Прекрасное далеко

Брэй Либба

Действие четвертое

ПОЛНОЧЬ

 

 

Глава 40

В мае ежегодная выставка в Королевской академии художеств подаст традиционный сигнал к началу лондонского сезона. Полчища семейств начнут набег на наш прекрасный учтивый город ради вечеринок и чайных приемов, концертов, дерби и развлечений всяческого рода. Но неофициальным началом этих празднеств является бал у леди Маркхэм — бал в честь дебюта Фелисити. Для таких случаев у леди Маркхэм имеется величественный зал в Вест-Энде, который разукрасили в стиле, достойном какого-нибудь султана. Организация подобных вечеров — что-то вроде особого вида спорта, и каждая хозяйка изо всех сил старается превзойти других в количестве позолоты и прочего. Леди Маркхэм вознамерилась устроить прием на самом высоком уровне.

Огромные пальмы выстроились вдоль стен бального зала. Столы накрыли белыми льняными скатертями, и серебро на них сверкает, как пиратский клад. Негромко играет оркестр, скрытый за высокой красной ширмой, разрисованной китайскими драконами. Гостей ждет множество разнообразных развлечений: глотатель огня в тюрбане, с синим как у Кришны лицом, выпускает из тонких губ оранжевые языки пламени, и зрители восторженно вздыхают. Сиамские близнецы-тройняшки в расшитых бусами платьях и мягких туфлях исполняют медленный сложный танец. Эти сросшиеся леди выглядят единым телом со множеством гибких рук. Джентльмены толпятся возле танцовщиц, зачарованные их ярким обаянием.

— Как это вульгарно, — говорит моя сопровождающая, миссис Таттл.

Бабушка весьма солидно заплатила ей за услуги сегодняшним вечером, и я уже вижу, что миссис Таттл — наихудшая из всех возможных дуэний; она пунктуальна, резка и чересчур внимательна.

— А мне в общем нравится, — отвечаю я. — Думаю, я тоже поучусь танцевать вот так. Может быть, прямо сегодня.

— Вы ничего подобного не сделаете, мисс Дойл, — заявляет миссис Таттл таким тоном, как будто решила разом все вопросы, хотя на самом деле ее слова не решают ничего.

— Я буду делать то, что мне захочется, миссис Таттл, — ласково говорю я.

Осторожно взмахиваю рукой в сторону ее юбки, и та взлетает вверх, выставляя напоказ чулки и длинные панталоны.

Миссис Таттл прижимает ладонями подол, и тогда юбка приподнимается сзади.

— Ох, боже…

Она протягивает руки назад — и передняя часть подола вздымается в воздух.

— Прошу прощения… Это… я… вы меня извините, надеюсь?

Миссис Таттл несется в дамскую туалетную, изо всех сил удерживая на месте взбесившуюся юбку.

— Буду ждать вас с нетерпением, — бормочу я ей вслед.

— Джемма!

Фелисити спешит ко мне со своей сопровождающей — высокой, тощей, как тростник, леди с носом, похожим на клюв.

— Разве здесь не чудесно? Ты видела глотателя огня? Я так рада, что о моем бале будут говорить весь сезон! Я даже не представляю, чтобы кто-нибудь мог устроить что-то более грандиозное!

— Все прекрасно, Фелисити. По-настоящему отлично!

— По крайней мере, теперь моему наследству ничего не грозит, — шепчет она. — Отец и леди Маркхэм сегодня стали просто неразлучными друзьями! Она даже держится вежливо с моей матерью!

Фелисити берет меня под руку, и мы прогуливаемся по залу; сопровождающая Фелисити — француженка по имени мадам Люмерье — идет в трех шагах позади нас.

— Матушка настояла на том, чтобы нанять на сегодня сопровождающую, — шепотом объясняет Фелисити. — Она полагает, что это придаст нам более солидный вид.

Мы идем, и мужчины оглядывают нас так, словно мы — земли, которые могут быть захвачены либо по договору, либо в сражении. Зал наполнен гулом голосов, гости болтают об охоте и Парламенте, лошадях и поместьях, но их глаза не отрываются от нас слишком уж надолго. Готовятся к заключению сделки, высеваются некие семена… А я гадаю: если бы женщины не были дочерьми и женами, матерями и юными леди, девицами на выданье или старыми девами, если бы нас не видели только глазами общественного мнения — существовали бы мы вообще или нет?

— Мы могли бы провести время за чаем с пирожными, — предлагает мадам Люмерье.

Я не хочу проводить время. Я хочу схватить его и оставить на лице мира свою метку.

— Ох, милая мадам Люмерье… Вы угощайтесь. Мы с мисс Дойл подождем, пока вы вернетесь, — говорит Фелисити, одаряя сопровождающую одной из самых сияющих своих улыбок.

