Прекрасное далеко

Брэй Либба

Прошел ровно год с того дня, как юная Джемма Дойл прибыла в Академию Спенс, чтобы обучиться всему, что должна знать юная леди. За это время она успела обрести подруг, узнать темные секреты прошлого своей матери и сразиться со своим злейшим врагом — Цирцеей.

Для девушек Академии Спенс настали тревожные времена. Еще бы, ведь скоро состоится их первый выход в высший свет Лондона! Однако у Джеммы поводов для волнений в два раза больше: ей предстоит решить, что делать с огромной силой Сфер, которой она обладает? Правда, выбор между Саймоном и Картиком — тоже задача не из легких, ведь иногда магия любви сильнее всех остальных…

Впервые на русском языке! Заключительная часть культовой трилогии «Великая и ужасная красота».

 

Действие первое

ПЕРЕД РАССВЕТОМ

 

Пролог

Лондон, 1893 год

Ночь была холодной и мрачной, и бродяги, промышлявшие на Темзе, проклинали свою невезучесть. Рыскать в тенях по великой лондонской реке в поисках добычи — не самое радостное занятие, но оно давало возможность кое-как прокормиться, а сырость, пробирающая до костей и вызывающая боль в спине, была частью этого промысла, нравится это кому-то или нет.

— Видишь что-нибудь, Арчи?

— Ничегошеньки, — ответил Арчи своему другу Руперту. — Не видывал ночи гаже, чем эта.

Они уже около часа шарили в воде, но раздобыли только старую одежду, которую сняли с тела утонувшего моряка. Это тряпье они утром продадут старьевщику. Но парочка монет могла бы означать немного еды и эля в их животах прямо сейчас, ночью, а для таких несчастных, как Арчи и Руперт, здесь и сейчас представлялось самым важным; заглядывать так далеко, до утра, было для них неоправданным оптимизмом, а его лучше оставить тем людям, которым не приходится проводить жизнь на Темзе в поисках трупов.

Небольшой лодочный фонарь не мог противостоять адскому туману. Берега окутывал мрак. Неосвещенные дома на другой стороне реки казались сгустками темноты. Речные бродяги пробирались по мелководью, шаря длинными баграми в грязной воде, искали тела тех, кому не повезло этой ночью, — матросов или докеров, напившихся и свалившихся в воду; или, может быть, им удалось бы найти несчастную жертву драки на ножах или того, кто подвернулся под руку грабителю и убийце. Иной раз внезапным сильным приливом уносило женщин, собиравших уголь на берегу, — тяжелый груз, который они складывали в фартуки, увлекал их под воду.

Багор, который держал в руках Арчи, наткнулся на что-то плотное.

— Эй, придержи-ка лодку, Руперт. Я что-то нашел.

Руперт снял фонарь с подставки и переставил его на корму, чтобы виднее было всплывшее тело. Бродяги выволокли труп на палубу и перевернули на спину.

— Ух ты, — сказал Руперт. — Да это леди!

— Была леди, — поправил его Арчи. — Пошарь-ка у нее в карманах.

Бродяги принялись за свою наводящую ужас работу. На погибшей леди было хорошее платье из шелка цвета лаванды, уж никак не дешевое. Она не похожа на тех, чьи трупы бродяги обычно вылавливали в этих водах.

— Ох, есть! — улыбнулся Арчи.

Из кармана пальто леди он вытащил четыре монеты и каждую проверил на зуб.

— Ну, что там, Арчи? Хватит нам на пинту пива?

Арчи присмотрелся к монетам. Нет, не фунты. Шиллинги.

— Да, но не больше, похоже, — проворчал он. — Сними с нее ожерелье.

— Точно, надо…

Руперт снял ожерелье с шеи утопленницы. Это была старинная вещица из простого металла; подвеска в центре изображала глаз и полумесяц. Здесь не было драгоценных камней, которые стоили бы внимания; Руперт и вообразить не мог, чтобы кому-то захотелось это купить.

— А тут-то что? — воскликнул Арчи.

Он разогнул скрюченные пальцы утопленницы. В них был зажат обрывок промокшей бумаги.

Руперт подтолкнул приятеля.

— Чего тут говорится?

— Не знаю, — отмахнулся Арчи. — Я читать не умею, забыл?

— А я в школу ходил, когда мне было восемь лет, — гордо заявил Руперт и забрал листок. — «Дерево Всех Душ живо».

Арчи пожал плечами:

— Ну и что это должно значить?

— Не знаю, — покачал головой Руперт. — Что нам с этим делать?

— Выбросить. От слов прибыли никакой, мой мальчик. Заберем ее одежду и сбросим леди обратно в реку.

Руперт взялся за дело. Арчи был прав, никто не даст денег за какую-то старую записку. И все же было немного грустно от того, что последние слова покойной потерялись вместе с ней; но, рассудил Руперт, если бы у этой леди был хоть кто-то, кто бы о ней заботился, она не поплыла бы лицом вниз по Темзе в такую мерзкую ночь. Резким толчком речной бродяга сбросил мертвую женщину за борт. Она упала в воду с негромким всплеском.

Тело медленно погружалось, лишь распухшие белые руки на несколько секунд задержались на поверхности, как будто пытались до чего-то дотянуться. Бродяги оттолкнулись баграми от покрытого илом и грязью дна и поплыли дальше по течению в поисках сокровища, которое могло бы оправдать проведенную на холоде ночь.

Арчи еще раз ткнул острием багра в голову женщины, как бы давая ей своеобразное жестокое благословение, и она погрузилась в придонную грязь могучей Темзы. Река поглотила несчастную, приняв в себя ее плоть, погрузив утопленницу в мрачную могилу.

 

Глава 1

Март 1896 года

АКАДЕМИЯ СПЕНС

Есть особенный круг ада, не упомянутый в великой книге Данте. Он называется «умение держаться» и расположен в школах для благородных девиц по всей Империи. Я не знаю, каково это — оказаться брошенным в огненное море. Не сомневаюсь, что это не слишком приятно. Но могу со всей уверенностью заявить, что прошагать через весь бальный зал со стопкой книг на голове и со специальной дощечкой, привязанной к спине, будучи при этом затянутой в тугой корсет и плотное белье, и в ботинках, которые отчаянно сжимают ноги, — это пытка, которую даже мистер Алигьери счел бы слишком ужасной, чтобы задокументировать ее в своем «Аду».

— Взгляд постоянно устремляем в небеса, девушки! — умоляюще повторяет наша директриса миссис Найтуинг, пока мы пытаемся одолеть заданное расстояние, высоко держа голову и раскинув руки, как балерины.

Петли, на которых крепится доска на спине, натирают мне руки. Сама доска ужасно твердая, так что я поневоле держусь прямо, как стражники у Букингемского дворца. От усилий болит шея. Когда наступит май, я уж постараюсь как можно скорее выйти в свет, потому что мне почти семнадцать и я готова начать свой первый бальный сезон. Я буду носить прекрасные платья, посещать чудесные вечеринки и танцевать с красивыми джентльменами… если переживу вот эти упражнения. А пока я очень сильно сомневаюсь в благополучном исходе.

Миссис Найтуинг шагает по бальному залу. Ее жесткие юбки громко шуршат по полу, как будто упрекая хозяйку за то, что им приходится касаться паркета. Директриса постоянно выкрикивает приказы, не хуже самого адмирала Нельсона:

— Головы держать высоко! Не улыбаться, мисс Хоуторн! Безмятежное и серьезное выражение лица! Опустошите свои умы!

Я изо всех сил стараюсь лишить собственное лицо хоть какого-то выражения. Спина болит. Левая рука, отведенная в сторону уже, кажется, несколько часов подряд, дрожит от утомления.

— И реверанс…

Мы, как опадающее суфле, низко приседаем, отчаянно пытаясь не потерять равновесие. Миссис Найтуинг не дает команды подняться. У меня от усталости дрожат ноги. Мне с ними не справиться. Меня качает. Книги летят с головы и с гулким стуком падают на пол. Мы проделываем все это в четвертый раз, и в четвертый раз я заканчиваю упражнение тем же самым. Ботинки миссис Найтуинг останавливаются в нескольких дюймах от моей опозоренной персоны.

— Мисс Дойл, могу ли я вам напомнить, что вы при дворе, что вы делаете реверанс перед вашей королевой, а не отплясываете в Фоли-Бержер?

— Да, миссис Найтуинг, — весьма глупо отвечаю я.

Безнадежно. Мне никогда не сделать настоящий придворный реверанс, не упав. Я буду лежать, распластавшись на сияющем полу Букингемского дворца, как какое-нибудь грязное пятно, и мой нос уткнется в туфельку самой королевы. Я стану темой для сплетен на весь бальный сезон, обо мне будут шептаться, прикрывшись веерами. И, само собой, мужчины станут избегать меня, как будто я больна сыпным тифом.

— Мисс Темпл, может быть, вы нам покажете правильный реверанс?

Сесили Темпл, Та, Которая Не Совершает Неправильных Поступков, припадает к полу в плавном, долгом, грациозном реверансе, изгибаясь так, словно не признает законов притяжения. Это образец красоты. Я чудовищно завидую.

— Спасибо, мисс Темпл.

«Да, спасибо тебе, маленькая демоница! Чтоб тебе выйти замуж за человека, который каждый день ест чеснок!»

— А теперь давайте…

Директрису перебивает громкий стук. Она крепко зажмуривает глаза.

— Миссис Найтуинг! — страдальчески произносит Элизабет. — Разве мы можем сосредоточиться на нашей осанке, если из восточного крыла постоянно несется этот ужасный шум?

Миссис Найтуинг совсем не смешат наши жалобы. Она глубоко вздыхает, кладет руки на талию, высоко вскидывает голову.

— Мы должны держаться, как сама Англия. Если она сумела выстоять против Кромвеля, выдержала войну Алой и Белой розы, французов, — то уж вы-то наверняка сможете не обращать внимания на стук молотков. Думайте о том, каким чудесным станет восточное крыло, когда все закончится. Попробуем еще раз… увереннее! Взгляд строго вперед! Незачем нестись к ее величеству, как какая-нибудь перепуганная мышь!

Я часто воображаю, какую должность могла бы искать для себя миссис Найтуинг, если бы ей не нужно было постоянно терзать нас в Академии для благородных девиц. «Дорогой сэр, — так могло бы начинаться ее письмо. — Я пишу Вам в связи с Вашим объявлением о свободной должности Прокалывателя Воздушных Шаров. У меня есть шляпная булавка, с помощью которой я могла бы заставить рыдать маленьких детей где угодно. Мои прежние наниматели охарактеризуют меня как леди, которая редко улыбается, никогда не смеется и может погасить веселье в любой комнате просто тем, что войдет туда; это потому, что мне даровано особое чувство крайнего уныния и отчаяния. Мои рекомендации в этой части безупречны. Если Вы не впадете в состояние глубокой меланхолии, просто прочитав мое письмо, прошу ответить на имя миссис Найтуинг (у меня есть и имя, но не осталось уже никого, кто бы его помнил) в Академии Спенс, школе для благородных девиц. Если Вы не в состоянии сами найти адрес, значит, плохо стараетесь. Искренне Ваша, миссис Найтуинг».

— Мисс Дойл! Что вызвало у вас улыбку? Возможно, я сказала что-то такое, что вас рассмешило?

Замечание миссис Найтуинг заставляет меня порозоветь. Девушки хихикают.

Мы снова скользим по полу, изо всех сил стараясь не обращать внимания на стук молотков и громкие голоса. Но не шум нас отвлекает. Нам мешает мысль о том, что там, на этаже над нами, находятся мужчины; из-за этого мы нервные и рассеянные.

— Наверное, нам можно было бы посмотреть, как там продвигается дело, миссис Найтуинг? Должно быть, там что-то необыкновенное! — предполагает Фелисити Уортингтон голосом сладким, как сахарный сироп.

Только у Фелисити и хватает дерзости, чтобы сказать такое. Она смела, как никто в школе. И она моя единственная союзница здесь.

— Строителям не нужно, чтобы у них под ногами путались девушки, они и так отстают от плана работ, — отвечает миссис Найтуинг. — Головы выше, если не возражаете! И…

Наверху что-то громко бабахает. От внезапного грохота мы все подпрыгиваем на месте. Даже сама миссис Найтуинг невольно вскрикивает: «Святые небеса!» Элизабет, с трудом скрывающая волнение дебютантки, взвизгивает и хватается за Сесили.

— Ох, миссис Найтуинг! — стонет она.

Мы с надеждой смотрим на директрису.

Она тяжело вздыхает, неодобрительно скривив губы.

— Хорошо. Оставим пока занятия. Давайте выйдем на воздух, чтобы вернуть на щечки румянец.

— А может, возьмем альбомы и зарисуем изменения в восточном крыле? — предлагаю я. — Это могло бы стать чем-то вроде отчета.

Миссис Найтуинг одаряет меня улыбкой. Такая редкость!

— Блестящее предложение, мисс Дойл, просто блестящее. Итак, вперед. Подите и возьмите альбомы и карандаши. Я пошлю с вами Бригид. Наденьте пальто. И — на воздух, будьте любезны. Но только шагом!

Мы сбрасываем доски и ремни и вприпрыжку несемся вверх по лестнице, спеша к обещанной свободе, пусть даже временной, недолгой.

— Шагом! — кричит миссис Найтуинг.

Поскольку мы как будто и не слышим ее настоятельного совета, она ворчит нам вслед, что все мы — дикарки, совершенно не готовые к замужеству. И добавляет, что мы станем позором для школы и что-то еще, но мы уже миновали первый пролет лестницы, и ее слова до нас не долетают.

 

Глава 2

Длинное восточное крыло развалилось на земле, как скелет огромной деревянной птицы. Основное строение сохранилось, и мужчины восстанавливают полуразрушенную башню, которая соединяет восточное крыло с остальной частью школы. С тех пор, как двадцать пять лет назад огонь разрушил ее, она представляет собой не что иное, как прекрасные руины. Но ее заново отстроят из камня, и когда работы завершатся, это, похоже, будет весьма величественная башня — высокая, широкая, внушительная.

В начале января толпы мужчин явились из ближних деревень, они работают на холоде и в сырости, каждый день, кроме воскресенья, — чтобы наша школа вновь стала прежней. Нам, девушкам, категорически запрещено приближаться к восточному крылу, пока там идет ремонт. Официальная причина заключается в том, что это слишком, слишком опасно: на нас может упасть сорвавшаяся балка, мы можем пораниться ржавыми гвоздями. Вообще, разнообразные варианты того, как именно мы можем встретить ужасный конец на стройке, так тщательно и подробно описаны нашей директрисой, что при каждом ударе молотка мы нервно вздрагиваем.

Но на самом деле миссис Найтуинг просто не хочет, чтобы мы приближались к мужчинам. Мы не должны разговаривать с рабочими, а они не должны разговаривать с нами. Установлена безопасная дистанция между обеими сторонами. Рабочие поставили палатки в полумиле от школы. И за ними внимательно присматривает мистер Миллер, их мастер. Предприняты все необходимые и возможные меры, чтобы держать нас подальше друг от друга.

И как раз это и заставляет нас проявлять повышенный интерес.

Пальто плотно застегнуты, защищая от все еще опасного мартовского холода, мы быстро шагаем через лес за школой Спенс, и нас сопровождает Бригид, наша экономка, пыхтящая и отдувающаяся от усилий; она не хочет отставать от девушек. Конечно, не слишком милосердно с нашей стороны идти быстрее, чем необходимо, но это единственный способ хоть ненадолго остаться без присмотра. Когда мы взбегаем на холм и выбираем хорошую точку обзора, откуда видно все школьное здание, Бригид остается далеко позади, и это дает нам драгоценное время.

Фелисити протягивает руку:

— Будь любезна, Марта, бинокль!

Марта достает из кармана театральный бинокль, и мы передаем его из рук в руки, пока он не оказывается в протянутой в ожидании ладони Фелисити. Она быстро подносит бинокль к глазам.

— Да, действительно, весьма впечатляет, — бормочет она.

Мне почему-то думается, что Фелисити говорит вовсе не о восточном крыле. С того места, где мы стоим, я вижу шестерых недурно сложенных мужчин в безрукавках; они поднимают гигантское бревно, чтобы водрузить его на место. И я уверена: будь у меня бинокль, я смогла бы рассмотреть все их мускулы до единого.

— Ох, дай же и мне посмотреть, Фелисити! — стонет Сесили.

Она тянется к биноклю, но Фелисити отводит его в сторону.

— Жди своей очереди!

Сесили надувает губки.

— Бригид вот-вот нас нагонит! Я просто не дождусь своей очереди!

Фелисити быстро опускает бинокль и хватается за альбом для набросков.

— Не смотрите прямо сейчас! Но я уверена, одного мужчину мы рассмотрим…

Элизабет подпрыгивает, так и эдак вытягивая шею.

— Которого? Которого?

Фелисити сильно наступает ей на ногу, и Элизабет отскакивает от нее.

— Эй! Зачем ты это сделала?

— Я же сказала, не смотри прямо сейчас! — шипит Фелисити. — Надо сделать вид, как будто ты совершенно не замечаешь, что они на нас смотрят! И что мы смотрим на них.

— Ох!.. — понимающе выдыхает Элизабет.

— Вон тот, что в конце, в рубахе с чудовищной красной заплатой, — говорит Фелисити, делая вид, что полностью сосредоточена на своем альбоме.

Ее холодное спокойствие представляется мне особым даром, каким и я хотела бы обладать. Но вместо того я каждый день обшариваю взглядом горизонт, надеясь на появление молодого человека, того самого, о котором я ничего не слышала с тех пор, как три месяца назад оставила его в Лондоне.

Элизабет осторожно смотрит в бинокль и вскрикивает.

— О боже! Он мне подмигнул! Ну и нахальство! Я должна немедленно пожаловаться миссис Найтуинг, — возмущается она, однако голос, дрожащий от волнения, предает ее.

— Ох, ради всех святых, — пыхтит наконец-то догнавшая нас Бригид.

Элизабет поспешно отдает бинокль Марте, а та, тихо пискнув, прячет его в карман пальто.

Бригид присаживается на камень, чтобы перевести дыхание.

— Вы уж слишком шустры для старой Бригид. Неужели вам не стыдно? Бросили меня там одну!

— Ох, извини нас, Бригид, — ласково улыбается Фелисити. — Мы просто не заметили, что ты так сильно отстала.

И чуть слышно добавляет себе под нос:

— Старая бой-баба…

Мы хихикаем, и Бригид прищуривается.

— Эй, что это вы развеселились? Смеетесь над вашей Бригид?

— Ничуть не бывало!

— Ох, это неудачное место! — вздыхает Сесили. — Разве мы можем по-настоящему зарисовать восточное крыло с такого большого расстояния?

И она бросает на Бригид полный надежды взгляд.

— Будете рисовать именно отсюда, и ни на дюйм ближе не подойдете, мисс! Вы прекрасно слышали, что на этот счет сказала миссис Найтуинг.

Бригид пристально смотрит на деревянный остов, на отесанные камни. И покачивает головой.

— Ох, неправильно это — заново отстраивать проклятое место! Его бы следовало оставить в покое.

— Да, но это так интересно! — возражает Элизабет.

— И представь только, как чудесно будет выглядеть школа, когда восстановят восточное крыло! — поддерживает ее Марта. — Как ты можешь говорить, что это неправильно, Бригид?

— Да потому что я помню, — отвечает Бригид, постукивая себя пальцем по голове. — С этим местом уж точно что-то не так, а особенно с башней! Могли бы и сами почувствовать. А я могла бы вам рассказать кое-что…

— Да, я уверена, что ты могла бы, и это наверняка была бы отличная история, — говорит Фелисити сладким тоном, как мать, увещевающая рассерженного ребенка. — Но я боюсь, что у тебя от холода может спина разболеться.

— Ну, — бормочет Бригид, потирая поясницу, — это и вправду так. Что делать, моложе-то я не становлюсь.

Мы все сочувственно киваем.

— Мы только чуть-чуть поближе подойдем, — нежно просит Фелисити. — Чуть-чуть, просто чтобы рисунки получились лучше.

И мы все стараемся принять самый невинный вид, просто как ангельский хор.

— Ладно, ступайте, — наконец соглашается Бригид. — Только не подходите слишком близко! И не забывайте, что я за вами наблюдаю!

— Спасибо, Бригид! — восторженно кричим мы.

И спешим спуститься по склону холма, пока она не передумала.

— Да поторопитесь, девушки! Кажется, скоро дождь начнется!

Внезапный порыв холодного мартовского ветра проносится над колючей от сухой травы лужайкой. Он встряхивает поникшие ветки деревьев, похожие на деревянные кружева, он вздымает наши юбки так, что нам приходится их придерживать. Девушки пищат от испуга — и от восторга, потому что на одно запретное, неожиданное мгновение все мужчины оборачиваются на нас. Этот ветер — последняя атака армии зимы. Скоро листва стряхнет с себя сон и сама основательно вооружится. Скоро деревья начнут собственную зеленую атаку, заставляя зиму отступить. Я поплотнее закутываю горло шалью. Весна близко, но мне по-прежнему холодно.

— Они смотрят на нас? — возбужденно спрашивает Элизабет, исподлобья поглядывая на мужчин.

— Глаз не сводят, — негромко бормочет Фелисити.

Локоны Марты беспорядочно упали ей на шею. Она пытается их поправить, но волосы не желают возвращаться в нужное положение.

— Скажите честно, моя прическа от сырости совсем развалилась?

— Нет, — лжет Элизабет.

И в то же самое мгновение я говорю:

— Да, действительно.

Марта поджимает губы.

— Мне бы следовало знать, что ты ничего хорошего не скажешь, Джемма Дойл.

Остальные девушки бросают на меня ледяные взгляды. Видимо, выражение «Скажите честно» на самом деле означает зашифрованное послание, которое переводится как «Солгите во что бы то ни стало». Надо будет взять это на заметку. Мне частенько кажется, что существует учебник вежливости и истинно дамского поведения, и я не понимаю, что написано на его страницах. Возможно, именно поэтому Сесили, Марта и Элизабет так меня ненавидят и терпят мое присутствие только тогда, когда Фелисити рядом. А мне кажется, что их умы точно так же затянуты в корсеты, как и их талии, и говорить они могут только о балах, нарядах и о том, как кому-то не повезло или какими недостатками и несовершенствами обладают другие. Я бы, пожалуй, предпочла оказаться перед львами в древнеримском Колизее, чем выдержать очередное чаепитие с такими, как эти девицы. Львы по крайней мере честны в своем желании сожрать вас, и они даже не пытаются скрыть своих намерений.

Фелисити смотрит в сторону мужчин.

— Ладно, пришли.

Мы подобрались близко к месту работ. При виде нас мужчины бросают свои дела и поспешно снимают шапки. Жест выглядит вежливым, но улыбки намекают на куда менее светские мысли.

— Эй, приятели! Беритесь-ка за работу, если вы вообще хотите здесь работать! — предостерегающе окликает мужчин мастер.

Мистер Миллер — крепкий, коренастый человек, а его руки похожи на небольшие окорока.

— Добрый день, леди!

— Добрый день, — бормочем мы.

— Тут есть разные пустячки, которые можно взять, если хотите сохранить что-нибудь на память о девочках, что учились тут прежде.

Мистер Миллер кивает в сторону кучи всякого хлама, сваленного вместе с разбитыми, закопченными лампами многолетней давности. Все это как раз такие вещи, которые миссис Найтуинг непременно включила бы в список Смертельно Опасного и Неприличного.

— Возьмите на память, что захотите.

— Спасибо, — запинаясь, произносит Сесили и отшатывается от кучи.

Элизабет заливается румянцем и застенчиво улыбается, посматривая на мужчину в рубахе с красной заплатой, а тот жадно оценивает ее взглядом.

— Да, спасибо, — говорит Фелисити.

Она, как всегда, берет ситуацию в свои руки.

— Мы так и поступим.

Мы подходим к куче мусора, оставшегося от прежнего восточного крыла. Великое прошлое школы предстает перед нами в виде обгоревших щепок и досок и обрывков бумаги. Для кого-то все это выглядит как память о трагическом пожаре, унесшем жизни двух девушек. Но я знаю, что это не так. Подлинная история этого места — это история магии и таинств, история служения и предательства, чудовищного поступка и страшного жертвоприношения. Но самое главное, что это история лучших подруг, превратившихся в вечных врагов, и обе они считаются погибшими в огне двадцать пять лет назад. Только правда намного, намного хуже.

Одна из этих девушек, Сара Риз-Тоом, под именем Цирцеи выбрала путь тьмы. И много лет спустя она настигла вторую девушку, Мэри Доуд, которая к тому времени стала совсем другим человеком, Вирджинией Дойл… и моей матерью. Имея в своей власти злобного духа, Цирцея убила мою мать и полностью изменила мою жизнь. Так что история, которую нашептывают в этих стенах, — это и моя личная история.

Девушки веселятся, играя в поиск сокровищ. Но я не могу веселиться здесь. Это место населено призраками, и я не верю, что новые балки и теплый огонь в мраморном камине что-то изменят. Я не хочу сувениров из такого прошлого.

Вновь раздается стук молотков, и какое-то птичье семейство со щебетом взмывает в небо. Я смотрю на гору сваленных как попало остатков и думаю о матери. Может быть, и она прикасалась к этим вещам? Может быть, ее запах до сих пор держится на каком-нибудь осколке стекла или обломке дерева? Ужасающая пустота заполняет грудь. Неважно, как долго я проживу, все равно во мне будут жить маленькие напоминания, которые заставляют заново ощущать потерю.

— Ой, вот ведь как красиво!

Это говорит мужчина в рубахе с красной заплатой. Он показывает на сломанную деревянную колонну, один конец которой сгнил. Но основная ее часть умудрилась уцелеть в огне, пережить годы забвения. На ней вырезано множество женских имен. Я осторожно провожу кончиками пальцев по нарядно выполненным буквам. Как много имен… Алиса. Луиза. Теодора. Изабель. Майна. Пальцы скользят по неровностям на поверхности дерева, как будто я слепая. Я знаю, что и ее имя должно быть здесь, и это так. Мэри. Я прижимаю ладонь к потрепанной временем древесине, надеясь кожей ощутить присутствие матушки. Но это просто мертвое дерево. Я моргаю, глаза начинает щипать от слез.

— Мисс?..

Мужчина удивленно смотрит на меня. Я быстро отираю щеки.

— Это из-за ветра. Похоже, в глаз зола попала.

— Ага, ветер сильный. Опять дождь будет, пожалуй. А может, и гроза.

— Ой, сюда миссис Найтуинг идет! — громко шипит Сесили. — Пожалуйста, уйдите! Я не хочу неприятностей!

Мы быстро беремся за альбомы и усаживаемся на каменную скамью возле пребывающего в зимней спячке розового сада, на безопасном расстоянии от рабочих, и наши головы склоняются в старательном сосредоточении. Но миссис Найтуинг нас и не замечает. Ее интересует только то, как продвигается работа. Ветер доносит ее голос.

— Я надеялась, что вы уже сделали гораздо больше, мистер Миллер.

— Мы и так работаем по десять часов в день, миссус! Да еще и дожди. Не стоит винить людей за капризы природы.

Мистер Миллер совершает ужасную ошибку, обаятельно улыбаясь нашей директрисе. Обаяние на нее не действует. Но я все равно не успела бы предостеречь мастера. Под обжигающим взглядом миссис Найтуинг мужчины склоняют головы над бревнами. Шум молотков и пил становится оглушительным. Улыбка мистера Миллера тает.

— Если вы не сможете закончить работы к назначенному сроку, мистер Миллер, я буду вынуждена поискать других людей.

— Да сейчас весь Лондон строится, мэм. Вы же не найдете рабочих где-нибудь в лесу, под кустами!

По моим подсчетам, над восстановлением восточного крыла изо дня в день трудятся по меньшей мере двадцать человек, но миссис Найтуинг все равно не удовлетворена. Она ежедневно шипит и рычит на мистера Миллера. Это выглядит очень странным. Ведь если старое здание так долго лежало в руинах, какое могут иметь значение несколько лишних месяцев?

Я стараюсь как можно более похоже изобразить в альбоме новую башню. Когда она будет закончена, она станет самой высокой частью школы Спенс, наверное, вытянется на все пять этажей. И ширина будет соответствующей. Мужчина, который встанет на самом ее верху, будет упираться прямо в облачное небо, как флюгер.

— Тебе не кажется странным, что миссис Найтуинг так спешит с восстановлением восточного крыла? — спрашиваю я Фелисити.

Сесили слышит мои слова и высказывает собственное мнение:

— По мне, так они работают совсем не быстро. Наоборот, до отвращения медленно!

— Они же только начинают укреплять фундамент! — замечает Элизабет.

— Нет, нет и нет! — Миссис Найтуинг быстро подходит к огромным отесанным камням, глядя на них так, словно это ее ученицы. — Я вам уже говорила… вот эти камни должны лежать в другом порядке, здесь и вот здесь!

Она показывает на линии, начерченные на земле мелом.

— Прошу прощения, миссус, но какая разница? Башня будет устойчивой, крепкой.

— Это реставрация! — фыркает миссис Найтуинг, как будто разговаривает с каким-нибудь недотепой. — Необходимо точно следовать плану, без отклонений!

Какой-то рабочий кричит с третьего этажа недостроенной башни:

— Сейчас дождик польет, сэр!

И тут же на мою щеку падает капля влаги. За ней — другие. Они шлепаются в альбом, превращая набросок восточного крыла в размытые пятна угля. Мужчины, прикрывая глаза ладонями, смотрят в небо, как будто прося о снисхождении, но небеса отвечают им: «И не надейтесь!»

Рабочие спешат собрать и спрятать инструменты, чтобы уберечь их от ржавчины. Мы же, прикрыв головы альбомами для набросков, несемся между деревьями, как вспугнутые гуси, пища и визжа от негодования на внезапный холодный душ. Бригид машет нам, поторапливая, и ее руки обещают надежное убежище и теплый огонь. Фелисити оттаскивает меня в сторону, за дерево.

— Фелисити! Дождь идет! — возмущаюсь я.

— Вечером Энн возвращается. Мы могли бы попробовать войти в сферы.

— А что, если я не сумею вызвать дверь света?

— Тебе только и нужно, что как следует постараться и хорошенько сосредоточиться.

— Неужели ты думаешь, что я не старалась на прошлой неделе, или в прошлом месяце, или до того? Может быть, меня за что-то наказали? За то, что я сделала с Нелл и мисс Мур?

Дождь льет все сильнее.

— Мисс Мур! — злобно бросает Фелисити. — Цирцея, вот как ее зовут! Она — убийца! Джемма, она убила твою мать, и она бы наверняка уничтожила тебя, если бы ты ее не опередила!

Мне хочется верить, что так оно и есть, что я была вправе навеки запереть мисс Мур в сферах. Мне хочется верить, что привязать магию к себе было единственным способом сохранить ее. Мне хочется верить, что Картик жив и здоров и скоро придет ко мне, в школу Спенс, что вот в этом лесу я в любой момент могу увидеть его улыбку, предназначенную только для меня. Но в эти дни я ни в чем не уверена.

— Я не знаю, мертва ли она, — бормочу я.

— Она мертва, и это для нее — избавление.

В мире Фелисити жизнь куда проще. И мне впервые хочется погрузиться в ее уверенность и жить без вопросов.

— Я должна знать, что случилось с Пиппой! — настойчиво говорит Фелисити. — И мы сегодня вечером повторим попытку. Посмотри на меня!

Она поворачивает мою голову так, что мне не избежать ее взгляда.

— Обещай!

— Обещаю, — говорю я, надеясь, что она не заметит, как мои сомнения перерастают в страх.

Дождь обрушивается на землю со всей яростью. Он заливает сонный розовый сад и лужайку, желтоватые ветки, на которых рвутся к рождению почки. Он настигает и мою подругу Энн Брэдшоу. Она стоит в холле в простом коричневом шерстяном пальто и тускло-коричневой шляпе, покрытой пятнами влаги. Маленький чемодан приютился у ног. Энн провела последнюю неделю у кузины в Кенте. Когда наступит май, нам с Фелисити предстоит первый выезд в свет, а Энн отправится к родственникам, чтобы стать гувернанткой двоих детишек. У нас есть только одна надежда изменить эту перспективу: войти в сферы и попытаться привязать магию к каждой из нас. Но, как я ни стараюсь, я давно уже не могу войти в сферы. А без сфер я не могу оживить магию. С самого Рождества я не видела этого зачарованного мира, хотя за последние месяцы десятки раз пыталась вернуться туда. Случались моменты, когда я ощущала некую искру, но она сразу тухла, оказавшись не более существенной, чем единственная капля влаги в засуху. День за днем наши надежды угасали, а будущее представлялось таким же неизменным, как звезды.

— Добро пожаловать домой, — говорю я, помогая Энн снять влажное пальто.

 

Глава 3

— Спасибо.

Из носа у нее течет, а волосы цвета меха полевой мышки висят бесформенными прядями. Они падают на голубые глаза Энн и прилипают к пухлым щекам.

— Как провела время у кузины?

Энн даже не улыбается в ответ:

— Вполне терпимо.

— А дети? Они тебе понравились? — с надеждой спрашиваю я.

— Лотти на целый час заперла меня в шкафу. А малышка Кэрри пинала меня ногой и называла пудингом. — Энн вытирает нос. — Вот так и прошел первый день.

— Ох…

Мы растерянно стоим под сияющей бронзовой люстрой, изображающей змею.

Энн понижает голос до шепота:

— А тебе удалось вернуться в сферы?

Я качаю головой, и Энн принимает такой вид, словно она готова разрыдаться.

— Но мы сегодня попытаемся еще раз, — поспешно говорю я.

Улыбка на мгновение освещает лицо Энн.

— Надежда пока что есть, — добавляю я.

Не говоря ни слова, Энн идет за мной через большой холл, мимо ревущего в камине огня, мимо украшенных затейливой резьбой колонн, мимо девочек, играющих в вист. Бригид пугает самых младших сказками о феях и эльфах, которые, как она клянется, живут в лесу за школой Спенс.

— Нет их там! — пытается возразить одна девочка, но по глазам я вижу, что ей хочется прямо противоположного.

— Ай, как это нет? Они там есть, мисс! И еще кроме них много разных тварей. Вам лучше не выходить наружу, когда стемнеет. Это уж их время. Так что лучше спрячьтесь в своих кроватках и не высовывайтесь всю ночь, если не хотите, чтобы вас утащили куда-то, — предостерегает Бригид.

Девочки спешат к окну и всматриваются в бесконечную ночь, надеясь хоть краем глаза заметить королеву фей и духов. Я могла бы сказать им, что ничего они там не увидят. Если им так уж хочется встретить фантастических существ, им придется отправиться вместе с нами сквозь дверь света в мир, лежащий по другую сторону от нашего. И им может очень даже не понравиться то, с чем они там столкнутся.

— Наша Энн вернулась, — возвещаю я, раздвигая шали, которыми закрыт вход в самодельный шатер Фелисити.

Фелисити, весьма склонная к театральности, отгородила один угол огромного холла шелковыми завесами. Это немножко похоже на шатер какого-нибудь паши, и здесь Фелисити властвует, как будто в собственной империи.

Фелисити окидывает взглядом мокрый грязный подол юбки Энн.

— Поосторожнее с ковром.

Энн встряхивает юбку, роняя на пол капли подсохшей глины, и Фелисити вздыхает.

— Ох, Энн, в самом деле…

— Извини, — бормочет Энн.

Она подбирает юбку и садится прямо на пол, стараясь ничего больше не перепачкать. И, не спрашивая, протягивает руку к открытой коробке с шоколадными конфетами и берет три штуки, к раздражению Фелисити.

— Совершенно незачем забирать все сразу, — ворчит она.

Энн кладет две конфеты обратно. На них остается влажный след ее руки. Фелисити снова вздыхает.

— Ты уже до них дотронулась, так что заодно можешь и съесть их.

Энн с виноватым видом запихивает в рот все три конфеты. Вряд ли так она сможет насладиться их вкусом.

— Что это у тебя там?

— Это? — Фелисити вертит в руке белую карточку с красивой черной надписью. — Я получила приглашение на чай к леди Таттерхол. Она устраивает прием на тему Египта.

— Ох… — огорченно вздыхает Энн; ее рука снова повисает над коробкой с шоколадом. — Полагаю, тебе тоже пришло приглашение, Джемма.

— Да, — смущенно киваю я.

Мне ненавистно, что Энн не включена в наш круг, но все равно хочется, чтобы она не заставляла меня чувствовать себя так ужасно.

— И еще, конечно, будет бал в Ярдсли-холле, — продолжает Фелисити. — Это должно быть грандиозно. Ты слышала о младшей мисс Итон?

Я качаю головой.

— Она надела бриллианты днем! — Фелисити едва не визжит от восторга. — Об этом весь Лондон говорит! Конечно, больше она никогда не повторит такую ошибку. Ох, ты должна обязательно взглянуть на те перчатки, которые матушка прислала мне для бала у Коллинсвортов. Они просто изумительны!

Энн рассеянно выдергивает нитку из подола юбки. Ее не пригласят на бал к Коллинсвортам или на какой-то другой, разве что когда-нибудь ей придется сопровождать туда Лотти или Кэрри. У нее не будет первого выезда в свет, она не будет танцевать с интересными кавалерами. Ей не носить страусиные перья в волосах и не кланяться ее величеству. Здесь, в школе Спенс, она учится из милости, как стипендиатка, за нее платит богатая кузина, чтобы иметь хорошую гувернантку для своих девочек.

Я осторожно кашляю. Фелисити ловит мой взгляд.

— Энн, — начинает она, пожалуй, чересчур бодрым тоном. — Как ты провела время в Кенте? Говорят, там просто чудесно весной, это правда?

— Малышка Кэрри называла меня пудингом.

Фелисити изо всех сил сдерживает смех.

— Гм… Ну, она ведь всего лишь ребенок. Ты быстро возьмешь ее в руки.

— Они приготовили для меня маленькую комнатку, на самом верху. А окно выходит на конюшни.

— Окно… Н-да… ну, очень мило иметь хоть вид из окна, — говорит Фелисити, не уловив сути сказанного. — О, а что это у тебя такое?

Энн показывает нам программку постановки «Макбета» в театре Друри-Лейн, где в главной роли занята знаменитая американская актриса Лили Тримбл. Энн с тоской глядит на изображение мисс Тримбл в роли леди Макбет.

— Ты туда ходила? — спрашиваю я.

Энн качает головой:

— Нет, кузина ходила с мужем.

Без Энн. Но ведь каждый, кто знаком с Энн, знает, как страстно она любит театр.

— Но они отдали тебе программку, — замечает Фелисити. — Очень мило.

«Да, так же мило, как мил поступок кошки, позволяющей мышке отбежать на несколько шагов». Фелисити иной раз бывает отвратительной.

— А ты хорошо отпраздновала день рождения? — спрашивает Энн.

— Да, было очень весело, — мурлычет Фелисити. — Восемнадцать! Замечательный возраст. Теперь я вступлю в права наследства. Ну, не впрямую, надо сказать. Моя бабушка выдвинула в качестве условия мой светский дебют. Так что в тот самый момент, когда я сделаю реверанс перед королевой и вернусь на свое место, я стану богатой женщиной и смогу делать все, что захочется.

— Как только пройдет твой светский дебют, — повторяет Энн, проглатывая очередную конфету.

Фелисити тоже берет шоколадку.

— Леди Маркхэм заявила о намерении покровительствовать мне. Так что все выглядит просто великолепно. Фелисити Уортингтон, наследница.

Тут отличное настроение Фелисити тает.

— Мне только хотелось бы, чтобы и Пиппа была с нами…

Мы с Энн переглядываемся при упоминании имени Пиппы. Когда-то она была нашей подругой. А теперь она затерялась где-то в сферах, скорее всего, пропала в Зимних землях. Кто знает, во что она превратилась? Но Фелисити продолжает цепляться за надежду, что Пиппу можно отыскать и спасти.

Шали, прикрывающие вход в шатер, раздвигаются. Вваливаются Сесили, Элизабет и Марта. Становится тесно. Элизабет садится почти вплотную к Фелисити, а Марта и Сесили устраиваются рядом со мной. Энн оттесняют в самую глубину шатра.

— Я только что получила приглашение на бал, который устраивает герцогиня Крусбери, — сообщает Сесили.

Она разваливается на полу, как распущенная персидская кошка.

— И я тоже, — добавляет Элизабет.

Фелисити старательно изображает скуку.

— Моей матери такое приглашение пришло уже сто лет назад.

Я не получала ничего подобного и очень надеюсь, что никто не станет меня об этом спрашивать.

Марта, скривившись, обмахивается веером.

— Ох, дорогая… тут тесно, ты не находишь? Боюсь, нам всем здесь не выдержать долго.

Она бросает взгляд на Энн. Сесили и ее свита и прежде-то обращались с Энн как с прислугой, не более, но после того, как мы на прошлое Рождество предприняли не слишком удачную попытку ввести Энн в общество в роли дочери русского герцога, Энн стала для них настоящей парией. Сплетня быстро распространилась в письмах и разговорах, и теперь в школе Спенс не было ни единой ученицы, которая не знала бы эту историю.

— Нам будет очень тебя не хватать, Сесили, — говорю я, лучезарно улыбаясь.

Мне ужасно хочется врезать ей кулаком в зубы.

Сесили отчетливо дает понять, что уйти следует совсем не ей. Она раскидывает юбку, занимая еще больше места на ковре. Марта что-то шепчет на ухо Элизабет, и обе начинают хихикать. Я могла бы спросить, над чем они смеются, но они все равно мне не скажут, так что в этом нет смысла.

— Чем это пахнет? — спрашивает Марта, морща нос.

Сесили принюхивается.

— Икрой, может быть? Ну, в любом случае, чем-то русским! Эй, да это может быть запах самого царя!

Их дуэт исполнен безупречно. Щеки у Энн вспыхивают, губы дрожат. Она вскакивает так стремительно, что едва не падает на нас, устремляясь к выходу из шатра.

— Извините, мне нужно закончить вышивку…

— Прошу, передай мои наилучшие пожелания твоему дяде, герцогу, — бросает ей вслед Сесили, а остальные девицы злобно хихикают.

— Зачем тебе нужно так ее дразнить? — спрашиваю я.

— Она не заслуживает того, чтобы находиться здесь, — уверенно отвечает Сесили.

— Это неправда, — возражаю я.

— Вот как? Некоторые люди просто не принадлежат к определенному кругу. — Сесили надменно смотрит на меня. — Я недавно слышала, что твой отец нездоров и отдыхает в Олдхэме. Как, должно быть, ты тревожишься за него! Скажи, пожалуйста, а чем он страдает?

Сесили не хватает только раздвоенного языка, потому что под ее нарядным платьем безусловно скрывается самая настоящая змея.

— Инфлюэнца, — отвечаю я, и ложь оставляет едкий привкус на языке.

— Инфлюэнца, — повторяет Сесили, осторожно поглядывая на своих приятельниц.

— Но он уже почти здоров, и завтра я собираюсь его навестить.

Но Сесили еще не удовлетворена.

— Рада это слышать, потому что до меня доходила весьма сомнительная история о джентльмене, которого нашли в опиумном притоне и вынуждены были поместить в особый санаторий. Настоящий скандал!

— Сесили Темпл, я не желаю сегодня слушать злобные сплетни! — предостерегает ее Фелисити.

— У него инфлюэнца, — повторяю я, но мой голос звучит уже не так уверенно.

Сесили победоносно улыбается.

— Ну да, разумеется.

Я спешу выйти следом за Энн, окликая ее. Но она прибавляет шагу, она почти бежит, отчаянно стремясь оказаться как можно дальше от нас, от наших разговоров о балах и чайных приемах. Все эти сияющие обещания так близко от нее, что их можно коснуться, но ими нельзя обладать…

— Энн, прошу тебя! — громко говорю я, останавливаясь у начала лестницы; Энн уже на полпути наверх. — Энн, ты не должна обращать на них внимания. Они дурные девушки. Это же тайные дьяволицы… троглодиты в локонах!

Если я надеялась рассмешить Энн, то зря старалась.

— Но именно они всем распоряжаются, — отвечает она, не оглядываясь. — Они всегда были главными и всегда будут.

