохим гостем, за тобой станут следить, всё будет непросто. О, я знаю, тебе найдут кучу дел, изменят программу. Или пригласят меня поехать за город. Внезапно им понадобится моя новая книга, пожалуйста, езжай на писательскую дачу, всё организовано. Легко сделать, чтобы люди не встретились, мы это умеем. Погоди, твои волосы, вот, возьми расческу, не выходи лохматый. Смотри, ты у меня в зеркале, я бы хотела оставить тебя в нем навсегда. Я люблю тебя, Петвит, не знаю почему, и не успеваю это сказать.

– И я тебя, – говорит Петворт.

– Быстрее, помоги мне сложить кровать. – Она снова тянет его в комнатку. – Ой, Петвит, ты правда хочешь увидеть меня еще? Даже если это будет так трудно и так глупо?

– Да, – отвечает Петворт, пока кровать снова превращается в диван.

– Что ж, ты принял хорошее решение, глупое и потому правильное. Так как мы это устроим? Ладно, смотри, я записываю тебе телефон. Не здесь, в другой квартире. Позвонишь, не говори, подожди, пока я отвечу. Если подойдет кто-то другой, не отвечай, повесь трубку, выжди некоторое время и перезвони. Если я отвечу, говори так, будто у нас какое-то пустяковое дело. Не звони по этому номеру больше двух раз, телефоны прослушиваются, тобой могут заинтересоваться. Всё понял?

– Да, понял. А если я до тебя не дозвонюсь, есть другой способ? Можно прийти сюда?

– Нет, никогда не приходи сюда, понимаешь? Это кофейня, помни. О, я надеюсь, ты вернешься, надеюсь, ты отыщешь меня, знаю, что так, ведь я не дорассказала историю Дурака. Ой, Петвит, какой ты серьезный и грустный! Ты всегда такой?

– Нет, – отвечает Петворт.

– Значит, только в свободное время. Всё будет хорошо. -Да.

– Ой, Петвит, – говорит Принцип, прижимаясь к нему. – Да, я вставила тебя в мою историю. И подарила тебе камешек, ты его надел? А еще я дам цветок из горшка, не для тебя, а для твоей экскурсоводки. И монетку, чтобы заплатить за лифт, ты знаешь, каким пользоваться. Я не могу тебя проводить, но Вангьлуку найти легко. Доходишь вон туда до конца, потом три квартала направо, и перед тобой гостиница «Слака». А когда поедешь в лес, думай, что я с тобой, неподалеку.

– Обязательно.

– Теперь быстрее. – Принцип распахивает дверь на площадку. – Будь всегда осторожным, милый. Лифт здесь, заходи, я на тебя смотрю.

Кабина открывается, Петворт опускает монетку, едет вниз и быстро идет через пустое парадное на стемневшую улицу. Слева по-прежнему стоит черный автомобиль. Петворт сворачивает вправо, на оживленный проспект, по которому дребезжат розовые трамваи. В одной руке у него потертая папка с потертой лекцией, в другой подрагивает одинокий цветок. Прохожих много, навстречу Петворту движется толпа, лиц столько, что не разглядеть, женщины в платках, мужчины в меховых шапках, молодежь в джинсах, военные в форме. Чувства перенапряжены, телу чуть-чуть неможется, в боку легкая колющая боль – быть может, боль самого бытия, неги со стыдом пополам. В паху пульсирует, в мозгу – чувство цели, сопряженной с долгом, только невозможно вспомнить, что это за цель. По обеим сторонам улицы тянутся высокие белые дома, в боковых улочках проблескивают купола. Не очень далеко, на высоких правительственных зданиях, начинают бить часы, словно звонит телефон, отмеряя шесть ударов, и Петворт вспоминает, что именно свербело в памяти, полувспоминалось о каком-то полунамерении: сейчас он должен звонить жене из гостиницы. Над зданиями впереди возникает крыша отеля, Петворт, тяжело дыша, пускается бежать, цветок подпрыгивает в кулаке. Вот и площадь, неоновая вывеска «ШЬВЕППУУ», однако на пути затор из людей, ринувшихся к розовому трамваю. Петворт проталкивается через толпу, бежит через дорогу наперерез транспорту, перед яростно дребезжащим трамваем. Запыхавшись, добегает до стеклянной двери.

По другую ее сторону одна из проституток, в длинном бархатном платье, с улыбкой оглядывает его и цветок. «Деньги меняем», – шепчет голос из толпы, пока Петворт торопливо идет, спотыкаясь о чемоданы новой партии постояльцев, которые только что выгрузились из автобуса и теснятся у регистрационной стойки.

– Перверт! – доносится голос из толчеи. – Перверт!

Космоплотовская девица с залакированными волосами стоит за стойкой под надписью «РЪГУСТРАЫУУ» и сердито стучит по часам.

– У меня заказан разговор с Англией, – говорит Петворт, протискиваясь к стойке.

– Вы не видите время? – произносит девица, указывая на большие часы между портретами Маркса и Ленина.

– Меня задержали, – говорит Петворт. – Очень много машин. Вы не можете меня соединить?

Девица поворачивается и смотрит на мужчину в темном костюме, который стоит у двери с надписью «ДУРУГЪЯЫУУ»; тот мотает головой.

– Отменяется, – говорит девица. – Надо было приходить в правильное время.

– Можно позвонить позже? – спрашивает Петворт, сжимая поникший цветок.

– Завтра.

– Завтра я уезжаю из Слаки.

– Тогда вы видите, почему плохо опаздывать, – говорит девица. – Ключ давать?

– Да, пожалуйста.

– Идентъяыуу, – говорит девица.

Петворт берет ключ и идет к лифту; мужчина в темном костюме следит за ним глазами. В лифте из зеркала смотрит человек с цветком; в сознании вместе с чувством стыда всплывает образ жены, однако лицо расплывчато и не совсем верно, потому что у него серые глаза Кати Принцип. Петворт идет по коридору мимо горничной и отпирает дверь в большой пустой номер.