Мадам Люмерье обещает вернуться tout de suite. И как только она исчезает из вида, мы спешим прочь, чтобы на свободе изучить все чудеса этого бала.

— Ты танцевала с кем-нибудь симпатичным? — спрашиваю я, заметив в руке Фелисити танцевальную карту.

Фелисити злобно рычит.

— Ох, это сплошной ужас! Старый мистер Каррингтон, от которого несет виски! Какой-то американец, который уже успел спросить, владеет ли наша семья какими-нибудь землями. И еще несколько поклонников, которых я не стала бы спасать, даже если бы они тонули у меня на глазах, не говоря уж о том, чтобы выходить за них замуж. Ну, и еще Гораций, конечно. Он таскается за мной, как какой-нибудь грустный щенок!

— Да ты его просто околдовала! — смеюсь я.

— Саймон говорил, что очарование — путь к успеху, и потому я постаралась бывать везде, где бывали леди Маркхэм и ее сынок, вот только я думаю, что мне больше не вынести его внимания.

— Лучше тебе подготовиться, потому что он как раз идет к нам.

Я киваю в сторону толпы из примерно трехсот человек — сквозь это скопище к нам пробивается Гораций Маркхэм, и он поднял руку, как прохожий, пытающийся остановить кеб. Он высок и строен, ему двадцать три года, если верить Фелисити. Но лицо у него совсем мальчишеское, он легко краснеет. Стоит мне увидеть его — слегка сутулящегося, немного растерянного, — и я сразу вижу, что храбростью он не обладает, и честно говоря, черта с два он может удержаться рядом с Фелисити.

— Ох, боже мой, — бормочу я себе под нос.

— Вот именно, — тихо отвечает Фелисити.

— Мисс Уортингтон… — с придыханием произносит Гораций.

Прядь волос выбивается из аккуратной прически и прилипает к высокому гладкому лбу.

— Вот мы и встретились снова, кажется.

— Да, кажется.

Фелисити поглядывает на Горация сквозь полуопущенные ресницы. На ее губах играет застенчивая улыбка. Нечего и удивляться, что несчастный юноша совершенно одурманен.

— Я уверен, следующим танцем будет полька. Не согласитесь ли составить мне пару? — спрашивает Гораций, и это звучит как мольба.

— Мистер Маркхэм, вы очень любезны, только мы с вами танцевали уже довольно много, и я опасаюсь, что люди неправильно это поймут, — отвечает Фелисити, изображая чистую добродетель, и я прилагаю все силы, чтобы не расхохотаться.

— Да пусть их говорят.

Гораций поправляет жилет, как будто готовясь выйти на дуэль в защиту семейной чести.

— Как это благородно, — бормочу я.

Косой взгляд Фелисити говорит мне: «Да ты понятия не имеешь…» Леди Денби сидит за столиком, изящно ковыряя ложечкой пирожное. Она с неодобрительным видом наблюдает за нами, и это не ускользает от внимания Фелисити.

— Вы очень храбрый, мистер Маркхэм, — говорит она, позволяя Горацию увлечь себя на танцевальную площадку, и они проходят прямо мимо леди Денби.

— Наверное, в вашей танцевальной карте не осталось ни единой свободной строчки?

Я оборачиваюсь — и вижу Саймона Миддлтона, улыбающегося мне. В белом галстуке и фраке, с хитрыми искрами в глазах, он выглядит невероятно привлекательным.

— Я должна была сейчас танцевать с мистером Уитфордом, — отвечаю я.

Саймон кивает.

— Да-да, старина Уитфорд. Мало того, что он передвигается при помощи трости, так еще и память его подводит. Вполне возможно, что он забыл о вас, как ни жаль мне это говорить, но если и нет, мы можем успеть потанцевать и вернуться сюда снова до того, как он доковыляет до вас.

Я смеюсь, радуясь его восхитительному остроумию.

— В таком случае я согласна.

Мы скользим в толпе танцующих и оказываемся рядом с Томом, который сосредоточенно очаровывает партнершу.

— Мы с доктором Смитом вылечили этого несчастного от его иллюзий, хотя осмелюсь сказать, именно моя догадка помогла…

— В самом деле? — говорит девица, впитывая каждое слово, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не подставить брату «рожки» двумя пальцами.

Миссис Таттл наконец вернулась из дамской комнаты. В руках у нее два стакана лимонада. Она видит меня танцующей с Саймоном, и на ее лице отражается ужас, потому что ее обязанность — предварительно осматривать каждого джентльмена, который попытается поухаживать за мной. Именно в ее руках ключ к воротам. Но она уже получила отставку, знает она об этом или нет. «Нет, миссис Таттл. Вам очень хочется остаться стоять там, на месте. Я прекрасно себя чувствую в объятиях Саймона. За мной не нужно присматривать. Прошу, просто наслаждайтесь лимонадом». Растерянно моргнув, миссис Таттл отворачивается и выпивает оба стакана.