— Но, Энн, они же не видели того, что видела ты в сферах! Они не знают, что ты там делала. Ты превращала камни в бабочек и плыла сквозь золотой занавес. А своим пением ты спасла нас от водяных нимф!

— Было такое, — невыразительным голосом откликается Энн. — Но какое все это имеет значение? Я ведь не могу изменить свою судьбу. Наступит май, у вас с Фелисити начнется бальный сезон. А я отправлюсь служить у моей двоюродной сестры. И на том все кончится, мы больше никогда не увидимся.

Она заглядывает мне в глаза, надеясь найти в них хоть какое-то утешение. «Скажи, что я ошибаюсь; скажи, что у тебя припрятано еще что-то в рукаве, Джемма!» — умоляет ее взгляд. Но она не ошибается в своих предсказаниях, а я недостаточно быстро соображаю, не настолько находчива, чтобы вот так сразу придумать подходящую ложь. Только не сегодня.

— Не позволяй им победить тебя, Энн. Вернись в шатер.

Она не смотрит на меня, но я ощущаю ее отвращение.

— Ты что, не понимаешь? Они уже выиграли.

И с этими словами она исчезает.

Я могла бы вернуться к Фелисити и остальным, но у меня не то настроение. Сердце охватывает грусть, она не намерена отступать, и мне хочется побыть одной. Я нахожу в большом холле подходящее кресло, подальше от компаний болтливых девушек, и устраиваюсь там, чтобы почитать. Но, прочитав всего несколько страниц, я вдруг замечаю, что сижу на расстоянии вытянутой руки от колонны, пользующейся дурной славой. Это одна из многих странных вещей в школе Спенс. Например, люстра в форме змей в фойе. Злобные горгульи на крыше. Нелепые обои с рисунком из павлиньих перьев на стенах. Портрет основательницы школы, Евгении Спенс, висящий на площадке лестницы, — ее пронзительные голубые глаза как будто видят абсолютно все. Еще я могла бы причислить к странностям гигантские камины, совсем не похожие на мирные очаги, а куда больше напоминающие разверстые пасти ужасающих тварей. И, конечно, вот эту колонну, торчащую в центре огромного помещения. Она хвастает вырезанными на ней изображениями фей, сатиров, эльфов, нимф и прочих бесов.

И все они живые.

Или, по крайней мере, были живыми когда-то. Эта «резьба» на самом деле представляет собой настоящих тварей, навеки заключенных здесь. Однажды мы по глупости с помощью магии вернули их к жизни и сами чуть не погибли. Некоторые из этих отвратительных существ попытались сбежать; другие же решили попробовать лишить нас добродетели. Но в конце концов мы заставили их вернуться в тюрьму.

Я внимательно рассматриваю крошечные тельца, застывшие в камне. Рты тварей раскрыты в гневном вопле. Глаза смотрят сквозь меня. Если когда-нибудь они освободятся, не хотелось бы мне оказаться рядом. Но, хотя они пугают меня, я заставляю себя прикоснуться к колонне. Пальцы ложатся на каменные крылышки какой-то феи, застывшей в полете. По телу пробегает дрожь, и я передвигаю руку. Теперь ладонь накрывает оскалившегося сатира, и сердце бьется быстрее, меня охватывает смешанное чувство притяжения и отвращения. Я закрываю глаза и ощупываю шероховатые выпуклости и выемки, губы, язык, зубы сатира…

Мои пальцы, прижатые к камню, вздрагивают; острый выступ разрезает кожу. Я вздрагиваю от боли. Капли крови стекают в расщелинку. У меня нет с собой носового платка, поэтому я сую палец в рот, ощущая острый солоноватый вкус… Колонна молчит, но я чувствую, что она полна угрозы, ей не нравится мое прикосновение. Я передвигаю кресло поближе к болтливой заботливой Бригид, чтобы оказаться как можно дальше от опасной красоты колонны.

В десять вечера наши веки тяжелеют, тела стремятся к уютному теплу постелей, к забвению сна, и все мы, ученицы, ползем вверх по лестнице, к спальням.

Фелисити подкрадывается ко мне сзади.

— В половине двенадцатого! На обычном месте, — шепчет она.

Она даже не ждет, чтобы я кивнула. Она отдала приказ, и все на этом.

В моей комнате мягко горят лампы. Энн спит, и ее швейные ножницы лежат там же, где я видела их в последний раз. Они закрыты, но я знаю, что ножницы сделали свое дело, оставив отметины на внутренней стороне запястий Энн. Я знаю, что Энн нанесла себе новые раны, шрамы от которых скоро сольются с путаницей старых следов. Если бы я снова отыскала путь в сферы, дорогу к магии, я смогла бы помочь Энн. Но пока что я не в силах изменить ее судьбу. Я могу лишь гадать, сумеет ли она сама сделать это.

 

Глава 4

Когда я только приехала в Академию Спенс, я ничего не знала о прошлом этого заведения и о его связи с моей жизнью. Я тогда слишком горевала, ведь моя матушка умерла всего лишь за несколько месяцев до этого. Официальной причиной ее смерти была холера. Но я знала, что это не так. Меня посещало видение ее смерти, за матушкой гналось омерзительное существо из другого мира, охотник, который похитил бы ее душу, если бы матушка сама не убила себя, защищаясь.

Это было первое мое видение, но не последнее. Потом они посещали меня не раз. Я унаследовала некую силу; она перешла ко мне от матери, и это был, с одной стороны, благословенный дар, а с другой — истинное проклятие. Уже здесь, в школе Спенс, я узнала о своей связи с миром, лежащим по другую сторону от нашего, миром невероятной силы, миром, который называется сферами.

Многие века сферами правило могущественное племя жриц, называемое Орденом. Все вместе жрицы использовали магию сфер для того, чтобы помочь душам умерших завершить дела, если то было необходимо, и переправиться через реку. Со временем сила Ордена росла. Жрицы могли создавать грандиозные иллюзии, влиять на людей и события в мире смертных. Но их важнейшей задачей было поддержание равновесия добра и зла в сферах. Потому что там живет много разных племен, и некоторые из них — как злобные твари Зимних земель — готовы на все, чтобы захватить власть над магией, чтобы хозяйничать в сферах, а по возможности и в нашем мире. Чтобы обезопасить магию, жрицы Ордена запечатали ее в круг рун Оракула. После этого только они сами могли черпать из магического источника. Все остальные племена сфер с тех пор копили разочарование и обиду. Они хотели сравняться с жрицами.

И даже союзникам Ордена со временем стало нельзя доверять. Когда-то жрицы ради защиты сфер вступили в союз с братством Ракшана. Эти мужчины поддерживали там порядок и охраняли жриц. А заодно были их любовниками. Но и они в конце концов начали обижаться, что только жрицы могли управлять сферами и их великой магией.

И так тянулось долгие века: каждая из сторон стремилась завладеть магией… но двадцать пять лет назад случился тот самый пожар. В ту ночь моя мать и ее лучшая подруга в обмен на силу принесли тварям Зимних земель жертву — маленькую цыганскую девочку. Но что-то пошло не так. Дитя было случайно убито, и потому ее душу не удалось захватить. Разъяренные твари потребовали души самих девушек, потому что они по глупости заключили с тварями сделку и эта сделка должна быть выполнена так или иначе. Чтобы спасти жизнь моей матушки и Сары, Евгения Спенс, великая наставница Ордена и основательница Академии, предложила тварям Зимних земель себя вместо учениц, желая избавить их от ужасной судьбы. Напоследок она успела бросить моей матушке амулет. Евгения заперла сферы, запечатала их так, чтобы никто и ничто не могло войти в них и выйти наружу до тех пор, пока не родится особо могущественная жрица, такая, которая сможет снова открыть сферы и проложить новый курс для магического мира.

Я и есть та самая жрица. И, похоже, это никого не радует. Жрицы Ордена считают меня упрямой и глупой. Братство Ракшана находит меня опасной. Они послали ко мне одного своего брата, молодого человека по имени Картик, — он должен был следить за мной, предостеречь от проникновения в сферы… а когда это не помогло, ему приказали убить меня. Но он предал братство и спас мне жизнь ценой собственной головы.

Может, всем им это и не нравится, но факт остается фактом: я оказалась той единственной, кто был в силах снова открыть сферы, и пока что никто не сумел туда проникнуть без моей помощи. Только я смогла сломать наложенную Евгенией Спенс печать, расколотив руны. И именно я отыскала источник всей магии сфер, тайное место, называемое Храмом. Как раз рядом с Храмом я и схватилась с Цирцеей, врагом моей матери, врагом Ордена… я должна была победить ее, чтобы защитить магию. И я убила Цирцею и привязала магию к себе ради ее сохранности. И я обещала создать союз, в который вошли бы мои друзья, и Картик, и живущие в сферах племена, — чтобы разделить магию между всеми.

Но с того времени у меня не было ни одного видения, и я не могла войти в сферы. Я понятия не имею, почему это так. Я только знаю, что каждый раз, когда я пытаюсь вызвать дверь света, ведущую в другой мир, у меня ничего не выходит. Дверь не появляется. А вместо нее я на мгновение вижу Цирцею — так, как я ее оставила, в колодце вечности в Храме. Магический колодец стал водяной могилой…

Но ведь именно я должна определить будущее сфер и их силы, а я совершенно не представляю, как туда вернуться.

Просто замечательно.

Но сегодня ночью все будет по-другому. Мы найдем способ войти туда. Я соберу всю свою храбрость. Я снова почувствую магическую искру в своей крови. Я и мои подруги войдем в душистый сад сфер, и тогда начнется новая глава.

Потому что если все будет не так, то, боюсь, сферы потеряны для нас навеки.

Когда школа Спенс погружается во тьму и затихает и веселая дневная болтовня учениц превращается не более чем в отзвук тихого эха в коридорах, мы с Энн на цыпочках отправляемся на встречу с Фелисити, у лестницы. Восточное крыло спит этой ночью, и стук молотков нас не тревожит. Но само по себе восточное крыло обладает силой…

«Помолчи, восточное крыло. Я не стану сегодня слушать твой шепоток».

Фелисити что-то прячет в руке.

— Что это у тебя? — спрашиваю я.

Она разжимает пальцы и показывает нам изящный кружевной носовой платочек.

— Это для Пиппы, если мы ее увидим.

— Очень красивый. Ей понравится, — говорю я, потому что не мне лишать Фелисити надежды.

Мы спускаемся следом за ней по длинной лестнице. Наши тени тянутся назад, как будто им хочется спрятаться в надежном укрытии кроватей. Мы выскальзываем в большой холл, идем к шатру Фелисити и садимся на пол, скрестив ноги, как делали это много раз.

Энн, прикусив нижнюю губу, внимательно наблюдает за мной.

— Готова? — спрашивает Фелисити.

Я судорожно втягиваю воздух, выдыхаю…

— Да. Начнем.

Мы беремся за руки, и я прилагаю все усилия, чтобы очистить свой ум, чтобы думать только о сферах, и ни о чем больше. Я вижу зелень сада, Пещеры Вздохов, расположенные высоко над Поющей рекой. И весь этот зачарованный мир начинает обретать реальные очертания перед моими глазами…

— Ты уже видишь? — перебивает меня Энн.

Видение сада тает, как клочок тумана.

— Энн!

— Извини, — бормочет она.

— Не отвлекай ее! — бранит подругу Фелисити и крепче сжимает мою руку. — Ты просто помни, Джемма, что все наше будущее зависит от тебя.

«Да уж, спасибо за напоминание. Очень успокаивает».

— Мне нужна абсолютная тишина, если вы не против!

Они послушно склоняют головы и закрывают рты, и это уже похоже на магию.

«Давай, Джемма! Ты не должна думать, что не сможешь. Вообрази дверь. Она появится. Заставь ее появиться. Пусть она возникнет».

Но дверь не возникает. Я ничего не вижу, ничего не чувствую. Нарастает панический страх, рождая в душе знакомые вопросы: а что, если мой дар был лишь временным? Что, если я утратила его навсегда? Что, если все ошибались и я ничего особенного собой не представляю?

Я открываю глаза, стараясь выровнять дыхание.

— Мне нужна минутка.

— Не надо было так долго ждать, прежде чем снова попытаться, — ворчит Фелисити. — Надо было сразу туда отправиться, в январе. Чего мы ждали?

— Я была не готова, — отвечаю я.

— Ты ждала, что он вернется, — возражает Фелисити. — А он не вернулся.

— Я не ждала Картика, — огрызаюсь я, хотя ее слова пронзают меня насквозь.

Конечно, отчасти Фелисити права. Но только отчасти. В памяти всплывает образ мисс Мур. Я вижу ее решительно сжатые губы, карманные часы в ее руке, как она выглядела, когда была нашей любимой учительницей, до того, как мы узнали, что она и есть Цирцея. До того, как я убила ее…

— Я… я просто не была готова. Вот и все.

Фелисити окидывает меня холодным взглядом.

— Тебе не о чем сожалеть. Она заслужила смерть.

— Давай еще раз попробуем, — говорит Энн.

Она протягивает нам руки, и я вижу на ее запястьях багровые рубцы нанесенных вечером порезов.

— Хорошо. Третий раз — волшебный, — шучу я, хотя уж чего-чего, а беззаботности во мне нет ни на пенс.

Я закрываю глаза и дышу медленно, ровно, снова стараясь очистить ум от всего, кроме сфер и дороги в них. В животе у меня теплеет. Это похоже на то, как будто у меня внутри разгорается огонь, который не обжигает. «Ну же, давай, давай…» На мгновение вспыхивает знакомый жар тлеющих во мне желаний. Я вижу слегка покачивающиеся оливковые деревья в саду сфер. Чудесную певучую реку. И… и я вижу дверь света. Ха! О, да! Как мне этого не хватало! Теперь мне нужно только удержать ее…

Но образ меркнет, и я вижу призрачное лицо Цирцеи под поверхностью холодной воды колодца. Ее глаза внезапно открываются.

— Джемма…

Я отшатываюсь, и сила уходит. Сферы уплывают, словно их уносит отливом, а я могу лишь беспомощно наблюдать за этим. Неважно, как сильно я стараюсь вернуться туда. Я не могу.

Энн сдается первой. Она привыкла к разочарованиям и легче признает поражение.

— Я иду спать.

— Простите… — шепчу я. — Я не знаю, что случилось.

Тяжесть горя моих подруг невыносима. Фелисити качает головой:

— Не понимаю, как такое может быть? Ты привязала магию к себе. Мы должны без труда входить в сферы!

Мы должны, но мы не в состоянии. Я не в состоянии. И с каждой новой неудачной попыткой уверенность слабеет. Что, если мне никогда не вернуться туда? И еще долго после того, как подруги улеглись в постели, я сижу на кровати, прижав колени к груди, плотно закрыв глаза. Я умоляю дверь света появиться, повторяя одно и то же слово: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Я молю до тех пор, пока голос не хрипнет от слез и отчаяния, пока на меня не падает первый безжалостный луч рассвета, пока я не говорю себе то, что до сих пор не могла заставить себя сказать: я потеряла магическую силу, а без нее я — ничто.

 

Глава 5

Санаторий Олдхэм находится в часе езды на поезде от Лондона и представляет собой большое белое строение, окруженное чудесной просторной лужайкой. На ней стоят несколько кресел, чтобы обитатели санатория могли, когда им захочется, посидеть на солнышке.

Мы с Томом, как и собирались, приехали навестить отца. Мне совсем не хотелось видеть его в таком вот месте. Я предпочитаю представлять его в кабинете, рядом с ярким огнем камина, с трубкой в руке и хитринкой в глазах, готовым в любой момент рассказать очередную фантастическую историю. Но полагаю, даже санаторий Олдхэм — куда лучше, нежели тот опиумный притон, где я нашла отца в Лондоне… он был настолько одурманен, что даже обручальное кольцо обменял на дозу отравы.

Нет, об этом я думать не стану. Не сегодня.

— Помни, Джемма, ты должна держаться легко и бодро, — советует мне Том, мой старший, но, увы, не слишком мудрый брат.

Мы минуем аккуратно подстриженную живую изгородь, из которой не торчит ни единой лишней веточки, и шагаем по огромному пространству лужайки, не оскверненной ни единым сорняком.

Я бодро улыбаюсь проходящей мимо сиделке.

— Думаю, я и без твоих добрых советов не забуду, как себя вести, Томас, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

— Сильно сомневаюсь.

Если честно, какая вообще польза от братьев? Они только и могут, что надоедать и раздражать.

— Знаешь, Томас, тебе следует быть более аккуратным за завтраком. У тебя на рубашке пятно от яйца, преогромнейшее!

Том в панике проводит ладонью по груди.

— Где? Я не вижу!

— Вот… — Я стучу пальцем по его виску. — Вот здесь!

— Что?!

— Апрельский дурак!

Томас кривит губы в усмешке.

— Но апрель еще не наступил!

— Да, — соглашаюсь я, прибавляя шагу. — Но ты все равно дурак.

Сиделка в накрахмаленном белом переднике показывает нам небольшую площадку для отдыха рядом с застекленной верандой. Какой-то мужчина сидит, развалясь, в плетеном тростниковом кресле; его ноги накрыты шотландским пледом. Я не сразу узнаю отца. Он так похудел…

Том негромко откашливается.

— Привет, отец! Ты неплохо выглядишь.

— Да, мне уже лучше. Джемма, малышка, ты, мне кажется, становишься красивее с каждым днем.

Он бросает на меня лишь мимолетный взгляд. Мы не можем смотреть друг на друга. По-настоящему — не можем. С тех самых пор, как я выволокла его из опиумного притона. Теперь, глядя на отца, я вижу наркомана. А он, когда видит меня, вспоминает то, что предпочел бы забыть. Мне хочется снова стать восторженной маленькой девочкой, сидящей рядом с ним…

— Ты слишком добр ко мне, отец.

«Легко и бодро, Джемма!»

Я выдавливаю из себя улыбку. Как он похудел…

— Чудесный денек сегодня, правда? — говорит отец.

— Да, действительно, — соглашается брат. — День очень хорош.

— Здесь такой красивый сад, — говорю я.

— Да. Очень, — поддерживает меня Том.

Отец рассеянно кивает.

— Да-да…

Я пристраиваюсь на краешке кресла, готовая вскочить и уйти, как только подвернется возможность. И протягиваю отцу коробку, искусно упакованную в золотую бумагу и украшенную большим красным бантом.

— Я привезла мятные конфеты, которые ты так любишь.

— Да-да… — повторяет он, без особого восторга принимая коробку. — Спасибо, малышка. Томас, ты подумал об обществе Гиппократа?

Том хмурится.

— Что еще за общество Гиппократа? — спрашиваю я.

— Известный клуб ученых и медиков, в него входят знаменитые умы. И они проявляют немалый интерес к нашему Томасу.

Мне кажется, такое общество вполне подошло бы Тому, поскольку он — ассистент в Королевском госпитале в Бетлеме, или Бедламе, и, несмотря на свои многочисленные недостатки, прирожденный целитель. Медицина и наука — две его основные страсти, и потому я не понимаю, почему при упоминании общества Гиппократа он ехидно ухмыляется.

— Меня они не интересуют, — заявляет Том.

— Но почему?

— Потому что большинство членов этого общества пребывают в возрасте от сорока лет до смерти, — фыркает Том.

— Но там сосредоточены немалые знания, Томас. И ты проявил бы мудрость, если бы отнесся к ним с уважением.

Том открывает коробку и берет конфету.

— Ну, это ведь не клуб Атенеум.

— Ставишь себя очень высоко, да, мой мальчик? В Атенеум принимают немногих, и ты не из их числа, — решительно говорит отец.

— Может, и войду в него, — не уступает Том.

Тому отчаянно хочется быть принятым в самом высшем лондонском обществе. Отец считает, что это глупо. Мне неприятно, когда они спорят на эту тему, и не хочется, чтобы Том сейчас огорчал отца.

— Папа, я слышала, ты скоро вернешься домой, — говорю я.

— Да, так мне сказали. Говорят, я совершенно здоров.

Он кашляет.

— Это будет просто замечательно! — без малейшего энтузиазма произносит Том.

— Конечно, — соглашается отец.

И мы все умолкаем. Через лужайку бредет стайка гусей с таким видом, как будто и они тоже утратили направление. Какой-то мальчишка подгоняет их, пытаясь направить к пруду поодаль. Но нам никто не может показать новую дорогу, и потому мы просто сидим, говорим о пустяках и старательно избегаем упоминания о чем-то значимом. Наконец к нам подходит сиделка с луноподобным лицом и медно-рыжими волосами.

— Добрый день, мистер Дойл. Вам пора на водные процедуры, сэр.

Отец облегченно улыбается.

— Мисс Финстер, вы как солнечный луч в пасмурное утро! Как только вы появляетесь, все становится прекрасно.

Мисс Финстер улыбается — словно луну сломали пополам.

— Ваш отец так очарователен!

— Ну ладно, идите, — говорит нам отец. — Мне бы не хотелось, чтобы вы опоздали на лондонский поезд.

— Да, действительно.

Том уже рвется в город. Мы пробыли здесь меньше часа.

— Значит, теперь увидим тебя дома, отец, через две недели.

— Совершенно верно, — подтверждает мисс Финстер. — Хотя нам будет грустно с ним прощаться.

— Охотно верю, — говорит Том.

Он отводит со лба упавшую прядь, но та сразу же снова падает ему на глаза. Мы не обнимаемся на прощание, не пожимаем друг другу руки. Мы просто улыбаемся, киваем и расстаемся как можно быстрее, радуясь, что избавились друг от друга и от неловкого молчания. Но мне стыдно за свое облегчение. Интересно, происходит ли то же самое в других семьях. Они ведь выглядят такими довольными. Они друг другу подходят, как кусочки завершенной головоломки, и этот образ кажется мне самым правильным. Но мы — мы вроде оставшихся непонятных кусочков, с которыми никто не знает, что делать.

— Ну что ж, до встречи.

Отец предлагает мисс Финстер руку, как истинный джентльмен.

— Мисс Финстер, окажете мне честь?

Мисс Финстер смеется, как школьница, хотя ей примерно столько же лет, сколько и миссис Найтуинг.

— Ох, мистер Дойл! Идемте.

Рука об руку они шагают к большому белому зданию. Отец поворачивает голову, через плечо оглядываясь на нас.

— Увидимся на Пасху!

Да, через две недели мы опять будем вместе.

Но я сомневаюсь, что отец вообще меня заметит.

По дороге в Лондон я принимаюсь отчитывать Тома.

— Томас, ну в самом деле, тебе что, обязательно вот так подсмеиваться над отцом?

— Ну, начинается! Давай, защищай его, как всегда. Любимица.

— Я не любимица. Он одинаково нас обоих любит.

При этих словах у меня возникает странное ощущение, как будто я говорю заведомую ложь.

— Но ведь все именно так думают? Жаль, если это неправда, — с горечью говорит Том.

Но внезапно он светлеет.

— Кстати, так уж получилось, что он ошибся насчет клуба Атенеум. Меня уже пригласили туда на ужин, с Саймоном Миддлтоном и лордом Денби.

При упоминании имени Саймона у меня перехватывает дыхание.

— Как Саймон поживает? — спрашиваю я.

— Хорош собой. Обаятелен. Богат. Короче говоря, с ним все в порядке.

Том коротко улыбается мне, и я не могу удержаться от мысли, что он просто развлекается, видя мое состояние.

Саймон Миддлтон, один из самых желанных лондонских холостяков, действительно и хорош собой, и так далее. И во время рождественских каникул он весьма пылко ухаживал за мной, намереваясь жениться, но я ему отказала. И вдруг поняла, что забыла, почему я это сделала.

— Наверное, об этом рановато говорить, — продолжает Том, — но я почти уверен: старик Денби хочет, чтобы я стал членом этого клуба. Несмотря на то что ты весьма паршиво обошлась с Саймоном, Джемма. Но его отец все равно отлично ко мне относится. Гораздо лучше, чем мой собственный.

— А… а Саймон сказал, что я с ним паршиво обошлась?

— Нет. Он вообще о тебе не упоминал.

— Приятно будет снова повидаться с Миддлтонами, — говорю я, делая вид, что слова брата меня ничуть не задели. — Уверена, Саймон с удовольствием ухаживает за разными леди в Лондоне.

Я даже хихикаю, изображая непринужденность.

— М-м-м… — мычит Том. — Я не знаю.

— Но их семья ведь сейчас в Лондоне?

Улыбка сползает с моего лица. «Ну же, Томас! Брось мне косточку, невоспитанный братец!»

— Скоро вернутся. К ним на время светского сезона приезжает какая-то дальняя родственница из Америки, мисс Люси Фэрчайлд. Насколько я понял, жутко богатая. Может быть, ты сумеешь меня с ней познакомить. Или, возможно, как только я стану членом клуба Атенеум, она сама попросит, чтобы ее мне представили?

Нет. В присутствии моего брата просто невозможно удержать улыбку. Тут нужно такое терпение, каким обладают только монахи.

— Совершенно не понимаю, с чего бы ей интересоваться клубом Атенеум? — раздраженно бросаю я.

Том хихикает с невероятно самодовольным видом, и я невольно представляю, как его опускают в огромный котел, окруженный танцующими каннибалами.

— Уж ты-то не стала бы интересоваться, верно, Джемма? Ты вообще не желаешь принадлежать кому-либо или чему-либо.

— По крайней мере, в обществе Гиппократа состоят люди науки и медицины, — говорю я, игнорируя его грубость. — У них те же интересы, что и у тебя.

Брат фыркает.

— Они не пользуются таким авторитетом, как клуб Атенеум. Именно в нем кроется настоящая власть. И я слышал, что члены общества Гиппократа проголосовали за то, чтобы к ним присоединились женщины, в небольшом количестве. Женщины! В мужском клубе!

— О, мне они уже нравятся! — говорю я.

Том ухмыляется.

— Кто бы усомнился.

 

Глава 6

Когда я в последний раз видела наш дом в Белгрейве, он был окутан зимним мраком. А сейчас наш экипаж катит через Гайд-парк, и нас приветствует великолепное зрелище пробуждающихся деревьев, стоящих гордо, как королевские стражники. Бледно-желтые нарциссы надели новенькие чепчики. Лондон улыбается.

В отличие от нашей экономки, миссис Джонс. Она появляется в дверях в черном платье и белом переднике, на голове у нее плоский белый чепец, а лицо такое суровое и неподвижное, что мне хочется поднести к ее губам зеркало и проверить, дышит ли она вообще.

— Как доехали, мисс? — спрашивает она ледяным тоном.

— Путешествие было приятным, спасибо.

— Очень хорошо, мисс. Так я отнесу ваш багаж к вам в комнату?

— Да, спасибо.

Мы так стараемся всегда быть вежливыми. Мы никогда не говорим того, что думаем. Что бы ни случилось, мы можем лишь любезно приветствовать друг друга и обсуждать, например, сыр: «Как вам лимбургер, мисс?» — «Соленый, как зрелый „Стинкинг Бишоп“, благодарю вас». — «О, есть еще чеддер, мисс. И могу предложить вам камамбер…» И никто, пожалуй, не заметит, что мы несем полную чушь.

— Ваша бабушка ожидает вас в гостиной, мисс.

— Спасибо. — Тут я не могу удержаться. — Я намерена вникнуть в качества мюнстерского сыра.

— Как пожелаете, мисс.

Вот и все. Как жаль, что я постоянно трачу остроумие на людей, неспособных его понять.

— Ты опоздала, — заявляет бабушка, когда я открываю дверь гостиной.

Я не понимаю, в чем она меня упрекает, потому что я и не кучер, и не лошадь. Бабушка окидывает меня с головы до ног неодобрительным взглядом.

— Мы приглашены на чай к миссис Шеридан. Тебе, конечно, нужно переодеться. И что, скажи на милость, случилось с твоими волосами? Это что, последняя мода школы Спенс? Никуда не годится. Стой спокойно!

Бабушка подтягивает мои волосы вверх с такой силой, что у меня на глазах выступают слезы. И втыкает три шпильки, едва не пронзив голову насквозь.

— Вот так гораздо лучше. Леди всегда должна выглядеть безупречно.

Она звонит в колокольчик, и экономка тут же возникает в дверях, как призрак.

— Да, мэм?

— Миссис Джонс, мисс Дойл понадобится ваша помощь при одевании. Думаю, подойдет серый шерстяной костюм. И другая пара перчаток, которые не выглядели бы так, будто принадлежат поденщице, — добавляет она, косясь на пятна на пальцах моих перчаток.

Я дома меньше минуты, но уже попала в осаду. Я оглядываю гостиную: тяжелые бархатные занавеси цвета бургундского, темно-зеленые обои на стенах, письменный стол и книжные полки красного дерева, восточный ковер и огромный папоротник в тяжеленном горшке.

— Этой комнате не хватает света.

Ха! Если я думаю, что бабушка хочет услышать какую-то критику, я здорово ошибаюсь.

Она обеспокоенно хмурится.

— Здесь модная обстановка. Или ты готова утверждать, что это не модно?

— Я этого не говорила. Я просто сказала, что было бы приятнее, если бы здесь было больше света.

Бабушка как будто задумывается, глядя на занавеси. Но это всего на мгновение, и вот уже она снова смотрит на меня так, будто я — деревенская дурочка.

— От солнца мебель выгорит. И вообще лучше нам оставить пока тему обстановки, потому что тебе следует поспешить с переодеванием. Мы выезжаем через полчаса.

Молчаливая горничная провожает нас в прекрасную библиотеку миссис Шеридан. Вид такого множества книг успокаивает меня, чего я не могу сказать о сером шерстяном костюме. Он колется и кусается так, что хочется кричать. Миссис Джонс так туго затянула меня в корсет, что, если я попытаюсь выпить два глотка чая, второй наверняка выскочит обратно. К чаю явились еще пять девушек со своими матерями. Я в ужасе обнаруживаю, что не знаю ни одной из них, хотя они между собой, похоже, знакомы. И, что еще хуже, никого из них не заставили надеть тоскливую шерсть. Девушки выглядят свеженькими, как сама весна, а я похожа на старую деву, какую любая девица больше всего боится получить в сопровождающие. И все, что я могу сделать, так это удержаться от доверительных слов, обращенных к ближайшей девушке: «Умоляю, если я умру во время чаепития, удушенная собственным корсетом, не позволяйте им похоронить меня в таком чудовищном наряде, или я вернусь и буду в виде призрака преследовать вас!»

Я ничуть не обманываюсь насчет смысла чаепития: это не просто чай, это рынок, а мы, девушки, — товар. Пока матери разговаривают, мы молча пьем чай, и улыбки на наших лицах как будто отражают улыбки старших женщин, словно мы играем какую-то пантомиму. Я должна помнить, что говорить следует только тогда, когда ко мне обратятся, эхом повторяя чужое мнение. Мы дружно и старательно плывем по поверхности этой жизни, не осмеливаясь хоть чуть-чуть плеснуть водой.

С каждым взглядом, с каждым вопросом старшие женщины оценивают нас, расставляют в соответствии с некоей шкалой, установленной в их умах, ищут баланс между ожиданиями и разочарованиями. Вот эта слишком часто смеется. У этой волосы грубоваты, а кожа красная. Вон у той девушки кислое выражение лица; а та слишком долго тянет чай из чашки, а одна, особо невезучая, осмелилась заявить, что дождь «романтичен», и ей твердо сообщили, что дождь хорош только для роз и для того, чтобы подхватить ревматизм. Можно не сомневаться, мать нещадно ее выбранит, едва они сядут в карету, и обвинит в ошибке дочери несчастную гувернантку.

За короткое время женщины успевают задать нам множество вопросов: ждем ли мы с нетерпением первого выезда в свет? Понравилась ли нам такая-то опера или такая-то театральная постановка? И так далее. Пока мы коротко и вежливо отвечаем, они улыбаются, и я не в силах понять, что скрывается за этими улыбками. Может быть, они завидуют нашей молодости и красоте? Может быть, радуются и волнуются, думая о том, что ожидает нас в жизни? Или им хотелось бы прожить жизнь заново? По-другому?

Вскоре матерям надоедает расспрашивать нас. Они начинают разговор, который нас не касается. Мы отправляемся на прогулку по саду — которым миссис Шеридан чрезвычайно гордится, хотя всю работу там выполняет садовник, — и наконец-то оказываемся предоставлены самим себе. Светские маски постепенно сползают с лиц.

— А ты видела тиару леди Маркхэм? Правда, она необыкновенная? Я бы все отдала, чтобы надеть такую же, хоть ненадолго.

— Кстати, о леди Маркхэм, вы, я думаю, уже слышали новость? — спрашивает девушка по имени Аннабель.

Остальные настораживаются.

— Аннабель, в чем дело? Что случилось?

Аннабель глубоко вздыхает, но в ее вздохе отчетливо слышится веселье, как будто желание поделиться сплетней бурлило в ней все это время и наконец-то получило возможность выплеснуться наружу.

— Но я должна быть уверена, что вы никому больше об этом не расскажете, обещайте мне!

— О, да! — хором обещают девушки, без сомнения, прикидывая в уме, кому первому они разболтают неприятную историю.

— Я слыхала, что леди Маркхэм все-таки передумала и не станет представлять ко двору мисс Уортингтон.

Девушки прижимают к губам затянутые в перчатки руки, но радость так и бьет из них. Они в восторге от сплетни и вдвойне счастливы тем, что болтают не о них. Я не знаю, что и сказать. Надо ли сообщить им, что я дружу с Фелисити? Знают ли они об этом?

Девицы трещат наперебой: «Ох, боже… Бедная Фелисити!»… «Какой скандал!»… «Но она ведь такая дерзкая!»… «Да, действительно. Так что сама виновата»… «Я вообще-то восхищаюсь ею, но…» «Да, правда!»…

Аннабель перебивает их. Она, видимо, главная в этой компании.

— Ее излишняя независимость совсем не привлекает к ней дам, имеющих вес в обществе. К тому же еще ее мать…

— О, а что такое? Я просто ненавижу свою гувернантку, она никогда ничего мне не рассказывает! — заявляет девушка со щеками, похожими на яблоки, и изящным ротиком.

Аннабель прищуривается.

— Три года назад миссис Уортингтон уехала за границу, когда ее муж, адмирал, находился в море. Но все знают, что она сбежала в Париж, к своему любовнику! Если бы адмирал Уортингтон не был таким прославленным героем и любимцем ее величества, мисс Уортингтон вообще не допустили бы в приличное общество.

Но я кое-что знаю о том, какой ужас переживала Фелисити, когда адмирал по ночам являлся в спальню собственной дочери, чего не должен делать ни один отец на свете… Однако я поклялась Фелисити держать это в тайне, да и кто бы мне поверил, даже если бы я всем рассказала страшную правду? Люди имеют обыкновение выдумывать всякое такое, чему сами готовы поверить всем сердцем, — лишь бы не замечать того, что они не в силах принять.

— Но есть и еще кое-что, — продолжает Аннабель.

— Говори! Говори же!

— Я подслушала, как матушка рассказывала миссис Твитт, что, если мисс Уортингтон останется без светского дебюта, она лишится наследства! В завещании ее бабушки говорится совершенно определенно, что мисс Уортингтон должна быть представлена королеве как леди высоких моральных качеств, иначе деньги перейдут госпиталю Фаундлинг, а Фелисити останется на иждивении адмирала.

Фелисити ничего не хочет так сильно, как обрести свободу. Но теперь ей грозит опасность расстаться с мечтой. Я ничего не могу с собой поделать, кровь во мне начинает бурлить. Наверное, щеки у меня разгорелись так, что это все видят. Если бы я могла, я бы оторвала Аннабель ее хорошенькие ушки. Я едва дышу в тугом корсете. Кожу покалывает; голова кружится, и я чувствую, будто отделяюсь от собственного тела.

— Оу! — восклицает Аннабель, поворачиваясь к девушке, идущей рядом с ней. — Как ты посмела ущипнуть меня, Констанс Ллойд!

Констанс от изумления разевает рот.

— Я этого не делала!

— Уж конечно, сделала! Я просто чувствую, как у меня на руке появляется синяк!

Остальные девушки стараются сдержать веселье, пока Констанс и Аннабель палят друг в друга изо всех пушек. Головокружение у меня проходит, и я почему-то чувствую себя прекрасно, как никогда.

— Когда я упомянула, что мы, возможно, устроим английский вечер в саду, миссис Шеридан очень странно на меня посмотрела. Как ты думаешь, может быть, она сочла это слишком обычным? Но мне кажется, это может быть очень милый прием. А?

Всю дорогу до дома бабушка, сидя рядом со мной в карете, надоедает мне своей болтовней. Она непрерывно говорит обо всех возможных ошибках и воображаемых суждениях. Мне хочется, чтобы она занималась собственными делами и поменьше беспокоилась о том, что говорят и думают другие.

Мне и самой есть о чем поволноваться. Как рассказать Фелисити, что я узнала, не расстроив ее? Есть ли смысл взывать к ее разуму? Это ведь примерно то же самое, что пытаться усмирить силы природы.

— Думаю, прием в саду в английском стиле — очень мило и вполне приемлемо. Это, конечно, не турецкий бал, но даже ее величество находит такие вещи неподобающими. А что вы там обсуждали с девушками? Им тоже не нравятся английские приемы?

— Нет, мы об этом не говорили, — вздыхаю я, прислоняясь головой к боковой стенке кареты.

На город опускается типичный лондонский туман. Улицы выглядят мрачно, люди появляются из серых клубов, как фантомы. Я мельком замечаю молодого человека с темными вьющимися волосами, в кепке газетчика, и сердце у меня подпрыгивает. Я наполовину высовываюсь из окна кареты.

— Простите… эй, вы! Сэр! — кричу я.

— Джемма Дойл! — в ужасе восклицает бабушка.

Молодой человек поворачивается. Это не Картик. Он протягивает мне дневную газету.

— Газета, мисс?

Я судорожно сглатываю.

— Нет. Нет, спасибо.

Я снова падаю на сиденье, приказывая себе больше не смотреть в окно и не преисполняться бессмысленными надеждами. «Где же ты, Картик?»

— Это просто неприлично! — сердито говорит бабушка и прищуривается, поскольку ей в голову приходит новая мысль. — Они не нашли в тебе чего-нибудь предосудительного, Джемма? Ты не болтала лишнего, ты не вела себя… странно?

«Я отрастила когти и лаяла на луну. Я призналась, что поедаю сердца младенцев. Я сказала им, что похожа на француженку». Ну почему я всегда в чем-нибудь виновата?

— Мы говорили о цветах миссис Шеридан, — ровным тоном отвечаю я.

— Ну, в этом нет ничего плохого, — решает бабушка, успокаивая себя. — Нет, ничего дурного тут нет.

К вечеру последнего дня в Лондоне мое отчаяние возрастает до бесконечности. Бабушка пораньше отправилась спать, «изможденная», как она выразилась, дневными делами. Том собирается на ужин в клубе Атенеум, по повелению лорда Денби.

— Я вернусь великим человеком! — сообщает он, восхищаясь своим отражением в зеркале над каминной полкой.

На нем новый цилиндр, отчего мой брат похож на дорогое чучело.

— А я буду молитвенно преклонять колени, пока ты отсутствуешь, — говорю я в ответ.

Том оборачивается ко мне с язвительной усмешкой.

— Я бы отправил тебя в монастырь, но даже тамошним святым женщинам вряд ли хватит терпения, чтобы выдержать твою сварливость. И, пожалуйста, не провожай меня. Мне не хочется мешать твоему унылому созерцанию огня.

Он быстро направляется к двери и даже подпрыгивает от восторга на ходу.

— Не стоит беспокоиться, — говорю я, снова поворачиваясь к камину. — Ты и не помешаешь.

Мой светский сезон еще не начался, а я уже чувствую себя неудачницей. Как будто я унаследовала кожу, которая мне не по размеру, и потому постоянно приходится подтягивать ее и поправлять, подкалывать булавками и подрезать, отчаянно стараясь подогнать по себе, надеясь, что никто не заметит моих усилий и не скажет: «Вон та особа… она же просто мошенница! Вы только посмотрите, ей ведь здесь совсем не место!»

Если бы я могла проникнуть в сферы… Ох, что там происходит? Почему я не в силах туда войти? Что случилось с магией? Куда подевались мои видения? Надо же, а когда-то я их боялась! А теперь сила, которую я прежде проклинала, стала единственным, чего я страстно желаю.

Но не только в этом дело. Ведь я и над Картиком тоже не имею власти…

Я пристально смотрю в огонь, наблюдаю за танцем оранжевых языков, сосредоточившись на них. В каждом языке светится тонкая голубая душа, чистая и горячая, пожирающая кусочки дерева, чтобы поддержать горение.

Каминные часы отсчитывают секунды; их ровный звук навевает дремоту. Наконец сон побеждает.

Меня со всех сторон окружает густой туман. Прямо передо мной — огромное пепельное дерево, его искривленные ветви тянутся вверх, к невидимому солнцу. Чей-то голос окликает меня.

— Иди ко мне…

Сердце колотится… но я никого не вижу.

— Только ты можешь спасти нас, спасти сферы. Ты должна прийти ко мне…

— Я не могу туда войти, — бормочу я.

— Есть и другой вход — тайная дверь. Доверься магии. Позволь ей привести тебя туда.

— Я больше не владею магией…

— Ты ошибаешься. Твоя сила необычайно велика. Она вплетена в тебя и жаждет освобождения. Дай ей волю. Они именно этого и боятся, но ты бояться не должна. Я могу тебе помочь, но ты должна прийти ко мне. Открой дверь…

Картина меняется. Я в Пещере Вздохов, перед колодцем вечности. Под заледеневшей поверхностью воды лежит мисс Мур, темные волосы раскинулись вокруг головы, как у богини Кали. Мисс Мур висит под стеклянной решеткой своей тюрьмы, прекрасная, как Офелия, пугающая, как грозовая туча. Я чувствую, как меня до костей пробирает дрожь.

— Ты мертва, — шепчу я. — Я тебя убила.

Ее глаза внезапно распахиваются.

— Ты ошибаешься, Джемма. Я жива.

Я просыпаюсь и вижу, что по-прежнему сижу в кресле, а часы на камине показывают половину двенадцатого. Я как будто в лихорадке. Волосы упали на лицо, прилипли к щекам, даже к губам, в висках стучит. Я чувствую себя так, словно меня только что навестило привидение.

«Это был всего лишь сон, Джемма. Забудь о нем. Фелисити права — Цирцея умерла, и даже если ее кровь — на твоих руках, тебе нечего стыдиться».

Но я не могу унять дрожь. И что значит другая часть сна? Какая-то дверь. Чего бы только я ни отдала за то, чтобы найти дорогу обратно, в сферы, к магии!.. На этот раз я не испугаюсь. Я буду лелеять надежду…

Горячие слезы льются из глаз. Я бесполезна. Я бессильна. Я не могу войти в сферы. Я не могу помочь подругам и отцу. Я не могу найти Картика. Я даже не смогу веселиться на приеме в саду. Мне нигде нет места. Я тычу кочергой в умирающий огонь, но он лишь окончательно слабеет. Похоже, я и в этом безнадежна. Я бросаю кочергу на пол и стукаюсь лбом о каминную полку. Мне хочется утонуть в жаре камина, чтобы избавиться от дрожи.

У меня начинает покалывать пальцы; руки дрожат. Та самая слабость, которая накатила на меня на прогулке, вернулась. Кажется, я вот-вот потеряю сознание.

Внезапная волна жара вырывается из зева камина. Огонь вспыхивает заново. С коротким вскриком я отдергиваю руку и падаю на пол. Наконец взлетает еще один язык пламени — и огонь умирает.

Я подношу руку к глазам. Неужели я это сделала? Кончики пальцев до сих пор покалывает, чуть заметно. Я протягиваю руку к затихшему камину, но ничего не происходит. Я закрываю глаза.

— Велю тебе зажечь огонь!

Почерневшее полено трескается и рассыпается в золу. Ничего.

Чьи-то шаги звучат в коридоре. В комнату торопливо входит миссис Джонс.

— Мисс Джемма? Что случилось?

— Огонь. Он погас, а потом внезапно загорелся снова, так, что весь камин охватило пламенем.

Миссис Джонс поднимает кочергу и тычет ею в угли.

— Все уже прогорело, мисс. Может быть, это из трубы сажа упала. Я завтра утром первым делом вызову трубочиста.

Том возвращается домой, и хотя уже очень поздно, я полагала, что он вернется не скоро. Он наливает себе стаканчик отцовского виски и устраивается в кресле.