 

ІІ

– Петвурт, Петвурт, как мило, – говорит Марыся Любиёва, в белой кружевной шали поверх вязаного синего платья, встречаясь с ним в вестибюле в семь. – Вы принесли мне цветок. Смотрите, я прикалываю его к платью. Это как раз годится для опер.

– Я подумал, он будет уместным, – отвечает Петворт.

– Значит, вы чувствуете себя немного стыдным, – говорит Любиёва, – за то, что сделали днем.

– Да, простите, случилось недоразумение.

– Вообще-то вы безобразник, – продолжает Любиёва. – Друзья устраивают в честь вас обед, а вы не приходите. Разумеется, все смущают. Не знают, что друг другу сказать. А ваш представитель из Лондона, у которого вы были вчера и ничего мне не сказали, он решил, что с вами произошла очень плохая вещь. Даже хотел идти в полицию или звонить в Лондон. Вы бы хотели, чтобы между нашими странами началась мировая война, Петвурт?

– Нет, не хотел бы, – отвечает Петворт.

– По счастью, доктор Плитплов считает, это был маленький амур, – говорит Любиёва. – Только вы должны сказать вашему мистеру Стедимену, что с вами произошло.

– Можно ему позвонить? – спрашивает Петворт.

– Думаю, он тоже придет в опер, – отвечает Любиёва. – Да, вы очень безобразник, но вы принесли мне цветок и смотрите виновато, а мы идем развлекаться, так что я не буду на вас сердить. Однако посмотрите на себя, пожалуйста. Мы идем в опер, где все одеваются в лучшее, а вы даже не надели красивый костюм. Может быть, пойдете, себя переоденете? Время есть.

– Костюм? – переспрашивает Петворт, вспоминая молнию, которую Баджи Стедимен вырвала с мясом. – Боюсь, он неглаженый.

– Хорошо, – недовольным голосом говорит Любиёва, – езжайте в плохой одежде. Давайте возьмем такси. Или вы больше любите трамвай?

В оранжевом такси она снова оборачивается к Петворту.

– Итак, товарищ Петвурт, вы отравились с писательницей. Хорошо провели время?

– Да, спасибо, – отвечает Петворт.

– Были в каком-то интересном месте, – продолжает Любиёва.

– Госпожа Принцип показала мне замок.

– Как мило! Замок Влама?

– Да, – отвечает Петворт.

– И он вам понравился?

– Да, замечательное место.

– Рада, что вы впечатлили, – говорит Любиёва. – Замок закрыт уже несколько недель, на реставрациум. Поэтому я вас туда еще не сводила. Впрочем, ваша знакомая очень известная писательница, думаю, она воспользовала свои привилегии, чтобы войти внутрь.

– Да, наверное, – отвечает Петворт, чувствуя себя неловко.

– А гробницу Влама смотрели? – спрашивает Любиёва.

– Гробницу Влама, – повторяет Петворт.

– В барочном стиле. С купидончиками.

– Ах да, – говорит Петворт. – Замечательная гробница.

– Вы правда так считаете? Я не знала, что она там есть, я только что ее выдумала. Как по-вашему, из меня тоже выйдет писательница?

– Да, наверное, – отвечает Петворт.

– Интересно, чем вы занимались на самом деле, – говорит Любиёва.

– Просто погуляли.

– Петвурт, Петвурт, выделаете мне такую нервотряпку. Вы врали мне про вчерашний вечер, теперь врете про сегодня. Я не знаю про вас, Петвурт. Не знаю, зачем вы здесь, но начинаю думать по-новому. Вы – плохой гость. Разве не знаете, что можете испорчивать мне жизнь, когда плохо себя ведете?

– Простите, – говорит Петворт, – но всё было совершенно безобидно.

– Неужели? – спрашивает Любиёва. – Вы или очень умный, или уж очень простой. Но даже если вы простой, вы в непростом мире. Помните, когда я везла вас из аэропорта в гостиницу, я сказала вам одну вещь? Что в моей стране всегда лучше быть осторожным? Вы меня не слушали? А я – бедный гид, и мне отвечать. Ладно, может быть, я попробую еще чуточку вам верить. Не знаю почему, может быть, вы мне нравитесь. В любом случае завтра мы уезжаем из Слаки. Может быть, вы исправитесь.

– Постараюсь, – отвечает Петворт.

– Постараетесь? Ладно, увидим. Так или иначе, сегодня мы развлекаемся. Вы не против сидеть пять часов и слушать опер на чужом языке?

– Разве не все оперы на чужих языках? – спрашивает Петворт.

– Ладно, сегодня у вас есть переводчик. – Любиёва берет его под руку. – И это очень хороший опер, одного из наших великих музыкантов. Ноты были затеряны, а при социализме их снова нашли. Многие считают, что он предвосхитил такие великие творчества, как «Марьяж Фигаро» Моцарта и «Стригун из Севильи» Россини. Теперь он возрожден, и все хотят послушать, в том числе некоторые иностранные люди. Все наши рабочие идут слушать и важные гости. Даже безобразники, как вы, товарищ Петвурт. Все-таки интересно, что же вы делали, мой нехороший друг, с вашей писательницей?

– Правда, совершили небольшую туристическую прогулку, – отвечает Петворт.

– Ой, серьезно?! – Любиёва щиплет его за руку. – Что ж, может быть, лучше не просить, чтобы вы назвали места, где побывали. Может быть, вы смущаете их говорить.

– Да нет, – отвечает Петворт, – просто я не знаю, где мы были. Я здесь чужой.

– Уже не чужой, – говорит Любиёва. – Что тут у вас за пятно на шее, не от поцелуя?