— Я бы сказал, что ваша дуэнья держится как-то неуверенно. Она случайно не пьяница? — спрашивает Саймон.

— Нет, она пьет только лимонад, — отвечаю я.

Саймон улыбается, заигрывая.

— Мне кажется, вы в чем-то изменились.

— Вот как? В чем именно?

— М-м-м… Не могу понять. Мисс Дойл и ее тайны…

Он окидывает меня взглядом, который кажется чересчур дерзким, но, должна признать, очень волнует.

— И сегодня вечером вы просто чудесны.

— А ваша мисс Фэрчайлд сегодня здесь?

— Уж конечно, — отвечает Саймон, и мне не нужна сила сфер для того, чтобы ощутить тепло в его голосе.

Меня внезапно охватывают сожаления о том, что я отказала ему. Он так хорош собой и весел. Он считает меня прекрасной. А что, если я никогда не найду никого, подобного ему?

А что, если я могу снова его завоевать?

— Мисс Фэрчайлд — американка. Полагаю, она захочет вернуться домой, как только закончится сезон, — говорю я, придвигаясь чуть-чуть ближе к Саймону.

— Возможно, хотя она утверждает, что Англия ей вполне подходит.

Рука Саймона чуть крепче прижимается к моей пояснице.

— А каковы ваши планы, мисс Дойл? Вы уже обратили внимание на кого-то особенного?

Я думаю о Картике и тут же прогоняю эту мысль, пока у меня не испортилось настроение.

— Нет.

Большой палец Саймона легонько поглаживает мое платье. От его ласки у меня по спине пробегают мурашки.

— Приятная новость, — мягко произносит Саймон.

Танец заканчивается, и я, извинившись, ухожу в дамскую комнату, чтобы разгоревшиеся щеки могли остыть. Горничные стоят в ожидании, но мне не нужна их помощь. Волосы у меня слегка сбились, но я привожу их в порядок одним движением руки. Потом решаю, что не стоит труда заново надевать перчатки, и, встав так, чтобы никто не видел, сотворяю новую пару прямо на руках. И улыбаюсь результату своего труда.

— Добрый вечер, мисс Дойл.

Я оборачиваюсь — и вижу за спиной Люси Фэрчайлд.

— Мисс Фэрчайлд, — киваю я.

Она тепло улыбается мне.

— Изумительный бал, правда? Вы должны быть счастливы, что мисс Уортингтон — ваша подруга.

— Да, — с ответной улыбкой соглашаюсь я. — Так и есть.

— Я видела, как вы танцевали. Вы очень грациозны, — говорит она, и я краснею, подумав о руке Саймона на моей спине, о том, как я склонялась к нему…

— Спасибо, — благодарю я. — Хотя моя грация — вопрос весьма сомнительный, и я уверена, что Сай… мистер Миддлтон предпочел бы танцевать с вами.

Мы неловко обмениваемся улыбками, глядя друг на друга в зеркало. Мисс Фэрчайлд пощипывает щеки, чтобы вызвать румянец, хотя совсем в этом не нуждается. Она выглядит очаровательно.

— Ну… — произношу я, собираясь уходить.

— Да. Желаю хорошо провести вечер, — искренне говорит Люси Фэрчайлд.

— И вам желаю того же.

Звучит гонг, призывая рассеявшихся по дому гостей собраться в бальном зале. Лорд Маркхэм, пошатываясь, выходит в центр. Он заметно пьян, нос у него покраснел.

— Леди и джентльмены, наши уважаемые гости! — начинает лорд Маркхэм, не слишком отчетливо произнося слова. — Моя дорогая супруга устроила весьма волнующий прием сегодня вечером, с множеством невероятных зрелищ. К нам приехали кружащиеся дервиши Коньи, спасаясь от преследователей из Оттоманской империи, где недавно произошла чудовищная резня, устроенная армией султана. Подобные зверства нестерпимы! Мы должны…

Гости начинают покашливать. Женщины обмахиваются веерами. Леди Маркхэм умоляюще смотрит на супруга, прося не говорить больше о политике, и он кивает, устыдившись.

— Представляю вам дервишей из Коньи.

Вперед выходят восемь мужчин в очень высоких шапках. Яркий свет хрустальной люстры делает просто ослепительными их длинные белые одежды. Музыка звучит завораживающе. Дервиши кланяются друг другу и медленно начинают вращение. Музыка становится громче, ее темп нарастает, и длинные подолы одежд дервишей надуваются, как колокола.

Музыка еще ускоряется, в ней звучит страстность, от которой у меня вскипает кровь. Дервиши кружатся в экстазе, ладони вскинуты к небесам, как будто они готовы коснуться пальцами самого бога, но только в том случае, если не остановятся.