Миссис Джонс смотрит на него с неодобрением.

— Добрый вечер, сэр. Я буду вам нужна?

— Нет, миссис Джонс, спасибо. Можете идти отдыхать.

С недовольным видом Том смотрит на меня.

— А тебе не пора в постель?

— Да разве я уснула бы, зная, что новенький член клуба Атенеум в любой момент может почтить наш дом своим высоким присутствием?

Я кланяюсь брату с подчеркнутым уважением и жду, когда Том ответит какой-нибудь гадостью. Но он молчит, и я не узнаю своего брата. Совсем на него не похоже — спускать мне язвительность, если есть хоть малейшая возможность сразить меня наповал.

— Том?

Он безвольно падает на спинку кресла, галстук у него развязался, глаза красные.

— Они вместо меня приняли Симпсона, — тихо говорит он.

— Ох… мне очень жаль, — выдыхаю я, и это действительно так.

Даже если мне кажется глупым желание Тома попасть в клуб Атенеум, я понимаю, для него это имеет огромное значение, и с их стороны очень жестоко, что они этого не заметили.

— Я могу что-то для тебя сделать?

— Да, — кивает Том, опустошая стакан. — Ты можешь оставить меня в покое.

 

Глава 7

Никогда бы не подумала, но я более чем рада снова видеть скучную, важную директрису школы Спенс. Три дня в Лондоне были настоящей пыткой, мне пришлось терпеть унылое недовольство Тома, постоянное ворчание бабушки, отсутствие отца… Просто не представляю, как переживу бальный сезон.

Меня беспокоит и другое: странный, тревожный сон и непонятное происшествие с камином. Впрочем, внезапная вспышка огня была действительно вызвана падением кома сажи — и трубочист это подтвердил. А вот сон объяснить или забыть труднее, ведь мне так хотелось верить, что существует тайная дверь в сферы, что магия по-прежнему живет во мне. Но как бы я того ни желала, ничего не происходило.

Церковные колокола зовут нас на утреннюю молитву. Мы, в накрахмаленных белых форменных платьях, с волосами, аккуратно связанными лентами, тащимся по ухоженной дорожке вверх по склону холма, к старой церкви из камня и бревен.

— Как твоя поездка домой? — спрашивает Фелисити.

— Ужасно, — отвечаю я.

Фелисити усмехается.

— Да, мне тоже нечему радоваться. Сесили заставила всех играть в шарады, как будто мы дети малые, а когда Марта ее обыграла, Сесили ужасно надулась. Но она воспользовалась «Грозовым перевалом», а всем известно, что это ее любимая книга, так что ничего удивительного.

Я смеюсь над рассказом Фелисити, и мне хочется рассказать ей о моем сне. Но тогда придется снова говорить о сферах, и я предпочитаю промолчать.

— Приятно вернуться сюда, — говорю я вместо того.

Фелисити в ужасе таращит на меня глаза.

— Джемма, ты что, заболела? Может, у тебя лихорадка? Честно говоря, я не пролью ни единой слезинки, когда придет время прощаться с этим местом! Дождаться не могу своего дебюта!

Отвратительная сплетня, рассказанная Аннабель, тяжким грузом лежит на душе.

— Тебя должна представлять леди Маркхэм?

— Да, поскольку кто-то же должен меня представить, — отрывисто отвечает Фелисити. — Может, мой отец и морской герой, но моя семья не обладает таким положением в обществе, каким наслаждаешься ты.

Я не обращаю внимания на удар. Солнце радует первым теплом, скоро должна установиться отличная погода, и мы поднимаем лица к небу, как цветы.

— А что она за женщина, эта леди Маркхэм?

— Поклонница леди Денби, — фыркает Фелисити.

Я морщусь при упоминании матери Саймона. Она не любит ни Фелисити, ни миссис Уортингтон.

— Ты ведь знаешь, какого сорта такие дамочки. Им нравится слышать лесть, и они готовы верить, что ты впитываешь каждое их слово, как будто оно срывается с языка самого Иисуса. «Как же, леди Маркхэм, я благодарна вам за добрый совет». — «Какая вы умная, леди Маркхэм!» — «Я это накрепко запомню. Как мне повезло, что у меня такая наставница, как вы, леди Маркхэм!» Такие хотят владеть тобой целиком и полностью…

Фелисити поднимает руки, тянется к небу.

— Предоставлю все это матушке.

— А если леди Маркхэм не захочет представлять тебя… что тогда? — спрашиваю я, давясь застрявшим в горле тяжелым комом.

Руки Фелисити падают и повисают вдоль тела.

— Тогда со мной покончено. Если я останусь без дебюта, мое наследство перейдет госпиталю Фаундлинг, а я буду жить у отца из милости. Но такого не произойдет.

Фелисити хмурится.

— Я бы сказала, что ты уж очень много говоришь на эту тему. Ты что-то слышала?

— Нет, — не слишком уверенно отвечаю я.

— Ты лжешь.

Теперь мне некуда деваться. Фелисити будет давить на меня до тех пор, пока я не скажу ей правду.

— Ладно, хорошо. Да. Я слышала в Лондоне сплетню, что леди Маркхэм передумала представлять тебя ко двору… из-за… из-за твоей репутации. Вот я и подумала, раз уж возникла такая опасность, тебе лучше было бы… ну… вести себя как следует.

Слова отражают лишь тень моих мыслей.

Фелисити щурится, но в ее глазах я вижу боль.

— Вести себя как следует?

— Только до начала бального сезона…

Фелисити презрительно усмехается.

— Неужели я должна трепетать от каждой грязной сплетни? Мне приходилось переживать и кое-что похуже. Знаешь, Джемма, честно говоря, с тех пор, как ты перестала водить нас в сферы, ты превратилась в какую-то скучную мышь. Я не узнаю тебя.

— Я хотела всего лишь предостеречь тебя, — возражаю я.

— Я не нуждаюсь в предостережениях; я нуждаюсь в друзьях, — говорит Фелисити. — А если тебе хочется бранить меня, как будто ты какая-нибудь школьная мымра, ты можешь обойтись компанией Найтуинг.

Она резко бросается в сторону, берет под руку Элизабет, и солнце, только что казавшееся таким теплым, перестает меня согревать.

Утренние лучи проникают сквозь пыльные цветные окна церкви. Солнце высвечивает слой въевшейся грязи на ангелах и особо яркий, безжалостный свет бросает на странную панель с изображением одинокого ангела-воина с отсеченной головой горгоны.

Мы склоняем головы в молитве. Мы поем гимны. А в конце наша учительница французского языка, мадемуазель Лефарж, читает несколько строк из Уильяма Блейка.

На этот горный склон крутой Ступала ль ангела нога? И знал ли агнец наш святой Зеленой Англии луга?

Неужели впредь моя жизнь будет именно такой? Приемы с чаем, страх от того, что я тут чужая, что я всех обманываю? Ведь я держала в руках магию! Я почувствовала вкус свободы в краю, где никогда не кончается лето. Я перехитрила братство Ракшана, завоевав юношу, чей поцелуй до сих пор ощущаю на губах. Неужели все это было впустую? Лучше бы мне не знать ничего этого, чем лишиться, едва попробовав.

К глазам подступают слезы, и я, чтобы восстановить самообладание, сосредотачиваюсь на грязных стеклах и на странном изображении, сочетающем в себе опасного ангела и непонятного воина. Мадемуазель Лефарж наполняет пространство церкви возвышенными словами мистера Блейка.

Светил ли сквозь туман и дым Нам лик господний с вышины? И был ли здесь Ерусалим Меж темных фабрик сатаны? Где верный меч, копье и щит, Где стрелы молний для меня? Пусть туча грозная примчит Мне колесницу из огня. Мой дух в борьбе несокрушим, Незримый меч всегда со мной. Мы возведем Ерусалим В зеленой Англии родной. [1]

Мадемуазель Лефарж покидает кафедру, и ее место занимает миссис Найтуинг.

— Спасибо за стихи, мадемуазель Лефарж. Очень волнующе. Эта поэма напоминает нам о том, что великое может скрываться даже в самом малом, в скромнейшем из сердец и что мы, каждая из нас, будем призваны к величию. А встанем ли мы ему навстречу или ускользнем в сторону, зависит только от нас самих.

Ее взгляд обходит помещение и, кажется, останавливается на каждой девушке, как бы передавая нам что-то неощутимое. Недавнее желание хихикнуть тает, на меня наваливается тяжесть, подобная позднему весеннему снегу.

— Скоро апрель; а там и до мая недалеко. И для некоторых девушек настанет время покинуть нас.

Энн, сидящая рядом со мной, рассеянно потирает шрамы на запястьях. Я касаюсь ее руки.

— Каждый год мы устраиваем небольшое чаепитие в честь наших выпускниц. Но в этом году его не будет.

Тихий ропот прокатывается по маленькой церкви. Девушки перестают улыбаться. У Элизабет такой вид, словно она готова вскрикнуть: «Ох! Ох, нет!»

— Она не посмеет, — в ужасе шепчет Сесили. — Не может быть!

— Тише, тише, пожалуйста! — призывает всех к порядку миссис Найтуинг. — Я с удовольствием сообщаю вам, что в этом году у нас будет не чаепитие, а скорее нечто вроде бала.

Восторженный писк прокатывается от ряда к ряду. Бал!

— Это должен быть костюмированный бал, веселое представление, мы устроим его первого мая для наших покровителей и родственников. Не сомневаюсь, вы уже начали воображать себя феями или знатными индийскими принцессами. Может быть, среди вас окажутся и пираты или Нефертити, а может, и величественная королева фей Мэб.

И снова восторженный девичий писк нарушает безмятежность церкви.

— Я буду великолепной королевой Мэб, — заявляет Фелисити. — Это как раз для меня, тебе не кажется?

Сесили приходит в ярость:

— Нет уж, Фелисити Уортингтон, это будет мой костюм!

— Ничего подобного. Я первая об этом подумала.

— Как это ты могла подумать первой, когда это сделала я!

— Леди! Изящество, обаяние, красота! — кричит миссис Найтуинг, стараясь заглушить шум.

Она напоминает нам и о девизе школы Спенс, и о наших манерах. Мы тут же съеживаемся, как цветочная клумба при порыве резкого холодного ветра.

— Есть и еще один сюрприз. Как вы знаете, наша мисс Мак-Клити несколько месяцев отсутствовала по настоятельным семейным делам. Я рада сообщить вам, что ее долг исполнен, и скоро она вернется к нам. Я получила от нее письмо, которое и прочту вам сейчас.

Миссис Найтуинг откашливается.

— «Дорогие леди школы Спенс! Я очень надеюсь, что вы все пребываете в добром здравии. Весна, должно быть, уже проливает свой свет на нашу дорогую школу. Пейзажи вокруг наверняка прелестны, и я надеюсь вскоре насладиться ими. Миссис Найтуинг спросила меня, могу ли я занять место, освобожденное мисс Мур, и я с радостью сообщила, что согласна. Я не собиралась навсегда оставаться в школе Спенс, но, похоже, я нужна там, а я всегда направляюсь туда, куда зовет меня долг. Искренне надеюсь увидеть всех вас еще до того, как закончится этот месяц. А до того желаю всем вам успеха в учебе и вкусной овсяной каши».

После этих слов раздается взрыв смеха, потому что овсянку в школе Спенс готовят ужасно.

— «А тех, кто вскоре расстанется с нами, я хочу попросить всегда помнить их обязательства, так же как и мечты. Любящая вас мисс Мак-Клити».

И снова начинается оглушительный шум: девушки возбужденно болтают и смеются. Хотя тоже взволнована, я не могу полностью отдаться веселью. Меня не оставляет чувство, что последние слова обращены ко мне, что это стрела, вылетевшая из натянутого лука мисс Мак-Клити, желающей вернуть Ордену его прежнее положение в сферах.

В последний раз я видела Клэр Сахиру Мак-Клити в Лондоне, во время рождественских каникул. Она делала вид, что налаживает отношения с братством Ракшана, и пыталась заставить меня провести ее в сферы. Когда я привязала магию к себе, она ожидала, что я верну силу Ордену, объединюсь с ним на его условиях. Но я отказалась, и она предостерегла меня, что не стоит враждовать с Орденом. А потом исчезла. Миссис Найтуинг ничего не говорила ученицам по поводу ее отсутствия. И вот теперь мисс Мак-Клити возвращается, а я гадаю, что это может предвещать мне.

Мы вываливаемся за древнюю дубовую дверь церкви по двое и по трое, азартно болтая о том, что нам предстоит.

— Я рада слышать, что мисс Мак-Клити возвращается, — говорит Сесили. — Вот уж воистину приятная новость!

— Надо приготовить песню или стихи, чтобы приветствовать нашу мисс Мак-Клити, — визгливо произносит Элизабет.

Ее голос режет мне уши.

К общей суматохе присоединяется Марта.

— О да! Я с удовольствием прочту какой-нибудь сонет мистера Шекспира.

— Я м-могла бы спеть для нее, — предлагает Энн.

Она тащится следом за всеми.

На мгновение все умолкают.

— Ох, Элизабет, у тебя такой чудесный голос! Почему бы тебе не спеть для нашей мисс Мак-Клити? — воркует Сесили, как будто Энн и не говорила ничего.

Сесили напоминает мне пчелу, вроде бы хлопотливо собирающую мед, но держащую при этом наготове весьма неприятное жало.

— Да, действительно, — быстро поддерживает ее Марта.

— Значит, договорились. Мы с Мартой прочитаем сонеты. Элизабет, ты споешь. Фелисити, может быть, и ты что-нибудь подготовишь вместе с нами?

Мне хочется, чтобы Энн как-то поборолась за себя, сказала бы Сесили, что та — настоящая жаба. Но Энн молчит. Она лишь замедляет шаг и отстает от нас.

— Энн! — зову ее я, протягивая руку.

Но она на меня не смотрит, не отвечает. Она отчетливо дает понять, что я теперь — одна из них. Мы расстанемся через несколько недель, но она уже отталкивает меня.

Отлично. Пусть будет так. Я спешу догнать остальных. Деревья, покрытые молодой зеленью, странно неподвижны. Сквозь полуголые ветки я вижу, как продвигаются дела в восточном крыле. Башня просто поражает. Я не в силах отвести от нее глаза, она притягивает меня, как магнит — иголку.

Со стороны стройки вдруг доносятся громкие крики и угрозы, и мы бросаемся вперед, чтобы выяснить, что случилось. На лужайке стоит группа мужчин, сжимая кулаки. Когда мы подходим поближе, я понимаю, что это не наши рабочие; это цыгане. Цыгане вернулись! Я обвожу взглядом их лица, надеясь увидеть Картика. Он ведь раньше путешествовал с ними. Но сегодня его среди них нет, и у меня падает сердце.

Рабочие выстраиваются в ряд позади своего мастера. Их вдвое больше, чем цыган, но они все равно держат наготове молотки.

— Что здесь происходит, из-за чего шум? — требовательно спрашивает миссис Найтуинг. — Мистер Миллер, почему ваши люди не работают?

— Да все эти цыгане, миссус, — сердито отвечает мистер Миллер. — Устроили тут переполох.

Высокий цыган со светлыми волосами и многозначительной улыбкой выходит из толпы. Его зовут Итал. Это тот самый цыган, который целовал Фелисити за лодочным сараем. Фелисити тоже видит его. И бледнеет. Держа шляпу в руке, Итал подходит к миссис Найтуинг.

— Мы просто ищем работу. Мы — плотники. Мы много строили, в разных местах.

— Убирайся отсюда, парень, — напряженно, тихо говорит мистер Миллер. — Это наша работа!

— Мы могли бы работать вместе.

Итал протягивает руку мистеру Миллеру. Но тот ее не принимает.

— Эй… тут приличные леди! Им не нужны грязные вороватые цыгане!

Миссис Найтуинг наконец вмешивается:

— На нашей земле многие годы останавливаются цыгане. И у нас никогда не было из-за них неприятностей.

Глаза мистера Миллера вспыхивают.

— Я вижу, мэм, что вы хорошая, милосердная леди. Но если вы будете с ними слишком добры, они никогда отсюда не уйдут. Им следует вернуться в свою страну.

Итал крепко сжимает шляпу, сгибая поля.

— Если мы туда вернемся, нас убьют.

Мистер Миллер широко улыбается.

— Вот видите? Они даже в родной стране никому не нужны! Вы же не захотите нанять цыган, миссус? Они вас ограбят до нитки.

Он понижает голос.

— А уж то, что тут так много юных леди, мэм… Что может случиться, я и гадать боюсь.

Мне не нравится мистер Миллер. У него фальшивая улыбка. Она не соответствует его ядовитым словам. Итал ничего не говорит в ответ, но по тому, как крепко он сжимает зубы, я понимаю, что именно ему хотелось бы сказать.

Миссис Найтуинг выпрямляется во весь рост, как она это делает, когда учиняет выговор кому-нибудь из нас.

— Мистер Миллер, я уверена, вы закончите работу до нашего бала.

— Ой, миссус, — возражает мистер Миллер, все так же не сводя глаз с Итала, — мы ведь из-за дождя так промедлили.

Миссис Найтуинг обращается к цыганам таким тоном, каким могла бы уговаривать разбаловавшихся детей отправиться спать:

— Благодарю вас за заботу, джентльмены. Но прямо сейчас нет необходимости в лишних руках.

Я провожаю взглядом уходящих цыган, все еще надеясь увидеть Картика. Миссис Найтуинг занята разговором с мистером Миллером, и я пользуюсь подвернувшейся возможностью. Зажав в ладони пенни, я спешу следом за цыганами.

— Простите, сэр… кажется, вы уронили вот это, — я протягиваю цыгану блестящую монетку.

Цыган прекрасно понимает, что я все выдумала; я вижу это по его недоверчивой улыбке. Он вопросительно смотрит на Итала.

— Это не наше, — качает головой Итал.

— Так будет ваше! — брякаю я.

— За что? — с любопытством спрашивает кто-то.

— Поосторожнее, ребята! — предостерегает Итал. — Мы ведь вроде грязи под их ногами.

Он бросает быстрый взгляд на Фелисити, которая старательно смотрит в другую сторону.

— Я просто хочу узнать, нет ли с вами мистера Картика.

Итал скрещивает руки на груди.

— А зачем он вам?

— Он искал работу кучера. А я случайно узнала о семье, которой как раз нужен возница, и подумала, что стоит сообщить ему.

Мне самой стыдно из-за этой лжи.

— Вот как? Ну и ну… — Итал пристально смотрит на меня. — Я не видел мистера Картика несколько месяцев. Может быть, он устроился работать в хорошую семью и не может сюда явиться, чтобы поиграть с тобой.

Меня как будто ударили, я чувствую себя по-настоящему оскорбленной, но гораздо больше жалит меня то, что никто с тех пор не видел Картика. И мне становится страшно: вдруг с ним случилось что-нибудь ужасное?

Миссис Найтуинг сгоняет девочек в стадо, и я спешу вернуться под ее начало. Я слышу, как Итал говорит цыганам:

— Не соблазняйтесь английскими розами. Их красота быстро вянет, а вот шипы остаются навсегда.

— Мисс Дойл! Что вы делали рядом с теми людьми? — бранит меня миссис Найтуинг.

— Да мне в ботинок просто камешек попал, — лгу я. — Я остановилась, чтобы его вытряхнуть.

— Скандал! — шепчет Сесили так громко, что могла бы разбудить мертвых.

Миссис Найтуинг берет меня за руку.

— Мисс Дойл, если вы не возражаете…

Ее слова заглушает громкий крик кого-то из рабочих.

— Ой! Там что-то есть!

Несколько мужчин заглядывают в яму между новой башней и стеной старого строения. Приносят лампу, один человек спускается. Мы следом за миссис Найтуинг подходим к месту событий, толпимся вокруг, надеясь хоть краешком глаза увидеть, что же там нашли.

Рабочие берутся за лопаты. Их перепачканные землей руки быстро движутся взад-вперед, убирая комья засохшей глины. Под землей действительно что-то есть; это камень, как будто от какой-то древней стены. На камне имеются странные отметины, но они слишком стертые и грязные, чтобы их можно было рассмотреть как следует. Мистер Миллер хмурится:

— Что бы это такое могло быть?

— Похоже на винный погреб, — предполагает рабочий с густыми кустистыми усами.

— Или темница, — с усмешкой говорит другой и подталкивает самого маленького из них. — Эй, Чарли! Веди себя хорошо, или как раз туда попадешь!

Он внезапно хватает парня за лодыжку, пугая до полусмерти, и мужчины разражаются грубым смехом.

Миссис Найтуинг берет лампу и подносит ее к старому камню. Она внимательно осматривает его, поджав губы, потом быстро передает лампу мистеру Миллеру.

— Похоже, это осталось от друидов, а может, даже от римлян. Говорят, в этой части страны сам Ганнибал мог проводить свои войска.

— Наверное, вы правы, миссус, — говорит коренастый рабочий. — Похоже на какой-то дорожный знак или вроде того.

А мне этот камень кажется странно знакомым, как сон, который не успеваешь запомнить до того, как он растает и навеки исчезнет из памяти. Я не могу удержаться, пальцы сами тянутся к нему. Дыхание учащается, ладони теплеют. Я хочу прикоснуться к камню…

— Поосторожнее, мисс!

Я едва не падаю в яму, но мистер Миллер отталкивает меня. Руки сразу остывают, меня как будто внезапно разбудили.

— Мисс Дойл! Вы слишком близко подошли! — выговаривает мне миссис Найтуинг. — Девушки, вам вообще не следует быть здесь, и я совершенно уверена, что некоторых из вас уже дожидается мадемуазель Лефарж.

— Да, миссис Найтуинг, — отвечаем мы, но не трогаемся с места.

— Может, нам убрать его отсюда, миссус? — спрашивает мистер Миллер, и меня охватывает то же самое странное ощущение, хотя я и не понимаю, почему.

Миссис Найтуинг кивает. Мужчины пытаются поднять камень. Они снова и снова повторяют попытку, их лица наливаются кровью, дыхание становится тяжелым. Самый высокий и сильный спрыгивает в яму и налегает на камень всем весом. И отходит в сторону.

— Ни на дюйм не сдвинулся, — говорит он.

— Что нам с ним делать, миссус?

Миссис Найтуинг качает головой.

— Он так давно здесь лежит… Оставьте его на месте.

 

Глава 8

Фелисити не простила меня за совет насчет леди Маркхэм, поэтому доступ в ее шатер в большом холле для меня закрыт. Нет, Фелисити не говорит, что не хочет меня там видеть, но она весело хохочет в ответ на тупые шуточки Сесили и подробно расспрашивает Элизабет о походе к портнихе, а любое произнесенное мной слово встречает с полным пренебрежением. Я наконец ухожу в кухню.

Там я с удивлением вижу, что Бригид оставила на плите блюдце с молоком. Еще более удивительно, что она прикрепила к стене у двери распятие, а на подоконники положила молодые веточки.

Я отрезаю себе горбушку ржаного хлеба.

— Бригид… — окликаю я, и экономка подпрыгивает на месте.

— Ох, ради всех святых! — говорит она, прижимая ладонь к сердцу. — Не надо вот так подкрадываться к старой Бригид!

— Что ты делаешь? — спрашиваю я. — У нас тут что, есть кошка?

— Нет, — отвечает Бригид, хватаясь за свою корзинку с шитьем. — И это все, что я могу вам сказать.

Но Бригид всегда готова сказать довольно много на любую тему. Нужно просто выманить из нее очередную сплетню.

— Пожалуйста, Бригид! Я ни единой душе не проболтаюсь! — обещаю я.

— Ну…

Она жестом предлагает мне сесть рядом с ней перед очагом.

— Это для защиты, — шепчет она. — Крест и листья рябины на окнах — тоже для этого.

— Защита от чего?

Бригид втыкает иглу в ткань и вытаскивает ее с другой стороны.

— Восточное крыло. Неправильно это — снова отстраивать проклятое место.

— Ты хочешь сказать, оно проклято из-за пожара и потому, что там погибли девушки?

Бригид вертит головой, чтобы убедиться: нас никто не подслушивает. Шитье падает на ее колени.

— Ну да, из-за этого, только я и раньше всегда чувствовала, что там что-то неладно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я и откусываю хлеб.

— Ну, такие вещи обычно чувствуешь всеми печенками. — Бригид касается креста, который всегда носит на шее. — И еще я однажды слышала, как миссус Найтуинг что-то спрашивала у миссус Спенс насчет восточного крыла, и миссус Спенс, да примет ее Господь в сонм ангелов, говорила, что не стоит тревожиться, что она больше ничего туда не допустит, даже если ей придется умереть. Я тогда просто с головы до ног задрожала!

Евгения Спенс действительно отдала жизнь ради того, чтобы спасти всех от тварей Зимних земель. Хлеб, который я жевала, вдруг показался мне совсем сухим.

Бригид посмотрела в окно, на темнеющий за школой лес.

— Лучше бы они оставили все как есть…

— Но, Бригид, подумай, как чудесно будет все выглядеть, когда работы закончатся! — возражаю я. — Разве это не прекрасное подношение памяти миссис Спенс?

— Ну да, будет. Только…

Она сжимает пальцами мой подбородок.

— Вы ведь не расскажете никому о молоке?

Я качаю головой.

— Конечно, нет.

— Вы хорошая девушка.

Она гладит меня по щеке, и этот жест куда лучше, чем какие-нибудь чары, помогает моей душе избавиться от призраков.

— Когда вы здесь впервые появились, в траурной одежде, я подумала, что вы — самое странное существо на свете. Это все ваши зеленые глаза… они мне напомнили ту бедняжку, Мэри Доуд, что погибла в огне вместе с подругой, Сарой. Но вы совсем на них обеих не похожи. Ничуть.

— Спасибо за хлеб, — говорю я, хотя он и упал в желудок свинцовой тяжестью.

— Всегда пожалуйста, детка. А теперь лучше идите обратно. Вас могут хватиться.

Она снова оглядывается на темноту за окнами.

— Нет, нехорошо это — отстраивать его. Я просто чувствую. Нехорошо.

Когда я поднимаюсь по лестнице в свою комнату, всевидящие глаза Евгении Спенс пристально наблюдают за мной. Ее седые волосы уложены по моде тех дней, с кудряшками на лбу и массой локонов на затылке. На ней платье с высоким воротником и затейливыми оборками, сбегающими двумя волнами по светло-зеленому лифу; Евгения Спенс не носила, похоже, ни скучного серого, ни черного. А на ее шее висит амулет — глаз и полумесяц, тот самый, который теперь ношу я, спрятав под платьем.

«В вашей смерти виновата моя матушка…»

Я достаю дневник матери и перечитываю то место, где говорится о героизме Евгении, о том, как она предложила в жертву себя, чтобы спасти Сару и мою мать.

— Я все равно получу свою плату! — взвыла тварь, быстро хватая Сару за руку.

Евгения крепко сжала губы.

— Мы должны поспешить в Зимние земли.

В следующий миг мы оказались в этой страшной сфере, полной льда и пламени, и толстых голых деревьев, и неизбывной тьмы вечной ночи. Евгения выпрямилась во весь рост.

— Сара Риз-Тоом, ты не затеряешься в Зимних землях! Вернись вместе со мной. Вернись!

Тварь обернулась к ней.

— Она сама меня пригласила. И она должна заплатить за это, иначе равновесие сфер будет нарушено.

— Я займу ее место.

— Что ж, пусть будет так. Ты обладаешь большой силой, так мы сможем много чего с тобой сделать. Мы сможем даже вовремя прорваться в другой мир.

Евгения сунула мне свой амулет с Оком Полумесяца.

— Мэри, беги! Уводи Сару через дверь, а я запру сферы!

Тварь схватила Евгению, и она закричала от боли. Ее глаза наполнились такой мольбой, что у меня перехватило дыхание, потому что я никогда прежде не видела Евгению испуганной.

— Сферы должны быть закрыты, пока мы не отыщем снова наш путь! Ну же… беги! — закричала она.

И это был последний раз, когда я видела Евгению. Она громко выкрикивала чары, запирающие сферы, несмотря на то что ее уже поглощала тьма… и поглотила, не оставив следа.

Я закрываю дневник и ложусь на спину, гляжу в потолок и думаю о Евгении Спенс. Если бы она не отдала амулет и не запечатала сферы, невозможно и представить, какое зло могло бы прорваться в наш мир. Своим поступком она спасла нас всех, хотя и ценой собственной гибели. Остается только гадать, что произошло с ней, какую ужасную судьбу встретила великая Евгения Спенс из-за ошибки моей матери, и смогу ли я хоть когда-нибудь все исправить.

Ко мне приходят сны, но они не успокаивают, а тревожат. Хорошенькая леди в платье цвета лаванды и такой же шляпке мчится сквозь густой туман лондонских улиц. Рыжеватые волосы падают на испуганное лицо. Она кивает мне, предлагая следовать за ней, но я не могу; ноги тяжелые, как свинец, и я ничего не вижу. Булыжники мостовой покрыты афишами какого-то представления. Я читаю: «Доктор Теодор Ван Риппль — невероятный иллюзионист!»

Туман редеет, и я поднимаюсь по ступеням школы, мимо огромного портрета Евгении Спенс. Я карабкаюсь вверх и вверх, пока не оказываюсь на крыше — прямо в ночной рубашке. Меня пронизывает ветер. На горизонте собираются грозовые тучи. Внизу рабочие продолжают восстанавливать восточное крыло. Их руки двигаются стремительно. Каменная колонна растет и растет. Вдруг лопата ударяется в землю. Она уткнулась во что-то. Мужчины смотрят на меня. «Не откроете ли это, мисс?»

Леди в лавандовом платье шевелит губами. Она пытается сказать мне что-то, но я не слышу ни звука, только вижу тревогу в ее глазах. Внезапно все начинает очень быстро меняться. Я вижу какую-то комнату, освещенную единственной лампой. Слова. Нож. Бегущая леди. Чье-то тело плывет в воде. Я слышу тихий шепот: «Иди ко мне…»

Я внезапно просыпаюсь. Мне хочется снова заснуть, но я не могу. Что-то зовет меня, заставляет спуститься вниз, выйти на лужайку, где полная луна льет маслянисто-желтый свет на деревянный скелет восточного крыла. Башня вздымается к низко нависшим тучам. Ее тень протянулась через лужайку и касается моих босых ног. Трава холодная от росы.

На крыше спят горгульи. Земля гудит у меня под ногами. И меня опять тянет к башне и к камню, лежащему там. Я подхожу к яме. Каркас восточного крыла нависает над головой, ночные облака мечутся, словно их хлещут кнутом. Око Полумесяца светится, и в его слабом свете я вижу очертания камня… он похож на мой амулет.

У меня начинает покалывать пальцы. Дрожь пробегает по всему телу. Нечто внутри меня рвется на свободу. Я не могу это удержать, и я боюсь того, чем это может оказаться.

Я кладу ладони на камень. Сквозь меня проносится волна силы. Камень вспыхивает золотисто-белым сиянием, а мир вокруг чернеет. Как на негативе фотографии: позади меня здание школы, передо мной — каркас восточного крыла, а дальше — лес. Но я поворачиваю голову, и мне кажется, будто между мной и лесом что-то мерцает. Я моргаю, стараясь понять, что это такое, крепко зажмуриваюсь…

И когда я снова смотрю в ту сторону, я вижу очертания двери.

— Джемма, почему ты нас разбудила посреди ночи? — спрашивает Фелисити, протирая глаза.

— Увидишь, — говорю я.

Фелисити дрожит, она в одной лишь ночной сорочке.

— Мы могли бы по крайней мере взять плащи…

Энн обнимает ее за талию. Зубы у нее стучат.

— М-мне хочется вернуться в-в постель. Если миссис Найтуинг нас за-заметит…

Энн оглядывается, боясь увидеть за нашими спинами директрису.

— Обещаю, вы не разочаруетесь. Быстрее! Становитесь здесь.

Я показываю подругам место рядом с башней, ставлю лампу у их ног. Лампа бросает на девушек странный белый свет.

— Если это какая-то детская выходка, я тебя просто убью! — предупреждает Фелисити.

— Нет.

Я встаю над древним камнем и закрываю глаза. Ночной холод щиплет кожу.

— Джемма, ну в самом-то деле! — жалобно произносит Фелисити.

— Тихо! — огрызаюсь я. — Мне нужно сосредоточиться.

Голос сомнения жужжит в ушах: «Ничего не выйдет! Ты утратила силу!»

Но я не желаю слушать. Не в этот раз. Я медленно изгоняю страх. Земля вибрирует под ступнями. Сама почва, кажется, взывает ко мне, поддерживая чарами. В пальцах бьется энергия, и это одновременно и пугает, и возбуждает. Я открываю глаза и протягиваю руку, ищу тайную, скрытую дверь. Я не столько вижу ее, сколько ощущаю. И это — чувство изысканной жажды и радости. Рана желания, которая не может быть исцелена. Дверь нашептывает мне тайны, которые я не в силах постичь, на языке, которого я не понимаю. Завывает ветер. Он бросает на нас маленькие смерчи пыли.

Земля слабо мерцает. Снова появляются неясные очертания двери.

— Вот это да! — выдыхает Энн.

Фелисити осторожно протягивает руку.

— Ты уверена, что она ведет в сферы?

— В ночь пожара тварь из Зимних земель явилась, чтобы забрать Сару, — напоминаю я подругам. — А Евгения Спенс предложила себя вместо нее. Она бросила свой амулет — вот этот самый амулет — моей матери и запечатала дверь в сферы. А восточное крыло сгорело. И все следы двери исчезли.

— Но мы не знаем, та ли это дверь, — дрожа, говорит Энн. — Она может вести куда угодно. Даже в Зимние земли.

— Я намерена воспользоваться этим, — говорю я, цепляясь за мелькнувшую надежду.

— Н-но мы можем угодить в ло-ловушку, — возражает Энн.

— Мы уже в ловушке, — говорит Фелисити. — И я хочу узнать, что случилось с Пиппой.

Она берет меня за руку. Я подхватываю лампу.

— Энн?

Я протягиваю ей руку, в которой держу лампу, и Энн крепко сжимает мое запястье холодными пальцами. Я глубоко вздыхаю, мы шагаем вперед. На мгновение кажется, будто мы падаем, а потом все исчезает, и остается только тьма. Она пахнет затхлостью и чем-то сладким.

— Джемма? — шепотом окликает меня Энн.

— А что случилось с Фелисити?

— Я здесь, — звучит голос Фелисити. — Где бы мы ни находились.

Я держу лампу перед собой, она освещает несколько футов пространства впереди. Мы в каком-то длинном коридоре. Свет падает на высокий сводчатый потолок, сложенный из светлых камней. Сквозь щели в стенах тут и там свисают корни. За нашими спинами мирно дремлет школа Спенс, но она как будто отделена от нас огромным стеклом; мы идем дальше.

— Да?

Стены неясно светятся, словно путь нам освещают сотни крошечных светлячков, а позади нас они снова гаснут. Коридор извивается, поворачивает самым затейливым образом.

Голос Энн пробуждает в туннеле эхо:

— Только бы нам не потеряться, Джемма!

— Ты можешь помолчать? — сердится на нее Фелисити. — Джемма, надеюсь, ты не ошибаешься.

— Идемте, идемте, — говорю я.

Мы подходим к какой-то стене.

— Ну вот, тупик, — произносит Энн дрожащим голосом. — Я так и знала.

— Ох, да уймись ты! — рявкает Фелисити.

Но это должно быть здесь. Я не собираюсь отступать. «Высвободи магию, Джемма. Почувствуй ее. Развяжи ее силу».

Не знаю, что это взывает ко мне. Как если бы сами камни пробудились. В стене появляются очертания новой двери, по краям пробивается ослепительный свет. Я толкаю дверь. Она распахивается, выбросив в воздух облако пыли, как будто была заперта долгие века, — и мы ступаем на луг, полный благоухающих роз. Небо над нами ярко-голубое с одной стороны и золотисто-оранжевое, закатное — с другой. Это то самое место, которое так хорошо нам знакомо, но которого мы так давно не видели.

— Джемма, — мурлычет Фелисити; ее переполняет благоговейное ликование. — Мы это сделали! Мы наконец-то вернулись в сферы!

 

Глава 9

— Как здесь прекрасно! — кричит Фелисити.

Она кружится на месте до тех пор, пока не падает в высокую траву, продолжая хохотать.

— Ох, это самая волшебная, великолепная весна, какую я только видела! — бормочет Энн.

И это действительно так. Длинные бархатные канаты мха свисают с деревьев, их много, они образуют тонкий зеленый занавес; ветви покрыты розовыми и белыми цветами. Мягкий ветерок сбрасывает цветки на нас. Цветы ложатся на мои волосы, их аромат нежен, как сад после дождя. Я растираю цветок между пальцами и вдыхаю запах; я хочу быть уверенной, что это происходит на самом деле, что я не сплю.

— Мы и правда здесь? — спрашиваю я, пока Фелисити закутывается в длинный хвост мха, словно это горностай.

— Да, мы здесь, — заверяет меня подруга.

Впервые за много месяцев в моей душе пробуждается настоящая надежда: если я могу это сделать, если я могу войти в сферы вместе с подругами, значит, не все еще потеряно.

— Но это не наш сад, — говорит Энн. — Где это мы?

— Я не знаю, — отвечаю я, оглядываясь по сторонам.

Высокие каменные плиты, стоящие вроде бы в случайном порядке, напоминают мне о Стоунхендже. Между ними вьется грязная тропинка, уводящая от двери в глубь сфер. Дорожку едва можно рассмотреть, наверное, ею не пользовались очень давно.

— Вон там какая-то тропинка, — говорю я. — Идем по ней.

Когда мы отдаляемся, дверь тает в камнях.

— Джемма! — пугается Энн. — Она исчезла!

Сердце как будто стиснули тугой петлей. Я пытаюсь не потерять рассудок. Шагаю к камням — и светящаяся дверь вновь появляется.

— Ох, слава небесам! — говорю я с облегчением.

— Идемте! — просит Фелисити. — Я хочу увидеть сад. Я хочу…

Она не договаривает.

Мы идем по тропинке между камнями. Несмотря на то что на них оставили множество отметин время и грязь, камни горделиво демонстрируют резные изображения множества женщин. Иные из них молоды, как мы; другие — старые, как сама земля. Некоторые, без сомнения, воительницы, они держат мечи, подняв их навстречу солнечным лучам. Одна сидит в окружении детей и оленят, а ее длинные волосы волнами падают на землю. Другая, одетая в металлическую кольчугу, сражается с драконом. Жрицы. Королевы. Матери. Целительницы. Все возможные качества женщины представлены здесь.

Энн, разинув рот, уставилась на женщину с драконом.

— Как ты думаешь, кто они такие?

— Наверное, они из Ордена, а может, и еще старше, — говорю я.

Я провожу рукой по изображению трех женщин на длинном судне вроде баржи. Та, что слева, совсем молода; та, что справа, немного старше; а в центре высечена старая карга, держащая над головой фонарь с таким видом, словно кого-то ждет. Картина рождает странное ощущение, словно я мельком заглянула в будущее.

— Они удивительны, правда?

— Что в них действительно удивительного, так это то, что на них нет этих чертовых корсетов, — хихикает Фелисити. — Ох, Джемма, давай поспешим! Я просто не в силах уже ждать!

Тропинка ведет нас через поле высокой пшеницы, мимо аккуратных рядов оливковых деревьев и грота, где раньше стояли руны Оракула. И вот наконец мы оказываемся в саду, который привыкли считать нашей территорией.

Как только мы ступаем на знакомую землю, Фелисити бегом бросается вперед.

— Пиппа! — кричит она. — Пиппа! Пиппа, это я, Фелисити! Мы вернулись!

Она заглядывает кругом, за все деревья, за камни.

— Где же она?

Я не в силах признаться, о чем думаю, — наша дорогая подруга Пиппа навсегда потеряна для нас. Или она перешла наконец через реку в мир по другую сторону от нашего, или она связалась с тварями Зимних земель и стала нашим врагом.

Я жду, когда искра магии вспыхнет во мне, но — нет, ничего такого, что было в прошлом, не происходит. Я утратила навыки, похоже.

«Ладно. Начни с чего-нибудь простого, Джемма».

Я хватаю горсть листьев и сжимаю их в кулаке.

А потом закрываю глаза. Сердце начинает биться быстрее, потом меня вдруг охватывает жаром. Вся моя жизнь — весь опыт, все переживания, прошлое и настоящее — молнией проносится сквозь меня. Кровь наполняется чем-то новым. Губы расплываются в восторженной улыбке. И когда я открываю глаза, листья в ладони превращаются в рубины.

— Ха! Посмотрите! — кричу я.

Я швыряю драгоценности вверх, и они сыплются обратно красным дождем.

— Ох, как давно мы не играли с магией!

Энн тоже набирает пригоршню листьев и дует на них. Листья взлетают от ее дыхания и медленно опускаются к ногам. Она хмурится.

— Я хотела, чтобы они превратились в бабочек.

— Эй, дай-ка я попробую!

Фелисити хватает горсть листьев, но как она ни старается, они не превращаются ни во что.

— Почему я не могу их изменить? Что случилось с магией? И как же у тебя получились рубины, Джемма?

— Я просто захотела, и они появились, — отвечаю я.

— Джемма, а ты умна! Ты и правда привязала магию к себе! — говорит она со смесью благоговения и зависти. — Должно быть, теперь вся она до последней капли живет в тебе.

— Похоже, это действительно так, — говорю я, но сама не могу в это поверить.

Я поворачиваю руки ладонями вверх, потом ладонями вниз и смотрю на них так, как будто в первый раз вижу. Но это все те же самые обыкновенные веснушчатые руки, которые всегда у меня были… и тем не менее…

— Сделай что-нибудь еще! — приказывает Фелисити.

— Что, например? — спрашиваю я.

— Преврати вот это дерево в дракона…

— Только не в дракона! — испуганно перебивает ее Энн.

— Или преврати этот цветок в красивого джентльмена…

— Да, это мне нравится, — кивает Энн.

— Ох, честно, Джемма! В тебе ведь теперь целый Храм! Делай что вздумается!

— Хорошо.

У моих ног лежит небольшой камешек.

— Хм… я сейчас превращу его… ну, в…

— Сокола! — кричит Фелисити.

А Энн одновременно восклицает:

— В принца!

Я касаюсь камня и ощущаю, что мы с ним словно стали единым целым; я слилась с землей, стала ее частью. Что-то скользкое ударяется о мою ладонь с громким «ква!». Лягушка, вытаращив большие глаза, оглядывается вокруг, должно быть, потрясенная, что перестала быть камнем.

Энн морщится.

— Я-то надеялась на принца!

— Но ты можешь поцеловать лягушку! — предлагаю я, и Фелисити смеется.

Энн срывает маргаритку и по одному общипывает лепестки.

— Если ты собрала в себе всю силу, Джемма, что это означает для нас?

Смех Фелисити прерывается.

— Ты нам не оставила совсем ничего…

— Но как только мы заключим союз с другими племенами в сферах и ударим по рукам, мы разделим магию…

— Да, но на это могут уйти месяцы, — возражает Фелисити. — А прямо сейчас что?

Энн кладет на колени изуродованную маргаритку. Она не хочет смотреть на меня. Мгновение назад меня переполняла радость. А теперь я чувствую себя ужасно виноватой из-за того, что обладаю силой, а мои подруги — нет.

— Если я — Храм, со всей его магией, — запинаясь, говорю я, — тогда я должна суметь поделиться ею с вами, как делился с нами Храм.

— Я хочу попробовать, — тут же говорит Фелисити.

Она кладет ладонь мне на руку. Ее жадные пальцы греют сквозь рукав, и мне хочется стряхнуть их. Я ведь не знаю, что будет, если я передам часть магии Фелисити; не останется ли мне слишком мало? Не захватит ли она сама еще больше?

— Джемма? — произносит Фелисити.

В ее глазах горит такая надежда — я была бы последней дрянью, если бы отказала подругам.

— Дай мне руки, — говорю я.

Через секунду мы крепко держимся за руки. Я чувствую притяжение, почти изысканную боль. Как будто мы стали одним человеком. В моей голове звучат обрывки мыслей Фелисити. Свобода. Сила. Пиппа. «Пиппа» — самое сильное желание, и я ощущаю тоску Фелисити по утерянной подруге как глубокую рану. Мы разъединяем руки, и мне на мгновение приходится прислониться к дереву.