Машина останавливается: над ними высокий, подсвеченный прожекторами купол оперы, огромные ярко освещенные окна. У входа толчея, хорошо одетые пары выходят из оранжевых такси или черных «волг» и движутся к огромному мраморному подъезду.

– Надеюсь, вы сделали настрой сопровождать меня изящно, товарищ Петвурт, – говорит Любиёва. – Здесь, в опер, мы любим, чтобы во всем был фасон. Пожалуйста, поправьте шаль у меня на плечах, думаю, вы умеете быть джентльменом. У вас есть несколько влосок, чтобы заплатить таксисту? Он очень хочет, чтобы ему заплатили.

– Да, конечно. – Петворт лезет в карман потертых брюк.

Любиёва, в шали, с цветком на платье, берет его под руку, и

они вместе идут к зданию. На афишах певцы с накладными бородами, рты у них широко открыты; надпись гласит: «Ведонтакал Вроп». Течение увлекает Петворта и его спутницу к стеклянным дверям, за которыми стоят несколько (всего несколько) вездесущих вооруженных людей. Внутри играют тысячами цветов люстры; Петворт устал, смертельно устал, тело после утомительного дня обрело какую-то болезненную хрупкость, в голове беспокойство из-за догадок Любиёвой. Однако город исчезновений и предательств странным образом остается позади, когда они вместе с толпой проходят через вестибюль и начинают подниматься по изогнутой каменной лестнице, где взору больно от электрических канделябров, а равно от диадем, колье и меховых боа на красивых дамах, ожидающих очереди в гардероб.

– Ну, вы впечатлили? – спрашивает Любиёва, вступая в огромное бархатное фойе.

– Великолепно, – отвечает Петворт. Мимо проплывают дамы в черных декольтированных платьях, стоят солидные, как пингвины, господа в смокингах.

– Да, вы удивлены, – говорит Любиёва. – Мы очень любим музыку, а при социализме наша любовь стала еще сильнее. Билеты рассылают на заводы лучшим рабочим, и они приходят с большим удовольствием, как видите. Конечно, в западных газетах этого не пишут. Вы думаете, у нас только заводы и дефицит продуктов. Теперь вы видите, что всё не так. На самом деле мы живем очень хорошо.

– Это рабочие? – спрашивает Петворт.

– Да, наши граждане любят хорошо одеваться. Только вы, Петвурт, не в лучшем виде, посмотрите на себя.

– Я не знал, что это такой торжественный случай, – бормочет Петворт, глядя на отражение своего мешковатого костюма в огромных зеркалах.

– Ну, понятно, вы – иностранец, может быть, немного чудак. Так что мы сделаем вам маленькое извинение.

Мимо проходит высокопоставленный военный в орденских планках; у его спутницы декольте ниже пупка, почти до промежности.

– Вряд ли здесь все рабочие, – говорит Петворт.

– Некоторые – партработники, – отвечает Любиёва. – Им же надо отдохнуть после тяжелых трудов, надеюсь, вы не будете возражать?

– А правда вся эта муть будет на каком-то иностранном языке? – с техасским акцентом произносит рядом пожилая дама в расшитом бриллиантам брючном костюме.

– Да, ты просто слушай музыку, – отвечает ее спутник, тоже пожилой, в ярких клетчатых штанах.

– И еще люди со всего мира, – говорит Любиёва. – Они проделали много миль, чтобы услышать наше искусство.

Людское течение несет их по бархатному фойе, огибающему огромный зрительный зал. Декольте источают запах духов, лица возникают и пропадают, от скопления тел жарко и душно.

– Думаю, вам надо подождать меня здесь, – говорит Любиёва. – Я заберу билеты и найду программу на английском. Их всегда печатают для наших иностранных гостей. Вы не исчезнете? Будете ждать? Если появится красивая дама, вы с ней не уйдете?

– Я буду ждать здесь, – обещает Петворт.

– Ладно, поверю, – говорит Любиёва. – Может быть, я сумасшедшая.

Белая шаль исчезает в толпе; Петворт закуривает, глядя на свое отражение в зеркалах. Толчея не ослабевает; нарядно одетые пары проходят в занавешенные ложи, на мгновение становится виден ярко освещенный зрительный зал. Вслед за официальным экскурсоводом семенят вьетнамки из гостиницы, сменившие синие комбинезоны на шелковые национальные костюмы. Странное ощущение, не покидавшее Петворта почти весь день, перерастает в физическое беспокойство; некая внутренняя суть вытекает из него, как вода из раковины. Свет мерцает, зеркала поблескивают.

– Никак доктор Петворт? Мой добрый старый друг? – произносит голос; в смокинге поверх белой спортивной рубашки из толпы возникает Плитплов, сверкая пронзительным птичьим взглядом. – Вы здоровы? С вами ничего не случилось?

– А, вы тоже здесь? – спрашивает Петворт.

– Разумеется, все сегодня здесь, – отвечает Плитплов. – Я весь день себя о вас беспокоил.

– Напрасно, – говорит Петворт.

– Конечно. В моей стране, когда кто-то исчезает, его друзья расстраивают и гадаются, не случилось ли плохого. Конечно, часто бывает простое объяснение. Полагаю, оно есть и у вас.

– Ничего особенно, мне всего лишь показывали город.

– Маленький совет, мой друг, – говорит Плитплов, озираясь. – Пожалуйста, не курите. Не разрешается в общественных местах. И не стоит привлекать к себе лишнее внимание. Показывали город, как мило. Вашим гидом была обворожительная госпожа Принцип?

– Да.

– Прекрасная писательница. Я ревьюировал некоторые ее Книги, она об этом говорила?

– Вообще-то нет.

– Что ж, не важно. Так вам захотелось исчезнуться? Не возражаю. Да, конечно, я предпринял много специальных усилий, чтобы посетить вашу лекцию и пойти с вами обедать. Хотя я понимаю. Вы занимаетесь литературой, а это – писательница. И у меня нет таких прелестей. Еще в Кембридже было замечено, что вы любите дам. Мужчины вас так не интересуют. Однако здесь не Кембридж, я вам уже говорил. Понимаете ли вы, что сделали риск для всех? Для вас, для вашей писательницы, для ваших друзей, для меня. Вы знаете, что я приложил руку к вашему приглашению? Может быть, вы хотели устроить мне неприятности? Может быть, затем вы и приехали?

– Нет, отнюдь, – говорит Петворт.

– А ваша гид, ваша мадемуазель Любиёва, она знает, что вы делаете? – спрашивает Плитплов.

– Думаю, примерно догадывается, – отвечает Петворт.

– И что вы делали с госпожой Принцип? У вас был маленький амур?

– Мы просто немного прогулялись… – начинает Петворт.

– Структурализм, – говорит Плитплов, – полагаю, он наделал много интеллектуальных поисков в сердцах вашей страны?

– О, вы здесь, доктор Плитплов? – К ним подходит Любиёва. – За обедом вы мне не сказали, что собираетесь в опер.

– Я обожаю оперу, – говорит Плитплов. – Может быть, я напишу что-нибудь в газету.

– За обедом вы сказали, что идете вечером в гости, – замечает Любиёва.

– Ну, это был такой грустный обед, – говорит Плитплов, – я беспокоил себя из-за моего доброго друга.

– И напрасно. Он очень интересно провел время. Вместе с писательницей смотрел замок Влама.

– Как мило, – говорит Петворт. – Однако мне казалось, замок сейчас закрыт.

– Некоторые дамы знают особенные входы в замки, – объявляет Любиёва. – Знаете, как говорят: в комнаты можно попасть не только через дверь.

– Ясно, мой друг, – произносит Плитплов. – Вы сделали для нас маленькую загадку.

– Может быть, она легко разрешается, – говорит Любиёва.

Звенит звонок.

– Не пора ли садиться? – спрашивает Плитплов.

– Ну, – отвечает Любиёва, – боюсь, получилась маленькая неразбериха.

– А в чем дело? – интересуется Петворт.

– Не беспокойтесь. Они тут очень хорошо поработали и продали наши кресла два раза. На вашем месте сидит американский турист.

– Мы не сможем послушать оперу? – спрашивает Петворт.

– Разумеется, вы – значительный гость, – говорит Любиёва. – Они примут меры.

– Пожалуйста, сядьте на эту банкетку, – предлагает Плитплов. – У меня есть здесь некоторое влияние. Я поговорю с кем надо.

– Я уже поговорила, – возражает Любиёва.

– Может быть, я знаю их лучше, – упорствует Плитплов, – и вообще умею устраивать такие дела. Все затруднения мигом разрешатся.

– Разумеется, они уже все разрешились, – говорит Любиёва, садясь. – Американец не такой важный, как вы. Его выведут и дадут билет на другой раз. А пока мы ждем, я расскажу вам программку. В типографии тоже произошла маленькая неразбериха, и текста на английском нет. Однако всё просто, я переведу вам, хотите?

– Да, конечно, – отвечает Петворт.

– Ну, я ваш хороший гид. – Любиёва лезет в нарядную красную сумочку и вынимает большие очки в красной оправе. – Вот здесь, спереди, название, «Ведонтакал Вроп», вы его понимаете?

– Нет, – признается Петворт.

– Как бы объяснить? Секрет, который не секрет, который раскрыли? Как вы сегодня. Вы думаете, будто сделали что-то тайное, а все про это знают.

– Разоблаченный секрет? – предполагает Петворт.

– Вот-вот, – говорит Любиёва. – Разоблаченный секрет. Так вот, внутри опер-буфф древностью в двести лет. Вы знаете буфф? Это значит очень смешной. Здесь объясняется, что его играют в традиционном стиле, только с некоторыми модернизациями. На технику повлиял китайский опер провинции Сычуань и Большой театр. Пьеса была утрачена и нашлась, кроме третьего акта. Однако благодаря блестящей импровизации эта трудность блестяще разрешилась. История народная, но Леблат, который написал либретт, все изменил, чтобы стало еще необычнее, так что это уже новая история. Рассказать ее на случай, если нам не найдут мест?

– Да, – говорит Петворт. – Пожалуйста.

– Ну, это трудно. – Любиёва листает напечатанные страницы, в зрительном зале нарастает гул. – Ладно, я попробую. В первом акте студент-любовник влюбляется в красивую девушку. Жестокий отец не разрешает ей жениться. Он – колдун, который иногда превращает людей в медведей, и, разумеется, выходят смешные неразберихи. У юноши тоже злой отец, который его не понимает. Он говорит, чтобы тот не женился, а ехал в город сдавать экзамены, чтобы стать чиновником. Девушка горюет и переодевается юношей, чтобы ехать за ним. Однако юноша тоже горюет и решает остаться, поэтому переодевается девушкой. Еще его мать влюблена в дядю, который переодевается заморским королем, чтобы ходить к ней в гости. Еще есть вредная служанка и глупый слуга, который иногда влюблен в служанку, но чаще нет. Они оба тоже постоянно переодеваются – вы же знаете, в опере всё не так, как выглядит. На сцене происходят неразберихи, потом появляются еще персонажи: строгая тетка, человек из Туретчины, слабоумный брат, который гораздо умнее, чем кажется, и поп, который на самом деле жандарм. Надеюсь, теперь вы немножко понимаете? Для меня это непросто.

– Да, наверное, – отвечает Петворт.

– Не понимаю, почему эти люди не уходят! – говорит Любиёва, поднимая голову. – Может быть, они хотят заявить протест. Иногда такое случается. Однако наши капельдинеры очень дельные.