Фелисити широко улыбается.

— Я ее чувствую! Я ее чувствую!

Поверх ее ночной сорочки появляются сияющие доспехи. Волосы Фелисити свободно падают. В руке возникает лук. На другой сидит сокол.

— Ох, если бы все эти старые тетки видели меня сейчас!

Она начинает говорить важным, властным тоном:

— Боюсь, леди Рэмсботтом, что, если вы еще раз бросите на меня презрительный взгляд, мне придется велеть моему соколу сожрать вас!

Энн глядит с надеждой.

— Что ж, давай руки, — говорю я.

И вот Энн уже смотрит на собственные руки так, словно не в силах поверить в чудо, произошедшее с ее кожей.

— Я опять чувствую себя живой, — говорит она, смеясь сквозь слезы. — Я как будто умерла уже внутри, но теперь… Ох, ты сама-то чувствуешь?

— Да, — киваю я, дрожа от волнения. — Да!

Энн создает для себя средневековое платье из золотой ткани. Она похожа на принцессу из волшебной сказки.

— Энн, ты прекрасна! — восклицаю я.

Мне хочется, чтобы эта ночь никогда не кончалась.

Фелисити отпускает сокола. Он взлетает все выше и выше, парит, описывая над нами круги. Сокол свободен, и даже сами небеса не могут его остановить.

Река звоном струй заявляет о появлении чего-то нового. Огромный корабль, поскрипывая, качается на волнах. На носу — здоровенное пугающее существо с зеленым лицом, желтыми глазами и массой шипящих змей на голове. Горгона!

— Горгона! — кричу я. — Горгона, это я, Джемма! Мы вернулись!

— Приветствую тебя, высокая госпожа, — откликается горгона шипящим низким голосом.

В ее глазах я не вижу ни удивления, ни радости. Она прижимается к поросшему травой берегу и опускает борт-крыло, чтобы мы могли подняться на палубу. Доски — серые, потрепанные водой и временем. Вдоль поручней висят серебристые сети, путаница веревок. Корабль велик, но тускл, грязен. Много веков назад гордая воительница была заключена в этом корабле в наказание за участие в бунте против Ордена. Теперь она вольна покинуть свою тюрьму, но пока что этого не сделала.

— Мы ждали тебя раньше.

— Я не могла войти в сферы с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я уже боялась, что никогда сюда не вернусь. Но наконец-то мы здесь, и, ох, горгона, ты как, в порядке? Ну конечно, у тебя все хорошо!

Меня переполняет радость, потому что ко мне вернулась магия. Я ощущаю, как она горит в крови. Да, мы наконец-то вернулись в сферы. Мы вернулись домой.

Я осторожно пробираюсь на нос корабля и усаживаюсь рядом с зеленым лицом горгоны. Змеи на ее голове раскачиваются взад-вперед, наблюдая за мной, но не пытаются напасть.

Горгона прищуривает глаза, всматриваясь в горизонт.

— Сферы в последние дни странно затихли. Я ничего не слышала о тварях Зимних земель.

— Я бы подумала, что это хорошая новость.

— Хотелось бы мне, чтобы это было так… — бормочет горгона.

— А как Пиппа? — спрашиваю я тихо, чтобы меня не услышали Фелисити и Энн. — Ты ее видела?

— Нет, — отвечает горгона, и я сама не понимаю, то ли мне легче от этого, то ли я испугалась. — Я весьма обеспокоена, высокая госпожа. Такого не бывало — чтобы так долго не было новостей о тех тварях.

Воздух напоен цветочными ароматами. Река нежно напевает, как всегда. Магия горит во мне с такой сладкой яростью — представить невозможно, что может случиться плохое.

— Может быть, они сдохли, — предполагаю я. — Или наконец перешли на другую сторону.

Змеи приподнимаются и сворачиваются кольцами на массивной голове горгоны, их розовые язычки то и дело высовываются из маленьких безжалостных пастей.

— Я что-то не видела ни одной души, пересекающей реку.

— Но это не значит, что они ее не переходили. И вполне может быть, никому больше не нужна помощь.

— Может быть, — шипит горгона, но на ее лице по-прежнему тревога. — Впрочем, есть и другие неотложные дела. Филон тебя ищет. Лесной народ не забыл твоего обещания заключить с ним союз, взяться за руки перед Храмом, чтобы получить частицу магии. Отвезти тебя к ним прямо сейчас?

Я провела в сферах не более получаса, и на меня уже навалились обязательства.

— Мне кажется…

Я оглядываюсь на подруг, набирающих пригоршни лепестков и подбрасывающих их; лепестки падают, превращаясь в серебряные снежинки.

— Не сию минуту.

Желтые глаза горгоны пронзают меня насквозь.

— Ты не хочешь делиться магией?

Я спрыгиваю на берег, наклоняюсь и всматриваюсь в свое отражение в реке. Оно тоже внимательно смотрит на меня. Похоже, даже оно чего-то от меня ждет.

— Горгона, я ведь думала, что все потеряла. Я только что вернулась сюда. Мне нужно исследовать сферы и магию, разобраться, определить наилучший курс, — медленно говорю я. — И мне необходимо сделать то же самое в моем мире. Мне хочется помочь друзьям, изменить нашу жизнь, пока мы можем это сделать.

— Понимаю, — говорит горгона, но я не знаю, что она при этом чувствует.

Огромное существо чуть слышно ворчит:

— Есть и другие причины для опасений, высокая госпожа.

— Что ты имеешь в виду?

— Никогда до сих пор не было такого, чтобы всю магию удерживал кто-то один. Должно быть равновесие между хаосом и порядком, тьмой и светом. Но после того, как ты привязала к себе всю магию Храма, в сферах нет равновесия. Такая сила может изменить тебя… и может изменить саму магию.

Радость испаряется. Я бросаю в реку маленький камешек. По моему отражению кругами бегут волны, искажая лицо так, что я его не узнаю.

— Но если я удерживаю всю магию, то другим просто нечего взять, — я высказываю мысль, только что пришедшую в голову. — И сферы могут наконец оказаться в безопасности. Но…

Я гляжу на Энн, которая срывает с дерева листок и легким дуновением превращает его в бабочку.

— Но я не стану удерживать ее долго.

— Это обещание? — шипит горгона, ее желтые глаза смотрят на меня в упор.

— Да, я обещаю.

Горгона встревоженно окидывает взглядом горизонт.

— Мы слишком многого не знаем о Зимних землях, высокая госпожа. Так что лучше заключить союз, и побыстрее.

Мне непонятен страх горгоны. Я до сих пор ничего подобного в ней не замечала.

— Скажи Филону…

Я умолкаю. Что я могу передать Филону? Что мне нужно время? Что я ни в чем не уверена, кроме того, что счастлива в сферах… и пока не готова расстаться с этим счастьем?

— Скажи ему, что мы обсудим этот вопрос.

— Когда? — настойчиво спрашивает горгона.

— Скоро.

— Как скоро?

— Как только я вернусь, — быстро отвечаю я.

Мне хочется присоединиться к подругам.

— Я буду ждать твоего возвращения, высокая госпожа.

С этими словами горгона закрывает глаза и засыпает.

Мы играем долгие часы, магия свободно плывет в наших телах, кажется, будто нам принадлежит само время. Надежда, дремавшая в каждой, оживает и расцветает, кружатся головы от радости и возможностей, которые дала магия. Фелисити лениво раскачивается на качелях, которые соорудила себе из мягких, густо поросших листьями виноградных лоз. Лозы ласкают ее, а она касается пальцами ног бархатной травы.

— Если бы только мы могли показать миру всю глубину нашей силы… — медленно произносит она, улыбаясь.

Энн срывает одуванчик, высунувшийся из высокой травы.

— Я бы тогда очутилась на сцене, рядом с Лили Тримбл.

Я поправляю подругу:

— Тогда Лили Тримбл умоляла бы тебя разрешить ей встать рядом с тобой!

Энн драматически прижимает руки к груди.

— Жизнь есть обман!

— Браво!

Мы с Фелисити аплодируем.

— Ох, и я была бы очень, очень красивой. И богатой! И я бы вышла замуж за графа и родила бы десятерых детишек!

Энн закрывает глаза, сосредоточившись на своих желаниях, и дует на одуванчик, но ветер уносит лишь часть его пушинок.

— А чего хотела бы ты, Джемма? — спрашивает Фелисити. — О чем ты мечтаешь?

Чего я хочу? Почему этот простой вопрос — всего в три слова — кажется таким сложным, что на него не найти ответа? Мне бы хотелось того, чего быть не может: чтобы матушка была жива, чтобы отец был здоров. Чтобы я стала поменьше ростом, покрасивее, более привлекательной и не такой заумной. Боюсь, именно таковы мои желания. Мне бы хотелось снова стать ребенком, жить в тепле, под защитой родителей, но в то же время я хочу и кое-чего куда более опасного: целоваться с неким индийским юношей, которого я не видела с самого Рождества. Я запуталась в страстях, предчувствиях, опасениях, желаниях. Похоже, я вечно стремлюсь к чему-то и почти никогда не достигаю этого.

Подруги ждут ответа.

— Мне бы хотелось научиться делать безупречный реверанс, чтобы не оскандалиться перед ее величеством.

— Да, без магии тут не обойтись, — сухо произносит Энн.

— Спасибо за ваше доверие. Я весьма его ценю.

— А мне хотелось бы вернуть Пиппу, — говорит Фелисити.

Энн прикусывает нижнюю губу.

— Джемма, а ты действительно полагаешь, что она затерялась в Зимних землях?

Я окидываю взглядом бесконечный цветущий луг. Цветы покачиваются на легком ветерке.

— Я не знаю.

— Не затерялась она, — сердито говорит Фелисити, и ее щеки алеют.

— Но она именно туда направлялась, — осторожно напоминаю я.

Когда мы в последний раз видели нашу милую подругу, она превращалась, становилась такой, как твари Зимних земель… Она хотела, чтобы я с помощью магии вернула ее в наш мир, но я не могла. Мертвые не возвращаются. Это нечто вроде закона, который я не могу нарушить, и Пиппа возненавидела меня за это. Иной раз мне кажется, что и Фелисити тоже меня ненавидит.

— Я знаю Пиппу, сколько раз тебе говорить! Она бы никогда не бросила меня вот так!

— Возможно, мы скоро ее увидим, — говорю я.

Но я не жажду этой встречи. Если Пиппа превратилась в тварь Зимних земель, она перестала быть нашей подругой. Она враг.

Фелисити выхватывает меч и бросается к деревьям.

— Куда ты? — кричу я.

— Искать Пиппу! А вы можете идти со мной, а нет — значит, нет.

Конечно, мы спешим за ней. Ведь если уж Фелисити что-то взбрело в голову, нечего и обращаться к ее разуму. Да мне и самой хочется знать правду, но я надеюсь, что мы не увидим Пиппу. Ради нее и ради нас, я надеюсь, что она пересекла реку и ушла в мир по ту сторону от нашего.

Фелисити ведет нас по пышно цветущему лугу. Пахнет гиацинтами и любимым трубочным табаком отца, свежими доса и еще туалетной водой матушки, розовой. Я оглядываюсь вокруг, почти всерьез ожидая увидеть где-то позади матушку. Но ее здесь нет. Она ушла, умерла почти год назад. Иногда я так тоскую по ней, что не могу дышать, у меня болят ребра. А иногда я замечаю, что кое-что забыла — очертания ее губ или звук ее смеха… и никак не могу вызвать их в памяти. Когда такое случается, я чуть ли не панически стараюсь все вспомнить. Я боюсь, если не сумею в точности удержать все эти воспоминания, то потеряю ее навеки.

Мы доходим до макового поля под Пещерами Вздохов. Яркие алые цветы показывают черные сердцевинки. Фелисити срывает мак и затыкает за ухо. Высоко над нами вздымается утес. От горшков с тлеющими благовониями поднимаются радужные клубы дыма там, на самом верху, где хаджины, неприкасаемые, охраняют Храм с колодцем вечности. Именно там я в последний раз видела Цирцею.

«Она мертва, Джемма! Ты убила ее».

Но я слышу во сне ее голос, и Цирцея твердит, что по-прежнему жива. Я вижу ее лицо, призрачно-белое, в глубине колодца…

— Джемма, в чем дело? — спрашивает Энн.

Я встряхиваю головой, как будто это поможет навсегда выбросить из памяти Цирцею.

— Ни в чем.

Мы идем, пока пышная зелень лугов не сменяется густыми зарослями искривленных деревьев. Небо здесь темное, словно перепачканное сажей. Нет ни цветов, ни кустарника. И нет цвета, кроме коричневого тона колючих деревьев и серости неба над ними.

— Ух! — выдыхает Фелисити.

Она поднимает ногу и показывает подошву ботинка. К ней прилипло что-то темное и рыхлое, как подгнивший фрукт. На деревьях висят многочисленные гроздья ягод. Но вид у них дурной, похоже, они давно испортились.

— Ох, да что тут такое случилось? — громко произносит Энн, сдирая с ветки куски коры, превратившейся в труху.

— Не знаю, — отвечаю я. — Давайте все сделаем как раньше?

Мы кладем ладони на ствол дерева. Попортившаяся кора обретает цвет. Сквозь нее прорываются листья — с таким звуком, как будто лопается сама земля. Из сухой пыльной почвы пробиваются виноградные лозы. Сморщенные ягоды на ветвях наливаются пурпурно-красным соком; ветки сгибаются под их тяжестью. Магия стремительно течет во мне, я чувствую себя такой же зрелой и прекрасной, как эти фрукты.

Я хватаю за руку Энн, и она вскрикивает, когда я начинаю кружить ее в отчаянном вальсе. Фелисити присоединяется к нам и, конечно, желает вести. Мы кружимся и кружимся, стремительно и радостно, и мое счастье питается счастьем подруг.

Внезапно где-то вдали слышится раскат грома; небо становится болезненно-красным, как стертая до крови кожа. Я отпускаю руки подруг, мы разлетаемся в стороны. Энн падает с громким: «Упс!..»

— Джемма, ты что?

— Видите? — спрашиваю я и спешу к тропе. — Небеса вот-вот разверзнутся.

Фелисити смотрит в небо, снова затянувшееся унылой серостью.

— Идемте, сюда, — говорю я, уводя их дальше. Вскоре мы оказываемся перед длинной стеной ежевики, колючки остры и многочисленны.

— Где?

— А теперь что? — спрашивает Энн.

Сквозь небольшой разрыв в ежевичной стене я вижу странную смесь зелени и камней, тумана и кривых деревьев, весьма похожих на английские вересковые пустоши из волшебных сказок сестер Бронте. А еще дальше что-то поднимается из тумана.

— Что это там? — прищуриваюсь я.

Фелисити тоже всматривается сквозь щель.

— Безнадежно. Я ничего не могу рассмотреть. Давай поищем, как туда пробраться.

Она делает несколько шагов по утоптанной тропе, останавливается и проверяет крепость колючей стены.

— Ах!

Я отдергиваю руку. В рассеянности я укололась об огромный шип. На кончике пальца выступает капля крови. И тут же кусты ежевики со страдальческим вздохом расплетаются. Длинные колючие ветки отталкиваются друг от друга, как разбегающиеся змеи. Перед нами появляется широкий проход.

— И что нам теперь делать? — шепотом спрашивает Энн.

— Мы пойдем туда, — заявляет Фелисити, и в ее улыбке я вижу дерзкий вызов.

Мы проходим между кустами и идем к голому лесу. Воздух заметно холоднеет. По коже бегут мурашки. Под деревьями растут толстые лианы, они опутывают стволы и не дают расти ничему другому. Лишь кое-где поднимают головки храбрые цветы. Их мало, но они крупные и прекрасные — темно-пурпурные лепестки, а тычинки здоровенные, как мужской кулак. Все окутано голубым светом, как в зимних сумерках. Тут все ощущается как-то по-особенному. Меня притягивает эта земля, хотя и хочется убежать отсюда. Она как предостережение, эта местность.

Мы доходим до конца леса и в изумлении останавливаемся. На холме лежат руины замка. Стены густо покрыты бледным, болезненным мхом, сквозь них проросли похожие на веревки лианы. Корни деревьев впились в камни, словно костяные пальцы, сжимающиеся вокруг замка, крепко держащие его в нежеланных объятиях. Но одна известняковая башня отказывается сдаваться. Она величественно возвышается над жадными руками холма.

Почва вокруг нее покрыта нарядной изморозью. Это напоминает кукольный дворец, посыпанный сахарной пудрой. Здесь все кажется очень странным. Тихим, как первый снегопад.

— Что это за место? — спрашивает Энн.

— Давайте заглянем!

Фелисити быстро делает шаг вперед, но я удерживаю ее.

— Фелисити! Мы же понятия не имеем, где находимся или кто там живет!

— Точно! — восклицает она таким тоном, будто я забыла о самом смысле нашей экскурсии.

— Надо ли напоминать тебе о Маковых воинах? — говорю я, имея в виду злобных рыцарей, которые заманили нас в свой собор, надеясь убить и завладеть магией.

Когда мы все-таки сбежали от них, спасая жизни, они превратились в гигантских черных птиц и гнались за нами до самого пролива. Нам повезло, что мы сумели удрать, и я не собиралась во второй раз повторять эту ошибку.

Энн содрогается.

— Джемма права. Давайте вернемся.

Тишину вдруг нарушает громкий шелест листвы. Из леса доносится чей-то голос; от него меня пробирает холодом.

— Уух-ут!

— Что это такое? — шепотом спрашивает Энн.

— Сова? — предполагаю я.

— Нет, не думаю, — возражает Фелисити.

Мы становимся поближе друг к другу. Фелисити обнажает меч. Магия несется сквозь меня, сражаясь со страхом. Справа я замечаю какое-то движение, белую вспышку среди зелени. И столь же стремительно что-то проносится в зарослях слева от нас.

— Уух-ут! Уух-ут!

Кажется, звук возникает со всех сторон. То здесь, то там… Мелькает что-то яркое…

— Уух-ут! Уух-ут!

Теперь оно ближе. Я не понимаю, в какую сторону бежать. Кусты неподвижны. Но кто-то там затаился, следит за нами. Я это чувствую.

— Эй, п-покажись! — кричу я, и мой голос бледен, как ломтик луны.

Она выходит из-за деревьев. Обрамленная пыльным пурпуром ночи, она светится. Подол белого платья потемнел от грязи; кожа у нее цвета смерти. В перепутавшихся волосах — венок из давно засохших цветов. Но мы все равно узнаем ее. Это наша подруга, которую мы похоронили много месяцев назад, подруга, которая так и не перешла через реку, и мы думали, что она затерялась в Зимних землях.

Я испуганным шепотом произношу ее имя:

— Пиппа…

 

Глава 10

У Фелисити чуть не выскакивают глаза.

— Пиппа? Это ты?!

Пиппа растирает ладонями предплечья, пытаясь согреться.

— Да. Это я. Ваша Пиппа.

Никто не решается сдвинуться с места. По бледным щекам Пиппы текут слезы.

— Вы не обнимете меня? Неужели я теперь так мало для вас значу? Как вы могли так быстро меня забыть?

Меч Фелисити со звоном падает на землю, она бросается к Пиппе и обнимает потерянную подругу.

— А я им говорила, что ты не уйдешь, не попрощавшись со мной! Я им говорила!

Пиппа смотрит на Энн.

— Энн, милая, ты все еще считаешь меня своей подругой?

— Конечно, — отвечает Энн, шагая к хрупкой бледной оболочке прежней Пиппы.

Пиппа наконец подходит ко мне.

— Джемма…

Она одаряет меня печальной улыбкой и нервно прикусывает губу. Зубы у нее стали заметно острее, а глаза то и дело меняют цвет с прекрасного фиолетового на мутно-голубой, с крошечной черной точкой зрачка в центре. Красота Пиппы стала другой, но все еще завораживает. Ее волосы, раньше длинные и темные, сейчас представляют собой невообразимую путаницу локонов, похожих на необузданные лианы, вьющиеся вокруг замка. Пиппа смеется — коротко, горько.

— Джемма, у тебя такой вид, словно ты увидела привидение!

— Я думала, ты ушла в Зимние земли, — неуверенно говорю я.

— Чуть не ушла, — содрогнувшись, отвечает Пиппа.

— И что же случилось? — спрашивает Фелисити.

Пиппа оглядывается на лес и кричит:

— Все в порядке! Можете выходить! Ничего страшного, это мои подруги!

Несколько девушек одна за другой появляются из укрытия за деревьями и кустами. Двое несут длинные палки, которые выглядят весьма угрожающе. Девушки подходят ближе, и я вижу, что их рваные платья обгорели, а на лицах и руках — страшные следы ожогов. Я знаю, кто это, — погибшие в пожаре на фабрике, мы встречались с ними много месяцев назад. В последний раз мы видели их, когда они направлялись в Зимние земли, навстречу разложению. Я с облегчением понимаю, что они не нашли там свой конец, но совершенно не могу представить, как им удалось его избежать.

Крупная, ширококостная девушка с грубой кожей, покрытой ожогами, становится рядом с Пиппой. Я помню, как разговаривала с ней в сферах. Бесси Тиммонс. Такую мне не хотелось бы видеть на стороне моих врагов.

Бесси окидывает нас подозрительным взглядом.

— Что, все в порядке, да?

— Да, Бесси. Это мои подруги, те самые, о которых я вам рассказывала, — с гордостью сообщает Пиппа.

— Так это те, которые забрали магию из Храма и бросили тебя здесь? — фыркает Бесси.

— Но ты же видишь, они вернулись!

Пиппа, сияя, обнимает Фелисити. Бесси это не нравится.

— Я бы на твоем месте не радовалась уж так-то. Они ведь не затем пришли, чтобы остаться с нами.

Пиппа грозит ей пальцем, как школьная учительница.

— Бесси, помни наш девиз: «Изящество, сила, красота!» Леди должна быть милой, когда приветствует гостей.

— Да, мисс Пиппа, — с покаянным видом отвечает Бесси.

— Но, Пиппа… где же ты была? Я хочу знать все! — восклицает Фелисити, сжимая Пиппу в объятиях.

Я понимаю, что и мне надо бы обнять Пиппу, как это делают Фелисити и Энн, но я вижу только тревожащие глаза и острые зубы и боюсь.

— Я все вам расскажу. Но давайте зайдем. Здесь уж очень холодно.

Пиппа берет за руки Энн и Фелисити и увлекает их к замку. Бесси Тиммонс, ворча, следует за ними. Остальные девушки тянутся цепочкой, а я замыкаю шествие.

Пиппа отодвигает железную задвижку на покоробившейся деревянной двери. Сквозь щели свисают сорняки.

— Вот и пришли, — говорит Пиппа, распахивая дверь. — Мы дома.

Похоже, в свое время это была прекрасная крепость, но теперь это всего лишь груда древних кирпичей, скрепленных ползучими растениями вместо известкового раствора. Стены густо поросли мхом. Пахнет сыростью и гнилью. Хрупкие маргаритки, засохшие прямо на корню, торчат между плитами. Единственное, что здесь хорошо растет — белладонна. Ее ядовитые пурпурные цветы висят над нашими головами как маленькие колокольчики.

— Так это тут ты с тех пор…

Я умолкаю, не дав сорваться с языка слову «живешь».

— Где ты была все это время?

— Вот это — все, что мне осталось. Рассыпающийся замок леди Шелот.

Пиппа смеется, но это пустой, бессмысленный смех. Она касается сложной резьбы, покрывающей камин. Там изображено нечто вроде ликов святых, почти стертых временем.

— Но вы и сами видите, когда-то это место было волшебным и прекрасным.

— И что с ним случилось? — спрашивает Энн.

Пиппа бросает на меня свирепый взгляд.

— О нем забыли.

Фелисити отодвигает потертый гобелен, за которым скрывается винтовая лестница.

— А это куда ведет?

— В башню, — отвечает Пиппа, задумчиво улыбаясь. — Там мое любимое место, потому что оттуда все видно на много миль вокруг. Я даже видела, как вы повернули на тропинку. Вы выглядели такими веселыми…

Улыбка Пиппы тает, но она тут же сооружает на лице новую.

— Показать вам?

Мы следом за ней поднимаемся по старомодной винтовой лестнице. Высоко над нами с гнилых потолочных балок свисает паутина. Серебристые нити поблескивают от севшей на них влаги. Несколько невезучих существ нашли там свой конец. В центре паутины лежат их неподвижные тельца, и к ним подбирается паук.

Я опираюсь рукой о стену. Лианы тянутся к пальцам. Испуганная, я отшатываюсь и поскальзываюсь на раскрошившихся камнях. Пиппа бросается ко мне и хватает за руку, не давая свалиться вниз.

— Эй, постой немножко на месте, успокойся, — говорит она.

И тут мы с изумлением видим, как лианы опутывают камень, словно армия захватчиков. Стены замка стонут от напряжения, и я боюсь, что строение вот-вот рухнет прямо на нас. Но через секунду все замирает, и вокруг появляется множество новых отростков.

— Что это такое? — шепчет Фелисити.

— Земля каждый день поглощает по кусочку замка, — грустно отвечает Пиппа. — И скоро нам, я полагаю, придется искать новое убежище.

Она отпускает мою руку.

— Ты в порядке, Джемма?

— Да. Да, спасибо.

— Я второй раз спасаю твою жизнь, — напоминает Пиппа. — Ты помнишь, как это было впервые? Водяные нимфы едва не уволокли тебя в глубину, но я тебя вытащила.

Мне кажется, что между нами лежит открытая бухгалтерская книга.

Насчет башни Пиппа права: она потрясает. С вершины мы видим весь путь, который только что прошли, — Пещеры Вздохов, оливковые деревья, окружающие сад, голубое небо и огненный закат. Мы видим и то, что находится дальше, за Пограничными землями, — там прижались к горизонту темные зимние облака и вытянулась бесконечно длинная стена.

— Это дорога к Зимним землям, — говорит Пиппа, отвечая на мой незаданный вопрос.

Черно-серую клубящуюся массу туч прорезает молния. В темноте взвивается нечто вроде красного фонтана.

— Мы уже дважды такое видели, — говорю я. — Ты знаешь, что это?

Пиппа качает головой.

— Иногда бывает. Нам лучше спуститься. Вэнди испугается, бедняжка.

— Вэнди — кто это? — спрашивает Энн.

Пиппа впервые улыбается по-настоящему. Ее глаза становятся фиолетовыми, и я вспоминаю ее такой, какой она была прежде, веселой и прекрасной, радовавшейся новым перчаткам или какой-нибудь романтической истории.

— О, это просто ужасно, я ведь не познакомила вас с моими новыми подругами!

Пиппа ведет нас вниз, в увешанную гобеленами комнату, мрачную, как склеп. Здесь нет свечей, нет ламп, нет огня в гигантском очаге. Однако фабричные девушки чувствуют себя как дома. Бесси растянулась на древнем диване, среди опутавших его сорняков. Ее подруга Мэй сидит на полу, заплетая косу другой девушке, которую, видимо, зовут Мерси, потому что Мэй то и дело повторяет: «Мерси, сиди спокойно!» Еще одна девушка, на вид моложе остальных, сидит в углу, глядя в пространство перед собой. Я невольно смотрю на раны, на призрачно-бледные лица…

— Чего ты на них уставилась? — зло бросает Бесси, заметив мой взгляд.

Я краснею и радуюсь, что в полутьме этого не видно.

— Извини. Просто когда я видела вас в последний раз…

— Мы думали, вы пошли за девушками в белом в Зимние земли и пропали навсегда, — перебивает меня Фелисити.

— Да, они познакомились с теми вампиршами, — сообщает Пиппа, устраиваясь на полуразвалившемся троне.

— И что дальше? — едва дыша, спрашивает Энн.

— Я как раз об этом и хотела вам рассказать. Случайно я оказалась на той же тропе, я чувствовала себя ужасно, меня переполняло отчаяние.

— Ох, Пиппа… — вздыхает Фелисити.

— Ладно, ладно, — улыбается Пиппа. — У истории счастливый конец. Вы же знаете, как я люблю счастливые окончания.

Я нервно сглатываю. Это ведь я оттолкнула Пиппу, из-за меня она страдала. Мне хочется вернуть все обратно.

— Когда я увидела этих бедняжек, я сразу перестала жалеть себя. Я понимала, что должна что-то сделать, иначе они пропадут. Вот я и пошла следом за ними. А когда они остановились, чтобы отдохнуть, и девушки в белом пошли набрать ягод, я воспользовалась возможностью. Я объяснила, какие на самом деле ужасные существа эти в белом. Что они хотят увести их прямиком к похитителям душ, к охотникам.

Пиппа улыбнулась новым подругам так, будто они — ее любимые дети.

— Я их спасла. Я ведь вас спасла, правда, мои дорогие?

Девушки нестройным хором выразили согласие. Они смотрели на Пиппу с абсолютным обожанием, как и нам прежде случалось.

— Она святая! Спасла нас, да! — говорит Мэй, широко раскрыв глаза. — «Вы не должны ходить с ними, — так она сказала. — Они хотят причинить вам зло. Идемте лучше со мной».

— Она нас спасла, и теперь мы здесь, — соглашается Бесси. — Ведь так, Вэнди?

Девочка лет двенадцати кивает. Она облизывает кончики волос, стараясь соорудить локоны.

— Другим не так повезло, как нам. Они ушли.

— А вы после того не видели тварей из Зимних земель? — интересуюсь я.

— Нет, мы давно их не видали, — говорит Мэй. — А вот Вэнди видела.

— Ты их видела? — спрашиваю я.

Бесси насмешливо качает головой.

— Вэнди вообще ничегошеньки не видит. Она ослепла от огня.

— Но я иногда кое-что слышу, — возражает Вэнди, поплотнее натягивая на плечи обрывки шали. — Звуки, как будто где-то лошади. И еще кое-что, от чего у меня мурашки по коже.

— И что же это такое? — продолжаю спрашивать я. — Что именно ты слышишь?

— Крик, — отвечает девочка. — Вроде как очень далеко, и я очень надеюсь, что ближе он не станет.

— Врешь ты все! — кричит Бесси, хватая Вэнди за шею мясистой рукой.

Вэнди визжит так, что мы все подпрыгиваем.

Пиппе все это не нравится.

— Бесси, довольно!

Бесси убирает руку.

— Ты всегда смеялась над этим.

Глаза Пиппы становятся бело-голубыми.

— А вот сегодня мне это не кажется смешным. Леди так себя не ведут.

Она поворачивается к нам, сияя улыбкой.

— Я учу этих девушек, как стать настоящими леди, ну, как учат в школе Спенс.

Она хлопает в ладоши, подражая миссис Найтуинг.

— Давайте-ка покажем нашим гостьям, что мы умеем!

Девушки послушно поднимаются, горя желанием доставить удовольствие наставнице. Под руководством Пиппы они одна за другой приседают в реверансе. Потом следует забавный урок дикции, на котором Пиппа пытается избавить Мэй от сильного акцента Восточного Лондона. Мэй изо всех сил старается правильно произносить звуки, а Бесси безжалостно дразнит ее.

— Никакая ты не леди, Мэй! Никогда тебе не стать такой важной особой, как мисс Пип!

— Да тебя-то кто спрашивает, мымра? — огрызается Мэй, и все смеются.

— Лучше сказать: «Это не совсем ваше дело», — поправляет ее Пиппа.

— А я то самое и сказала, — заявляет Мэй. — Ей-то что до меня?

Следует новый взрыв смеха, и особенно весело смеется Энн, которая, похоже, рада, что впервые не она стала предметом насмешек. Понемногу мы избавляемся от неловкости, свыкаемся с новой Пиппой, и наконец нам кажется, что мы никогда и не расставались. Я долгие месяцы не видела Фелисити вот такой. С Пиппой она чувствует себя легко, она постоянно готова рассмеяться, вместо того чтобы озлобиться. И я ощущаю легкий укол зависти, видя столь тесную близость и дружбу.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Фелисити.

Я собираюсь ответить, но осознаю, что она обращается к Пиппе.

— Я думала о том, насколько другой стала бы моя жизнь, если бы я послушалась матушку и вышла замуж за мистера Бамбла.

— Мистер Бартлеби Бамбл, юрист, — нараспев произносит Энн, нажимая на звук «б».

Фабричные девушки дружно хихикают. Этого поощрения достаточно для того, чтобы Энн продолжила.

— Это моя обожаемая миссис Бамбл, — говорит она, очень точно копируя сочные интонации мистера Бамбла. — Она обожает безделушки из магазинов Баррингтона.

Теперь уже все мы хохочем. Энн хранит серьезный вид.

— Бойтесь юристов, бряцающих безделушками! Лучше бутылки, чем их безделушки!

— Ох, Энн! — взвизгивает Фелисити.

Энн наконец-то тоже хихикает.

— Будьте бдительны, прежде чем становиться обожаемыми безделушками Бамблов!

У Пиппы дрожат губы.

— А может, это было бы лучше? Хотела бы я знать…

Она закрывает лицо руками и заливается слезами.

— Ох, Пиппа, милая! Не плачь!..

Фелисити пытается успокоить подругу… Фелисити, которая никогда ни к кому не проявляла сочувствия.

— Ч-что я наделала?! — рыдает Пиппа.

И убегает из комнаты.

Бесси Тиммонс окидывает нас недобрым взглядом. Должна сказать, она очень крупная девушка и склонна к скандальности. Если бы захотела, она могла бы без труда поколотить нас всех.

— Мисс Пиппа — добрейшая душа из всех, что жили когда-то на свете. И вам лучше не доводить ее до слез.

По ее крепко стиснутым зубам я вижу, что это предостережение — совсем не шутка.

Фелисити выходит следом за Пиппой, но через несколько мгновений возвращается.

— Она хочет поговорить с тобой, Джемма.

Я медленно иду по коридору, усыпанному листьями и сухими цветами.

— Джемма…

Пиппа шепотом окликает меня из-за изношенного гобелена. Я отодвигаю его, подняв в воздух облако пыли. Пиппа жестом предлагает мне войти. Фелисити наступает мне на пятки, но Пиппа ее останавливает:

— Я должна поговорить с Джеммой.

— Но… — начинает Фелисити.

— Фелисити! — ласково выговаривает ей Пиппа.

— Ох, ладно, ладно.

Фелисити уходит, а мы с Пиппой остаемся наедине в величественном помещении. В одном его конце возвышается резной мраморный алтарь, и я предполагаю, что некогда здесь размещалась домашняя церковь. Такой выбор места для личного разговора кажется мне странным. Пустота и высокий сводчатый потолок порождают эхо. Пиппа усаживается прямо на алтарь, мягко постукивает пятками по заплесневелой резьбе. Ее улыбка тает, лицо искажается бесконечной болью.

— Джемма, мне этого больше не вынести. Я хочу, чтобы ты помогла мне перейти на другую сторону.

Не знаю, что я ожидала от нее услышать, но только не это.

— Пиппа, но я ведь пока что никому не помогала перейти…

— Значит, я стану первой.

— Не знаю… — говорю я, думая о Фелисити и Энн. — Может, нам следует это обсудить…

— Я уже все решила. Пожалуйста! — молит Пиппа.

Я знаю, что она должна уйти на другую сторону. И в то же время какая-то часть меня хочет, чтобы она осталась.

— Уверена, что ты… готова уйти?

Пиппа кивает. Мы здесь вдвоем, и кажется, что в этом помещении нет ни времени, ни магии. Нельзя было найти более безнадежное место.

— Сказать остальным? — спрашиваю я.

— Нет! — вскрикивает Пиппа так резко, что я пугаюсь, как бы не развалились древние камни церкви. — Они попытаются остановить меня. Особенно Фелисити и Бесси. Можешь попрощаться с ними за меня. Хорошо, что я повидалась с ними в последний раз.

— Да, конечно.

Я судорожно сглатываю. У меня болит горло.

— Возвращайся завтра, одна. Я тебя встречу у ежевичной стены.

— Но если я помогу тебе перейти на другую сторону, Фелисити никогда меня не простит.

— Ей незачем знать. Пусть это будет нашим секретом.

Глаза Пиппы наполняются слезами.

— Прошу тебя, Джемма! Я готова. Неужели ты мне не поможешь?

Она берет меня за руки, и хотя ее пальцы холодны и белы, как мел, это все равно Пиппа.

— Да, — говорю я. — Помогу.

 

Глава 11

Самое неприятное в утренних часах то, что они приходят задолго до полудня.

Ох, если бы я могла понежиться в постели еще немножко… Я спала не больше двух часов, и за это время, похоже, ко мне в рот забралось семейство белок, потому что я чувствую шерсть на языке. И вкус во рту беличий, если, конечно, у белок вкус прокисшей овсянки пополам с самым вонючим сыром.

— Джемма!

Энн толкает меня. Она уже одета в форму школы Спенс, то есть в белую блузку, белую юбку и ботинки. Да когда же она успела?

— Ты опоздаешь!

Я лежу на спине. От утреннего света глазам больно, поэтому я снова крепко их закрываю.

— У тебя во рту белки случайно не нагадили?

Энн кривится.

— Белки? Нет, конечно.

— Ну, может, сурки?

— Ты встанешь или нет?

Я изо всех сил тру глаза и опускаю ноги на холодный, неприветливый пол. Даже пол не желает просыпаться. У меня вырывается стон протеста.

— Я приготовила твою одежду.

И действительно, Энн это сделала, как и положено умной, доброй девочке. Юбка и блузка аккуратно разложены в ногах постели.

— Я подумала, что чулки тебе лучше найти самой.

Она слегка розовеет. Бедняжка Энн! Как она умудряется наслаждаться кровавыми романами о разнообразных убийствах и при этом краснеть и чуть ли не терять сознание при упоминании о голых лодыжках? Я ради ее стыдливости ухожу за ширму и быстро одеваюсь.

— Джемма, разве не прекрасно, что мы снова побывали в сферах, ощутили магию?

Ко мне возвращаются воспоминания о прошедшей ночи — как обнаружилась дверь, радость от возвращения в сферы, магия… Хотя разговор с горгоной о союзе с племенами и о моем долге оставили неприятный осадок в душе. От меня ожидают так многого, и так скоро! А я никак не могу избавиться от опасений при мысли о Пиппе. Я ведь ни единой душе не помогала пока что перейти через реку, не говоря уж о друзьях. И если у меня ничего не получится, я страшусь даже представить последствия.

— Да, это потрясающе, — говорю я, застегивая пуговицы.

— Но ты не выглядишь счастливой, — замечает Энн.

Я беру себя в руки. По крайней мере, нам удалось найти вход в сферы. И я не позволю запятнать мою радость ни тревогам о Пиппе, ни беспокойству из-за лесного народа. К тому же вопрос Пиппы — это не вопрос выбора, и это не то, что можно обсуждать с Фелисити или Энн. Это всего лишь благородный поступок, который может совершить настоящий друг. И теперь, когда магия вернулась…

Я выхожу из-за ширмы и беру Энн за руки.

— Может быть, это для всех нас — новое начало. Может быть, служба гувернантки — это вовсе не твоя судьба.

Энн позволяет себе жалкую улыбку.

— Но, Джемма, — говорит она, нервно покусывая нижнюю губу, — у меня осталось совсем чуть-чуть магии. И она очень слабая. А ты?..

А я ощущаю магию в себе, она вызывает головокружительную бодрость, как будто я выпила несколько чашек очень крепкого чая. Я закрываю глаза и улавливаю чувства Энн. Надежда вместе с глубоко скрытой завистью. Я вижу Энн такой, какой она хотела бы видеть себя: прекрасной, достойной восхищения, поющей на сцене, залитой светом газовых ламп.

С ней происходят едва заметные перемены. Я не могу сказать, что именно изменилось; я только понимаю, что вижу в ней нечто другое. Впрочем, у нее больше не течет из носа, как всегда. Волосы блестят, а глаза кажутся чуть более голубыми. Энн рассматривает себя в зеркало. И улыбается.

— Это всего лишь начало, — обещаю я.

Девушки с топотом несутся к лестнице, и я гадаю, способны ли они передвигаться не как стадо быков. Кто-то грохает кулаком в нашу дверь и распахивает ее, не дожидаясь ответа. Это Марта.

— Вот вы где! — верещит она.

Она сует в руки Энн две белые штуковины в оборках; Энн на мгновение задерживает на них взгляд и передает мне.

— Что это такое? — спрашиваю я, рассматривая нечто, похожее на шаровары.

— Это для прогулки, конечно же! — восторженно кричит Марта. — Вы что, не слышали?

— Нет, не слышали, — отвечаю я с надеждой, что Марта заметит мое раздражение.

— Сегодня утром не будет урока французского! Приехал инспектор Кент и привез нам велосипеды! Их там три. Инспектор ждет снаружи, чтобы всех нас научить на них кататься! Велосипеды! О, это божественно!

С этими словами Марта вылетает в коридор.

— Ты когда-нибудь ездила на велосипеде? — спрашивает Энн.

— Никогда, — отвечаю я, внимательно рассматривая глупые штаны и гадая, что будет более унизительным: сама езда на велосипеде или нелепая одежда.

Девушки собрались перед дверями школы, вышли и мы с Фелисити и Энн. Все принаряжены в костюмы для езды на велосипеде, сшитые по последней моде: длинные шаровары, блузы с рукавами, пышными у плеча и очень узкими у запястий, и соломенные шляпки с лентами. В шароварах я чувствую себя похожей на большую утку. Но я не так ими напугана, как Элизабет, которая просто заливается краской.

Она прячется за Сесили и Мартой, качая головой.

— Ох, я не могу! Это так нескромно! Это просто неприлично!

Фелисити хватает ее за руку.

— Но это абсолютно необходимо, если ты хочешь ездить на велосипеде! И мне это кажется гораздо лучше, чем наша форма, если хочешь знать.

Элизабет взвизгивает и снова ищет какое-нибудь укрытие. Боже мой! Интересно, а может ли она, например, искупаться в ванне и при этом не упасть в обморок из-за нескромности собственного вида?

Фелисити, разумеется, ничуть не смущена.

— Ну и ладно, — говорит она. — Делай что хочешь. Просто выразить не могу, как свободно себя чувствуешь без всех этих юбок и кучи белья! Хочу, чтобы все стали свидетелями моей торжественной клятвы: когда я избавлюсь наконец от всех оков и буду жить на свое наследство в Париже, я никогда больше не надену платье или юбку!

— Ох, Фелисити, — восклицает потрясенная Марта. — Да как такое может быть, чтобы тебе не хотелось носить те чудесные платья, которые твоя матушка присылает из Франции? А я говорила, что мое новое платье сшито в ателье леди Марбл?

— Нет, не говорила! — откликается Сесили.

Они начинают болтать о платьях и перчатках, чулках и пуговицах и обсуждают все так жарко и в таких подробностях, что я боюсь сойти с ума. Стук молотков и визжание пил несутся со стороны восточного крыла. Рабочие смотрят на нас, подталкивая друг друга, пока мистер Миллер не грозит им вычетом из жалованья.

— Энн, ты чудесно выглядишь сегодня! — говорит Фелисити.

Энн расцветает от комплимента. Фелисити понижает голос:

— Правда, ночь прошла потрясающе? Снова повидать Пиппу… ох, с моей души такой груз свалился!

— Да, — говорю я, проглатывая застрявший в горле ком. — Приятно было снова ее увидеть.

— И магия… — шепчет Энн.

— Ох, магия! — Фелисити радостно вспыхивает. — Надо было побольше всякого сотворить, придумать разное, потому что сегодня у меня ее совсем не осталось.

— Совсем ничуть?

Энн с трудом сдерживает улыбку.

Фелисити качает головой.

— Ни капельки. А у тебя?

Энн смотрит на меня.

— Похоже, во мне она снова ожила. Я подарила немножко Энн этим утром и сделаю то же для тебя, — говорю я, беру Фелисити за руки и не отпускаю до тех пор, пока не чувствую, как между нами проскочила магическая искра.

— О чем это вы тут втроем шепчетесь? — интересуется Марта, подозрительно оглядывая нас.

— Пользуемся магией, чтобы улучшить нашу жизнь, — отвечаю я.

Фелисити отворачивается, сдавленно хихикая.

— Ты груба и примитивна, Джемма Дойл! — фыркает Марта. — А ты ее вечно поощряешь, Фелисити Уортингтон! Что же касается тебя, Энн Брэдшоу… ох, да мне-то какое дело?