И впрямь, портьера, скрывающая вход в зрительный зал, расходится, и две капельдинерши в черных костюмах выводят пару: он – в ярких клетчатых штанах, она – в расшитом бриллиантами брючном костюме.

– Когда, черт возьми, вы тут научитесь управлять страной?! – с техасским акцентом кричит мужчина капельдинерше.

– Вы понимаете, что эта ерунда происходит третий вечер кряду?! – восклицает его жена, обращаясь к другой.

– Вот видите, как легко разрешилось наше маленькое недоразумение, – говорит Любиёва, вставая. – Мы можем идти в зал. Возьмите меня под руку, пойдемте красиво.

Зрительный зал – высокий, круглый, богато отделанный – являет собой памятник барочным вкусам. Его опоясывают ярусы лож; в ложах сидят, переговариваясь, нарядные люди, блестят манишки и яркие платья. Арка просцениума украшена лепными купидонами, и только в центре композиции видны следы исторического процесса: на месте сбитого имперского герба горят красные серп и молот.

– У нас кресла в партере, – говорит Любиёва, усаживаясь на место во втором ряду. – Очень хорошо, мы всё увидим. И даже не опоздали, оркестр только входит. Может быть, ждали нас. Разумеется, оркестр замечательный, наши музыканты мирового класса. У них есть только одна маленькая проблема.

– Да? – спрашивает Петворт, садясь рядом. – Какая проблема?

– Они любят очень много работать, как все наши люди, поэтому на репетиции часто присылают замену. Потом на выступлении они, конечно, играют прекрасно, только часто не понимают, что делают другие. Однако сегодня так не будет, они уже играли вместе вчера. А вот выходит наш дирижер. Лео Феникс, из Праги, очень молодой, но уже очень знаменитый. Может быть, вы про него слышали?

– Боюсь, что нет, – признается Петворт.

Публика начинает хлопать; Лео Феникс, во фраке, кланяется.

– Нет? – переспрашивает Любиёва, хлопая. – О нем написано много хвалебных статей. Может быть, вы читали?

– Нет, не читал, – говорит Петворт.

Дирижер поворачивается к оркестру, в зале медленно гаснет свет.

– Ой, Петвурт, – внезапно говорит Любиёва, стискивая ему руку. – Кто это?

– Что-что? – спрашивает Петворт.

– Кто-то вам машет из ложи второго яруса, где сидят партийные руководители, – говорит Любиёва. Однако ложи уже превратились в темные кольца среди почти полной тьмы; начинается увертюра. Звучит пиццикато струнных.

– Кто это был? – шепчет Любиёва.

– Я не видел, – так же шепотом отвечает Петворт. – Мужчина или женщина?

Громко вступают фаготы.

– Конечно, женщина. В красном платье.

– Представления не имею.

Грохочут медные.

– Конечно, имеете, – шепчет Любиёва.

– Вряд ли она махала мне, – отвечает Петворт.

Деревянные духовые высвистывают что-то замысловатое.

– Кому же еще, – шепчет Любиёва. – Петвурт, вы как романтический мальчишка. Повсюду где вы, там и дамы.

– Неправда, – шепотом возражает Петворт.

Скрипки исполняют побочную партию.

– Может быть, вы – американец, – говорит Любиёва. – Неужели вы всё время думаете про постель, как они?

– Нет, – шепчет Петворт.

Новая, более мрачная тема всё более властно звучит на фоне первой, радостной, которую исполняют деревянные духовые.

– А я думаю, да, – говорит Любиёва. – За этим вы и приехали в Слаку? Ради любовных приключений? Я думала, ради лекций.

– Конечно, ради лекций.

У медных всё настойчивее звучит первая тема.

– Всего два дня, как вы в Слаке, – говорит Любиёва. – Вы сказали мне, что никого здесь не знаете. А теперь, через два дня, везде дамы. Утром, вечером, днем, все время дамы. Кто она?

– Правда не знаю, – шепчет Петворт. На них уже оборачиваются.

– Пожалуйста, – по-английски шипит кто-то сзади. – Мы пытаемся слушать музыку.

– Извините, – обернувшись, произносит Петворт.

– О, это вы, мой добрый старый друг, – восклицает голос сзади. – Вы ссоритесь? Что-то не так?

Музыка звучит все громче, две темы сплетаются.

– Не ваше дело, товарищ Плитплов, – шепчет Любиёва.

– Мы сидим близко, – говорит Плитплов. – Какое приятное совпадение!

В клубах пыли поднимается занавес. Публике предстает буколическая нарисованная местность, деревья с бочкообразными стволами шелестят бумажной листвой. В центре пещера из папье-маше, из нее появляется молодой человек, одетый стариком, с длинной седой бородой.

– Говорит, он очень старый старик с длинной седой бородой, – шепчет Любиёва.

В оркестровой яме заливается флейта; из-за левой кулисы выпархивает девушка, одетая юношей.

– Говорит, она девушка, одетая юношей, – шепчет сзади Плитплов.

– Конечно, старик не знает, что на самом деле она – девушка, – говорит Любиёва, – потому что она представляется ему солдатом.

– А она не знает, что на самом деле он – ее дядя, – объясняет Плитплов, – потому что он представляется ей королем заморской страны.

Из-за кулис выступает юноша в очень длинном плаще и с пением крадется между картонными деревьями.

– Ой, какой глупый! – со смехом говорит Любиёва. – Он поет, что влюблен в пропавшую девушку.

– Вот эта девушка, – шепчет Плитплов, – но он не может на ней жениться, потому что отцы запрещают.

– Вот и прячется в лесу, переодетый разбойником, – говорит Любиёва. – Он поет, что грабит богатых, чтобы помогать бедным.

– Чтобы играть в карты, – возражает Плитплов.

– Чтобы помогать бедным, – повторяет Любиёва. – Теперь он видит старика и хочет украсть у того кошелек, тогда все увидят, что он – разбойник.

– Смотрите, он крадет кошелек, – шепчет Плитплов.

– А девушка хочет доказать, что у нее мужская честь, – говорит Любиёва, – и драться с юношей на дуэли. Неужели она не видит, что это ее милый?

– Не видит, – шепчет Плитплов.

– Смотрите, они оба вынимают пистоли. Ой, какая жалость. Он пулит ее, и она падает. Теперь она поет, что умирает с свинцом в груди.

– С каким винцом? – спрашивает Петворт.

– С свинцом, которым он запулил ее из пистоли, – отвечает Любиёва.

– С пулей, – шепчет Плитплов. – Не было никакого винца.

– Я права, с свинцом, – говорит Любиёва. – Теперь он поет, что ему жалко. Он хочет расстегнуть на ней рубаху. Может быть, он обнаружит там очень приятную неожиданность, как вы думаете?

– Нет, – отвечает Плитплов, – потому что появился человек и поет, что колдун превратил его в медведя.

– Очень смешно! – со смехом восклицает Любиёва. – Старик хохочет над ним и говорит, что он всегда был медведем.

– А он отвечает, что не медведем, а просто псом, – подхватывает Плитплов, – поскольку был слугой, а слуга – всегда пес.

– Теперь они помогут девушке с свинцом, – говорит Любиёва.

– Нет, – возражает Плитплов, – потому что выходит человек и поет, что он турок из Турции, хотя на самом деле он – брат девушки.

– Еще выходит девушка и поет, что она – служанка девушкиной матери.

– Юноша говорит, что должен спрятаться от служанки, иначе она его узнает.

– Она говорит, что у нее есть коварный план выдать мать девушки за отца юноши, потому что они всегда друг друга любили.

– Но прежде должны умереть отец девушки и мать юноши, поэтому она несет склянку яда от аптекаря.

– От колдуна.

– Вы объясняете неправильно, – возражает Плитплов.

– Я объясняю правильно, – говорит Любиёва.

Тем временем сцена заполняется яркой толпой людей; одни одеты более или менее реалистично, другие похожи на зверей.

– Они собрались на праздник в лесу, – говорит Плитплов.

– Поют о том, как печь пироги, – добавляет Любиёва.

– О приходе весны, – поправляет Плитплов.

– Теперь все они видят девушку с свинцом в груди.

– С пулей.

– И один из них выходит вперед, чтобы нести ее в пещеру колдуна.

– В лавку аптекаря, – говорит Плитплов.

Хор поет, девушку поднимают на руки, занавес опускается.

В темном зрительном зале все головы повернуты к Петворту и его спутникам. Два флейтиста с осуждающим видом выглядывают из оркестровой ямы.

– Товарищ Плитплов, думаю, если вы не будете молчать, опер остановят, – говорит Любиёва.

– Это всё вы, – шепчет Плитплов.

– Ладно, будем молчать, – объявляет Любиёва. – Я объясню вам в интерлюдии, товарищ Петворт.

– В антракте, – шипит сзади Плитплов.

– Я переводчик, и я права, – твердо отвечает Любиёва. – Смотрите, занавес снова поднимается. Теперь мы будем молчать, и, может быть, вы сами разберетесь. Смотрите, пещера колдуна.

– Лавка аптекаря, – шипит Плитплов. На него шикают, и он умолкает.

Предоставленный самому себе, Петворт смотрит на огромную сцену, где звучат голоса и разворачиваются сложные музыкальные коды. Одно ясно: за то краткое время, пока занавес был опущен, многое изменилось в воображаемом мире, который созидается на сцене. Может быть, прошло много лет, или все умерли, или превратились в кого-то еще, ибо интриги и страсти приняли теперь совершенно новые очертания. Преемственность, возможно, существует: не исключено, что юноша, который теперь переодет девушкой, и разбойник из первого акта – одно и то же действующее лицо, хотя, вполне вероятно, всё наоборот. Девушка, переодетая гусаром, может быть служанкой, которая в первом акте несла склянку с ядом, если только это не обман зрения. Любовные взаимоотношения явно изменились: девушка-юноша с винцом в груди то ли чудесным образом выздоровела, то ли умерла вместе со всеми остальными; во всяком случае, теперь она пылает страстью к колдуну, а может, аптекарю, которого Петворт раньше считал ее отцом. Тем временем юношу, переодетого девушкой, преследует молодая жена, или любовница, или помощница то ли аптекаря, то ли колдуна, но знает она, что это юноша, или питает противоестественную страсть к своему полу, или она на самом деле переодетый мужчина и считает его девушкой, понять невозможно.

Осколки и фрагменты, хаос и столпотворение; Петворт сидит в бархатном кресле посреди огромного зрительного зала, где из лож глядят на сцену нарядно одетые люди, и смотрит спектакль. Над ним движутся загримированные лица, блестят накладные бороды, слова на языке, которого он по-прежнему не понимает, льются загадочными каденциями, громкая музыка струится, омывая тело, как эротический душ. Оперная неразбериха как нельзя лучше отвечает той внутренней измотанности, тому угасанию речи и растворению себя в окружающем, которое всегда настигает человека в конце долгого утомительного пути. Однако мозг, даже изнемогая, все равно силится найти порядок: затерянный в саду расходящихся троп, где повествование ветвится и множится, он пытается увидеть закономерность, понять систему символов, вычленить повествование. Бесполезно: автор того, что разворачивается на сцене, презирает обычные законы вероятности, жанра и ожиданий. Невозможно понять, кто к кому вожделеет, кто из влюбленных какого пола и не переменится ли это вновь в ближайшие пять минут. Личностные границы исчезли, люди кажутся гранями Других людей. Появляется певец, который не поет. У аптекаря, а может, колдуна широкие плечи и полный рот золотых зубов; У его жены, не то любовницы, не то сподручницы – тонкая шея и мушка над правой грудью. Истинны лишь перевоплощения, сама шарада, коды, которые множатся и превращаются в контркоды. Рассудок плывет и вроде бы находит далекую комнату в большом темном городе, где из душа льется вода, а тело чувствует нежные прикосновения.