К счастью, из школы выкатывают три велосипеда. Мы должны по очереди забираться на них. Я прежде никогда не видела велосипеда так близко. Он похож на железную букву «S» с его двумя колесами и поперечной конструкцией для управления. А сиденье! Оно кажется слишком высоким, чтобы удержаться на нем.

Нас приветствует инспектор Кент, в коричневом хлопчатобумажном плаще и шляпе. Он — нареченный мадемуазель Лефарж, детектив из Скотленд-Ярда, а заодно очень добрый человек. Мы искренне радуемся, что они поженятся в мае. Мадемуазель Лефарж наблюдает за нами, сидя на расстеленном на траве одеяле. На ней пышный чепчик, обрамляющий пухлое лицо, добрые глаза светятся. Не так давно она была сосредоточена на утраченной любви. Но благодаря нежной заботе инспектора Кента она расцвела вновь.

— Будущая миссис Кент сегодня — просто воплощенное очарование, не правда ли? — говорит инспектор, и наша француженка краснеет.

— Вы уж постарайтесь, чтобы никто не пострадал, мистер Кент, — говорит она, делая вид, что ничего не слышит.

— Я буду предельно внимателен к вашим воспитанницам, мадемуазель Лефарж, — отвечает он, и лицо учительницы смягчается.

— Я знаю, что так оно и будет, мистер Кент, — говорит она, возвращая комплимент.

Инспектор Кент прячет улыбку за пышными усами, но мы видим, как поблескивают его глаза.

— Итак, леди, — говорит он, подкатывая к нам велосипед, — кто желает прокатиться?

Несколько девочек помладше пищат от волнения и умоляют начать с них, но, конечно же, вперед выступает Фелисити.

— Первой буду я, — заявляет она.

— Очень хорошо. Вы когда-нибудь ездили на велосипеде? — спрашивает инспектор.

— Да, в Фэлмор-холле, — отвечает Фелисити, называя загородное поместье родителей.

Она взбирается на шаткий велосипед, и я с испугом жду, что она вот-вот рухнет на землю. Но Фелисити уверенно нажимает на педали — и срывается с места, без видимых усилий катит по траве. Мы аплодируем и восторженно кричим. Следующей подходит к велосипеду Сесили. Инспектор Кент подбегает к ней, чтобы помочь сесть. Но когда он собирается отступить, Сесили обхватывает его руками за шею и визжит. С Мартой выходит не намного лучше. Она падает с седла, и хотя почти не ушиблась, ее гордость настолько уязвлена, что она отказывается повторить попытку. Рабочие тихо хихикают, их забавляет, что столь милые и образованные леди не в состоянии справиться с простенькой машиной, которая для них самих не представляет никакой загадки.

Фелисити возвращается, проехав два больших круга. Инспектор Кент помогает сесть в седло Энн, дождавшейся своей очереди.

— Ох, Джемма! — восклицает Фелисити; она слегка задыхается, щеки у нее разрумянились. — Ты должна немедленно прокатиться! Это просто чудесно! Давай, я тебе помогу.

Она кладет мои руки на рукоятки. Пальцы у меня дрожат. Нет, это самая неуклюжая штука, какую только мне приходилось видеть…

— Ну же, садись! — подбадривает Фелисити.

Я пытаюсь подняться на высокое седло, но теряю равновесие и наваливаюсь на руль весьма не по-дамски.

— Ох, Джемма! — смеется Фелисити, и девушки поддерживают ее.

Я с новой решимостью хватаюсь за руль.

— Ладно. Все, что мне нужно, так это как следует оттолкнуться, и я поеду, — говорю я, фыркнув. — Усмирим эту тварь, если не возражаете.

— Ты с велосипедом говоришь или сама с собой?

— Фелисити! — шиплю я.

Она таращит глаза.

— Действуй!

Я нервно сглатываю и одним махом оказываюсь на невероятно неудобном сиденье. Я сжимаю рукоятки так, что болят суставы. Я поднимаю ногу. Железная тварь пошатывается, и я снова ставлю ногу на землю, сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Так ты далеко не уедешь, — бранит меня Фелисити. — Нужно все-таки тронуться с места.

— Но как… — встревоженно бормочу я.

— Просто. Поезжай. И все.

И Фелисити сильным толчком отправляет мой велосипед по траве, вниз по склону, в сторону грязной дорожки. Кажется, время остановилось. Я одновременно и испугана, и радостно взволнована.

— Педали, Джемма! — кричит Фелисити. — Жми на педали!

Ноги толкают педали, и я несусь вперед, а у руля, похоже, есть какие-то свои соображения насчет направления движения. Я не могу справиться с рукоятками.

«Веди себя прилично, чертов велосипед!»

По моим венам вдруг проносится волна энергии. И велосипед становится невероятно легким. И не составляет никакого труда заставлять его двигаться.

— Ха! — кричу я.

Магия! Я спасена! Я объезжаю небольшой холмик, как какая-нибудь молодая американка из модного журнала. Девушки, столпившиеся на лужайке, приветствуют меня восторженными криками. Сесили вытаращила глаза и разинула рот.

— Вот так молодец эта девушка! — громко говорит инспектор Кент. — Она как будто всю жизнь на велосипеде ездила!

Рот Фелисити тоже приоткрылся.

— Джемма! — укоризненно произносит она, сообразив, в чем дело.

Но мне наплевать. Я без ума от велосипеда! Это невероятный, волшебный спорт! Ветер срывает с головы шляпу. Она катится вниз по холму, трое рабочих бросаются вдогонку. И со смехом сражаются между собой за то, кто именно вернет мне потерянное. Это — свобода. Я как-то странно, глубиной живота ощущаю вращение колес, как будто стала единым целым с машиной, и я уже просто не могу упасть. От этого во мне пробуждается дерзость. Прибавив скорости, я несусь вверх по холму и дальше, вниз по другому склону, к дороге, все быстрее и сильнее нажимая на педали. Колеса отрываются от земли, и одно краткое волшебное мгновение я лечу в воздухе. Хохоча, я отрываю руки от руля, бросая вызов судьбе и силе притяжения.

— Джемма! Вернись! — кричат девушки, но они зря стараются.

Я оборачиваюсь, чтобы весело помахать им рукой, а они становятся все меньше и меньше, удаляясь от меня.

Когда же я снова смотрю вперед, я вижу, что на дороге кто-то есть. Не знаю, откуда взялся этот человек, однако я несусь прямо на него.

— Берегись! — кричу я.

Человек отпрыгивает. Я теряю сосредоточение. Железная тварь больше не подчиняется мне. Она отчаянно мечется из стороны в сторону и наконец сбрасывает меня в траву.

— Позвольте вам помочь.

Мужчина протягивает руку, и я берусь за нее, поднимаюсь на дрожащие ноги.

— Вы ушиблись?

Я вся исцарапалась и, конечно же, ушиблась. Шаровары порвались, из-под них виднеются чулки, все перепачкано пятнами зелени и кровью.

— Вам бы следовало быть поосторожнее, — сержусь я.

— Вам бы следовало смотреть вперед, мисс Дойл, — отвечает он мне хорошо знакомым голосом, разве что немного более хриплым.

Я резко вскидываю голову — и вижу перед собой его: длинные темные локоны спадают из-под рыбацкой шапки. На спине — походный мешок. Парень одет в пыльные штаны с подтяжками и в простую рубашку, рукава закатаны до локтя. Все это так знакомо… Но все же это не тот мальчик, с которым я рассталась на Рождество. За прошедшие месяцы он превратился в мужчину. Плечи стали шире, черты лица заострились. И еще что-то в нем изменилось, что-то, чему я не могу найти определения. Мы стоим друг против друга, мои руки крепко сжимают руль велосипеда, и железная тварь разделяет нас.

Я выбираю слова, как будто перебираю острые ножи.

— Как приятно снова тебя увидеть…

Он осторожно улыбается.

— Ты, как я вижу, освоила велосипед?

— Ну, за эти месяцы вообще много чего произошло, — огрызаюсь я.

Улыбка Картика гаснет, и я ругаю себя за несдержанность.

— Ты сердишься.

— Ничуть, — возражаю я с коротким резким смешком.

— Я ведь тебя не корю за это.

Я нервно дергаю головой.

— Я все думала, что братство Ракшана… вдруг ты…

— Умер?

Я киваю.

— Вроде бы нет.

Он поднимает голову и я вижу темные круги под его глазами.

— Ты здоров? — спрашиваю я. — Ты не голоден?

— Пожалуйста, не надо обо мне беспокоиться.

Он наклоняется, и мне кажется, что он хочет меня поцеловать.

— А как сферы? Что там новенького? Ты вернула магию, создала союз? Сферы защищены?

Он только и хочет знать, что о делах в сферах. У меня внутри возникает такая тяжесть, как будто я проглотила кусок свинца.

— Я все держу в руках.

— А… а ты не видела в сферах моего брата? Ты видела Амара? — спрашивает он с отчаянной надеждой.

— Нет, не видела, — отвечаю я, смягчаясь. — Так ты… так ты не мог прийти раньше?

Он отводит взгляд.

— Я не хотел возвращаться.

— Я… я не понимаю, — бормочу я, когда ко мне возвращается дар речи.

Картик сует руки в карманы.

— Думаю, будет лучше, если мы пойдем разными дорогами. У тебя свой путь, а у меня свой. Похоже, наши судьбы больше не связаны.

Я моргаю, стараясь не подпустить к глазам слезы. «Только не реви, Джемма, ради всего святого!..»

— Н-но ты говорил, что хотел бы стать частью союза. Объединиться со мной… с нами…

— Я передумал.

Он держится так холодно, что я гадаю, а осталось ли у него живое сердце? Что вообще с ним произошло?

— Джем-ма! — кричит с другой стороны холма Фелисити. — Вернись, теперь очередь Элизабет!

— Они тебя ждут. Давай-ка помогу, — говорит Картик, протягивая руку к велосипеду.

Я дергаю машину в сторону.

— Спасибо, я не нуждаюсь в твоей помощи. Это не твоя судьба.

Толкая перед собой железную тварь, я бегу по дороге, чтобы Картик не заметил, как глубоко он меня ранил.

Я ухожу под тем предлогом, что мне нужно заняться ушибленной коленкой. Мадемуазель Лефарж предлагает помощь, но я клянусь, что отправлюсь прямиком к Бригид, чтобы она меня перевязала. Вместо того я ускользаю в лес и спешу к лодочному сараю, где могу спрятаться и заняться куда более глубокими ранами. Маленькое озеро отражает медленное движение скитальцев-облаков.

— Каролина! Каролина!

Старая цыганка, мать Елена, бродит по лесу. Ее серебристые волосы повязаны ярко-голубым платком. На груди висят ожерелья. Каждую весну, когда сюда являются цыгане, мать Елена приходит вместе с ними. Это ее дочь Каролину моя мать и Сара увели в восточное крыло, чтобы принести в жертву. Мать Елена не смогла вынести потерю горячо любимой дочери; она повредилась в уме и теперь больше похожа на призрак, чем на женщину. Она не отходит далеко от цыганского лагеря. В этом году я еще ее не видела и поражена, какой она стала худой и хрупкой.

— Ты не видела мою малышку Каролину? — спрашивает она.

— Нет, — чуть слышно отвечаю я.

— Каролина, любимая, не надо вот так со мной шутить! — говорит мать Елена, заглядывая за толстое дерево, как будто они с дочерью просто играют в прятки. — Ты не поможешь мне найти ее?

— Да, — говорю я, хотя у меня болит сердце при мысли о том, что я присоединюсь к матери Елене в ее тщетных поисках.

— Она такая баловница, — говорит мать Елена. — И умеет очень хорошо прятаться. Каролина!

— Каролина! — вторю ей я.

Я заглядываю под кусты и за деревья, делая вид, что ищу девочку, убитую много лет назад.

— Получше смотри! — наставляет меня мать Елена.

— Буду, — лгу я и от стыда краснею до самой шеи. — Буду смотреть.

В тот момент, когда мать Елена меня не видит, я сбегаю в лодочный сарай и глубоко вздыхаю от облегчения. Я подожду здесь, пока старая женщина не вернется на цыганскую стоянку. В слабом солнечном свете танцуют пылинки. Я слышу стук молотков рабочих и полный надежды зов матери, ищущей дочь, которую невозможно найти. Я знаю, что случилось с малышкой Каролиной. Я знаю, что это дитя было убито, едва не отдано в жертву тварям Зимних земель двадцать пять лет назад. Я знаю ужасную правду о той ночи, но мне хотелось бы ничего не знать.

Я задеваю весло, стоящее у стены сарая, и оно падает на меня. Я подхватываю его, и ощущение тяжелой гладкой древесины в ладони вызывает особое чувство во всем теле… это нечто такое, чего я не испытывала много месяцев… ощущение приближающегося видения. Все мышцы напрягаются. Я крепко сжимаю весло, ресницы трепещут, и шум крови становится все громче и громче у меня в ушах. А потом я куда-то проваливаюсь и несусь сквозь свет, как будто вижу сон во сне. Образы мчатся мимо меня и перемешиваются, я словно вращаю калейдоскоп. Я вижу леди в платье цвета лаванды, она что-то быстро пишет при свете лампы, ее волосы прилипли к покрытому потом лицу. Звуки — унылый плач. Крик. Пение птиц.

Новый поворот калейдоскопа — я на улицах Лондона. Леди жестом предлагает мне идти за ней. Ветер бросает под ноги какую-то афишу. Еще один листок — это сообщение об иллюзионисте докторе Ван Риппле. Я поднимаю его — и оказываюсь в зрительном зале. Мужчина с черными волосами и с аккуратной эспаньолкой кладет в коробку яйцо, и яйцо исчезает. Хорошенькая леди, приведшая меня сюда, уносит коробку и возвращается на сцену, где иллюзионист погружает ее в транс. Он держит большую грифельную доску, а леди куском мела, который схватила обеими руками, пишет, как одержимая: «Нас предали. Она обманщица. Дерево Всех Душ живо. Правда в ключе». Изумленная толпа аплодирует.

Я снова на улице. Леди впереди меня, она бежит, спотыкаясь на скользких от сырости булыжниках, мимо маленьких темных домов. Она бежит, спасая свою жизнь, обезумев от страха.

На реке перекликаются бродяги. Длинными баграми они выуживают из воды холодное мертвое тело леди. Она сжимает в руке клочок бумаги. На листке сами собой появляются слова: «Только ты одна можешь спасти нас…»

Видение уносится, как поезд, промчавшийся сквозь меня, улетает прочь. Я прихожу в себя в пыльном лодочном сарае, руки стискивают весло. Дрожа, я опускаюсь на пол и бросаю сломанную деревяшку. Я отвыкла от мощной силы видений. И никак не могу отдышаться.

Наконец я, спотыкаясь, выхожу и жадно глотаю свежий прохладный воздух. Солнце творит свою магию, рассеивая последние остатки видения. Дыхание выравнивается, голова перестает кружиться.

«Дерево Всех Душ живо. Только ты одна можешь спасти нас. Правда в ключе».

Я не имею ни малейшего представления о том, что все это значит. Голова болит, ровный, ритмичный стук молотков, несущийся над лужайкой, ничуть не улучшает дело.

Мать Елена пугает меня. Она дергает себя за косу, прислушиваясь к молоткам.

— Там зло. Я его чувствую. А ты чувствуешь?

— Н-нет, — бормочу я и направляюсь к школе.

Мать Елена идет за мной. Я прибавляю шагу. «Пожалуйста, пожалуйста, уйди! Оставь меня в покое!» Мы добираемся до поляны и маленького холма. Отсюда, с его вершины, видна школа Спенс, величественно вздымающаяся над деревьями. И рабочих видно. Они на толстых веревках опускают с крыши большие листы стекла и устанавливают их на место. Мать Елена тяжело дышит, ее глаза округляются от страха.

— Они не должны этого делать!

Она быстро идет к зданию школы, крича что-то на незнакомом мне языке. Но я прекрасно слышу тревогу в ее голосе.

— Да вы просто не понимаете, что делаете! — кричит старая цыганка, теперь уже по-английски.

Мистер Миллер и его люди негромко посмеиваются над безумной старухой и ее страхами.

— Уходи-ка ты отсюда, не мешай мужчинам работать!

Но мать Елена стоит на своем. Она выходит на лужайку, обвиняюще показывает на рабочих пальцем.

— Там мерзость! Проклятие!

Какой-то рабочий резко вскрикивает, предостерегая остальных. Один лист стекла вышел из повиновения. Он кружится на веревке, угрожающе раскачиваясь, но наконец попадает в руки стоящих внизу. Кто-то из мужчин хватает его — и обрезает ладонь об острый край. Льется кровь. Кто-то дает ему носовой платок. Окровавленную руку перевязывают.

— Видите? — вопит мать Елена.

В глазах мистера Миллера загорается гнев. Он грозит матери Елене молотком, пока кто-то из мужчин не оттаскивает его.

— Чертова цыганка! Ты — единственное проклятие, которое я тут вижу!

Шум привлекает к лужайке цыган. Итал становится перед матерью Еленой, закрывая ее. И Картик тоже здесь. Работники мистера Миллера хватаются за молотки и прочие инструменты, чтобы поддержать своего мастера, и я пугаюсь того, что может случиться.

Кого-то посылают за инспектором Кентом. Он выходит на узкую полосу травы, разделяющую цыган и английских рабочих.

— Ну, и в чем тут, собственно, дело?

— Да все эти чертовы цыгане, приятель, — сплевывает мистер Миллер.

Глаза инспектора Кента леденеют.

— Я вам не приятель, сэр. И вам бы следовало быть поосторожнее в присутствии леди, или мне придется отправить вас в Скотленд-Ярд.

Он поворачивается к матери Елене:

— Вам лучше уйти отсюда, мэм.

Цыгане медленно поворачиваются, чтобы уйти, но рабочий в рубахе с красной заплатой успевает плюнуть в них, и плевок попадает прямо на щеку Итала. Он стирает его, но не может так же просто стереть свою ярость. Глаза Картика тоже горят бешеным гневом, он бросает на меня такой взгляд, будто я его заклятый враг.

Итал негромко говорит что-то матери Елене на их родном языке. Ее губы плотно сжимаются от страха, мужчины уводят ее. Она бормочет, дрожа с головы до ног:

— Прокляты… прокляты…

 

Глава 12

На ужин подают ничем не примечательный рыбный суп, который, впрочем, нуждается в соли, и основательно.

Я не могу выбросить из головы Картика, его холодность. Когда я в последний раз видела его в Лондоне, он обещал мне преданность. И что могло случиться, куда пропала его привязанность ко мне? Или такое вообще свойственно мужчинам — преследовать девушку, чтобы потом отбросить ее, как нечто ненужное? При этом Картика терзают мысли об Амаре, и мне бы хотелось сказать что-то такое, что утешило бы его, но я не видела его брата, хотя как раз это, возможно, и должно утешать.

И еще мое новое видение… «Дерево Всех Душ живо». Какое дерево? Где оно? Почему оно имеет особое значение? «Только ты одна можешь спасти нас…»

— Джемма, о чем это ты размечталась? — поддразнивает меня Фелисити.

Ей хочется расспросить меня как следует.

— Я… я не мечтаю.

Я проливаю с ложки суп, вызывая тем самым недовольный взгляд Сесили.

— Нет. Конечно же, нет. Ты просто забыла, как люди улыбаются. Может, тебе напомнить? Это очень просто, видишь?

Фелисити сияет обаянием. Я отвечаю ей напряженной улыбкой, от которой, я уверена, вид у меня становится таким, будто меня мучают газы.

«Я решил не возвращаться». Почему я не могу вытряхнуть из мыслей эту коротенькую фразу?

— Надо будет сказать Пиппе, что суп здесь такой же ужасный, как и при ней, — хихикая, шепчет мне на ухо Фелисити.

Пиппа. Еще один груз на душе, потому что сегодня ночью я должна вернуться в сферы и помочь Пиппе перейти через реку, в тот мир, что лежит по другую сторону нашего… каким бы он ни был.

— Нет, в самом деле, Джемма, ты действительно о чем-то слишком усердно думаешь, и это продолжается с полудня, — сердито говорит Фелисити, когда мы идем по аккуратно подметенной дорожке к церкви, на вечернюю молитву. — И мне кажется, я знаю, о чем. Я видела, как ты разговаривала с тем индийцем.

Одним лишь словом «индиец» она превращает Картика в ничто.

— Ты имеешь в виду Картика? — холодно спрашиваю я.

Энн настораживается.

— Так он вернулся?

Ну вот! Теперь они обе начнут приставать ко мне — Фелисити с фальшивым сочувствием и Энн с тревожащим, каким-то зловещим взглядом.

— Да, это именно он. И что он сказал на этот раз?

Фелисити таращит глаза, изображая предсказательницу:

— «Не прикасайся к магии! Не входи в сферы! Призрак Якоба Марли заберет твою душу, если ты сделаешь это! Сиди дома и штопай чулки, как и подобает хорошей доброй девушке!» А?

— Вижу, ты не потеряла свой драматический талант. Энн, не позволяй ей понапрасну его растрачивать, — говорю я, надеясь переменить тему.

— Но он так сказал? — настаивает Фелисити.

— Он всего лишь вежливо попрощался.

Я не желаю обсуждать с ними Картика. Фелисити его недолюбливает, и если я скажу ей правду, для нее это станет поводом к злорадству. И ее уже не остановишь.

— Но если я и задумчива сегодня, так это потому, что у меня снова было видение… первое после Рождества.

Глаза Энн округляются. Фелисити дергает меня в сторону, пропуская других девушек.

— И что ты видела?

— Леди, которая уже приходила в видениях. Она то ли помощница мага, то ли медиум, я видела ее вместе с доктором Ван Рипплем, иллюзионистом. Она в трансе пишет разное на грифельной доске — очень странные вещи.

— Что именно? — напирает Фелисити.

На дорожке появляются миссис Найтуинг и мадемуазель Лефарж. Они разговаривают так, как разговаривают леди, когда их никто не видит. Они держатся свободно, весело. Мы стараемся обогнать их на несколько шагов.

— «Нас предали. Она обманщица. Дерево Всех Душ живо. Правда в ключе».

Фелисити обычно прислушивается к моим словам, но сейчас она смеется.

— Дерево? Ох, в самом деле, Джемма… Ты уверена, что не стукнулась обо что-то головой, когда упала с велосипеда?

Я не обращаю внимания на оскорбление.

— Картины в моих видениях не всегда рассказывают понятную историю. Но думаю, эта леди мертва.

— Мертва? Правда? — переспрашивает Энн с таким возбужденным видом, что сразу вспоминаешь о ее страсти читать о всяких ужасах. — Но почему ты так полагаешь?

— Потому что я видела, как ее вытаскивали из Темзы, она утонула.

— Утонула… — повторяет Энн, находя в этом странное удовольствие.

Впереди открытая дверь церкви. Свечи бросают на окна трепещущий свет, оживляя стеклянные картины.

— Когда встречаемся? — шепотом спрашивает Фелисити.

— Не сегодня. Я слишком устала от велосипедной прогулки. Мне нужно выспаться.

— Но, Джемма! — протестует Фелисити. — Мы должны туда вернуться! Пиппа ждет нас!

— Мы отправимся в сферы завтра вечером, — говорю я, заставляя себя улыбнуться, хотя мне дурно от мысли о том, что я должна сделать.

Глаза Фелисити наполняются слезами.

— Мы наконец-то снова нашли дорогу в сферы, а ты хочешь лишить нас такого счастья!

— Фелисити… — начинаю я.

Но она поворачивается ко мне спиной, и я осознаю, что сама заставляю подруг возненавидеть меня… и мне очень, очень трудно это вынести.

Лес вдруг освещается танцующими лучами фонарей. Явились цыгане; Картик тоже среди них, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ловить его взгляд, и становлюсь противна сама себе из-за этого желания.

— Эй, что это такое? — резко спрашивает миссис Найтуинг. — Что все это значит?

Предчувствуя стычку, девушки выбегают из церкви и толпятся у двери, несмотря на то что мадемуазель Лефарж пытается загнать их обратно. Она могла бы с таким же успехом гоняться за курами под проливным дождем.

— Мы просто осматриваем лес, — объясняет Итал.

За пояс у него заткнут пистолет.

— Осматриваете лес, но зачем, скажи на милость? — ощетинивается миссис Найтуинг.

— Матери Елене не нравится то, что она ощущает. А мне не нравится то, что я вижу.

Он резким кивком указывает на палатки рабочих.

— Вы не станете скандалить с людьми мистера Миллера! — приказным тоном заявляет миссис Найтуинг. — Школа Спенс всегда была добра к матери Елене. И не заставляйте меня заходить слишком далеко!

— Мы хотим только защитить вас, — уверяет ее Итал, но миссис Найтуинг непоколебима.

— Мы не нуждаемся в защите такого рода, благодарю вас! Спокойной ночи.

Картик кладет руку на плечо Итала и что-то говорит ему на цыганском языке; Итал кивает. И ни разу Картик не посмотрел на меня. Наконец Итал машет рукой своим людям.

— Уходим, — говорит он, и цыгане поворачивают обратно, в лес, к своему лагерю.

— Отребье! Безумцы! Зашита! Это моя обязанность, и смею думать, я неплохо ее выполняю, — ворчит миссис Найтуинг. — На молитву, девушки!

Миссис Найтуинг и мадемуазель Лефарж загоняют нас в церковь. Я бросаю последний взгляд на лес. Мужчины ушли далеко, их фонари кажутся маленькими точками в вечерних сумерках. Ушли все, кроме одного. Картик все еще стоит на месте, спрятавшись за деревом, и молча наблюдает за нами.

 

Глава 13

Я продолжаю размышлять о том, не лучше ли никуда не ходить. Я добрый час борюсь с этой мыслью. Я представляю лица Фелисити и Энн, когда мы в следующий раз отправимся в сферы и они обнаружат, что Пиппа исчезла. Я гадаю, что будут делать без нее девушки, пострадавшие при пожаре на фабрике. Я не уверена, что это правильное решение, но я обещала, а значит, я все-таки должна идти.

Я дожидаюсь, пока дыхание Энн становится ровнее и глубже, и прокрадываюсь вниз по лестнице, надеясь, что меня не поймают Бригид, Найтуинг, Фелисити или кто-нибудь еще. В тени восточного крыла я кладу ладонь на тайную дверь. Она вспыхивает жизнью, и я в одиночку проникаю в сферы; я всю дорогу бегу со всех ног.

Пиппа ждет меня возле ежевичной стены.

— Ты пришла, — говорит она.

Я не понимаю, что звучит в ее голосе — облегчение или страх. Наверное, и то, и другое.

— Фелисити об этом не узнает, — говорит Пиппа, как будто прочитав мои мысли.

Мы идем по тропинке к саду и реке. Я совершенно не представляю, что должна делать. Должна ли я что-то говорить — нечто вроде молитвы или заклинания? Если так, слова мне неизвестны. Поэтому я просто закрываю глаза и мысленно произношу: «Пожалуйста. Пожалуйста, помогите моей подруге Пиппе».

Из-за огромного куста бархатцев появляется маленькая лодочка. Мы с Пиппой бредем по топкому краю, и я подтягиваю лодку к нам.

Пиппа срывает бархатец и вертит его в руке.

— Здесь так прекрасно… я иногда забываю об этом.

— Мы можем отправиться тогда, когда ты будешь готова, — мягко говорю я.

Пиппа затыкает цветок за ухо.

— Я уже готова.

Мы садимся в качающуюся лодочку и отталкиваемся от берега. Я бывала на этой реке, пережив и страсть к приключениям, и радость, и опасности, но ни разу мое путешествие не было окрашено подобной грустью. Это прощание навсегда, и хотя я чувствую, что поступаю правильно, мне все равно очень трудно отпускать Пиппу. Я все еще вижу ту Пиппу, которую знала прежде, ту Пиппу, которая называла меня подругой.

Я поворачиваю руль, направляя лодку к противоположному берегу реки, в сторону горизонта, пылающего вечным огненным закатом. Его вид вызывает сонливость, как будто я дремлю где-нибудь на солнцепеке. А потом лодка внезапно останавливается. И не желает двигаться дальше.

— Почему мы остановились?

— Я не знаю, — говорю я.

Я пытаюсь сдвинуть лодку с места, но безуспешно.

— Я думала, у тебя есть власть переправлять души на другую сторону, — восклицает Пиппа, и в ее голосе я слышу почти панический страх.

— Я же никогда не делала этого прежде. Ты первая. Не думаю, что я могу вести тебя дальше. Мне кажется, ты должна пройти остаток пути сама.

Глаза Пиппы округляются.

— Нет, я не могу! Я не могу прыгнуть в воду! Пожалуйста, пожалуйста, не заставляй меня!

— Ты можешь, — я надеюсь, что голос не выдает мое чересчур взволнованное состояние. — Я тебе помогу. Держись за мою руку.

Я помогаю ей спуститься в воду, и Пиппа идет к берегу. Ее юбка вздымается над рекой, как цветок лотоса.

— Прощай, Джемма, — говорит она, борясь с течением.

Я смотрю ей вслед и будто вижу, как исчезает часть меня самой, и мне приходится прижать ко рту ладонь, чтобы не закричать: «Нет, не надо! Вернись, прошу тебя!»

Пиппу поглощает свет. Мои щеки залиты слезами. «Прощай, Пиппа».

С громким всплеском Пиппа вдруг выскакивает из-под воды. Ее руки отчаянно трясутся. Она кашляет, выплевывая воду, жадно хватая воздух.

— Джемма! — в ужасе кричит она. — Помоги!

Меня охватывает настоящая паника. Неужели так и должно быть? Нет, нет. Я же видела, как другие души переходят реку без всяких мучений.

— Пиппа! — кричу я.

Я перегибаюсь через борт. Пиппа хватается за мою руку, и я втаскиваю ее в лодку.

— Вернемся, — кашляя, говорит Пиппа. — Вернемся!

И только когда мы благополучно добираемся до своего берега и Пиппа падает на колени в знакомом саду, она начинает дышать более или менее нормально.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Я не смогла перейти, — рыдает Пиппа. — Меня не пустили!

В ее глазах плещется страх.

— Меня не пустили!

— Она не может уйти, — шипит горгона, появляясь рядом с нами. — Слишком поздно.

Пиппа в отчаянии хватает меня за руку.

— Что… что такое она говорит?

— Ты съела ягоды, — продолжает горгона. — Со временем они сотворили в тебе свою магию, и сферы заявили права на тебя. Ты теперь — одна из нас.

Я вспоминаю тот ужасный день, когда Пиппа осталась в сферах, а мы вернулись обратно. Я помню ту тварь, что гналась за ней на реке. Я помню, как потом мы нашли Пиппу в воде, холодную и бледную. И тот роковой момент, когда Пиппа приняла решение остаться и для этого съела здешние ягоды. Почему я тогда бросила ее? Почему не приложила больше усилий, чтобы ее спасти?

Пиппа подбегает к горгоне и колотит ее кулаками. Змеи оживают, разевают пасти и шипят. Одна кусает Пиппу. Пиппа визжит и падает в траву, прижимая руку к груди. Ее рыдания становятся все более громкими.

— Ты хочешь сказать… ты утверждаешь… что я должна остаться здесь? Навсегда?

В желтых глазах горгоны не отражается никаких чувств.

— Твой жребий брошен. Ты должна смириться. Привыкнуть и продолжать жить.

— Я не могу! — в отчаянии кричит Пиппа.

Она с трудом выкрикивает слова сквозь рыдания:

— Джемма… ты! Ты говорила… мне… я должна была… перейти!

— Мне очень жаль. Я думала…

— А теперь… теперь ты заявляешь… что я должна здесь остаться… навсегда в сферах! Совсем одна!

Пиппа безвольно лежит на земле. И только перекатывает голову из стороны в сторону по прохладной траве.

— Ты не одна. У тебя есть Бесси, и Мэй, и все остальные, — говорю я, не в силах дать ей хоть какую-то надежду, и прекрасно понимаю, как бессмысленно звучат мои слова.

Пиппа быстро вскидывает голову; ее глаза покраснели и блестят от слез.

— Да, конечно, те ужасные девицы, с чудовищными ожогами и безобразными манерами! Да что они за подруги? С ними только и можно, что убить время… они никогда не заменят Фелисити, тебя и Энн! Прошу, не бросай меня здесь, Джемма! Забери меня с собой! Прошу, пожалуйста, пожалуйста…

Она цепляется за траву маленькими ручками, рыдая так, словно у нее разрывается сердце. Я сама с трудом сдерживаю слезы.

Я сажусь рядом с ней и глажу ее по волосам.

— Ну же, ну, Пиппа…

Она отталкивает мою руку.

— Это ты во всем виновата!

Я никогда не ощущала более сильного отчаяния.

— А ч-что, если у тебя самой достаточно магии, чтобы справиться? Или я дам ее тебе? — выпаливаю я между рыданиями.

Пиппа замирает.

— Магия? Вроде той, в какую мы играли?

— Да, я…

Меня перебивает горгона:

— Высокая госпожа… могу я сказать тебе кое-что?

Борт-крыло опускается к земле с негромким поскрипыванием, и я поднимаюсь на палубу и устраиваюсь на привычном месте рядом с лицом горгоны.

— Что именно?

Горгона шепчет тягучим голосом:

— Я должна предостеречь тебя от поспешности, высокая госпожа.

— Но я не могу бросить ее здесь вот так! Она — одна из нас!

— Эта девушка сама сделала выбор. И теперь должна принять последствия. Она может отправиться в Зимние земли, а может поискать другую дорогу. Она не должна снова ошибиться.

Я оглядываюсь на Пиппу, аккуратно рвущую травинки на клочки. Пиппа бледна, но щеки у нее пылают от горя. Она похожа на потерявшегося ягненка.

— Пиппа не слишком сильна в том, чтобы принимать решения, — говорю я, и меня снова душат слезы.

— Значит, самое время поучиться, — возражает горгона.

Горгона ведет себя так, будто она — моя мать, как всегда ведут себя со мной мисс Мур и Мак-Клити. Я привыкла, что люди постоянно указывают мне, что делать. Том, и бабушка, и миссис Найтуинг. Как их много, желающих связать меня по рукам и ногам из самых добрых намерений…

Горгону ничуть не тревожат мои слезы.

— Сочувствие может быть и благословением, и проклятием. Будь поосторожнее, чтобы твоя сентиментальность не загнала тебя в ловушку. Это битва Пиппы, не твоя.

— Ты уж слишком сурова. Не удивляюсь, что ты осталась последней в своем роде.

Я тут же сожалею о сказанном. Но ошибка уже совершена. Боль отражается на обычно загадочном и неподвижном лице горгоны. Змеи тихо шипят и мягко прижимаются к ее лицу, поглаживая щеки, как дети, ищущие утешения.

— Но таков способ существования вещей, — говорит горгона.

— Способ существования вещей тут ни при чем, — огрызаюсь я. — Все меняется, и теперь, когда я обладаю силой, я намерена сама творить перемены.

Я оскорбила горгону. Но я постараюсь исправить ошибку позже. А прямо сейчас я должна помочь Пиппе. Она рыдает, распластавшись на берегу, из ее сжатых кулаков торчат острые травинки. Вдруг Пиппа резко садится.

— Вы будете жить дальше, все вы! Вы будете танцевать на балах, выйдете замуж, родите детей! Вы найдете свое счастье, а я навеки останусь вот здесь, и никого не будет рядом, кроме тех ужасных девиц с фабрики, которые никогда не бывали на чайных приемах!

Пиппа умолкает, уйдя в свои страдания, и раскачивается на месте, как маленький ребенок. Мне невыносима ее боль, невыносимо, что это по моей вине она впервые очутилась в сферах… и то, что сейчас я не в силах ей помочь. Я готова сделать что угодно, сказать что угодно, чтобы спасти Пиппу от нее самой.

— Пиппа, — говорю я. — Тише, тише… Дай мне руки.

— За-зачем? — выдыхает она.

— Доверься мне.

Руки у нее холодные и влажные, но я крепко их сжимаю. Я чувствую, как магия течет из меня мощным потоком, как всегда. Несколько секунд мы с Пиппой слиты воедино. Все ее воспоминания становятся моими, я их вижу, как картины, проносящиеся в окне поезда. Юная Пиппа у пианино, послушно играющая гаммы. Пиппа, молча сидящая на стуле, пока мать расчесывает ей волосы щеткой, и они все ярче блестят при каждом движении. Пиппа в школе Спенс, внимательно наблюдающая за Фелисити, чтобы знать, когда следует смеяться, а от кого держаться подальше… Всю жизнь она делала, что ей велели, не задавая вопросов. И единственным ее бунтовским жестом было то, что она съела горсть ягод в сферах, и ягоды привязали ее к этому незнакомому, непредсказуемому миру. Я ощущаю радость Пиппы, ее печаль, ее гордость, страстные желания… Вижу лицо Фелисити, золотистое от падающего на него света. Я чувствую болезненную любовь Пиппы к нашей подруге. Пиппа восторженно улыбается. Она меняется у меня на глазах, купаясь в искрах белого света.

— Я помню… Ох, это прекрасно, такая сила! Я изменюсь!

Она крепко закрывает глаза и решительно сжимает губы. Щеки медленно розовеют, волосы завиваются в густые черные локоны. Улыбка становится фантастически прекрасной. И только глаза остаются прежними. Они то фиолетовые, то неприятные беловато-голубые.

— Как я выгляжу? — спрашивает Пиппа.

— Прекрасно.

Пиппа стремительно обнимает меня за шею, притягивает к себе. Она иной раз ведет себя как маленький ребенок. Но я полагаю, мы за это ее и любим.

— Ох, Джемма… Ты настоящая подруга! Спасибо! — бормочет она мне в ухо. — Боже мой, я должна что-то сделать с этим платьем!

Она смеется. Прежняя добрая Пиппа. И меня это радует.

— Ты когда-нибудь могла вообразить, что станешь такой могущественной, Джемма? Разве это не волшебство? Только подумай, ты ведь можешь сделать все, что пожелаешь!

— Наверное, — отвечаю я, смягчаясь.

— Это твоя судьба! Ты была рождена для величия!

Должна признать, что это заявление вызывает румянец на моих щеках, и я быстро отбрасываю идею как бредовую. Но в самой глубине души я ее сберегаю. Я ведь уже начинаю осознавать, что мне нравится чувствовать себя особенной. Что я должна оставить свой след в мире. И что я совсем не желаю за это извиняться.

 

Глава 14

Мы с Пиппой расстаемся на маковом поле.

— Скоро увидимся, дорогая подруга. И не беспокойся… я не выдам нашу тайну. Я скажу, что изменения случились сами по себе. Некое чудо.

Но я ведь не могу навеки одарить Пиппу магией.

— Некое чудо… — повторяю я, стараясь отогнать дурные предчувствия.

Она машет мне рукой и посылает воздушный поцелуй, прежде чем бегом припустить к Пограничным землям.

— Джемма…

— Кто здесь?

Я оборачиваюсь, но никого не вижу. И снова слышу свое имя, как тихий вскрик, донесенный ветром:

— Джемма…

Я внимательно смотрю в сторону Пещер Вздохов, где находятся Храм и колодец вечности. Я должна выяснить.

Подъем на вершину горы оказывается куда более долгим, чем мне помнится. Ноги покрываются пылью. Когда я прохожу сквозь радуги разноцветных дымов, Аша, предводительница неприкасаемых, ждет меня, будто знала, что я должна прийти. Ветер раздувает ее темно-красное сари, обнажая искривленные, покрытые волдырями ноги. Я стараюсь не смотреть на них и не смотреть на других неприкасаемых, хаджинов, как их еще называют, но это очень трудно. Все они так или иначе изуродованы болезнью. Именно поэтому их всячески обижают в сферах и смотрят на них как на ничтожества.

Аша приветствует меня, как всегда: коротко кланяется, сложив перед грудью ладони.

— Добро пожаловать, леди Надежда.

Я отвечаю таким же жестом, и мы входим в пещеру. Две женщины склоняются над большими корзинами ярких красных маков, собранных на поле. Они перебирают цветы, оставляя только самые лучшие, и взвешивают их на больших весах, прежде чем положить в чаши с тлеющими благовониями. Неприкасаемые тепло приветствуют меня, когда я прохожу мимо них, они подносят мне цветы и улыбки.

— Ты пришла, чтобы вернуть магию в Храм? — спрашивает Аша.

— Пока нет. Но я ее верну.

Аша кланяется, но я вижу по ее строгому лицу, что она мне не верит.

— Чем хаджины могут помочь тебе?

— Мне бы хотелось подойти к колодцу вечности.

— Ты хочешь взглянуть в лицо своим страхам?

— Есть кое-что, что я должна отбросить раз и навсегда, — отвечаю я.

Аша медленно качает головой.

— Отбросить — это не так-то легко. Но ты вольна пойти туда.

Стена воды отделяет меня от того, что лежит в глубине пещеры. Мне нужно только пройти сквозь эту завесу, и я все узнаю наверняка. От страха пересыхают губы. Я облизываю их, стараясь набраться храбрости. Задержав дыхание, я ныряю в водяную стену — и вот я в священном сердце Храма.

Колодец вечности прямо в центре. Его глубокие воды молчат. Сердце колотится в груди; я подхожу все ближе, пока наконец пальцы не ложатся на каменный край. Я почти не могу дышать. Язык присох к нёбу. Я крепко хватаюсь за каменную стенку и заглядываю в колодец. Вода превратилась в лед. Мое лицо отражается в дымчатой поверхности. Я всматриваюсь в нее…

Женское лицо прижимается ко льду снизу, и я в ужасе отступаю. Черты женщины проявляются в темной глубине колодца. Глаза и рот закрыты, как у мертвой. Кожа лишена красок. Волосы раскинулись в воде подо льдом, как лучи темного солнца.

Внезапно глаза Цирцеи распахиваются.

— Джемма… ты пришла…

Я отступаю еще немного назад, встряхивая головой. Живот свело. Меня тошнит. Но страх заставляет сдержать рвоту.

— Ты… ты же умерла, — шепчу я. — Я тебя убила.

— Нет. Я жива. Когда ты привязала магию к себе, ты заперла меня здесь. Я умру, когда магия вернется.

— И я оч-чень этому рада, — запинаясь, произношу я, быстро направляясь к стене воды, что отделяет это ужасное помещение от Пещер Вздохов.

Зловещий голос Цирцеи разносится по пещере, как бормотание демонов:

— Орден сплотился против тебя. Они намерены захватить сферы без тебя.

— Ты лжешь, — содрогаясь, возражаю я.

— Ты забыла, Джемма… я ведь тоже была одной из них. Они готовы на что угодно, лишь бы снова завладеть силой и властью. Ты не можешь им доверять.

— Это тебе я не могу доверять!

— Я не убивала Нелл Хокинс, — говорит она, произнося имя девушки, чья кровь лежит на моих руках.

— Ты не оставила мне выбора!

Но поздно. Цирцея нащупала мою рану и копается в ней.

— Выбор есть всегда, Джемма. Пока еще есть время, я могу научить тебя, как обуздать силу, заставить ее повиноваться тебе. Хочешь ли ты, чтобы она управляла тобой, или станешь ее хозяйкой?

Я осторожно подхожу к колодцу.

— Моя мать могла бы в свое время научить меня этому. Но ей не дали такой возможности. Ты настигла ее и убила.

— Она покончила с собой.

— Да, чтобы спасти от тебя свою душу, от тебя и той чудовищной твари Зимних земель, охотника! Она не хотела разложения! Я бы на ее месте сделала то же самое.

— А я бы не стала. Ради такой дочери, как ты, я бы сражалась до последнего вздоха. Но Мэри никогда не была бойцом, в отличие от тебя.

— Ты не вправе говорить о моей матери! — рычу я.

Я вижу на лице Цирцеи нечто такое, что сохранилось от той, кем она была прежде, след моей учительницы мисс Мур. Но она снова начинает говорить, и по спине пробегает ледяная волна.

— Джемма, тебе незачем беспокоиться из-за меня. Я бы никогда не причинила тебе зла. Но я могу тебе помочь. И все, что я прошу в обмен, это возможность еще раз ощутить вкус магии, — только один раз перед тем, как я умру.

Ее слова порождают сомнение. Но ей нельзя доверять. Все это лишь хитрость, Цирцея жаждет заполучить магию. Она ничуть не изменилась.