Тело чувствует нежное прикосновение.

– Вам нравится, да, нравится? – спрашивает голос. Кто-то теребит его за плечо и тянет за руку. Петворт открывает глаза: он в огромном, залитом огнями зрительном зале. Оркестровая яма пуста, партработники, генералы и декольтированные дамы встают со своих мест.

– Надеюсь, вам понравилось, они пели очень хорошо, – говорит Любиёва, держа Петворта под руку. – Разумеется, для бедного юноши всё трудно. Он спрашивает себя, мужчина ли женщина и женщина ли мужчина? И если это неразбериха, то сколько ее будет еще? Конечно, он растерян, не верит своим глазам и чувствам.

– Еще бы, – говорит Петворт.

– Но в конце концов всё прояснится, пусть и неожиданным образом, – продолжает Любиёва. – Разумеется, в опере обязательно должна быть неразбериха, и еще опер всегда немного эротичный. А сейчас, наверное, вы хотите совершить променад по фойе?

– Кто, я? – произносит Петворт, оглядываясь.

– Да, вы. – Любиёва поправляет шаль, крепко берет его под руку и встает. – Мы всегда променаемся в интерлюдии.

– Может быть, вы хотите посетить ватерклозет? – заботливо предлагает Плитплов. – Следующий акт очень длинный, я пойду с вами.

– Хотите напитка вроде шампанского? – спрашивает Любиёва. – Или, если желаете, блин? Он часто вкусный. И, может быть, увидите даму в красном платье, которая вас высматривала.

– Не думаю, что она высматривала меня, – отвечает Петворт, ковыляя следом.

– Конечно, вас, – говорит Любиёва. – Как будто мы не знаем, какой у вас излюбленный интерес.

В широком проходе публика движется к выходу; Любиёва устремляется вперед. Петворт спотыкается – о Плитплова, который исхитрился обронить программку и теперь нагнулся ее поднять.

– Мой добрый друг, – шипит Плитплов, резко выпрямляясь и хватая Петворта за рукав, – разве вы не понимаете, как глупо себя вели?

– Глупо? – переспрашивает Петворт.

– Пожалуйста, говорите тише, делайте вид, будто обсуждаете оперу, – говорит Плитплов, идя с ним рядом. – Разумеется, вы скомпрометировали всех, кто вам друг. Теперь эта девица, ваш гид, знает все. Она видит вас насквозь и, конечно, понимает, в какие отношения вы вступили сегодня днем. И с какой прелестной дамой.

– Это мое личное дело, – отвечает Петворт.

– Вы не в Кембридже, мой друг! Что такое личное дело? Вы устроили неприятности этой даме и, возможно, мне. Вы понимаете, что я больше не могу вам доверять? Так вы думаете, что в этой работе содержится проблематика самоидентификации личности? Конечно, вы правы, у вас глубокое критическое чутье. Ах, мадемуазель Любиёва, надеюсь, мы не заставили вас ждать? Мы обсуждали оперу.

– Но вы пропускаете променад, – говорил Любиёва, ведя их в фойе. – А я думаю, именно за этим люди приходят в опер. Посмотреть на других и показать себя. Наше торжественное событие, разве вы не хотите к нему присоединиться?

– Сударыня, – с поклоном отвечает Плитплов. – Ведите, вы – наш гид.

Петворт оглядывается: фойе странным образом преобразилось. Видимо, служители распахнули множество дверей, и получился коридор из зеркальных залов и бархатных переходов, кольцом опоясывающий всё здание.

По бархатно-зеркальной анфиладе чинно прохаживаются люди: партработники, военные, декольтированные дамы. Сверкают наряды, сияют манишки, пары движутся, словно в придворном танце, под музыку, еще звучащую в их ушах. Некоторые держат бокалы с искристым вином или тарелки с едой. Проходит высокопоставленный военный под руку со своей спутницей; волосы у нее уложены на затылке в тугой пучок, вырез рассекает тело, как скальпель. У обоих в руках по фунтику мороженого, увенчанному искусственной пеной.

– Говорят, когда променаешься в опере, обязательно встретишь всех знакомых, – говорит Любиёва, вливаясь в медленный круг гуляющих. Петворт идет по одну сторону от нее, Плитплов – по другую.

– И, разумеется, не всем это по вкусу, – замечает Плитплов.

– Думаю, сейчас вы хорошо узнаёте нашу страну, – говорит Любиёва. – Вы видели нашу научную жизнь с близкого расстояния. Литературную жизнь с очень близкого расстояния. Теперь вы видите нашу культурную жизнь, которую все ведут, рабочие и жены рабочих.

– Это что, рабочие и жены рабочих? – хихикает Плитплов.

– А кто же они, по-вашему? – спрашивает Любиёва.

– Аппаратчики и любовницы аппаратчиков, – улыбается Плитплов.

– Ну, они тоже рабочие, потому что работают рукою и головой, – кивает Любиёва.

– И некоторыми другими частями тела, – добавляет Плитплов. – Знаете, как у нас говорят: одни продвигаются на коленях, другие – на спине. Думаю, не так трудно отличить тех, кто движется горизонтально.

– А, понимаю, – говорит Любиёва. – Вы хотите сказать, что жены наших руководителей горизонтальны?

– Так вы признаете, это наши руководители, а не рабочие? – спрашивает Плитплов.

– Значит, вы обвиняете наших партийных работников в моральном растлении?