— Я ухожу.

— Против тебя строят планы. Ты даже представить не можешь, какая опасность тебе грозит. Ты не можешь доверять Ордену. Лишь я одна в силах помочь тебе.

Не надо было мне приходить сюда.

— Ты ничего от меня не получишь. Можешь хоть сгнить здесь, мне наплевать.

Она погружается в глубину темных вод, и напоследок я вижу ее бледную руку, словно Цирцея хочет дотянуться до меня.

— Ты вернешься ко мне, — шепчет она голосом таким же холодным, как ледяная вода. — Когда ты поймешь, что никому больше не можешь довериться, тебе придется вернуться.

— Ты нашла то, что искала, леди Надежда? — спрашивает Аша, когда я возвращаюсь в Пещеру Вздохов.

— Да, — с горечью отвечаю я. — Я узнала то, что мне необходимо было знать.

Аша ведет меня обратно по коридору, где стены покрыты поблекшими фресками, в пещеру, которую я хорошо помню. Здесь стены украшены изображениями пышнобедрых женщин и чувственных мужчин. Я вдруг замечаю кое-что, чего не видела прежде. Это изображение двух сжатых рук, вырезанное в центре идеального круга. Оно кажется знакомым, хотя я и не могу объяснить, почему, — как что-то неясное, промелькнувшее во сне. Будто сами камни говорят: «Это место сновидений для тех, кто полон желания видеть. Положи ладони в круг и засни».

— Ты это слышишь? — спрашиваю я.

Аша улыбается.

— Это не простое место. Именно здесь женщины Ордена и братья Ракшана становились любовниками.

Я заливаюсь краской стыда.

— Они должны были положить сцепленные руки в этот круг, чтобы проникнуть друг в друга во сне. Таким образом ковалась связь, которую невозможно разрушить. Этот круг представляет собой любовь в вечности. Потому что у него нет начала и нет конца. Понимаешь?

— Да, — тихо отвечаю я, скользя пальцами по окружности.

— Они должны были прийти сюда, чтобы проверить свою привязанность. Если они не могли проникнуть в сны друг друга, то им не суждено было стать возлюбленными.

Аша снова ведет меня по расписным коридорам Храма. Я жду, что она спросит меня о магии и союзе племен, однако она молчит.

— Я намерена создать союз племен, живущих в сферах, и привязать магию ко всем нам, — объясняю я, не дождавшись вопроса. — Но сначала я должна завершить кое-какие дела в своем мире.

Аша лишь улыбается.

— Я разделю магию! Даю слово!

Она смотрит мне вслед.

— Конечно, леди Надежда.

Я в одиночестве иду через маковое поле и вниз по пыльной дорожке, укрывшейся под кружевным покровом ивовых деревьев. Их изящные листья склоняются к земле с мирным шелестом. Я глубоко дышу, стараясь очистить ум, но у меня ничего не получается. Во мне пустило корни предостережение Цирцеи. Я не должна уходить. Не стоит дважды повторять одну и ту же ошибку. Пиппа… Возможно, есть причина, почему она не смогла перейти на другую сторону. Возможно, есть еще шанс спасти ее… При этой мысли я замедляю шаг. Я почти дошла до конца тропы, но вдруг слышу отдаленный топот конских копыт.

Сквозь зеленый ивовый занавес я замечаю, как вдали мелькает что-то белое. Там лошадь? Или их десять? Сидят ли на них всадники? И сколько их? Листва волнуется, я больше ничего не вижу. Но топот приближается. Я подбираю подол ночной сорочки и бегу со всех ног, тропа жестко колотит меня по пяткам. Я проскальзываю между деревьями и вырываюсь на пшеничное поле, раздвигаю хлещущие меня колосья обеими руками. И продолжаю слышать топот… Сердце стучит в такт: «Не оглядывайся, не останавливайся, беги, беги, беги…»

Я уже у статуи трехликой богини, которая отмечает вход в древний тайный коридор. Хватая воздух открытым ртом, я огибаю угол постамента. Зигзагом несусь между вековыми камнями, между следящими за мной изображениями женщин. Впереди, на поросшем мхом склоне, нет никаких признаков двери. А позади — ровный стук копыт невидимых коней. Я бросаюсь к холму. «Откройся, откройся, откройся…»

Дверь наконец появляется, и я проталкиваюсь в нее, и топот затихает. Я бегу по туннелю, выбегаю на лужайку. Свет в туннеле гаснет, дверь исчезает, как будто ее никогда и не было.

На крыше школы Спенс сидят на своих местах горгульи, наблюдая за происходящим внизу. Лунные лучи словно давят на их темные спины, горгульи кажутся почти живыми, будто вот-вот расправят крылья и отправятся в полет.

Руки начинает покалывать, магия проносится по моим венам с такой силой, что я падаю на колени. Мощь невероятно велика. Она несется, как животное, уходящее от смертельной угрозы. Я пугаюсь; магия пожрет меня, если я не отпущу ее.

Пошатываясь, я добираюсь до розового сада и прикасаюсь к спящим бутонам. Там, где скользят пальцы, взрываются цветы, в такой симфонии цвета, какой я никогда прежде не видела: лепестки роз темно-красные, или огненно-розовые, или сочно-кремовые, а желтые — ослепляют, как солнце. Когда я наконец отступаю от кустов, весна пришла для каждого из них. И ко мне она явилась тоже, я чувствую себя восхитительно — я сильная и живая. Во мне играют краски и новая для меня радость.

— Это я сделала, — говорю я.

И рассматриваю руки так, словно они мне не принадлежат. Но они мои. И я пробудила ими розы, пробудила в своем мире. А ведь это только начало. С такой силой и предсказать невозможно, что я могу сделать, чтобы изменить то, что нужно, — для себя, для Фелисити и для Энн. А как только мы позаботимся о собственном будущем, мы наконец создадим союз племен в сферах.

Магия подталкивает меня к восточному крылу здания. Я кладу ладони на недостроенную башню и чувствую, как сквозь меня течет энергия, будто мы с землей стали единым целым. Вокруг возникают линии, как дороги, обозначенные на карте. Одна уходит вдаль, за пригорки, к лагерю рабочих. Другая, извиваясь, убегает через лес к церкви. Третья ползет в сторону старой пещеры, где мы впервые вошли в сферы. И рядом со мной эта линия светится ярче остальных. Время замедляет ход. Свет просачивается в щели по краям тайной двери. Я чувствую, как дверь притягивает меня. Я кладу на нее ладонь — и тело как будто взрывается от удара энергии.

Образы мчатся с такой скоростью, что я не в силах уловить их все; остаются лишь обрывки: амулет Евгении летит прямо в руки моей матери, туча черного песка несется мимо скалистых гор, дерево неописуемой красоты…

Так же внезапно поток энергии прекращается, и я падаю на землю. Ночь снова тиха и безмолвна, и только стук моего сердца нарушает ее покой.

Рассвет дает о себе знать розовыми сполохами в небе. Солнце медленно поднимается над вершинами деревьев, неся с собой новое утро — и новую меня.

 

Действие второе

ПОЛДЕНЬ

 

Глава 15

Весна уже стала чем-то большим, нежели робкое обещание, и теплые дни радостно заверяют нас, что зима наконец-то окончательно сдается. Британцы празднуют это событие со сказочным размахом. Наутро после того, как я повидала Пиппу, миссис Найтуинг и мадемуазель Лефарж грузят нас в поезд, и мы оживленно болтаем, сидя в брюхе огромного стального дракона, пока тот мчит через луга, над ним вьются длинные шлейфы черного дыма, на наших юбках и перчатках остаются пятна сажи. У Фелисити весьма дурное настроение из-за вчерашнего вечера, но я обещаю ей, что уж сегодня-то мы обязательно отправимся в сферы, и все сразу забыто. А поскольку Фелисити меня простила, Энн следует ее примеру.

Мы выгружаемся из поезда в маленьком городке и, волоча корзины для пикника, плетемся вместе с радостными компаниями деревенских жителей, фермеров, слуг, которым сегодня дали выходной, взволнованными детьми и мужчинами, ищущими работу, — и наконец добираемся до места, где устроена ярмарка по случаю дня весеннего равноденствия.

Торговые ряды раскинулись под открытым небом на полмили вперед. Каждая палатка и каждый лоток предлагают новый соблазн — румяные буханки хлеба, молоко с толстым слоем сливок, изящные чепчики и туфли… Мы жадно впитываем впечатления, иногда вознаграждая себя ломтиком острого чеддера или примеркой нарядного шарфика. Мы приехали сюда в лучших воскресных нарядах, полные надежд на дневные танцы и веселье. Даже миссис Найтуинг позволяет себе посмотреть веселое представление — петушиный бой.

В стороне несколько мужчин выстроились в ряд — они готовы наняться на работу, это кузнецы и пастухи. Здесь же топчется капитан какого-то корабля, вербующий молодых людей на морскую службу, обещающий им пищу и выпивку, а заодно и волнующие приключения. Каждая сделка завершается подписью, рукопожатием и пенни, выданным в знак заключения контракта.

Много людей приехали, чтобы прикупить домашнего скота. Они бродят между овечьими загонами и лошадиными стойлами, выслушивая объяснения продавцов.

— Да вам лучше все равно не найти, джентльмены! Уж это я вам обещаю! — ревет мужчина в кожаном фартуке и высоких ботинках, обращаясь к двум фермерам, рассматривающим его барана, награжденного какими-то призами.

Фермеры проводят ладонями по бокам животного. Баран громко блеет — я уверена, так он выражает полное смирение перед судьбой.

— Мне все это не нравится, — бормочу я себе под нос. — Ужасно некультурно.

В общем и целом здесь слишком шумно и пыльно, но в воздухе витает радость, веселятся все — и люди, и животные. Фермерские жены кричат во все горло: «Лучший во всей Англии сыр! Джем из черной смородины — сладкий, как материнский поцелуй! Жирный гусь, лучше не найти для ужина на праздник!»

В полдень мы устраиваемся перекусить на берегу реки, где собралось множество людей, желающих посмотреть лодочные гонки. Бригид приготовила для нас чудесный легкий завтрак: вареные яйца, ржаной хлеб с маслом, малиновый джем и пирог со смородиной. Мы с Энн щедро намазываем толстые горбушки маслом и джемом, а Фелисити хватает кусок пирога.

— Я получила письмо от матери, — говорит Фелисити, со счастливым видом запуская зубы в сладкий пирог.

— Обычно ты не так весело говоришь об этом, — замечаю я.

— Да ведь и она не часто предлагает мне такие грандиозные возможности, — уклончиво отвечает Фелисити.

— Отлично, — говорю я. — В чем дело, выкладывай!

— Мы увидим Лили Тримбл в театре Друри-Лейн, в «Макбете»!

— Лили Тримбл! — восторженно восклицает Энн, хотя рот у нее набит хлебом, но она быстро его проглатывает, поморщившись. — Тебе невероятно повезло!

Фелисити облизывает пальцы.

— Я бы взяла тебя с собой, Энн, но матушка ни за что мне этого не позволит.

— Да, я понимаю, — уныло говорит Энн.

Миссис Уортингтон не забыла, как Энн обманула всех, гостя в ее доме на Рождество. И неважно, что все мы приложили руку к тому, чтобы на время превратить Энн в дочь герцога. По мнению миссис Уортингтон, мы с Фелисити ни в чем не виноваты, мы просто стали жертвами дьявольского замысла Энн. Удивительно, во что только ни готовы поверить матери, несмотря на доказательства противоположного… во что угодно поверят, лишь бы самим оказаться ни при чем.

— Ты не можешь пойти с ней как ты сама, — говорю я. — Но можешь как кто-то другой.

Она недоуменно смотрит на меня.

— Магия, — шепчу я. — Неужели не понимаешь? Это будет нашим первым шансом изменить твое будущее.

— Ну да, прямо под носом у матушки, — усмехается Фелисити.

Но соблазн велик, и она готова участвовать.

— А что, если ничего не получится? — сомневается Энн.

— И разве из-за этого мы откажемся от попытки? — возражаю я.

Фелисити протягивает руку.

— Я с вами!

Энн кладет свою ладонь на ее, и я тоже.

— Ради будущего!

По толпе ярмарочных гуляк пробегает волнение. Гребцы приближаются. Люди толпятся на берегу, приветствуя их. Мы спускаемся по обрывистому склону, поближе к воде и подальше от пристального взгляда миссис Найтуинг. Три лодки состязаются за первенство, а остальные тянутся за ними следом. Мужчины закатали рукава рубашек до локтей, и когда они налегают на весла, мы видим, как напрягаются мускулы под загорелой кожей. Руки крепко сжимают весла, и они взлетают, все как одно, вверх-вниз, вверх-вниз, словно огромная машина, состоящая из мускулов и дерева. Движение гипнотизирует, и мы поддаемся его чарам.

— Ох, они такие сильные, правда? — мечтательно произносит Энн.

— Да, — соглашаюсь я. — Сильные.

— За которого из них ты хотела бы выйти замуж? — спрашивает Энн.

В моей памяти само собой вспыхивает лицо Картика, и я встряхиваю головой, чтобы прогнать мысль о нем, пока меня не охватила грусть.

— Я бы выбрала вон того, впереди, — говорю я, кивая на красивого мужчину со светлыми волосами и широкой грудью.

— Ох, да, он хорош. Как ты думаешь, у него найдется брат для меня? — спрашивает Энн.

— Да, — говорю я. — И вы проведете медовый месяц в Умбрии.

Энн смеется.

— Он, конечно же, богат.

— Само собой, — поддерживаю я игру; это поднимает мне настроение.

«Вот тебе, Картик!»

— А тебе кто нравится, Фелисити? — спрашивает Энн.

Фелисити почти не смотрит на гребцов.

— Никто.

— Да ты же их и не рассмотрела! — обижается Энн.

— Ну, как хочешь…

Фелисити вскакивает на большой камень. Сложив руки на груди, она пристально рассматривает мужчин.

— Хм… а вон тот явно лысеет. Парни в конце еще и усов-то не отрастили. А вон тот, что ближе всех к нам… боже мой, это уши или крылья?

Я хохочу во все горло. Энн хихикает, прикрыв рот ладонью.

— И особенно интересен вон тот, справа, — продолжает Фелисити, показывая на мужчину с круглым рыхлым лицом и большим красным носом. — У него такой вид, что любая девушка призадумается: а не лучше ли утопиться?

— Ну, он не так уж и плох, — говорю я, хихикая. — Не хуже прочих.

Это ложь. Во все времена мужчины оценивали нас по внешности, выбирая красоту, и мы сами ничуть не лучше в этом вопросе.

Глаза Фелисити опасно вспыхивают.

— Но, Джемма, разве я могу встать между тобой и твоей истинной любовью? Думаю, он достанется тебе.

— Думаю, нет!

— Ох, что ты, он твой! — дразнит меня Фелисити. — Только подумай о том, какие у вас будут страшненькие детишки! С огромными, толстыми, красными носами, как у него!

— Мне не вынести твоей зависти, Фелисити. Можешь забирать его. Прошу! Я даже настаиваю!

— Ох, нет, нет! Я недостойна такого чуда. Он должен принадлежать только тебе.

— Да лучше я сдохну!

— Это будет самым легким выходом.

Фелисити подпрыгивает и машет носовым платком.

— Добрый день! — кричит она.

Чересчур дерзко, надо заметить.

— Фелисити!

От смущения у меня срывается голос. Но поздно. Мы привлекли к себе всеобщее внимание, и деваться некуда. Гонки забыты, лодки плывут, как им вздумается, а гребцы кричат и машут руками юным леди, стоящим под обрывом.

— Вот вы, сэр! — громко говорит Фелисити, показывая на незадачливого гребца. — Моя дорогая подруга слишком скромна, чтобы высказать свое восхищение вами. Поэтому мне ничего не остается, кроме как сделать это за нее!

— Фелисити!

Я бросаюсь за обломок скалы, чтобы спрятаться.

Бедный парень встает в лодке, и я с грустью вижу, что он и весь так же широк, как его лицо, — это скорее бочонок в штанах, чем мужчина.

— Я был бы счастлив представиться этой леди, если бы она была так добра и показалась.

— Ты слышишь, Джемма? Джентльмен желает представиться тебе.

Фелисити дергает меня за руку, пытаясь вытащить из-за камня.

— Прекрати! — шиплю я, отшатываясь.

Эта глупая игра далеко зашла.

— Боюсь, она чересчур застенчива, сэр. Может, вы сами попытаетесь?

Мужчина начинает декламировать какое-то стихотворение, сравнивая меня с летним днем.

— «Но ты куда милее и более нежна…» — завывает он и вдруг запинается. — Скажите мне ваше имя, прекрасная леди!

И прежде чем я успеваю себя остановить, с языка срывается:

— Мисс Фелисити Уортингтон!

— Дочь адмирала Уортингтона?!

— Именно так! — кричу я.

Теперь уже Фелисити дергает меня за руку и умоляет замолчать. В пылком желании поговорить с нами еще двое мужчин вскакивают на ноги, лишая лодку равновесия. С громким криком они летят в воду, к немалому удовольствию остальных.

Хохоча как сумасшедшие, мы бежим вдоль обрыва, чтобы спрятаться за высокой зеленой изгородью. Смех — дело весьма заразительное; как только мы немного успокаиваемся, кто-нибудь хихикает опять, и все начинается сначала. Наконец мы падаем на траву, мартовский ветерок овевает наши лица, принося с собой веселый шум отдаленного праздника.

— Мы просто ужасно себя вели! — говорит Энн, продолжая хихикать.

— Зато повеселились, — отвечаю я.

Над нашими головами плывут пухлые облака, грозящие дождем.

В голосе Энн вдруг звучит нотка опасения.

— Как вы думаете, Господь накажет нас за такой дурной поступок?

Фелисити строит «бриллиант» из больших и указательных пальцев. И смотрит сквозь него на солнце.

— Если Господу больше нечем заняться, кроме как наказывать школьниц за глупое баловство, тогда я не вижу в нем смысла.

— Фелисити! — вскрикивает Энн, собираясь выбранить подругу, но останавливается. — Джемма, а ты действительно думаешь, что мы могли бы изменить свою жизнь с помощью магии?

— Мы попробуем. Я уже чувствую себя более живой. Проснувшейся. А вы?

Энн улыбается.

— Когда во мне магия, у меня возникает чувство, что я могу абсолютно все.

— Все… — бормочет Фелисити.

Она поворачивается на бок, опирается на локоть и превращается в прекрасную букву S.

— А как насчет Пиппы? Что мы можем сделать для нее?

Я вспоминаю Пиппу в воде, бьющуюся в отчаянии, неспособную перейти на другую сторону бытия.

— Я не знаю. Я не знаю, может ли магия изменить ее судьбу. Они говорят…

— Они говорят, — насмешливо фыркает Фелисити. — Мы говорим! Ты теперь владеешь всей магией, Джемма! Конечно, мы можем что-то изменить и в сферах тоже. И для Пиппы.

У меня в голове звучат слова горгоны: «Она не должна снова ошибиться».

Рядом со мной в траве барахтается божья коровка, упавшая на спину. Я переворачиваю ее кончиком пальца, и она ползет между травинками, а потом снова застревает.

— Я слишком мало знаю о сферах, о магии и об Ордене, — говорю я, — только то, что мне рассказали разные люди. И пришла пора самим разобраться, что возможно, а что нет.

Фелисити кивает.

— Разумно.

Мы лежим в траве, солнце согревает уставшие за зиму лица, и это уже само по себе — волшебство.

— Мне хотелось бы, чтобы так было всегда, — вздыхает Энн.

— Может, и будет, — говорю я.

Мы лежим рядом, держимся за руки и следим за облаками, счастливыми леди, плывущими в небе в развевающихся юбках, они словно танцуют и приседают в реверансах, постепенно превращаясь во что-то совершенно новое.

После полудня деловая активность на ярмарке начинает спадать, некоторые торговцы закрывают палатки. Пришло время для танцев и развлечений. Жонглеры приводят детей в благоговейный восторг, как будто отрицая закон притяжения. Мужчины заигрывают с девушками-служанками, наслаждаясь редким отдыхом от повседневного тяжелого труда. Труппа мимов дает представление — это история святого Георгия. Поскольку близится Пасха, в дальнем конце ярмарочной территории, на лужайке рядом с тем местом, где нанимают рабочих, дают какую-то нравоучительную пьесу. Миссис Найтуинг тащит нас туда, чтобы мы посмотрели, и мы стоим в толпе, наблюдая, как паломники на сцене сражаются с тьмой в своих душах, пробираясь к свету.

Я краем глаза вдруг замечаю Картика, подошедшего к капитану, и у меня внутри все обрывается.

— Фелисити, — шепчу я, дергая подругу за рукав. — Я только что видела Картика. Я должна с ним поговорить. Если меня станут искать Найтуинг или Лефарж, скажи, что я пошла посмотреть петушиные бои.

— Но…

— Пожалуйста!

— Только не задерживайся.

Я стремительно, как заяц, бросаюсь сквозь толпу и застаю Картика, когда он обменивается рукопожатием со шкипером, закрепляя сделку. У меня падает сердце.

— Извините, сэр. Могу я с вами поговорить?

Мое близкое знакомство с индийцем привлекает внимание фермерш, которые, судя по всему, принимаются гадать: что общего может быть у хорошо одетой девушки с каким-то язычником?

Я бросаю косой взгляд на капитана.

— Вы отправляетесь в плавание?

Картик кивает.

— Корабль британских военно-морских сил «Орландо». Он выходит из Бристоля через шесть недель, и я буду на нем.

— Но… матрос? Ты же говорил, что тебе не нравится море, — говорю я.

При воспоминании о той ночи, когда я впервые встретилась с Картиком в церкви, в горле встает ком.

— Если море — это все, что придется вытерпеть, меня это устроит.

Картик достает из кармана потрепанный красный платок, тот самый, который мы использовали как сигнальный флажок. Когда мне было необходимо поговорить с Картиком, я пристраивала этот платок на окне спальни, а он привязывал его к ветке ивы под окном, если я была нужна ему. Картик прижимает платок к щеке.

— Картик, что произошло? — шепчу я. — Когда мы расстались в Лондоне, ты клялся в преданности мне и союзу!

— Того человека больше нет, — отвечает Картик, и его глаза темнеют.

— Это как-то связано с братством Ракшана? А как насчет твоих разговоров о судьбе и…

— Я больше не верю в судьбу, — перебивает меня Картик, его голос дрожит. — И если ты припоминаешь, я больше не состою в братстве Ракшана. Я человек без места в жизни, и море отлично мне подойдет.

— Но почему бы тебе не отправиться со мной в сферы?

Голос Картика превращается в едва слышный шепот:

— Я никогда не увижу сферы. Никогда.

— Но почему?

Картик прячет глаза.

— У меня есть причины.

— Так объясни, какие именно?

— Это мои причины, и только мои.

Он разрывает платок на две части и одну кладет мне в ладонь.

— Вот, возьми это. Чтобы напоминал обо мне.

Я смотрю на комок старой ткани. Мне хочется швырнуть его в лицо Картику и гордо уйти прочь. Но вместо того я крепко сжимаю обрывок, ненавидя себя за слабость.

— Ты станешь отличным моряком, — резко говорю я.

Солнце клонится к закату, когда мы возвращаемся в школу Спенс, нагруженные покупками с ярмарки. Рабочих мистера Миллера уже отпустили после дневных трудов. Грязные и насквозь пропотевшие, они складывают инструменты на телегу и умываются из ведер с водой, которые принесли судомойки. Бригид предлагает им холодный лимонад, и мужчины пьют его жадными глотками. Миссис Найтуинг вместе с мастером отправляется проверить результаты дня.

— Ох, мистер Миллер, сэр, — кричит рабочий, — смотрите, тот старый камень в земле! Он раскололся точно пополам!

Мистер Миллер подходит к камню и приседает на корточки, чтобы рассмотреть его как следует.

— Ай-ай, — говорит он, хлопая себя грязной ладонью по крепкому бедру, — вот не понимаю, как это случилось? Он же выглядел таким здоровенным, крепким!

Мастер поворачивается к миссис Найтуинг:

— Он тут как бельмо на глазу, миссус. Может, нам лучше его убрать?

— Очень хорошо, — соглашается миссис Найтуинг, небрежно взмахивая рукой.

Мужчины хватаются за лопаты и кирки и погружают их во влажную землю вокруг камня. Я сдерживаю дыхание, гадая, не откроется ли от их усилий тайная дверь и не повлияет ли все это на возможность войти в нее. Но я ничего не могу поделать, только надеяться. Мужчины высвобождают обломки камня, чтобы погрузить их на телегу.

— Может, удастся продать его где-нибудь, — задумчиво бормочет мистер Миллер.

Из леса к ним спешит, спотыкаясь, мать Елена.

— Вы не должны этого делать! — кричит она, и я догадываюсь, что она пряталась за деревьями и наблюдала.

От ее крика меня пробирает дрожь, хотя я и не понимаю толком, почему. Мать Елена безумна; она постоянно говорит что-нибудь странное.

Но на мужчин ее слова подействовали. Они перестают копать.

— Эй, ну-ка за дело! — прикрикивает на них мистер Миллер. — А ты, цыганка… нам уже тут надоели эти твои суеверия!

— Уходи отсюда, матушка! — говорит Бригид, направляясь к старой женщине.

Но мать Елена не ждет ее. Она поворачивает назад.

— Два пути, — бормочет цыганка. — Два пути. Ты навлечешь проклятие на всех нас.

 

Глава 16

Нам не приходится ждать полуночи, чтобы сбежать из школы Спенс. Все настолько устали после ярмарки, что я слышу храп и громкое сопение даже в коридоре. Но мы трое чувствуем себя куда бодрее обычного, мы в предвкушении. Мы собираемся в большом холле. Я снова пытаюсь вызвать дверь света, но, похоже, у меня опять ничего не получится. Я чувствую, как радостное ожидание Фелисити и Энн переходит в отчаяние, поэтому решаю выбрать другой путь.

— Идемте, — говорю я и веду своих подопечных на лужайку перед школой.

Ночь кажется живой, дышащей, полной возможностей. Безоблачное небо подмигивает тысячами звезд, они как будто подстрекают нас. Луна устроилась среди них, толстая и довольная.

Я протягиваю руку и мысленно вызываю дверь. От бурлящей во мне энергии рука дрожит. Тайный портал появляется перед нами, светясь, такой же, как прежде, и я вздыхаю с облегчением.

— Чего мы ждем? — спрашивает Фелисити, усмехаясь.

Мы наперегонки бежим к двери, врываемся в светящийся коридор. И выходим в сферах.

Рука об руку мы идем по тропе между камнями, стараясь, чтобы нас никто не заметил, высматриваем признаки опасности.

— Ох, твари Зимних земель! — нараспев произносит Фелисити, когда мы приближаемся к Пограничным землям. — Выходите, где вы там прячетесь!

Энн шикает на нее.

— Я н-не думаю, что нам стоит…

— Да разве ты не видишь, что они исчезли? Или с ними что-то случилось. Может быть, когда Джемма забрала магию из Храма, им пришел конец?

— Тогда почему Пип…

Я резко умолкаю.

— Потому что она — не одна из них! — огрызается Фелисити.

Мы подходим к колючей изгороди, окружающей Пограничные земли. На этот раз мы с большей легкостью избегаем ее ловушек и пробираемся сквозь заросли, даже не оцарапавшись.

— Уух-ут! Уух-ут!

Крик разносится по всему синеватому лесу. Бесси Тиммонс и Мэй Саттер, с палками в руках, выскакивают из-за деревьев, Фелисити взвизгивает.

— Вам незачем так делать, — говорит она. — Это всего лишь мы.

— Осторожность не помешает, — отвечает Бесси.

— Я не желаю терпеть их фамильярность, — шепчет мне Фелисити. — И их вульгарность тоже.

Пиппа машет нам рукой, высунувшись из окна башни.

— Эй, не уходите… я спускаюсь!

— Пиппа!

Фелисити спешит к дверям замка. Мерси открывает, приветствуя нас. Замок кажется немного более аккуратным, чем в прошлый раз. Тут сделали небольшую уборку. Полы подметены, разожжен огонь в очаге. Стало почти уютно. Даже лианы не выглядят такими пугающими, смертельно ядовитые цветы вспыхивают пурпуром на фоне осыпающихся камней.

В комнату вбегает Пиппа.

— Я увидела вас у ежевичной стены! Я секунды считала, дожидаясь, пока вы сюда дойдете… двести тридцать две, если хотите знать!

Пиппа снова одета в лохмотья, но в остальном выглядит чудесно. Похоже, магия задержалась в ней, что кажется мне удивительным, потому что когда я одариваю магией Фелисити или Энн, она держится в лучшем случае несколько часов.

— Ты просто сияешь! — восклицает Фелисити, обнимая Пиппу.

Та бросает на меня застенчивый взгляд.

— Да! Должно быть, это от радости, что я снова воссоединилась с моими подругами, потому что я чувствую себя совершенно чужой среди здешних девушек. Ох, Джемма, ты не поможешь мне добавить дров в огонь?

— Конечно, — отвечаю я, делая вид, что не замечаю удивленного взгляда Фелисити.

Пиппа ведет меня за гобелены, в старую церковь.

— Ну, как ты? — спрашиваю я.

Губы Пиппы дрожат.

— А как я должна быть? Я обречена жить здесь вечно. Вечно оставаться в одном и том же возрасте, в то время как мои подруги будут взрослеть и забудут обо мне.

— Мы не забудем о тебе, Пиппа, — возражаю я, но и сама чувствую, что это слишком похоже на ложь.

Пиппа кладет ладони на мою руку.

— Джемма, я снова ощутила магию, и это дает мне надежду. Но она уже ускользает.

Пиппа показывает на свое потрепанное платье.

— Ты можешь дать мне еще? Столько, чтобы мне хватило духа на то время, пока я пытаюсь примириться с судьбой? Прошу тебя!

— Я… я не могу делать это вечно, — запинаясь, говорю я.

Я боюсь того, что случится, вне зависимости от того, что я выберу.

— Я и не просила тебя делать это вечно.

Пиппа берет из чаши высохшую ягоду и кладет ее в рот, скривившись.

— Да и в любом случае, ты ведь сама это предложила. Пожалуйста, Джемма! Для меня это означает целый мир. Если уж я должна терпеть это место…

Она смахивает слезы, и я чувствую себя последней дрянью, а не подругой. При всем том, что я постоянно твержу о возможности изменить что угодно, почему я так беспокоюсь насчет Пиппы? Если я смогла так сильно изменить ее, разве это не означает возможность нового мира, новой надежды без границ?

— Дай мне руки, — говорю я, и Пиппа обнимает меня.

— Я этого не забуду, — говорит она, целуя меня в щеку, но тут же хмурится. — А ты не можешь на этот раз дать мне побольше, чтобы она подольше продержалась?

— Я не могу управлять тем, как долго продержится магия, — объясняю я. — Я ведь только еще учусь ее понимать.

Мы беремся за руки, и снова между нами возникает связующая нить. Я чувствую все, что чувствует Пиппа. Я вижу ее в чудесном бальном платье, радостно танцующей с подругами, кружащейся в объятиях Фелисити, непрерывно смеющейся. Однако под всем этим, в глубине, есть что-то еще. Что-то тревожащее… и я прерываю контакт.

— Ну вот, — говорю я, надеясь, что она не заметит нервозности в моем голосе.

Пиппа вскидывает руки над головой и облизывает губы, начавшие розоветь. Изменения в ней теперь происходят быстрее, и они более сильные. Глаза Пиппы сияют.

— Ведь я прекрасна?

— Ты самая прекрасная девушка на свете, — говорю я, и это чистая правда.

— Ох, Джемма, спасибо тебе!

Она снова обнимает меня, как благодарный ребенок, и я поддаюсь ее чарам.

— Всегда рада помочь, Пиппа.

Пиппа несется в центральный холл, ее взгляд горит.

— Дорогие мои!

Бесси встает, будто Пиппа — ее горячо обожаемая повелительница.

— Мисс Пиппа! Ты выглядишь потрясающе!

— Я и чувствую себя потрясающе, Бесси. По сути, я переродилась. Смотри!

Она кладет ладони на шею Бесси, и под ними внезапно возникает изумительная камея на бархатной ленте.

— Поверить не могу! — вскрикивает Бесси.

— Да, я обладаю магией! — говорит Пиппа, оглядываясь на меня. — Мне ее даровала Джемма. В ней теперь скрыта вся сила сфер.

Фелисити бросается ко мне и целует в щеку.

— Я так и знала, что ты сделаешь что-нибудь для нее! — шепчет она.

Девушки задают мне миллион вопросов: откуда взялась эта магия? Как она действует? Что она может?

— Мне и самой хотелось бы все это знать, — отвечаю я, качая головой. — Иной раз она воистину велика. А иногда я ее едва ощущаю. И, похоже, надолго она не задерживается.

— А ты можешь и нам ее дать? — спрашивает Мэй.

Ее глаза сверкают, как будто я в силах изменить для них все.

— Я… я, пожалуй… — бормочу я.

Я вдруг понимаю, что не хочу отдавать слишком много магии. Что, если моя сила от этого уменьшится? Что, если я потом не смогу помочь подругам в нашем мире?

Фабричные девушки смотрят на меня, не отводя глаз. Бесси Тиммонс наконец фыркает:

— Нет, конечно, она не захочет делиться с нами.

— Это неправда, — возражаю я, но в глубине сердца понимаю, что она не так уж и ошибается.

Но почему бы и им тоже не получить частичку магии? Не потому ведь, что они работали на фабрике? И не потому, что говорят не так, как я, что у них простонародный выговор?

— Мы ведь не леди, как они, Бесси, — кротко произносит маленькая Вэнди. — Нам и ждать этого не следует.

— Да, вам не следует этого ожидать, — говорит Фелисити таким тоном, как будто общается со слугами.

Пиппа подпрыгивает, топча выросшие на полу сорняки.

— Да я сама дам тебе магию, Мэй! Ну-ка, протяни руки!

— Что-то я ничего не чую, — говорит Мэй через несколько мгновений.

И я радуюсь, что они все не могут ощутить мое облегчение. Похоже, магией могу распоряжаться только я.

На лице Пиппы отражается разочарование.

— Ну, похоже, она досталась только мне. Если бы я могла, моя дорогая, я бы с тобой поделилась.

— Я знаю, что ты так бы и сделала, мисс Пиппа, — говорит упавшая духом Мэй.

Мне становится стыдно. Глядя на ужасные ожоги и плачевное состояние девушек, как я могу быть настолько черствой, чтобы отказать им в капельке счастья?

— Хорошо. Давайте немножко повеселимся, пока мы здесь, ладно?

Я соединяю руки с их руками — только Вэнди отказывается, заявляя, что не хочет играть. Вскоре все до краев полны сияющей силы, и даже стены не могут выдержать наш ликующий крик. Они потрескивают и стонут, и только лианы не дают им рухнуть.

Фелисити и Энн показывают девушкам, как превратить их изодранные юбки в роскошные шелковые платья, расшитые бисером и украшенные кружевом, как те, что поступают из лучших парижских магазинов.

Веселятся все, кроме Вэнди. Она сидит в углу, съежившись, прижав колени к груди.

Я сажусь рядом с ней на холодный, поросший сорной травой пол.

— В чем дело, Вэнди?

— Мне страшно, — говорит она, крепче обхватывая ноги.

— Чего ты боишься?

— Боюсь желать слишком многого, мисс.

Она вытирает нос рукавом.

— Ты сказала, это не может длиться вечно. Но что, если я, попробовав…

По грязной щеке сползает слеза.

— Что, если я не смогу вернуться к тому, что есть?

— Моя учительница как-то раз сказала, что мы вообще не можем вернуться к прежнему; мы можем только двигаться вперед, — говорю я, повторяя слова мисс Мур, когда она была еще для меня мисс Мур, а не Цирцеей. — Ты и не должна этого делать.

Вэнди кивает.

— Может, и мне можно получить капельку? Не слишком много.

Я передаю ей чуть-чуть магии, и когда чувствую, как она отшатывается от меня, сразу останавливаюсь.

— Итак, Вэнди, с чего хочешь начать? С бального платья? Рубиновых серег? Или тебе хочется принца?

Я тяжело сглатываю и касаюсь ее невидящих глаз.

— Или… я могла бы попробовать…

— Да, мисс, пожалуйста!

Я накрываю ее глаза ладонью и направляю магию к цели.

— Как оно… — начинаю я.

Губы Вэнди сжимаются в тонкую линию.

— Прости, мисс…

— Ты ничего не видишь?

Она качает головой.

— Было слишком дерзко надеяться.

— Надеяться можно всегда, — возражаю я.

У меня тяжело на сердце. Вот и первое ограничение магии: она, похоже, не может исцелять.

— Хочешь что-нибудь еще? Что угодно.

— Я тебе покажу, — говорит она и берет меня за руку.

Нащупывая дорогу, она выводит меня наружу, ведет вокруг замка к маленькой травянистой лужайке, тронутой морозом. Она опускается на колени, прижимает ладони к земле. Под ее руками вырастает прекрасная белая роза. Лепестки по краям обведены кроваво-красным.

Вэнди глубоко вдыхает. Осторожная улыбка трогает ее губы.

— Она здесь?

— Да, — говорю я. — Она прекрасна.

— Мама продавала розы в пабе. Мне всегда нравилось, как они пахнут.

Маленький рыжеватый кролик скачет мимо, обнюхивая траву.

— Вэнди, — шепчу я, — замри!

Я смахиваю иней с пучка горьких трав и протягиваю траву кролику. Удивленный, он подбирается поближе, и я хватаю его.

— Потрогай!

Я опускаю его на землю рядом с Вэнди. Она гладит теплую шкурку, и ее лицо освещается улыбкой.

— Как мы его назовем? — спрашиваю я.

— Нет, ты сама должна дать ему имя, — возражает Вэнди.

— Отлично.

Я смотрю на сморщенный нос зверька.

— В нем есть что-то благородное и надменное. Думаю, мистер Дарси.

— Мистер Дарси. Мне нравится.

Я сооружаю клетку из веток, лиан и небольшого количества магии и сажаю кролика в нее. Вэнди хватает клетку так, словно в ней заперты все ее самые прекрасные мечты.

Хотя нам и тяжело прощаться, наше время подходит к концу, мы должны возвращаться в свой мир. Мы обнимаемся, давая друг другу обещание увидеться завтра, и Пиппа с девушками провожают нас до самой ежевичной стены. Мы идем к тайной двери, земля вдруг содрогается от стука лошадиных копыт.

— Бежим! — кричу я. — Быстрее!

— В чем дело? — спрашивает Энн.

Мы мчимся со всех ног, отвечать некогда.

— Они нас отрезают от двери, — кричу я. — В сад!

Мы бежим еще быстрее, а всадники преследуют нас, и нам, конечно же, от них не уйти. Когда впереди показывается река, они нас окружают.

— Примени магию! — умоляет Фелисити.

Но я настолько испугана, что не могу управлять силой. Она просто несется сквозь меня, и я падаю на колени.

Величественные кентавры выходят из-за высоких папоротников. Впереди тот, которого зовут Креостусом. Он не любит смертных вообще, и в особенности ему не нравлюсь я.

— Привет, жрица! Мне казалось, ты должна была навестить мой народ.

— Да. Я и собиралась это сделать, — лгу я.

Он складывает мускулистые руки на широкой груди и окидывает меня презрительным взглядом. У него очень густые брови, а узкая маленькая бородка кажется чем-то вроде запятой под широкой бессердечной улыбкой. От него пахнет землей и потом.

— Ну разумеется, ты собиралась.

— Все готово, высокая госпожа. Я прямо сейчас доставлю тебя к Филону!

Из-за поворота реки появляется горгона, и я понимаю, что она приложила ко всему этому руку. Горгона хочет, чтобы я создала наконец союз племен, любой ценой.

— Ну вот, видишь? Мы как раз туда и собирались, — говорю я кентавру и бросаю на горгону многозначительный взгляд, на который она не обращает внимания.

Она опускает крыло-борт, не сводя пристального взгляда с кентавра.

Креостус пропускает Фелисити и Энн, но мне преграждает дорогу. Он наклоняется к моему уху, от хриплого шепота кожа покрывается мурашками.

— Предашь нас, жрица, и очень об этом пожалеешь.

Когда я поднимаюсь на палубу, Фелисити отводит меня в сторонку.

— Мы действительно должны куда-то идти с этим козлом-переростком?

Я вздыхаю.

— А что, у нас есть выбор?

— А что, если они намерены создать союз прямо сейчас, до того, как у нас появилась возможность что-то изменить? — спрашивает Энн, и я понимаю, что она говорит обо всей своей жизни.

— Это всего лишь обсуждение, — говорю я подругам. — Пока что ничего не решено. Магия все еще только наша.

— Очень хорошо, — кивает Фелисити. — Но, пожалуйста, давай не будем там задерживаться. И мне не хочется сидеть рядом с Креостусом. Он слишком мерзок.

Мы плывем по реке, изо всех сил стараясь не замечать Креостуса и его кентавров, которые следят за каждым нашим движением, как будто мы можем спрыгнуть с корабля и убежать. Наконец горгона минует знакомый поворот к лесу, где живут местные народцы. Занавес светящейся воды скрывает их остров. Корабль раздвигает этот занавес, мы проплываем сквозь прохладный свежий туман, он оставляет на коже драгоценные капли, превращая нас в золотых девушек.

Потом туман поднимается. Мы видим зеленеющий берег, к которому подступает лес, густые травы выглядят заманчиво, как пуховая постель. Когда наш массивный корабль причаливает, лесные ребятишки прекращают игры и подходят поближе, разинув рты глядят на ужасающее чудо — горгону. Горгоне не нравится их внимание. Она поворачивается к детворе и заставляет змей на голове подняться и зашипеть; змеи тянутся к любопытным, красные раздвоенные языки выскакивают из-за острых зубов. Дети визжат и бегут под деревья.

— Не очень-то это любезно с твоей стороны, — браню я горгону.

Я все еще злюсь из-за того, что она донесла Филону о нашем приходе.

— Язычники, — отвечает горгона шипящим голосом. — Не лучше жаб.

— Это всего лишь дети!

— Мне при рождении не досталось материнского инстинкта, — бормочет горгона.

Змеи успокаиваются. Горгона закрывает глаза и больше не произносит ни слова.

Плавающие в воздухе огоньки, что живут в лесу, мигают нам, манят, зовут за собой. Они ведут нас между высокими деревьями, от которых пахнет рождественским утром. От пряного аромата у меня начинает течь из носа. Наконец мы добираемся до хижин под соломенными крышами. Какая-то женщина с кожей цвета сумерек тяжело бредет мимо нас, она тащит ведра с мерцающей радугами водой. Она замечает мой взгляд — и представьте, мгновенно меняется, вдруг превращаясь в мою копию.

— Джемма! — вскрикивает Энн.

— Как ты это сделала? — спрашиваю я.

Очень странно видеть саму себя не в зеркале.

Женщина улыбается — моя улыбка на другом лице! — и снова изменяет вид, превращаясь в копию Фелисити, с точно такими же пухлыми губами и очень светлыми волосами. Фелисити это совсем не веселит. Она поднимает камень и подбрасывает его на ладони.

— Прекрати немедленно, или пожалеешь!

Женщина возвращается к первоначальному виду. Резко, хрипло хихикнув, она поднимает полные блеска бадейки и уходит.

На краю деревни нас встречает Филон. Это существо представляет собой нечто среднее между мужчиной и женщиной, у него длинное худощавое тело и темная пурпурная кожа. Сегодня Филон одет в плащ из сочных весенних листьев. Их глубокий оттенок подчеркивает зелень его больших миндалевидных глаз.

— Так, значит, ты наконец-то пришла, жрица. Я уже решил было, что ты о нас забыла.

— Я ничего не забыла, — бормочу я.

— Рад это слышать, — говорит Филон, переглядываясь с Креостусом. — Нам было бы очень неприятно думать, что ты не более добра к нам, чем те жрицы Ордена, которые приходили до тебя.

— Я пришла.

— Хватит обмениваться любезностями, — рычит Креостус.

Мы идем за гибким, грациозным Филоном — в низкую хижину с соломенной крышей, ту самую, где встретились с ним впервые. Здесь все так, как я запомнила: на полу лежат толстые тюфяки из золотистой соломы. В комнате еще четыре кентавра и с полдюжины лесных жителей. Я не вижу среди них Аши или еще кого-нибудь из неприкасаемых, но, возможно, они уже идут сюда.

Я сажусь на тюфяк.

— Я видела неподалеку женщину, которая прямо у меня на глазах меняла вид. Как она это делает?

Филон наливает в серебряный кубок красную жидкость.

— А… Неела. Да, она у нас — меняющая облик.

— Меняющая облик? — повторяет Энн.

Она с трудом пробирается между тюфяками. И дважды валится на меня, пока наконец не находит ровное место в середине.

— Мы все обладали способностью приобретать разные формы. Это нам неплохо помогало в вашем мире. Мы могли становиться существами из фантазий смертных. Иногда смертные желали последовать за нами в этот мир, чтобы стать нашими игрушками. Но это не нравилось Ордену и братству Ракшана.

Филон говорит все это без сожаления или раскаяния.

— Вы похищали смертных из нашего мира! — ужасаюсь я.

Филон делает глоток из кубка.

— У смертных всегда был выбор. И они сами хотели пойти с нами.

— Вы их зачаровывали!

Тонкие губы Филона дергаются в усмешке.

— Они сами хотели быть зачарованными.

Филон вообще-то был нашим союзником, но то, что я узнала, тревожит меня, и я пытаюсь понять, кому, собственно, дала обещание.

— Эта сила во многих из нас умерла от того, что ею не пользовались. Но в некоторых, как в Нееле, она сохранилась.

Сумеречная женщина входит в хижину. Она переводит взгляд с нас на Филона, потом на Креостуса, и что-то говорит Филону на их языке. Филон отвечает на нем же, и женщина, подозрительно покосившись на меня, садится рядом с Креостусом. Она кладет руку ему на спину и перебирает мягкую шерсть. Филон в два длинных шага пересекает комнату и устраивается в большом кресле из пальмовых листьев. Это странное существо достает откуда-то трубку и курит, пока его глаза не становятся нежными и стеклянными.

— Мы должны обсудить будущее сфер, жрица. Мы оказали тебе помощь, когда ты в ней нуждалась. Теперь мы ждем вознаграждения.

— Пора создать союз, — громыхает Креостус. — Мы должны пойти к Храму и там соединить руки. Тогда магия будет принадлежать всем нам, и мы станем жить так, как сочтем нужным.

— Но есть и другие соображения, — говорю я.

Мысль о том, что здешние жители уводили к себе смертных ради развлечения, не дает мне покоя.

— Какие соображения? — спрашивает Филон, вскинув бровь.

— Неприкасаемые, — напоминаю я. — Где они? Им тоже следует быть здесь.

— Неприкасаемые! — Неела сплевывает. — Ба!

Филон резко выдыхает, и комнату затягивает туманом.

— Я посылал за ними. Они не пришли и, насколько я знаю, не придут.

— Почему?

— Они страшатся перемен, — отвечает Филон. — Они привыкли служить, не задавая вопросов.

— Они просто трусы! — ревет Креостус. — Они всегда были рабами Ордена, эти грязные болячки! Я бы вообще очистил от них сферы, если бы мог!

— Креостус! — укоризненно произносит Филон.

Он предлагает кентавру трубку. Тот фыркает и отталкивает ее. Филон безмятежно делает новую затяжку, потом еще — и наконец вся комната заполняется крепким пряным ароматом, от которого кружится голова.

— В сферах живет много разных племен, жрица. Тебе никогда не привести их к согласию.

— Откуда нам это знать, если ты даже не сказал неприкасаемым о нашей встрече? — обвиняющим тоном произносит Фелисити.

Филон выпускает клуб дыма прямо ей в лицо. Фелисити кашляет, а потом вскидывает голову, ожидая еще порции странного аромата.

— Придется поверить мне на слово, — отвечает ей Филон.

Креостус беспокойно мечется по комнате.

— Да почему мы должны делиться с этим сбродом, с неприкасаемыми? Отбросы Ордена. Хилые трусы. Они заслужили свою судьбу.

Неела сидит рядом с Филоном и гладит шелковистые волосы существа.

— Пусть докажет свою преданность нам. Вели ей прямо сейчас отвести нас к Храму.

— Я не стану соединять с вами руки, пока не поговорю с Ашей, — возражаю я.

От дыма язык у меня слегка заплетается.

Креостус вспыхивает гневом. Он пинает копытом какой-то столик, и тот разлетается в щепки.

— Опять сплошные увертки, Филон! Когда ты наконец поймешь, что тебе не удастся договориться с этими ведьмами?

— Они заберут всю магию себе, а нас к ней и не подпустят, — шипит Неела.

Креостус смотрит на нас так, словно готов втоптать в пыль.

— Надо нам было раньше о себе позаботиться!

Неела таращится на меня.

— Она предаст нас так же, как все другие. Откуда нам знать, что она уже не договорилась с Орденом?

— Ньим сьятт!

Голос Филона сотрясает хижину, стены дрожат. Все сразу утихают и съеживаются. Креостус склоняет голову. Филон выпускает очередной огромный клуб дыма и смотрит на меня кошачьими глазами.

— Ты обещала поделиться с нами силой, жрица. Ты берешь назад свое слово?

— Нет, конечно же, нет! — говорю я.

Но я ни в чем не уверена. Я боюсь, что слишком быстро доверилась этим существам и слишком много им наобещала.

— Я только прошу дать мне еще немного времени, чтобы лучше разобраться в сферах и в моих обязанностях.

Неела скалится.

— Ей нужно время, чтобы организовать заговор против нас.

Креостус подходит ко мне. Он огромен и устрашающ.

— Я пока могу вам предложить временную магию, — говорю я, чтобы как-то их задобрить. — Небольшой дар в знак доброй воли.

— Дар? — огрызается Креостус. — Это не то же самое, что владеть ею! Быть одаренным — не то же самое, что стать обладателем! Мы что, должны вымаливать у тебя магию, как вымаливали у Ордена?

— Я не Орден! — возражаю я.

Я вся дрожу.

Взгляд Филона холоден.

— Ты так утверждаешь. Но становится все труднее и труднее понять разницу.

— Я… я хочу только помочь.

— Нам не нужна твоя помощь, — фыркает Неела. — Мы хотим получить свою законную долю. Мы хотим наконец-то сами управлять своей жизнью.

— Мы могли бы иметь больше, нежели чуть-чуть, жрица, — говорит Филон. — Но делай то, что должна. Мы дадим тебе время…

— Но, Филон!.. — взрывается Неела.

— Мы дадим тебе время, — повторяет Филон.

Он в упор глядит на Неелу. Она отступает к Креостусу, сжигая нас взглядом.

— Но я не буду чувствовать себя спокойно до тех пор, жрица, — продолжает Филон. — У меня есть долг перед моим народом. Так что скоро мы опять встретимся — как друзья или как враги.

— Но ты ведь не собираешься объединяться с этими ужасными тварями? — спрашивает Фелисити, когда мы идем между высокими деревьями к берегу реки и горгоне.

— А что я могу поделать? Я дала им слово.

Да, теперь я об этом сожалею. Мысли у меня такие же туманные, как горизонт, движения замедлены. Я вдыхаю свежий запах листвы, чтобы выгнать из головы пряный дым трубки Филона.

— Неужели они действительно тайно похищали смертных? — спрашивает Энн.

Это как раз из тех кровожадных историй, которые она обожает коллекционировать.

— Ужасно, — зевая, говорит Фелисити. — Они недостойны того, чтобы делиться с ними магией. Они же будут ею злоупотреблять!

Я в полной растерянности. Если бы я не обменялась рукопожатием с Филоном, я бы превратила в своих врагов и лесной народ, и те племена, что его поддерживают. А если я поделюсь с ними магией, они могут оказаться недостойными доверия.

— Джемма…

Я очень давно не слышала этого тихого голоса. У меня падает сердце. На тропе стоит матушка, все в том же синем платье. Она широко раскидывает руки.

— Джемма, милая…

— Мама? — шепчу я. — Это ты?

Она светло улыбается. Потом улыбка переходит в смех. Ее тело меняется, расплывается, становится чем-то совсем другим… и вот я уже смотрю на Неелу. Она хихикает, прикрыв рот длинными, похожими на стебли травы, пальцами.

— Джемма, милая…

Голос моей матери исходит из горла вот этого отвратительного маленького существа.

— Зачем ты это сделала? — кричу я.

— Затем, что я могу это делать, — отвечает Неела.

— Не вздумай повторить! — рявкаю я.

— А то что будет? — дразнит она.

У меня начинает покалывать пальцы от прилива магии. Через несколько секунд сила уже несется сквозь меня, как бурная весенняя река, все тело дрожит от этой царственной энергии.

— Джемма!..

Фелисити удерживает меня, обхватив руками. Я не могу погасить волну. Я должна выпустить ее на свободу. Мои руки сами собой поднимаются к плечам Фелисити, и магия течет в мою подругу без предупреждения, без контроля. Ее терзают изменения: вот она королева, валькирия, воин в кованой кольчуге… Фелисити падает на четвереньки, жадно хватая ртом воздух.

— Фелисити! Ты в порядке?

Я бросаюсь к ней, но не дотрагиваюсь. Я боюсь.

— Да, — с трудом произносит она тонким голоском, еще раз меняется и наконец становится сама собой.

Я слышу, как за моей спиной смеется Неела.

— Это уж слишком, жрица. У тебя что-то с головой. Лучше позволь управляться с магией кому-нибудь, у кого больше опыта и искусства. Я была бы рада избавить тебя от непосильной ноши.

— Фелисити, — говорю я, не обращая внимания на Неелу. — Прости, пожалуйста. Я не смогла с этим справиться.

Энн помогает Фелисити встать. Фелисити прижимает руки к животу, как будто ее ударили под ложечку.

— Слишком много перемен, и слишком быстро, — чуть слышно говорит она. — Я была не готова.

— Прости, — повторяю я и кладу руку Фелисити себе на плечо, чтобы поддержать ее.

Неела хрипло хихикает.

— Жрица! — кричит она нам вслед.

Когда я оборачиваюсь, она становится моей копией.

— Скажи-ка: как ты будешь сражаться, если ты ничего не видишь?

— Как ты, Фелисити? — спрашиваю я.

Мы спешим по земляному коридору в слабо пульсирующем свете.

— Лучше. Смотри!

Она превращается в девицу-воина. Ее доспехи сверкают.

— Может, мне носить это как новую форму школы Спенс?

— Думаю, не стоит.

Мы проходим сквозь дверь, на лужайку. Все мои чувства обострены. Здесь кто-то есть. Я прижимаю палец к губам, подавая знак подругам.

— Что такое? — шепчет Энн.

Я крадусь вокруг восточного крыла. Смутная фигура ускользает в тень, и меня переполняет страх. Нас могли заметить.

— Кто бы это ни был, он ушел, — говорю я. — Но давайте-ка поскорее ляжем в кровати, пока нас действительно не поймали.

 

Глава 17

На следующее утро, в самый неприятный час, миссис Найтуинг собирает старших учениц в большом холле. Девушки дремлют на ходу, школьные формы застегнуты кое-как, волосы едва приглажены второпях. Многие трут глаза. Но мы не осмеливаемся зевать. Миссис Найтуинг собрала нас здесь не ради ранней чашки чая и нежных поцелуев. В воздухе витает угроза, близится нечто ужасное, и я боюсь, что нас все-таки заметили прошедшей ночью.

— Надеюсь, это не связано с костюмированным балом, — беспокоится Элизабет, и Сесили шикает на нее.

Через пять минут в холл врывается миссис Найтуинг — с таким мрачным выражением лица, что мы застываем, как замороженные. Она останавливается перед нами, заложив руки за спину, вскинув подбородок, и глаза у нее хищные, как у лисицы.

— Совершено весьма серьезное преступление, из тех, которые невозможно оставить безнаказанными, — говорит директриса. — Вы знаете, о чем я говорю?

Мы осторожно, с опаской качаем головами. Я чуть не теряю сознание от панического страха.

Миссис Найтуинг обжигает нас властным взглядом.

— Камни восточного крыла были осквернены, — говорит она, отчетливо произнося каждое слово. — Их разрисовали странными знаками… кровью!

Все девушки разом громко ахают. Я ощущаю и ужас, и возбуждение: восточное крыло! Кровь! Тайное преступление! Об этом будут отчаянно сплетничать по меньшей мере неделю.

— Прошу тишины! — рявкает миссис Найтуинг. — Знает ли кто-то хоть что-нибудь об этом преступлении? Если вы начнете покрывать друг друга, выбрав молчание, вы окажете кому-то дурную услугу!

Я думаю о прошлой ночи, о фигуре, мелькнувшей в темноте. Но я, само собой, не могу рассказать об этом миссис Найтуинг, потому что тогда мне пришлось бы объяснять, почему я бродила там, вместо того чтобы лежать в постели.

— Неужели никто не выйдет вперед? — продолжает напирать миссис Найтуинг.

Мы молчим.

— Очень хорошо. Если никто не желает признаваться, наказаны будут все. Вы возьмете ведра и щетки и будете все утро отмывать испачканные камни, пока они не заблестят, как новенькие.

— Ох… но, миссис Найтуинг, — вскрикивает Марта, заглушая тихий ропот. — Неужели мы действительно должны отмывать… кровь?!

— Боюсь, я потеряю сознание, — со слезами в голосе говорит Элизабет.

— Ничего подобного вы не сделаете, Элизабет Пул!

Ледяной взгляд миссис Найтуинг мигом осушает слезы Элизабет.

— Восстановление восточного крыла — очень важное дело. Мы ждали этого долгие годы, и никому не будет позволено остановить работы! Разве мы не хотим, чтобы школа Спенс выглядела наилучшим образом ко дню костюмированного бала?

— Да, миссис Найтуинг, — отвечаем мы.

— Подумайте, как вы будете горды, когда через многие годы вернетесь сюда, возможно, с собственными дочерьми, и сможете сказать: «Я училась здесь, когда все эти камни возвращали на место!» Мистер Миллер и его рабочие каждый день тяжко трудятся, восстанавливая восточное крыло. И вы можете подумать об этом, когда будете чистить камни.

— Ха! «Когда вы вернетесь с собственными дочерьми!» — фыркает Фелисити. — Уж можете быть уверены, я-то никогда сюда не вернусь!

— Ох, мне этого не вынести… прикасаться к крови!

Элизабет морщит нос. Вид у нее совсем больной.

Сесили осторожными круговыми движениями трет камень.

— Я совершенно не понимаю, почему нужно наказывать всех?

— У меня руки болят, — ворчит Марта.

— Тс-с! — останавливает ее Фелисити. — Слушайте!

На лужайке миссис Найтуинг яростно допрашивает Бригид, а мистер Миллер стоит рядом, сложив руки на груди.

— Это ты сделала, Бригид? Я всего лишь хочу услышать честный ответ!

— Да нет же, миссус, сердцем клянусь, это не я!

— Я не желаю, чтобы девушек пугали какими-то колдовскими знаками и разговорами о феях и прочем в этом роде!

— Да, миссус.

Мистер Миллер хмурится.

— Это они, цыгане. Им нельзя доверять. Чем скорее вы их отправите отсюда, тем лучше мы все будем спать. Я знаю, у вас, леди, очень нежные чувства…

— Могу вас заверить, мистер Миллер, что в моих чувствах нет ни малейшей нежности! — огрызается миссис Найтуинг.

— И все равно, мэм, только скажите — и мы с рабочими позаботимся об этих цыганах, ради вас!

На лице миссис Найтуинг явственно читается отвращение.

— В этом нет необходимости, мистер Миллер. Я уверена, подобная глупая выходка больше не повторится.

Миссис Найтуинг пристально смотрит на нас, и мы мигом опускаем головы и трем камни изо всех сил.

— Как вы думаете, кто это сделал? — спрашивает Фелисити.

— Я думаю, а вдруг мистер Миллер прав и это цыгане? — говорит Сесили. — Они злятся из-за того, что им не дали работы.

— А чего еще ожидать от людей такого рода? — вторит ей Элизабет.

— Но это могла быть и Бригид, — говорит Марта. — Вы ведь знаете, какая она странная, и эти ее сказки…

— Представить не могу, чтобы Бригид среди ночи выбралась из постели, чтобы разрисовать камни. Она же целыми днями напролет жалуется, что у нее спина болит, — напоминаю я им.

Сесили окунает щетку в ведро с мутно-красной водой.

— А если предположить, что это просто хитрость с ее стороны? Что, если она на самом деле ведьма?

— Она так много знает о феях и всяком таком, — округлив глаза, говорит Марта.

Подозрения превращаются в игру. Фелисити тоже таращит глаза, копируя Марту. И наклоняется к ней.

— Ты подумай вот о чем: разве у хлеба, который она печет, нет привкуса детских душ? Я сейчас упаду в обморок!

И она прижимает ладонь ко лбу.

— Я серьезно говорю, Фелисити Уортингтон! — сердится Марта.

— Ох, Марта, да ты же никогда не бываешь серьезной! — поддразнивает ее Фелисити.

— Но зачем было помечать восточное крыло кровью? — спрашиваю я.

Сесили некоторое время размышляет над моим вопросом.

— Из мести. Чтобы напугать рабочих.

— Или чтобы пробудить злых духов, — предполагает Марта.

— А что, если это знак какой-то колдуньи… или самого дьявола? — шепчет Элизабет.

— Это может быть и для защиты, — говорит Энн, продолжая скрести камень.

Элизабет фыркает.

— Для защиты? От чего?

— От зла, — отвечает Энн.

Сесили щурится.

— Да ты-то откуда знаешь?

Энн внезапно осознает, что вступила на скользкую почву.

— Я… я читала о таком… в Би-библии.

Что-то особенное мелькает в глазах Сесили.

— Это ты сделала?

Энн роняет щетку в ведро, и грязная вода выплескивается ей на фартук.

— Н-нет… Я… я этого не делала!

— Тебе завидно, что мы счастливы, что разговариваем о чайных приемах и вечеринках? И ты хочешь все это разрушить!

— Нет! Не хочу!

Энн вытаскивает щетку из ведра и снова принимается за работу, но при этом бормочет что-то себе под нос.

Сесили хватает ее за плечи и поворачивает лицом к себе.

— Что ты сказала?

— Прекрати, Сесили! — говорю я.

Энн краснеет.

— Н-ничего.

— Что ты сказала? Мне бы хотелось это услышать!

— Мне тоже, — вторит ей Марта.

— Ох, Сесили, да что с тобой? — возмущается Фелисити. — Оставь ее в покое, слышишь?

— Я имею право знать, что она сказала у меня за спиной, — заявляет Сесили. — Ну же, Энн Брэдшоу! Повтори это! Я требую, чтобы ты повторила!

— Я сказала, что однажды ты об этом пожалеешь, — шепчет Энн.

Сесили хохочет.

— Я — пожалею? Да что, скажи на милость, ты можешь мне сделать, Энн Брэдшоу? Что вообще ты могла бы мне сделать когда-нибудь?

Энн смотрит на камни. И принимается тереть щеткой одно и то же место.

— Думаю, ничегошеньки, — продолжает Сесили. — Через месяц ты займешь надлежащее место прислуги. Ты для него предназначена. И давно пора понять и признать это!

Наша работа наконец закончена, мы выплескиваем из ведер омерзительную воду и тащимся к школе, измученные и грязные. Разговор перешел на предстоящий бал и костюмы, которые мы наденем. Сесили и Элизабет хотят быть принцессами. Им не терпится начать выбирать шелк и атлас, из которого им сошьют чудесные платья. Фелисити твердит, что она будет валькирией. Я говорю, что мне хотелось бы выступить в роли Элизабет Беннет, героини мисс Остин, но Фелисити заявляет, что это самый скучный костюм за всю историю костюмированных балов и что, само собой, никто и не поймет, кого я изображаю.

— Мне хотелось посоветовать Сесили прыгнуть в озеро, — бормочет Энн.

— И почему ты этого не сделала? — спрашиваю я.

— А что, если она наврет миссис Найтуинг, будто это я разрисовала камни? Что, если миссис Найтуинг ей поверит?

— «Что, если, что, если», — с раздраженным вздохом передразнивает ее Фелисити. — А что, если бы ты хоть раз восстала против нее?

— У них вся власть, — жалуется Энн.

— Да потому, что ты сама им ее отдала!

Энн отворачивается от Фелисити, задетая.

— Я и не ожидала, что ты поймешь.

— Да, — рявкает Фелисити, — ты права. Я никогда не пойму твое вечное желание просто лечь и умереть. Если ты хотя бы не попробуешь бороться, мне будет ничуть тебя не жаль!

Время у нас расписано, как у солдат. За уроком музыки — урок французского языка, потом — перерыв на ленч, и нам подают скучнейшую вареную треску. Потом урок танцев. Мы заучиваем движения кадрили и вальса. Поскольку сегодня день стирки, нас отправляют в прачечную, чтобы мы отдали прачке свое белье и платья, а заодно и заплатили ей за работу. Потом мы переписываем предложения из «Николаса Никльби» мистера Диккенса, совершенствуя каллиграфию. Миссис Найтуинг шагает между ровными рядами столов, делая замечания о красоте петель и завитков букв. Если мы сажаем на лист кляксу — а при том, что чернила стекают с перьев и пальцы у нас устали, это неизбежно, — мы должны заново переписывать всю страницу. Когда директриса объявляет о конце урока, у меня косят глаза, а пальцы, похоже, никогда больше не смогут разогнуться.

Когда опускается вечер, мы окончательно измотаны. Я никогда не была так рада виду кровати. Я натягиваю тонкое одеяло до подбородка, и как только голова касается подушки, я погружаюсь в сон, запутанный, как лабиринт.

Леди в лавандовом платье кивает мне, выглядывая из густого лондонского тумана. Я следую за ней к книжной лавке. Она вытаскивает с полок книги, пока наконец не находит ту, которая ей нужна. Она кладет ее на стол, открывает и начинает рисовать, покрывая страницы непонятными линиями и значками, которые напоминают мне карту. Она с бешеной скоростью чертит по странице, но нас перебивает стук лошадиных копыт. Глаза леди расширяются от страха. Окно вдруг затягивает морозными узорами. Холодный туман вползает сквозь трещины в двери. Дверь внезапно распахивается. Гнусный монстр в оборванном плаще принюхивается — это ищейка из Зимних земель.

— Жертва… — завывает монстр.

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что сбросила все до единой книги с полки. Они грудой лежат на полу.

Энн сонным голосом окликает меня:

— Джемма, почему ты устроила такой шум?

— Я… у меня был кошмар. Извини.

Она переворачивается на другой бок и снова засыпает. Сердце все еще бешено колотится, я начинаю перебирать книги. «Джейн Эйр» совершенно изодрана. Я горюю над ней, как будто пострадала я сама, а вовсе не мисс Эйр. «Книга джунглей» мистера Киплинга тоже изорвана. «Гордость и предубеждение» мисс Остин слегка потрепана, но в общем осталась цела. Но единственной книгой, полностью избежавшей надрывов и царапин, оказалась «История тайных обществ», и я должна порадоваться, что хоть что-то выжило после моего ночного налета.

Я аккуратно возвращаю книги на полку, корешками наружу, кроме «Гордости и предубеждения», потому что мне нужно утешение давнего друга. Мисс Остин составляет мне компанию в свете лампы, мы вместе до самого утра, когда я наконец засыпаю, и мне снится мистер Дарси, который так хорош, как только может мечтаться любой девушке.

 

Глава 18

— Я просто поверить не могу, что я, Энн Брэдшоу, увижу Лили Тримбл в ее величайшей роли!

— Да, в общем, ты ее увидишь, но не как Энн Брэдшоу.

Я прикладываю к простой соломенной шляпке темно-зеленую ленту. Она не делает меня красавицей, но я выгляжу вполне достойно.

— Мне очень жаль, что ты не можешь пойти туда под собственным именем, Энн.

Она кивает, уступая.

— Это неважно. Я ее увижу, и это все, что меня интересует.

— Ты уже обдумала свою иллюзию? — спрашиваю я.

— О да!

Энн сияет.

— Очень хорошо. Значит, попробуем?

Я беру Энн за руки. Энн еще удерживает в себе малую толику магии, и та соединяется с новой порцией, которую я передаю подруге. Я ощущаю, как сила перетекает из моих рук в руки Энн и обратно, как нас связывает невидимая нить.

— Ладно, продолжай, — улыбаясь, говорю я. — Превращай себя в кого хочется. Мы подождем.

— Это займет всего минутку! — взволнованно восклицает Энн, щеки у нее пылают. — Обещаю!

— Все это плохо кончится, не сомневаюсь, — ворчит Фелисити, когда я спускаюсь.

Она пытается получше завязать бант на шее. Я касаюсь банта кончиками пальцев — и он становится пышным и нарядным.

— Ты ведь сама постоянно твердишь, что в магии нет прока, если мы не можем пользоваться ею здесь, — напоминаю я.

— Я не имела в виду поездки на спектакли и новые шляпки, — огрызается Фелисити.

— Для Энн это очень много значит.

— Не понимаю, как посещение дневного спектакля может изменить ее жизнь, — продолжает брюзжать Фелисити. — Вместо того чтобы стать простой гувернанткой, она станет гувернанткой, которой довелось побывать в театре.

— Я пока что не знаю, — говорю я. — Но это — начало.

— Привет!

Мы оборачиваемся на голос Энн, но на лестнице над нами стоит вовсе не она. Это кто-то совсем другой — молодая особа, лет двадцати на вид, с пышными темными локонами, чуть вздернутым носиком и глазами сапфирового цвета. В этом существе нет ни малейшего намека на нашу Энн. На ней платье, которое могло бы сойти с обложки журнала парижской моды. Оно сшито из шелка персикового цвета, с отделкой из черного муара, с широким кружевным воротником. Рукава у плеч пышные, но чуть ниже они плотно охватывают руку. На голове красавицы бархатная шляпка сливочного цвета, с одним-единственным пером. Ансамбль завершает изысканный зонтик.

Она замирает на верхних ступенях лестницы в красивой позе.

— Как я выгляжу?

— Просто безупречно, — отвечает ошеломленная Фелисити. — Глазам не верю!

Энн смотрит на меня.

— Джемма?..

Она ждет моего ответа. Но… дело не в том, что она не хороша; она очень хороша. Просто это уже не Энн. Я ищу те черты, которые так милы мне в моей подруге: пухловатое лицо, застенчивая улыбка, осторожный взгляд — но все это исчезло. Энн заменило вот это странное существо, совершенно мне незнакомое.

— Тебе не нравится, — говорит она, прикусив губу.

Я улыбаюсь.

— Просто ты выглядишь уж слишком по-другому.

— В том и смысл! — заявляет Энн, подхватывает юбку и кружится. — Ты ведь уверена, что никто меня не узнает?

— Я и сама не узнала, — заверяю я.

Тут лицо Энн затуманивается.

— Но как долго продержится иллюзия?

— Не могу сказать, — отвечаю я. — По меньшей мере несколько часов. Может быть, даже весь день… ну, в любом случае, достаточно для нашей затеи.

— Мне бы хотелось, чтобы так осталось навсегда, — говорит Энн, касаясь затянутой в перчатку рукой своего нового лица.

К нам надменной походкой приближается Сесили, с широкой улыбкой на лице. На ней прекрасное жемчужное ожерелье с изящнейшей камеей.

— Ох, Фелисити, ты только посмотри! Разве оно не великолепно? Это мама прислала. Мне не следовало бы его надевать до первого выезда в свет, но я не смогла устоять. О, добрый день! — здоровается она, только теперь заметив Энн.

Фелисити спешит вмешаться.

— Сесили, это моя кузина, мисс…

— Нэн Уошбрэд, — холодно произносит Энн.

Мы с Фелисити чуть не взрываемся хохотом, но тут же соображаем, что это анаграмма имени Энн Брэдшоу.

Чары отлично скрывают Энн. Сесили, похоже, очарована «старшей двоюродной сестрой Фелисити» и говорит с ней так, словно перед ней — герцогиня.

— Вы будете пить с нами чай, мисс Уошбрэд? — с придыханием спрашивает она.

— Боюсь, нет. Мы отправляемся посмотреть на мисс Лили Тримбл в «Макбете».

— Я большая поклонница мисс Тримбл, — заявляет Сесили.

Врунья!

Энн напоминает мне кошку, загнавшую мышь в угол.

— Какое чудесное ожерелье!

Она дерзко касается жемчужин и хмурится.

— О, они липкие!

Сесили в ужасе хватается за шею.

— Не может быть!

Энн одаривает ее взглядом одновременно сожалеющим и самодовольным.

— Знаете, дорогая, я неплохо разбираюсь в драгоценностях, и должна с сожалением вам сказать, что ваше ожерелье — подделка.

Лицо Сесили багровеет, и я пугаюсь, что она сейчас зарыдает в голос. Она снимает ожерелье и внимательно рассматривает его.

— Ох, боже! Ох! А я уже всем его показала! Теперь все сочтут меня за дуру!

— Или за обманщицу, — говорит Энн, и в ее голосе появляется легкий оттенок жестокости. — Знаете, я недавно слышала историю о девушке, которая выдавала себя за знатную особу, а когда ее обман раскрылся, ее репутация была погублена. Мне бы не хотелось, чтобы с вами случилось нечто подобное.

Сесили, ужаснувшись, сжимает ожерелье в ладони, стараясь спрятать.

— И что мне теперь делать? Я погибну!

— Ну, что вы, что вы, — Энн легонько похлопывает Сесили по плечу. — Вы не должны так тревожиться. Я могу его забрать у вас. А вы скажете матушке, что оно потерялось.

Сесили прикусывает губу и всматривается в жемчуг.

— Но она так рассердится…

— Это все же лучше, чем выглядеть в глазах других глупышкой… или кое-кем похуже.

— Действительно, — бормочет Сесили. — Спасибо за добрый совет.

И она неохотно отдает ожерелье Энн.

— Я его спрячу подальше, вы можете быть уверены, никто об этом не узнает, — заверяет ее Энн.

— Вы очень добры, мисс Уошбрэд.

Сесили смахивает слезу.

— В вас есть что-то такое, что вызывает желание помочь, — мурлычет Энн, и ее улыбка сияет, как солнце.

— Но это была удивительно хорошая подделка, — говорю я, когда мы остаемся одни. — Как ты догадалась, что жемчуг фальшивый? Я бы поклялась, что он настоящий.

— Он и есть настоящий, — говорит Энн, застегивая драгоценность на своей шее. — Это я — удивительно хорошая подделка.

— Да, Энн Брэдшоу! — восклицает Фелисити. — Ты просто великолепна!

Энн улыбается.

— Спасибо.

Мы беремся за руки, чтобы насладиться единством. Наконец-то Энн перехитрила эту отвратительную Сесили Темпл. Воздух вокруг становится как будто прозрачнее и свежее, как после дождя, и я уверена, что мы движемся к счастливому будущему.

Мадемуазель Лефарж сообщает, что экипаж прибыл. Мы представляем ей «Нэн» и сдерживаем дыхание, ожидая ответа учительницы. Увидит ли она настоящую Энн сквозь завесу иллюзии?

— Как поживаете, мисс Уошбрэд?

— С-спасибо, хорошо, — отвечает Энн чуть дрогнувшим голосом.

Я крепко сжимаю ее руку, потому что боюсь, как бы недостаток уверенности не ослабил иллюзию. Энн должна верить в нее безоговорочно.

— Странно, но мне почему-то кажется, что мы уже встречались прежде, — говорит мадемуазель Лефарж. — В вас есть что-то знакомое, только я никак не могу это уловить.

Я стискиваю ладонь Энн, усиливая нашу связь. «Ты — Нэн Уошбрэд. Нэн Уошбрэд. Нэн Уошбрэд».

— Меня часто принимают за кого-то другого. Однажды даже сочли меня за одну бедняжку из школы-интерната, — отвечает Энн.

Фелисити, не выдержав, хохочет.

— Простите, — говорит она, взяв себя в руки. — Я просто вспомнила шутку, которую мне рассказали на прошлой неделе.

— Что ж, я рада нашему знакомству, мисс Уошбрэд, — говорит мадемуазель Лефарж. — Не пора ли нам? Экипаж ждет.

Я замечаю, что сдерживала дыхание, и выпускаю воздух из груди.

— Страшно было? — шепчу я, когда кучер открывает перед нами дверцы экипажа.

Энн усмехается.

— Но она поверила! Она совсем ничего не почувствовала. Наш план работает, Джемма!

— Да, верно, — соглашаюсь я, касаясь ее руки. — И это только начало. Но давай не будем терять головы.

— О, какое прекрасное ожерелье! — замечает мадемуазель Лефарж. — Прекрасные жемчужины!

— Благодарю вас, — отвечает Энн. — Их подарил мне кое-кто, неспособный оценить их по достоинству.

— Какая жалость, — посмеивается наша учительница.

Невероятно возбужденные, мы едем на поезде в Лондон. Нас воодушевляет обладание такой могущественной тайной. Мне немного неловко от того, что мы обманули мадемуазель Лефарж, она мне очень нравится, но это необходимость. Мысль о том, как легко мы можем обеспечить себе свободу, волнует меня до глубины души. Свобода… теперь она у нас есть. Как ни удивительно, но я обнаруживаю, что, когда пользуюсь магией, чувствую себя гораздо лучше — я как будто оживаю, пробуждаюсь. У меня только что не кружится голова.

— Чем вы собираетесь сегодня заняться в Лондоне, мадемуазель Лефарж? — спрашиваю я.

— У меня назначено несколько встреч, — отвечает она со счастливым вздохом. — Это связано со свадьбой.

— Вы должны рассказать нам все-все, — настаивает Фелисити.

Мы забрасываем мадемуазель Лефарж вопросами. У нее будет веер? А кружева на платье? А вуаль? Будет ли ее платье расшито апельсиновыми цветами, на счастье, как это сделала королева Виктория?

— Ох, нет, ничего особенно пышного! — возражает мадемуазель Лефарж, поглядывая на свои пухлые руки, лежащие на коленях. — Это будет простое деревенское венчание в церкви школы Спенс.

— А вы останетесь в школе? — спрашивает Энн. — После того, как выйдете замуж?

— Это будет зависеть от мистера Кента, — отвечает француженка таким тоном, словно сама она уже ничего решить не может.

— А вы бы хотели остаться? — не отстает от нее Фелисити.

— Мне хотелось бы после замужества начать какую-то новую жизнь. Вообще-то инспектор интересовался моими мыслями на этот счет, ему хочется знать, как я сама представляю будущее. Это не совсем соответствует общепринятому, но мне очень нравится.

— Это просто чудесно! — говорит Энн.

Она улыбается с мечтательным видом, и я понимаю, что мысленно она уже видит себя хлопочущей на кухне, подающей мужу завтрак перед уходом на работу, целующей его на прощание… Я пытаюсь представить себя в роли замужней дамы. Понравилось бы мне это? Или я сразу же начала бы отчаянно скучать? Стало бы это мирным приютом или настоящим проклятием?

Мои мысли обращаются к Картику — к его губам, к его рукам, к тому, как он однажды поцеловал меня. Я представляю, как мои пальцы касаются его губ, ощущаю его ладони на своей шее. Теплая боль рождается в нижней части живота. От нее во мне разгорается нечто такое, для чего у меня нет названия, и я внезапно как будто оказываюсь в видении. Мы с Картиком стоим в каком-то саду. Мои руки раскрашены хной, как у индийских невест. Картик обнимает меня и целует под дождем из цветочных лепестков. Он нежно спускает с моих плеч сари, обнажая их, его губы скользят по коже, и я чувствую, что между нами вот-вот должно все измениться.

Я прихожу в себя. Дыхание у меня тяжелое, я горю с головы до ног. Но, похоже, никто не замечает моего странного состояния, и я изо всех сил стараюсь поскорее взять себя в руки.

— А я никогда не выйду замуж, — заявляет Фелисити с плутовской улыбкой. — Я буду жить в Париже и стану натурщицей у какого-нибудь художника.

Она старается поразить нас, и мадемуазель Лефарж сначала поддается на провокацию.

— Но, мисс Уортингтон…

Однако она тут же спохватывается.

— Разве вам не хочется иметь мужа и детей, мисс Уортингтон?

Она говорит так, будто на этом поезде мы совершаем путешествие от возраста юных девушек к возрасту молодых леди, которые должны уметь поддерживать беседу на любую тему. И эта ее уверенность почти так же сильна, как магия.

— Нет, не хочется, — отвечает Фелисити.

— Но почему нет? — продолжает спрашивать мадемуазель Лефарж.

— Я… мне хочется жить одной. Мне бы не хотелось когда-нибудь угодить в ловушку.

— Совсем не обязательно попадаться в ловушку. Жизнь может быть очень богатой и насыщенной, если в ней есть и долг, и радость.

— Что-то я такого не замечала, — бормочет Фелисити.

Мадемуазель Лефарж задумчиво кивает.

— Полагаю, тут все дело в том, чтобы выбрать хорошего мужа, такого, который станет вам другом, а не хозяином. Мужа, который будет заботиться о жене, каждый день проявляя доброту в мелочах и поддерживая супругу своей уверенностью. Но и жена в свою очередь должна быть ему настоящим другом.

— Из меня не получится хорошая жена, — говорит Фелисити так тихо, что ее почти не слышно за стуком колес.

— А что вы собираетесь сегодня купить? — спрашивает Энн, на мгновение отказавшись от роли искушенной Нэн, чтобы задать вполне девчачий вопрос.

— Ох, да так, разные мелочи. И, боюсь, ничего столь изысканного, как ваше ожерелье.

Энн снимает жемчуга с шеи и протягивает их мадемуазель Лефарж.

— Мне бы хотелось, чтобы вы это взяли.

Мадемуазель Лефарж отводит ее руку.

— Нет-нет, это уж чересчур, вы слишком добры.

— Нет, — возражает Энн, краснея. — Вам ведь все равно нужны будут какие-то украшения.

— Нет, я просто не могу, — стоит на своем мадемуазель Лефарж.

Я беру ее за руку и представляю в свадебном платье, с жемчугами на шее.

— Возьмите их, — тихо говорю я, и мое желание на крыльях магии проносится между нами и проникает в мадемуазель Лефарж.

Она моргает.

— Вы уверены?

— О да! Ничто не доставит мне большего удовольствия! — улыбается Энн.

Мадемуазель Лефарж застегивает ожерелье на шее.

— Как оно выглядит?

— Великолепно! — хором отвечаем мы.

Энн, Фелисити и мадемуазель Лефарж принимаются беспечно болтать. Я смотрю в окно вагона на холмы, проносящиеся мимо. Мне хочется спросить у них о моем будущем: станет ли мой отец здоровым, моя семья — спокойной? Переживу ли я первый выезд в свет? Смогу ли утвердиться в сферах и оправдать надежды, особенно собственные?

— Можете вы мне сказать? — шепчу я.

От теплого дыхания на стекле появляется легкий туман. Он быстро тает, как будто я и слова не произносила. Поезд замедляет ход, холмы исчезают за клубами темного дыма. Проводник объявляет станцию. Мы прибыли, начинается настоящее испытание.

Мадемуазель Лефарж передает нас миссис Уортингтон, ожидающей на платформе. Миссис Уортингтон похожа на дочь, у нее светлые волосы и холодные серые глаза, но все это немножко не такое. В ней нет дерзкой чувственности Фелисити, и от этого ее красота выглядит хрупкой. Все мужчины замечают ее прелесть. Когда она идет к нам, они оглядываются на нее, и иной раз смотрят чуть дольше, чем позволяют приличия. У меня никогда не будет такой красоты, которая открывает все дороги.

Миссис Уортингтон тепло приветствует нас:

— Сегодня будет чудесный день. И как приятно снова тебя увидеть, милая Нэн! Надеюсь, вы хорошо доехали?

— О да, просто замечательно, — отвечает Энн.

Они углубляются в вежливую беседу. Мы с Фелисити переглядываемся.

— Она действительно поверила, что Энн — твоя кузина! — злорадно шепчу я. — Она не заметила разницы!

Фелисити фыркает.

— Она и не должна была заметить.

На улице нам встречаются знакомые миссис Уортингтон, и она останавливается, чтобы обменяться парой слов. Мы стоим рядом, нас не замечают, не видят, не слышат. В нескольких футах от нас проходит группа женщин, они всячески стараются привлечь внимание. Они несут на себе складные плакаты-«сэндвичи» с сообщением о забастовке. «Пожар на фабрике Бердона. Шесть человек убиты ради денег. Правосудие должно свершиться — мы требуем достойной заработной платы и достойного обращения!» Женщины заговаривают с прохожими, просят проявить сочувствие. Хорошо одетые люди, направляющиеся в театры и клубы, поспешно отворачиваются, на лицах написано отвращение.

Девушка лет пятнадцати отходит от группы, она держит в руках жестянку из-под консервов. Ее перчатки — чистая насмешка. Они сплошь покрыты дырами. Сквозь прорези видны костяшки пальцев, красные и обветренные.

— Пожалуйста, мисс… не поделитесь ли медной монеткой?

— А что случилось? — спрашивает Энн.

— Мы работаем на фабрике Бердона, мисс, шьем чепчики, и хуже места просто не найти, — отвечает девушка; у нее под глазами залегли глубокие тени. — Случился пожар, погибли наши подруги, мисс. Ужасный пожар. Двери фабрики всегда запирают, чтобы мы не могли выйти. И разве у них был шанс спастись?

— Бесси Тиммонс и Мэй Саттер, — шепчу я.

Глаза девушки округляются.

— Вы их знали, мисс?

Я быстро качаю головой.

— Я… наверное, мне попались их имена в газете.

— Они были хорошими девушками, мисс. Мы бастуем, чтобы такого не повторилось. Мы хотим, чтобы нам честно платили и хорошо с нами обращались. Нельзя, чтобы наши подруги погибли понапрасну.

— Я уверена, что, где бы ни находились теперь ваши подруги, они гордятся вами, — говорю я и опускаю в банку шиллинг.

— Спасибо вам, мисс!

— Идемте, девушки! — окликает нас миссис Уортингтон, наконец-то собравшаяся двинуться дальше. — Зачем вы разговариваете с этими жалкими особами?

— Они бастуют, — отвечаю я. — Их подруги погибли в пожаре на фабрике.

— Какой ужас! Я не желаю слышать о подобных вещах.

Мимо проходит какой-то джентльмен, исподтишка поглядывая на миссис Уортингтон. Она отвечает самодовольной улыбкой.

— Им бы следовало обзавестись мужьями и заботиться о семьях.

— А что, если они не могут? — резко спрашивает Фелисити. — Что, если у них нет мужей, зато есть дети, которых нужно кормить, и покупать дрова, чтобы топить печь? Что, если они могут рассчитывать только на себя? Или… или они не хотят выходить замуж? Разве они недостойны милосердия сами по себе?

Я с изумлением вижу огонь в глазах Фелисити, хотя сомневаюсь, что эта вспышка вызвана стремлением изменить общество. Я уверена, это просто способ разозлить мать. Мы с Энн не решаемся вмешаться в стычку. И смотрим в землю.

— Милая, бедные будут всегда. И я не слишком-то представляю, что я могу для них сделать. Мне довольно и собственных обязательств.

Миссис Уортингтон поправляет меховую горжетку, натягивая ее вокруг шеи, как мягкую кольчугу, защищающую ее мягкий мир.

— Идемте же! Давайте не станем говорить о столь неприятных вещах в такой замечательный весенний день. О, кондитерская! Не зайти ли нам туда и не посмотреть, что там найдется вкусного? Я знаю, девушки любят сладости.

Она улыбается с видом заговорщицы.

— Я ведь и сама когда-то была юной девушкой!

Миссис Уортингтон входит в дверь кондитерской лавки, а Фелисити зло смотрит ей вслед.

— Ты навсегда останешься глупой девчонкой, — с горечью шепчет она.