– Ну, мой добрый старый друг… – Плитплов внезапно протягивает Петворту руку, – желаю приятно провести последний вечер в Слаке. Боюсь, для меня он не такой приятный. Нам надо попрощаться.

– Как, неужели вы уходите? – с улыбкой спрашивает Любиёва.

– Думаю, у моей жены болит голова, она не видела меня весь день, – говорит Плитплов. – К тому же вы знаете, что я встал очень рано, чтобы закончить дела, попасть на вашу лекцию и пообедать с вами. Этот день не был днем удовольствий, но я старался выполнить свой долг. Теперь я знаю, что у вас есть гид, которая за вами присматривает. Надеюсь, вы будете осторожны в путешествии через лес.

– Простите, если что не так, – отвечает Петворт. – Надеюсь, мы увидимся, когда я вернусь в Слаку.

– Не думаю, – произносит Плитплов. – У меня много дел по всей стране.

– У товарища Петвурта тоже, – вставляет Любиёва.

– Тогда я прощаюсь. И, пожалуйста, будьте осторожны. Вы не всегда осмотрительны. А когда вернетесь в Англию, пожалуйста, передайте мой пламенный привет вашей Лотти. Вы знаете, как я к ней привязан. Скажите, что я здоров, если не считать головных болей. И что я добился успеха, несмотря на мелочный критицизм врагов. Может быть, она что-нибудь мне передала, когда вы ей звонили?

– Нет, – отвечает Петворт.

– Ах да, ваш сегодняшний телефонный звонок! – восклицает Любиёва. – Всё хорошо? Надеюсь, вы не забыли важную вещь, которую я вам устроила?

– Нет, не забыл, – говорит Петворт, – просто не смог позвонить.

– Не смогли?! – Любиёва резко останавливается.

– Да. Я опоздал всего на несколько секунд, но меня отказались соединить.

В большом зеркальном коридоре, под сверкающими люстрами, Любиёва останавливается и смотрит на Петворта в упор. Пары, следовавшие за ними, пятятся; кто-то роняет бокал.

– Ой, правда? Какая жалость! – сердито восклицает Любиёва. – Мое сердце облилось кровью, на вас глядя! Да, очень трудно уйти с лекции в двенадцать и попасть в гостиницу к шести!

– Так вы не разговаривали со своей Лотти? – спрашивает Плитплов.

– Вы провели полдня с писательницей и не успели позвонить жене? – говорит Любиёва. – Что она теперь думает? О чем себя гадает?

Пары, застопоренные в церемонном движении, с любопытством слушают перебранку: партийные работники, генералы и маршалы ВВС, вьетнамский посол в синем рабочем комбинезоне, со своей свитой; советская послица в диадеме, со своей.

– Я позвоню ей завтра, – отвечает Петворт. – Вряд ли тревожится.

– Завтра вы ей не позвоните, – возражает Любиёва. – Завтра мы уезжаем в Глит, очень рано. А оттуда разговор с Западом надо заказывать, наверное, за неделю. И не думайте, что я буду этим заниматься. Я старалась для вас, Петвурт, а вы вот что устроили.

Растерянный, дезориентированный Петворт смотрит на гротескный круг заинтригованных официальных лиц, и некоторые кажутся ему знакомыми. Если это неразбериха, то непонятно, сколько их еще впереди; он не верит глазам и чувствам. Люстры сверкают, и даже потолок – зеркальный: там Петворт стоит на голове. Подняв глаза, Петворт видит, что его обнимает что-то алое; чьи-то губы касаются его щеки.

– Энгус, милый, как замечательно! – восклицает Баджи Стедимен, в длинном бархатном платье, накидке и диадеме. – Вам нравится опера? Вы рады, что я тоже здесь?

– Ой, Баджи, – говорит Петворт.

– Петвурт, Петвурт, – качает головой Любиёва. – Еще дама! Я не думала, что такое возможно.

– Кто ваша очаровательная приятельница? – спрашивает Баджи. – Познакомьтесь с моим кавалером.

Вперед выступает лысый толстячок в поношенном смокинге, с сигарой в руке.

– О, профессорим Петворт и его переводчица! – восклицает он. – Очень строгая дама, ха, я так думаю.

– Добрый вечер, господин Танкич, – говорит Петворт.

– Феликс сегодня занят, – объясняет Баджи, – и я, стремясь в оперу, позволила другому меня увлечь.

Танкич игриво ухмыляется и приветственно поднимает сигару.

– Вы нас не выдадите? – говорит он. – Маленькое любовное свидание.

– И дорогой мистер Плитплов! – кричит Баджи. – Мой второй любимый гость!

– О, мы где-то встречались? – спрашивает Плитплов, украдкой пятясь в толпу.

– Только вчера вечером на моей попойке, – говорит Баджи. – Странно, как в опере всегда встречаешь знакомых.

– Кто это? – шепчет Любиёва. – Кто ваша приятельница?

– Шептаться невежливо, – говорит Баджи Стедимен. – Идемте в нашу ложу. Мы пьем шампанское.

– Не думаю, что нас там ждут, – отвечает Любиёва.

– В официальной ложе ждут всех. – Танкич приподнимает бархатную портьеру: за ней красный полумрак ложи и яркие

огни зрительного зала.-

– А потом мы едем в стрип-клуб, – говорит Баджи. – Ты должен поехать с нами, Энгус. Я бы хотела привести тебя туда и раздеть. О, познакомься с моими друзьями.

В полумраке ложи сидит, держась за руки, пара.

– Федер! – восклицает профессор Ром Рум, во фраке, с улыбкой привставая из темноты. – Вам нравится опер?

– А это… – начинает Баджи.

– Мы знакомы, – отвечает Петворт. Рядом сидит, не в батике, но в открытом просвечивающем платье, белокурая магическая реалистка, писательница Катя Принцип.