 

Глава 19

Миссис Уортингтон потратила целую вечность, выбирая сладости, и мы приезжаем в Друри-Лейн в последнюю минуту. В зале сгущается особая театральная темнота, наступают романтические сумерки, уносящие нас от всех забот и обещающие фантастические возможности. Театр Друри-Лейн славится своими постановками, так что мы не будем разочарованы. Огромный занавес раздвигается, открывая невероятную декорацию — лес, который выглядит совсем как настоящий. В центре сцены три старые ведьмы хлопочут у котла. Гремит гром. Конечно, гром возникает потому, что за кулисами специальный человек бьет молотом по большому листу меди, но все равно нас пробирает дрожь. Иссохшие, сморщенные ведьмы обращаются к залу:

— Когда нам вновь сойтись втроем В дождь, под молнию и гром? — Как только отшумит резня, Тех и других угомоняя. — То будет на исходе дня. — Где сбор? — На вереснике. — Там Макбет навстречу выйдет нам. — Иду, Царапка. — Жаба кликнула. Сейчас! Зло станет правдой, правда — злом. Взовьемся в воздухе гнилом. [2]

— Разве это не прекрасно? — восторженно шепчет Энн, и я радуюсь тому, что мы сделали.

Когда на сцене появляется Лили Тримбл, зрительный зал замирает. Мисс Тримбл — неотразимая красавица с густыми волнами золотисто-рыжих волос, которые каскадом падают на пурпурный плащ. Голос у нее глубокий, медовый. Она выступает горделиво, она интригует и стенает с таким жаром, почти невозможно поверить, что она — не настоящая леди Макбет. Когда она рыдает в раскаянии, сожалея о злых делах, это так захватывает, весь спектакль Энн сидит на самом краешке кресла, с предельным вниманием глядя на сцену. Когда пьеса подходит к концу и Лили Тримбл выходит на поклон, Энн аплодирует громче всех в зале. Я никогда не видела свою подругу такой взволнованной, такой живой.

Люстры разгораются, заливая зал ослепительным светом.

— Разве это не волшебно? — восклицает сияющая Энн. — У нее огромный талант, я действительно верила, что она — леди Макбет!

У миссис Уортингтон скучающий вид.

— Не слишком приятная пьеса, правда? Мне куда больше нравится «Как важно быть серьезным». Она веселее.

— Я уверена, этот спектакль не может быть и вполовину так хорош, как тот, что мы только что видели, с Лили Тримбл, — высказывает собственное мнение Энн. — Ох, это было великолепно! Это было более чем великолепно! Критикам придется хорошенько поискать слова, чтобы описать Лили Тримбл, потому что на самом деле мало кто может оценить ее по достоинству. Ох, я бы что угодно отдала, лишь бы познакомиться с ней. Что угодно!

Мы вливаемся в толпу, выходящую из зала, а Энн с тоской оглядывается на сцену, где появился молодой человек с метлой, чтобы уничтожить все следы спектакля, так захватившего ее.

Я пропускаю вперед какого-то мужчину с супругой, и они отсекают нас с Энн от миссис Уортингтон.

— Энн, ты действительно хочешь с ней встретиться? — шепотом спрашиваю я.

— Больше всего на свете!

— Значит, встретишься.

Фелисити проталкивается к нам, вызывая раздражение у какой-то матроны. В ответ на грубость нашей подруги та восклицает: «Ну, знаете!»

— Джемма, — говорит Фелисити, сгорая от любопытства, — о чем вы тут?

— О том, что Энн должна познакомиться с Лили Тримбл.

Миссис Уортингтон вытягивает шею, пытаясь разглядеть нас. Она напоминает мне заблудившуюся птицу.

— Отлично, только как мы избавимся от моей матушки?

Нам необходимы несколько минут свободы. Нужно как-то отвлечь миссис Уортингтон. Я должна сосредоточиться, но это очень трудно сделать посреди шумной толпы. Чужие мысли врываются в мою голову с такой силой, что я почти ничего не вижу.

— Джемма! — шепчет Фелисити.

Они с Энн берут меня под руки.

Я изо всех сил пытаюсь осуществить свое намерение. Я мысленно повторяю, не сводя глаз с миссис Уортингтон: «Ты видишь какую-то знакомую в толпе. Ты должна подойти к ней. Мы должны остаться одни». Я повторяю это до тех пор, пока сама не начинаю верить в появление нужной особы.

— Ох! — внезапно восклицает миссис Уортингтон. — Да это же моя дорогая подруга, мадам Лакрус из Парижа! Как же так — приехала, ничего мне не написав? Ой, она уходит! Извините, девушки, я вернусь через минуту.

Миссис Уортингтон врезается в толпу, как одержимая, в поисках подруги, которая, без сомнения, преспокойно остается в Париже, пока мы топчемся здесь.

— Что это ты сделала? — спрашивает радостно сияющая Фелисити.

— Я внушила ей кое-что. Ну, бежим знакомиться с Лили Тримбл?

За сценой мы попадаем в совершенно другой мир. Толпа рабочих хлопочет вовсю, занимаясь декорациями, реквизитом, механизмами. Крепкие мужчины передвигают разрисованные задники. Несколько человек тянут за какие-то веревки, а мужчина в шляпе с плоской тульей и с зажатой в зубах сигарой отдает им отрывистые приказы. Мы проскальзываем в узкий коридор в поисках Лили Тримбл. Мимо нас проходит актер, игравший Банко, он в халате и ничуть этого не смущается.

— Привет, красотки, — говорит он, оглядывая нас с головы до ног.

— Нам очень понравился спектакль! — искренне говорит Энн.

— А следующее представление будет в моей гримерной. Может, и вы захотите присутствовать? Вы просто прелестны!

— Мы ищем мисс Тримбл, — говорит Фелисити, щуря глаза.

От улыбки мужчины остается лишь тень.

— Налево. Но если передумаете — я справа по коридору.

— Есть же такие нахалы! — кипит Фелисити.

— О чем это ты? — спрашивает Энн.

Фелисити молча шагает дальше, мы гонимся за ней.

— Он высказал недостойные намерения в отношении тебя, Энн.

— В отношении меня? — переспрашивает Энн, вытаращив глаза.

Ее лицо озаряется улыбкой.

— Потрясающе!

Наконец мы находим гримерную Лили Тримбл. Мы стучим и ждем ответа. Открывает горничная, она держит в руках гору платьев. Я протягиваю свою карточку. Это самая простая картонка, купленная в магазине, но глаза горничной округляются, когда она читает надпись.

— Ох, прошу прощения, ваша светлость, — говорит она, пытаясь сделать реверанс. — Я сейчас.

— Что ты там изобразила на карточке? — спрашивает Фелисити.

Горничная возвращается.

— Сюда, прошу вас.

Она проводит нас в гримерную Лили Тримбл, и мы жадно оглядываем все вокруг: обтянутые парчой кресла; красный шелковый шарф наброшен на лампу; на ширме висят шелковые платья и халаты и бесстыдно болтаются чулки; на туалетном столе громоздятся баночки с кремами и лосьонами, серебряные щетки для волос, ручное зеркало…

— Мисс Тримбл, это мисс Дойл, Уортингтон и Уошбрэд, — докладывает горничная.

Знакомый текучий голос доносится из-за ширмы:

— Спасибо, Тилли. И, дорогая, пожалуйста, ты должна что-то сделать с этим париком. Он просто как воронье гнездо!

— Да, мисс, — говорит Тилли, оставляя нас.

Лили Тримбл выходит из-за ширмы в голубом бархатном халате, подвязанном на талии золотым шнуром с кистями. Длинная развевающаяся грива оказалась всего лишь париком; собственные волосы — тускло-каштановые — актриса заплела в простую косу. Энн смотрит, разинув рот, она благоговеет рядом со звездой. Когда мисс Тримбл пожимает ей руку, Энн приседает в таком реверансе, словно приветствует саму королеву.

Актриса смеется, и смех у нее густой, как дым сигары, и такой же одуряющий.

— Ну, это очень интересная встреча, — саркастически произносит она с американским акцентом. — Должна признать, я не слишком многих герцогинь встречала. И кто же из вас — герцогиня Дойл?

Фелисити одаряет меня зловредной улыбкой, осуждая мое двуличие, но в Лили Тримбл я вижу нечто настолько честное, простое, что не могу ей лгать.

— Увы, я должна сделать признание. Боюсь, ни одна из нас не герцогиня.

Актриса вскидывает брови.

— Да неужели?

— Мы — ученицы Академии Спенс, школы благородных девиц.

Мисс Тримбл оценивает то, что при нас нет сопровождающих.

— Ого! Похоже, образование девушек стало совсем другим по сравнению с моим временем. Хотя мое время не так давно и было.

— Мы считаем, что вы — самая удивительная актриса во всем мире, и мы просто хотели вас увидеть! — выпаливает Энн.

— А вы многих актрис видели? — спрашивает мисс Тримбл и замечает, что Энн краснеет. — Ну… неважно.

Она садится к туалетному столу и привычными движениями втирает в кожу крем; потом расплетает косу.

— Наша Энн… э-э… Нэн очень талантлива, — быстро говорю я.

— Вот как?

Мисс Тримбл даже не оборачивается.

— О да, она прекрасно поет! — добавляет Фелисити.

Энн в ужасе таращится на нас, иллюзия колеблется. Я встряхиваю головой и улыбаюсь ей. Она на секунду прикрывает глаза — и все становится на свои места. Лили Тримбл открывает серебряный портсигар и достает сигарету. На наших лицах отражается потрясение. Мы никогда не видели, чтобы женщины курили. Это же неприлично, скандал! Актриса зажимает сигарету губами и прикуривает.

— И, полагаю, вам бы хотелось, чтобы я предоставила ей какое-то место?

— Ох, я н-никогда бы не ста-стала просить о таком! — бормочет Энн, заливаясь краской.

— Но поверьте моему опыту, дорогая: если не попросите, то и не получите.

Энн с трудом выдавливает слова:

— Я… мне бы… хотелось попробовать…

Актриса сквозь сигаретный дым оценивающе рассматривает нашу подругу.

— Вы определенно достаточно хороши собой для сцены. Я тоже была очень хорошенькой.

Она перекидывает волосы на одну сторону и, крепко сжав их одной рукой, другой начинает расчесывать длинные концы.

— Никто из нас не сравнится в красоте с вами, мисс Тримбл, — выпаливает Энн.

С губ актрисы снова срывается мягкий смех.

— Ну-ну, не стоит так стараться, дорогая. Не надо меня очаровывать. И, кстати, о чарах, что бы сказала ваша мать обо всем этом?

Энн осторожно откашливается.

— У меня нет матери. У меня вообще никого нет.

Лили задумчиво выпускает очередной клуб дыма. Потом создает из дыма колечко.

— Значит, вы сами распоряжаетесь собой.

Она смотрит в зеркало на себя, потом ловит взгляд Энн.

— Мисс Уошбрэд, эта жизнь — не для слабых сердцем. Это жизнь бродяг. У меня нет ни мужа, ни детей. Но моя жизнь принадлежит только мне. И в ней есть аплодисменты и восхищение зрителей. Это помогает мне по ночам.

— Да. Спасибо, — бормочет Энн.

Лили внимательно смотрит на нее. Снова выпускает дым. Она говорит, и каждое ее слово сопровождается клубом дыма.

— Вы действительно уверены, что хотите этого?

— Ох, да! — пищит Энн.

Актриса барабанит пальцами по столу.

— Слишком быстрый ответ. Быстрый ответ частенько ведет к скорым сожалениям. Можно не сомневаться, что вы вернетесь в свою милую школу, встретите респектабельного человека на какой-нибудь чайной вечеринке и забудете об этом.

— Нет, не забуду, — говорит Энн, и в ее голосе звучит нечто такое, что невозможно игнорировать.

Лили кивает.

— Отлично. Я организую вам встречу с мистером Кацем.

— Мистер Кац? — растерянно повторяет Энн.

Лили Тримбл кладет сигарету в бронзовую пепельницу, где та продолжает тлеть, и снова занимается своими волосами.

— Да. Мистер Кац. Владелец нашего театра.

— Он что, иудей? — спрашивает Энн.

В зеркале я вижу, как прищуривается мисс Тримбл.

— Вы имеете что-то против иудеев, мисс Уошбрэд?

— Н-нет, мисс. По крайней мере мне так кажется, потому что раньше я ни с кем из них не встречалась.

Актриса взрывается хохотом. Ее лицо расслабляется.

— Вот у вас и появится возможность восполнить этот пробел. Много таких возможностей. Потому что и сейчас вы говорите с иудейкой.

— Вы — иудейка? — изумленно восклицает Фелисити. — Но вы совсем на нее не похожи!

Лили Тримбл выгибает брови и смотрит на Фелисити в упор, пока моя подруга не отводит глаза. Мне не часто приходилось видеть Фелисити усмиренной. Для меня это — момент чистого счастья, и я бесконечно им наслаждаюсь.

— Меня зовут Лилит Троцки, с Орчад-стрит, в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, — сухо произносит мисс Тримбл. — Просто было решено, что «Тримбл» — более подходящее для сцены имя… для сцены и для хорошо воспитанных покровителей, которые приходят повидать прославленную актрису.

— Так вы их всех обманываете, — говорит Фелисити с вызовом.

— Каждый из нас пытается быть кем-то другим, мисс Ворти Как Вас Там. Мне повезло, я действительно стала другой.

— Меня зовут мисс Уортингтон, — стиснув зубы, цедит Фелисити.

— Ворти, Уортингтон… Честно говоря, не вижу разницы. Все вы для меня на одно лицо. Будь ангелом, малышка, подай-ка мне вон те чулки, а?

Энн, девушка, которая не в силах даже выговорить слово «чулки», потому что это уж слишком интимно, тут же спешит подать Лили Тримбл упомянутую деталь туалета. Она опускает чулки в руки актрисы с почтением, какого достойны только короли и боги.

— Вот, мисс Тримбл, — говорит она.

— Спасибо, милая. А теперь вам лучше уйти. Меня ждет поклонник. Я дам знать, когда будет назначена встреча. Значит, говорите, Академия Спенс?

— Да, мисс Тримбл.

— Отлично. А до тех пор не лезьте на рожон.

Брови Энн недоуменно сдвигаются к переносице, и Лили поясняет:

— Будьте поосторожнее, заботьтесь о себе.

Она бросает на меня и Фелисити испепеляющий взгляд.

— Мне почему-то кажется, вам тоже следует быть поосторожней.

Когда мы спешим обратно, к матери Фелисити, двое мужчин тащат мимо нас расписной задник. На таком малом расстоянии он совсем не похож на Бирнамский лес, это просто пятна цвета, мазки широкой кистью. Энн говорит без умолку с того самого момента, как мы вышли из гримерной Лили Тримбл.

— Она пугающе умна, вы так не считаете? «Каждый старается быть кем-то другим…»

Она подражает сильному американскому акценту мисс Тримбл. Я никак не могу понять, раздражает меня привычка Энн всех передразнивать или, наоборот, кажется весьма милой.

— По-моему, она вполне заурядна, — фыркает Фелисити. — И держится чересчур драматично.

— Но она актриса! — возражает Энн. — Это ее натура — быть драматичной!

— Очень надеюсь, что ты не станешь такой же, — насмешничает Фелисити. — Это невыносимо. Энн, ты ведь не горишь желанием попасть на сцену?

— Почему нет? — неуверенно произносит Энн, и в ее голосе слышится угрюмость, оживление оставляет ее.

— Потому что это не для приличных девушек. Она — актриса!

Фелисити язвительно подчеркивает последнее слово.

— А что мне остается? Стать гувернанткой на всю оставшуюся жизнь?

— Конечно, нет, — говорю я, бросая на Фелисити бешеный взгляд.

При всех добрых намерениях Фелисити совершенно не понимает вставшую перед Энн необходимость выбора. Она не понимает, что жизнь Энн — нечто вроде ловушки, из которой ей не выбраться так просто.

Мы выходим в фойе, до сих пор полное народу. Далеко впереди я вижу миссис Уортингтон, она ищет нас.

— И, в любом случае, у тебя есть проблема посерьезнее, малышка, — говорит Фелисити, намеренно повторяя словечко мисс Тримбл. — Ты пришла к ней с чужим лицом… с лицом Нэн Уошбрэд. И она ожидает увидеть именно эту девушку, а не Энн Брэдшоу. Как ты предполагаешь с этим справиться?

У Энн дрожат губы.

— Наверное, они не захотят взять на сцену девушку вроде меня… настоящей меня.

Уверенность Энн исчезает, и иллюзия Нэн Уошбрэд дрожит, готовая рассыпаться.

— Энн! — предостерегающе говорю я.

Но это не помогает. Энн захлестывает осознание того, что она сделала, она понимает наконец порожденную ее поступком путаницу. Иллюзия быстро тает. Но ей нельзя превращаться в Энн — не здесь, не сейчас! Это было бы полной катастрофой!

— Энн, ты теряешь маску, — настойчиво шепчу я, затаскивая ее за бархатный занавес.

Глаза Энн округляются от ужаса.

— Ох! Ох, нет…

Ее волосы меняют цвет, из блестящих, черных они снова превращаются в тусклые светло-каштановые. Платье, которое она для себя придумала, становится скучным, шерстяным, серым. Мы с ужасом смотрим, как оно словно стекает с Энн, начиная от рукавов, потом перемены скользят на лиф…

— Если моя мать увидит тебя вот такой, с нами всеми покончено, — злится Фелисити.

— Энн, ты должна снова преобразиться! — говорю я.

Сердце колотится все быстрее.

— Я не могу! Я ничего не могу увидеть мысленно!

Энн чересчур испугана. Магия не откликается на ее зов. Платье приобретает свой истинный вид. Шляпка исчезает. Я должна сделать что-то, я должна это остановить. И очень быстро. Не говоря ни слова, я хватаю Энн за руки и с силой бросаю в нее магию, представляя Нэн Уошбрэд.

— Действует… — шепчет Энн.

То, что я начала, она завершает сама, и через несколько секунд Нэн возвращается к нам, и кокетливая шляпка сливочного цвета снова уверенно сидит на ее голове.

— Спасибо, Джемма, — говорит Энн, дрожа, и мы выходим из-за занавеса.

— Вот вы где! — мурлычет миссис Уортингтон. — Я уж боялась, что потеряла вас. Знаете, это очень странно… я была совершенно уверена, что видела мадам Лакрус, но когда я догнала ту женщину, оказалось, что она ничуть не похожа на мою подругу! Ну что, идем?

На улице мимо нас проходит мужчина, несущий на себе рекламу-«сэндвич»; реклама сообщает о какой-то выставке в Египетском зале. При этом мужчина выкрикивает:

— Изумительно и ошеломляюще! Взгляните на представление века! Только что из Парижа, всего на одну неделю — потрясающий спектакль магического фонаря братьев Вольфсон, движущиеся картины! Будьте готовы изумляться! Это зрелище превзойдет ваши самые фантастические мечты! Да, мисс, вы уж точно не захотите это пропустить!

Он вкладывает мне в руку маленькую афишку: «Братья Вольфсон представляют: Волшебство весны. Фантасмагория».

— Да, спасибо, — говорю я, сжимая афишку.

— Ох, нет!

Фелисити внезапно останавливается.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Там леди Денби и леди Маркхэм, — шепчет она.

Я замечаю дам в толпе. Леди Денби, мать Саймона Миддлтона, — весьма внушительная женщина, и внешне, и по положению в свете. Сегодня на ней одна из ее прославленных шляп — с полями настолько широкими, что они могли бы затмить собой солнце, и леди Денби шагает с властным видом военного героя. Леди Маркхэм — тощая, как прутик, и ей нелегко угнаться за подругой. Она кивает в ответ на слова леди Денби.

Энн судорожно вздыхает. Именно леди Денби раскрыла тот обман, который мы с Энн затеяли на Рождество, и постаралась она в основном ради того, чтобы унизить миссис Уортингтон. Я поддерживаю Энн под руку, стараясь подбодрить. Я не хочу снова рисковать и потерпеть неудачу с магией.

— Леди Маркхэм, леди Денби, — произносит миссис Уортингтон, сияя улыбкой. — Как приятно вас увидеть! Чудесный сюрприз!

— Да. Очень мило.

Леди Маркхэм не подает руки миссис Уортингтон. Вместо того она смотрит на мать Саймона.

— Добрый день, миссис Уортингтон, — без улыбки здоровается леди Денби.

— Мы только что из театра и собираемся выпить чая. Может, и вы к нам присоединитесь? — спрашивает миссис Уортингтон, слегка розовея.

— Ну… — неуверенно произносит леди Маркхэм, поглядывая на Фелисити.

— Боюсь, мы не сможем, — отвечает за нее леди Денби. — Моя дорогая кузина, мисс Люси Фэрчайлд, только что приехала из Америки.

— Да-да, конечно.

Улыбка миссис Уортингтон увядает. В ее голосе слышится отчаяние.

— Леди Маркхэм, я думала, возможно, мы с Фелисити посетили бы вас на Пасху, если вы будете так любезны, чтобы нас принять.

Леди Маркхэм мнется, снова бросая взгляд на подругу.

— Да… ну, я буду очень занята, так что посмотрим…

В мою голову врываются мысли леди Денби: «Вот что получается, когда нарушаешь правила приличия. Вашей дочери придется заплатить за это сполна. Никто не захочет представить ее ко двору, и наследство будет для нее потеряно!»

Мне хочется дать леди Денби по физиономии. Да как я вообще могла когда-то думать, что она — добрая женщина? Она мелочная и властная, но я не позволю ей разрушить жизнь моей подруги.

Я набираюсь храбрости и закрываю глаза, посылая леди Маркхэм внушение: «Фелисити Уортингтон — самая замечательная девушка в мире. Вы хотите… нет, вы настаиваете на том, чтобы представить ее ко двору. И неплохо будет, я думаю, устроить чудесный прием в ее честь».

— Но я с удовольствием приму вас, — вдруг говорит леди Маркхэм, сияя. — А как поживает наша прелестная Фелисити? О, вы просто красавица, дорогая моя!

У Фелисити такой вид, словно ей на голову обрушилась гора книг. Она неуверенно улыбается.

— У меня все прекрасно, благодарю вас, леди Маркхэм.

— Ну конечно же. Я буду ждать вас на Пасху, и мы обсудим ваш светский дебют… и небольшой прием по этому поводу!

— Леди Маркхэм, нам пора! — говорит леди Денби, стиснув зубы.

— Всего доброго! — весело восклицает леди Маркхэм.

Леди Денби решительно шагает прочь, вынуждая подругу броситься вдогонку.

В приподнятом настроении мы ждем поезда, чтобы вернуться в школу Спенс. Миссис Уортингтон, которую наконец-то отпустил страх, мило болтает с мадемуазель Лефарж, а та то и дело трогает драгоценный подарок, похищенные у Сесили жемчужины, сияющие у нее на шее.

— Я бы сказала, что то выражение на лице леди Денби навеки сохранится в моей памяти, — говорит Фелисити.

— Неплохо получилось, — соглашаюсь я.

— «Леди Маркхэм, нам пора!» — говорит Энн, в точности копируя напыщенный тон леди Денби.

— Джемма, ты еще не выбросила этот хлам?

Фелисити показывает на зажатую в моей руке афишку представления в Египетском зале.

— Почему же, никакой это не хлам! — насмешливо возражаю я. — Это же фантасмагория братьев Вольфсон!

Энн выгибает брови.

— Полагаю, со сферами это не сравнить.

— Но там есть кое-что другое! — говорю я.

В нижней части афишки мелкими буквами напечатан список тех, кто будет участвовать в представлении. К концу списка буквы становятся все мельче и мельче, в соответствии со значимостью выступающего. И я читаю эти имена одно за другим, Энн и Фелисити хихикают.

А в самом конце стоит имя доктора Теодора Ван Риппля, иллюзиониста.

 

Глава 20

Фелисити в свете огня камина изучает афишку.

— Мы должны пойти в Египетский зал.

— И как мы это сделаем? — интересуется Энн.

Она уже не Нэн, хотя кое-какие следы магии в ней сохранились, глаза еще поблескивают. Она похожа на принцессу из волшебной сказки, которую когда-то прокляли и усыпили, а теперь она наконец проснулась.

— Джемма, ты могла бы заставить всех в школе заснуть? Или создать иллюзию того, что мы здесь, чтобы никто не заметил нашего отсутствия? Или просто внушить директрисе, чтобы она сама настояла на нашей поездке туда и даже сама отвезла?

— Я думаю, достаточно попросить мадемуазель Лефарж взять нас с собой. Она любит такого рода представления.

— Ох… — разочарованно вздыхает Энн.

Фелисити разворачивает конфету и кладет в рот.

— А ты думаешь, этот доктор Ван Риппль сможет нам что-то рассказать о той леди из твоих видений?

— Надеюсь, что да. Я видела ее с ним. Может быть, он и о Дереве Всех Душ тоже что-нибудь знает.

— Вы слышали? — вскидывает голову Энн.

Топот копыт, все ближе и ближе. Но уже девять вечера. Я даже вообразить не могу, кто бы решился приехать в такой час.

— Миссис Найтуинг, там какой-то экипаж! — кричит кто-то из младших девочек.

Мы отодвигаем занавески на окнах и всматриваемся в темноту. Вдали действительно возникает экипаж. Горничные выбегают с фонарями и выстраиваются перед дверью. Мы умоляем позволить и нам выйти, и миссис Найтуинг смягчается.

Ночная прохлада щекочет шею и уши, нашептывая тайны, ведомые одному лишь ветру. На дороге поднимается пыль. Карета останавливается, кучер откидывает ступеньки перед дверцей. И вот появляется пассажирка — стройная женщина в голубовато-сером костюме. Она вскидывает голову, оглядывая школу, и я сразу ее узнаю: темные, ищущие глаза под широкими бровями; маленький рот на заостренном лице; хищный взгляд пантеры. Мисс Клэр Мак-Клити вернулась.

Она с напряженной улыбкой приветствует нашу директрису:

— Добрый вечер, Лилиан! Прости, что приехала так поздно, но на дорогах ужасная грязь.

— Это неважно, ты все-таки добралась, — отвечает миссис Найтуинг.

Слуги спешат к карете, Бригид резко отдает им приказания, потом приглашает кучера обойти здание и заглянуть в кухню, чтобы перекусить. Младшие девочки бегут к мисс Мак-Клити, чтобы поздороваться. Я пытаюсь спрятаться, но поскольку я очень высока ростом, долго скрываться мне не удается. Глаза мисс Мак-Клити находят меня, и этого достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее.

— Леди, я разрешаю вам сегодня лечь спать на час позже, чтобы мы могли как следует поприветствовать нашу мисс Мак-Клити, — возвещает миссис Найтуинг под восторженный писк девушек.

В камине в большом холле заново разжигают огонь. Приносят чай и бисквиты. Мы празднуем возвращение мисс Мак-Клити, девушки заваливают ее разными историями о школе, и о приближающемся лондонском сезоне, и о костюмах, которые они наденут на маскарад. Мисс Мак-Клити слушает всех, при этом не говоря ни слова о себе и о том, где она провела последние три месяца.

В половине одиннадцатого миссис Найтуинг заявляет, что пора и по спальням. Девушки неохотно направляются к лестнице. Я уже почти дошла до нее, когда мисс Мак-Клити меня останавливает.

— Мисс Дойл, вы не могли бы задержаться на минутку?

Мы с Фелисити и Энн тайком обмениваемся взглядами.

— Да, мисс Мак-Клити.

Я сглатываю тяжелый ком, возникший у меня в горле, и смотрю вслед подругам, поднимающимся по лестнице к убежищу спален, в то время как я вынуждена остаться внизу, наедине с врагом.

Мы с мисс Мак-Клити садимся на бархатную кушетку в маленькой гостиной, предназначенной для приема гостей, и прислушиваемся к тиканью золоченых часов на каминной полке, в тишине отсчитывающих секунды. Мисс Мак-Клити пристально смотрит на меня темными глазами, и я начинаю потеть.

— Как приятно снова очутиться в школе Спенс, — говорит она.

— Да, — отвечаю я. — Сад сейчас чудесно выглядит.

Это похоже на плохую игру в лаун-теннис, когда никому не удается отбить мяч.

Тик-так, тик-так, тик-так…

— Уверена, вы с волнением ждете своего первого сезона?

— Да, безусловно.

Тик. Так. Тик.

— Но есть кое-что, что нам необходимо обсудить. Я говорю о сферах.

Так.

— Мисс Дойл, я начала действовать, разыскивать оставшихся членов Ордена. Я не знаю, сколько их осталось в живых или какую силу они сохранили, но очень надеюсь, что вскоре мы вернемся в сферы, и наш сестринский союз восстановит былую славу.

Тик-так-тик-так-тик-так.

Мисс Мак-Клити кривит губы в подобии улыбки.

— Так что, как видите, я пыталась помочь вам.

— Вы помогали самой себе, — поправляю я.

— Так ли это?

Она снова впивается в меня пронизывающим взглядом.

— У вас, как я понимаю, не возникало с тех пор трудностей с братством Ракшана?

— Нет, — удивленно отвечаю я.

— И вы не задумались, почему это так?

— Я…

— Это благодаря мне, мисс Дойл. Именно я удерживала их собственными средствами, но я не могу вечно держать их вдали от вас.

— Да как бы вы могли остановить Ракшана?

— Неужели вы думаете, что я оставила все на волю случая? У нас есть свои шпионы в этом братстве, точно так же, как в Ордене имеются их соглядатаи, — подчеркнуто произносит мисс Мак-Клити.

У меня холодеет в животе при воспоминании о том, какое задание получил от братства Ракшана Картик. Братство приказало ему убить меня.

— Я могла бы вам напомнить, что ваши прежние суждения были несколько поспешными.

— Чего вы хотите от меня? — огрызаюсь я.

— Мисс Дойл… Джемма! Вы до сих пор не понимаете, что я вам друг. Мне было бы приятно помочь вам — если вы позволите.

Она мягко кладет руку мне на плечо. Хочется, чтобы этот материнский жест на меня не подействовал, но — увы! Он действует. Забавно, что мы не ощущаем недостатка привязанности, пока ее нет, но как только нам предлагают внимание, его сразу становится недостаточно; мы готовы купаться в нем.

Я моргаю, удивленная, что к глазам подступили слезы.

— Вы меня предупреждали, что не стоит превращать вас во врага.

— Я высказалась слишком опрометчиво. Я была разочарована, что вы не обратились к нам.

Мисс Мак-Клити берет меня за руки. Ее кисти худы и тонки, такое ощущение, что они не привыкли прикасаться к чужим рукам.

— Вы оказались способны сделать то, чего никто из нас не мог. Вы сумели снова открыть сферы. Вы победили Цирцею за нас.

При имени Цирцеи у меня перехватывает дыхание. Я таращусь на большое коричневое пятно на полу, где дерево покоробилось.

— А что насчет моих подруг? Что насчет Фелисити и Энн?

Мисс Мак-Клити отводит руки. Она встает, прогуливается по комнате, сцепив пальцы за спиной, как задумавшийся священник.

— Если сферы не избрали их, я ничего не могу поделать. Они не предназначены для такой жизни.

— Но они мои подруги, — возражаю я. — Они помогали мне. Так же, как некоторые племена и существа в сферах.

Мисс Мак-Клити смахивает с каминной полки невидимую пылинку.

— Они не могут войти в Орден. Мне очень жаль.

— А я не могу повернуться к ним спиной.

— Ваша преданность достойна всяческих похвал, Джемма. Да, это действительно так. Но она неуместна. Неужели вы полагаете, что, если бы вы поменялись ролями и ваши подруги оказались избраны для того, чтобы стать членами Ордена, они стали бы сомневаться, покидать ли им вас?

— Они мои подруги, — повторяю я.

— Они дружат с вами, потому что вы обладаете силой. А я видывала, как сила и власть все меняют.

Мисс Мак-Клити садится в большое кресло и буравит меня взглядом.

— Ваша мать храбро сражалась за наши цели. Неужели вам хотелось бы запятнать память о ней, разочаровать ее?

— Вам лучше не упоминать о моей матери.

Волосы падают мне на лицо. Я яростно затыкаю их за ухо, но они не хотят там держаться.

Голос мисс Мак-Клити звучит низко и уверенно.

— Не упоминать? Она была одной из нас — сестрой из Ордена. Она умерла, пытаясь защитить вас, Джемма. И я хотела бы почтить ее память, заботясь о вас.

— Она не хотела, чтобы я вошла в Орден. Потому и прятала меня в Индии.

Мисс Мак-Клити осторожно закрепляет непокорную прядь у меня за ухом, и та имеет наглость подчиниться чужой руке.

— И тем не менее, она просила вашего отца отослать вас именно сюда, если вдруг с ней что-нибудь случится.

Я чувствовала себя такой уверенной в последние дни, но теперь мысли разбегаются, я не вижу перед собой отчетливого пути. А что, если Мак-Клити права, а я ошибаюсь?

— Что вы хотите делать, Джемма? Как вы справитесь со всем в одиночку?

— Но вы не были в сферах двадцать пять лет, — говорю я, заходя с другой стороны. — Вы же ничего не знаете о том, что там происходит.

Мисс Мак-Клити напряженно застывает. Материнская улыбка соскальзывает с лица.

— Вам следует проявить мудрость и выслушать меня, мисс Дойл. Вы можете верить, что вам позволено проявить щедрость к тамошним существам, подружиться с ними, объединиться с ними, — но вас вводят в заблуждение. Вы представления не имеете о том, на какие ужасные поступки они способны. И в конце концов они предадут вас. Это мы — ваши друзья, ваша семья. И есть только один путь — наш путь, и именно по нему нужно идти, не отклоняясь.

Часы все тикают и тикают. Коричневое пятно на полу как будто растет. Я ощущаю на себе взгляд мисс Мак-Клити, она словно подстрекает меня взглянуть на нее. Голос ее снова смягчается, становится нежным, материнским.

— Джемма, мы в течение многих поколений были хранителями магии. Мы понимаем ее жизнь, ее движение. Позволь нам и дальше нести эту ношу. Мы примем тебя в Орден как одну из нас. И ты займешь место, принадлежащее тебе по праву.

— А если я откажусь?

Голос мисс Мак-Клити вдруг становится острым, как бритва.

— Я больше не смогу вас защищать.

Она хочет меня напугать. Но я не сдамся так легко.

— Мисс Мак-Клити, я должна кое в чем вам признаться, — говорю я, не отводя глаз от пола. — Я не могу войти в сферы. Больше не могу.

— Что вы хотите этим сказать?

Я заставляю себя посмотреть ей в глаза.

— Я пыталась, но сила оставила меня. Я боялась вам об этом сказать. Я не та, за кого вы меня принимаете. Мне очень жаль.

— Но я думала, вы привязали к себе всю магию!

— Я тоже так думала. Но я ошибалась. Или она все-таки не вошла в меня.

— Понимаю, — протяжно произносит мисс Мак-Клити.

Это, наверное, самое длинное мгновение в моей жизни; мисс Мак-Клити смотрит мне в глаза, а я отчаянно пытаюсь не моргнуть, а часы своими тиками и таками измеряют нашу невысказанную ненависть. Наконец мисс Мак-Клити переносит внимание на маленькую фигурку керамического ангела, устроившегося на самом краешке бокового столика.

— Мисс Дойл, если вы лжете, я об этом узнаю в свое время. Подобную силу невозможно скрыть.

— Мне жаль, что приходится так вас разочаровывать, — говорю я.

— Вам и вполовину не жаль так, как мне.

Она пытается отодвинуть ангела от края столика и чуть не роняет его. Фигурка угрожающе пошатывается, но потом встает на место.

— Можно мне теперь пойти спать? — спрашиваю я, и она отпускает меня небрежным взмахом руки.

— Джемма! Тс-с!

Это Фелисити. Они вместе с Энн спрятались под одеялом в кровати Энн. Фелисити выскакивает из-под него, как чертик из шкатулки.

— Что случилось? Неужели мисс Мак-Клити укусила тебя своими клыками?

— Образно говоря, да.

Я наклоняюсь, чтобы снять ботинки.

— Она хотела, чтобы я вступила в Орден и прошла у них обучение.

— Она хотела, чтобы ты отдала им всю силу, ты это имеешь в виду? — фыркает Фелисити.

— А она говорила о том, чтобы и нас принять в Орден? — спрашивает Энн.

— Нет, — отвечаю я, небрежно бросая на пол чулки. — Ей нужна только я.

Фелисити щурит глаза.

— Но ты ведь ей отказала?

Это не столько вопрос, сколько требование.

— Я ей сказала, что больше не владею силой и что не в состоянии проникнуть в сферы.

Фелисити восторженно взвизгивает.

— Отлично, Джемма!

— Но она вряд ли мне поверила, — предостерегаю я подруг. — Так что нам придется быть очень осторожными.

— Ей с нами не справиться.

Фелисити выбирается из постели Энн.

— До завтра, mes amies!

— Mawah meenon ne le plus poohlala, — отвечаю я с демонстративным поклоном.

Фелисити хохочет.

— Скажи на милость, что это значит?

— Это мой личный французский. Осмелюсь сказать, так он звучит гораздо лучше.

Энн засыпает через несколько минут, а я смотрю на трещины, разбегающиеся во все стороны по потолку. А что, если мисс Мак-Клити права? Что, если сферы не изберут моих подруг или лесной народ? Кого они будут в этом винить? Но в то же время… мисс Мак-Клити уже пыталась заставить меня взять ее в сферы. Она готова сказать или сделать что угодно, лишь бы вернуть сферы Ордену.

Так много вопросов, такая большая ответственность, и полное отсутствие ясного пути… За окном темнеет лес, и только слабые огни костров видны в лагере цыган. Есть еще одно дело, с которым я обязательно должна разобраться сегодня, и я намерена хотя бы на этот вопрос отыскать ответ.

Я осторожно спускаюсь по лестнице, стараясь не издать ни звука. Дверь в большой холл приоткрыта. Лампа до сих пор горит. Я слышу тихие голоса и подкрадываюсь к двери, прислушиваясь.

— Ты уверена?

— Это единственный способ. Мы не можем оставить все на волю случая. Риск слишком велик.

— И ты готова все поставить на этот план? Но у нас ведь нет серьезных доказательств…

— Не надо лишних вопросов. Я не могу сделать этого без тебя.

— Я всегда с тобой. Ты это прекрасно знаешь.

— Знаю.

Дверь открывается, и я прячусь за высоким папоротником в кадке. Мисс Мак-Клити и миссис Найтуинг поднимаются по лестнице, в свете свечи их длинные тени скользят по стене и потолку, все вытягиваясь, пока, кажется, не накрывают собой все вокруг. Я долго выжидаю, хотя услышала, как закрылись двери их комнат. Когда я убеждаюсь, что все окончательно успокоилось, я со всех ног несусь к цыганскому лагерю.

Я подбираюсь к поляне в поисках наилучших путей подхода. И жалею, что у меня нет каких-нибудь объедков для собак. Справа внезапно трещит какая-то веточка, и меня швыряют на землю, и кто-то всем весом прижимает меня к траве.

— Я закричу! — выдыхаю я, хотя мне едва хватает воздуха, чтобы говорить.

— Мисс Дойл! — Картик поднимает меня и ставит на ноги. — Что вы здесь делаете?

— Что ты… зачем ты меня… как какой-нибудь разбойник с большой дороги…

Я стряхиваю с юбки прилипшие листья и пытаюсь отдышаться.

— Простите, но вам не следует ночью бродить по лесу. Это слишком опасно.

— Это я уже поняла, — отвечаю я.

— Вы не ответили на мой вопрос. Зачем вы пришли?

— Я пришла, чтобы найти тебя.

Я слегка задыхаюсь, но падение на землю тут ни при чем.

— Мне нужны ответы, и я не уйду, пока не получу их.

— Мне нечего вам сказать, — говорит Картик, отворачиваясь.

Я шагаю к нему.

— Я не уйду. Мне нужна твоя помощь. Подожди… куда ты?

— Кормить лошадей, — отвечает он, не останавливаясь.

— Но Орден разработал тайный план! — восклицаю я.

— Это не изменит того, что лошади голодны и нуждаются в корме. Можешь рассказать мне все по дороге.

Я стараюсь подладиться под его шаг.

— Сегодня вечером вернулась мисс Мак-Клити.

— Так она здесь?

Картик поворачивает голову в сторону школы Спенс.

— Да, — киваю я. — Но прямо сейчас она спит. Так что нам ничто не грозит.

— Сомневаюсь… когда эта женщина поблизости — тут уж… — бормочет Картик. — Что она тебе сказала?

— Она хотела, чтобы я присоединилась к Ордену, но я отказалась. И только что я подслушала ее разговор с миссис Найтуинг. Они упоминали о каком-то плане. И еще она говорила, что не позволяет братьям Ракшана приблизиться ко мне, но если я не вступлю в Орден, она не сможет больше меня защищать. Она сказала, что у нее есть шпион в твоем братстве. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Картик даже не замедляет шага.

— Это не мое братство. Я больше не Ракшана.

— Так ты ничего такого не слышал?

— Ракшана считают меня покойником, и я намерен и дальше поддерживать это заблуждение.

Я резко останавливаюсь.

— О чем ты? Что это значит?

— О некоторых вещах лучше вообще не говорить, — отвечает Картик и идет себе дальше, так что мне приходится его догонять.

Мы добираемся до небольшой поляны, где пасутся стреноженные лошади. Картик достает из кармана яблоко и протягивает его пегой кобыле.

— Бери, Фрея! Наслаждайся. Это лошадь Итала. Она у нас отличная девчонка, — говорит он, поглаживая морду животного. — Никогда никаких неприятностей.

Я складываю руки на груди.

— Значит, именно это означает «отличная девчонка»? Та, от которой нет проблем?

Картик покачивает головой, улыбаясь.

— Нет, это относится только к лошадям.

— Так что ты думаешь по поводу моего рассказа?

Я глажу Фрею по мягкой пышной гриве, и кобыла ничего не имеет против.

— Джемма…

Он ненадолго умолкает.

— Ты не должна больше ничего рассказывать мне о сферах. Меня не интересуют твои тайны.

— Но я…

— Пожалуйста, — говорит он, и что-то в его взгляде заставляет меня умолкнуть.

— Хорошо. Как скажешь.

— Так и скажу, — с облегчением произносит Картик.

Из-под куста торопливо выбегает ежик, пугая меня. Он спешит куда-то мимо нас. Картик кивает в сторону взволнованного маленького существа.

— Не надо ему мешать. Он спешит к своей подружке.

— Откуда тебе знать?

— Он надел лучший ежиный костюм.

— О, мне следовало это заметить.

Я готова с удовольствием включиться в игру… в любую игру с Картиком. Я кладу ладони на ствол дерева и медленно прижимаюсь к нему, ощущая надежную опору.

— Но почему он именно сегодня принарядился?

— Он, видишь ли, ездил в Лондон, а теперь вернулся к ней, — продолжает Картик.

— А что, если она рассердится на него из-за долгого отсутствия?

Картик совсем рядом со мной.

— Она его простит.

— Так ли? — подчеркнуто произношу я.

— Он очень надеется, что так, потому что он не хотел ее огорчать, — отвечает Картик, и я не уверена, что мы говорим о еже.

— А он рад снова увидеть ее?

— Да, — говорит Картик. — И ему хотелось бы подольше побыть с ней, но он не может.

Кора дерева царапает ладони.

— А почему?

— У него есть причины, но он надеется, что однажды его леди их поймет.

Картик обходит дерево. Теперь мы стоим лицом к лицу. Лунный луч проливается сквозь листву и падает на него.

— Ох, — выдыхаю я, сердце колотится.

— И что бы сказала на это леди ежиха? — спрашивает Картик.

Его голос звучит мягко и низко.

— Она бы сказала…

Я судорожно сглатываю.

Картик придвигается ближе.

— Да?

— Она бы сказала, — шепчу я. — Извини, я не ежиха. Я сурок.

Грустная улыбка трогает губы Картика.

— Ему повезло, что он нашел такую остроумную подругу, — говорит он, и мне хочется вернуться на пару мгновений назад и ответить по-другому.

Мы даем Фрее еще яблоко, и она жадно его съедает. Картик гладит ее гриву, и лошадь тычется в него носом. Вокруг нас звучит хор ночных существ. Это настоящая какофония — вовсю распевают сверчки и лягушки… Никому из нас не хочется говорить, и я полагаю, это как раз одно из тех качеств, которые так привлекательны для меня в Картике. Мы можем быть вместе, оставаясь наедине с собой.

— Ну вот, все, — говорит он наконец, вытирая ладони о штаны. — Больше нет ничего, Фрея.

Картик зевает и потягивается, закинув руки за голову. Рубашка выбивается из-под ремня. Ее полы поднимаются, и я вижу темные волоски на г