Гости благоговейно наблюдают за ними, захваченные неистовым кружением. Справа от себя я вижу мистера Фоулсона в ливрее слуги, в руках он держит поднос. Он не смотрит на танцоров, он наблюдает за моим братом. Через секунду он выходит из зала. Но сегодня я не позволю ему ускользнуть от меня. Я намерена знать о каждом его движении. Он оставит в покое моего брата или почувствует на себе мой гнев.

Фоулсон идет наверх и стучит в дверь курительной гостиной для джентльменов. Я скрываюсь за огромным горшком с папоротником и слежу за ним. Через мгновение выходит лорд Денби.

— Да, Фоулсон?

— Он смотрит на дервишей, сэр, — докладывает Фоулсон. — Я слежу за ним, как вы и приказали.

Лорд Денби похлопывает его по плечу.

— Молодец.

— Я вот думаю, сэр, мне бы сказать вам кое-что.

Улыбка соскальзывает с лица лорда Денби.

— Неподходящее время и место, старина.

— Да, сэр, простите меня, но, похоже, подходящих никогда и не будет, а я все думаю, когда же я смогу продвинуться в братстве, ну, как мы с вами говорили. У меня есть кое-какие соображения…

Лорд Денби решительно сует в рот сигару.

— Всему свое время, приятель.

— Как скажете, сэр, — отвечает Фоулсон, повесив голову.

— Нам нужны еще такие же отличные солдаты, как вы, мистер Фоулсон, — резким голосом произносит лорд Денби. — А теперь вернитесь к своим обязанностям, хорошо?

— Да, сэр, — кивает Фоулсон.

Он разворачивается на пятках и решительно возвращается в бальный зал, где собирается продолжать слежку за моим братом.

Лорд Денби — из братства Ракшана?! Меня как будто изо всех сил ударили кулаком под ложечку. Все это время. Я бывала в его доме. Я целовалась с его сыном. Саймоном. Ярость, обжигающая и неумолимая, поднимается во мне. Он ответит за это, ответит за моего брата…

Я не беру на себя труда постучаться. Я распахиваю дверь и вхожу в гостиную, где сидят только мужчины, куря трубки и сигары. Сердитые взгляды дают мне понять, что я нарушила узаконенные границы. Судорожно сглотнув, я быстро прохожу мимо молчащих разгневанных мужчин, прямо к лорду Денби. Он натягивает на лицо фальшивую улыбку.

— О, мисс Дойл, боюсь, эта комната — только для джентльменов. Вы заблудились, видимо, и, возможно, я могу проводить вас…

— Лорд Денби, мне необходимо поговорить с вами, — шепотом говорю я.

— Боюсь, я нужен здесь, дорогая, — отвечает он.

«Ты мне нужен под моим каблуком, несчастный невежа». Я изображаю улыбку и подпускаю меда в голос.

— Это весьма настоятельное дело, и я уверена, эти добрые джентльмены подождут вас. Или мне найти мистера Фоулсона, чтобы моя просьба выглядела более убедительной?

— Джентльмены, — говорит лорд Денби, поворачиваясь к своей компании, — позвольте мне удалиться на минутку. Вы знаете, как настойчивы бывают иной раз леди.

Джентльмены посмеиваются надо мной, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы швырнуть в них волну боли.

Лорд Денби выводит меня в коридор, и мы входим в библиотеку. Обычно меня успокаивает вид множества книг, но сейчас я слишком взбешена, чтобы меня что-то могло успокоить, и к тому же я подозреваю, что книги здесь похожи на людей — они не прочитаны, они просто служат декорацией.

Лорд Денби садится в мягкое кожаное кресло перед шахматным столиком и выпускает густой клуб дыма, от которого я кашляю.

— Итак, вы желали поговорить со мной, мисс Дойл?

— Я знаю, кто вы, лорд Денби. Я знаю, что вы состоите в братстве Ракшана, и знаю, что вы обхаживаете моего брата.

Он внимательно смотрит на шахматную доску и начинает передвигать фигуры за себя и воображаемого противника.

— И что с того?

— Я хочу, чтобы вы оставили моего брата в покое, уж будьте любезны.

— Моя дорогая, боюсь, это от меня совершенно не зависит.

— Кто же стоит выше вас? Скажите мне, и я пойду прямиком…

— Высшие посты в Ракшана занимают самые важные и влиятельные люди в мире — главы государств и промышленные магнаты. Но я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что решение зависит от вас самой, дорогая леди, — говорит он, снова выпуская дым; его рука повисает над фигурой, он атакует и съедает пешку и продолжает игру. — Вам только и нужно, что передать нам магию и власть над сферами, и ваш брат окажется в полной безопасности, уверяю вас. На самом-то деле он будет большим человеком, возможно, пэром. О нем будут хорошо заботиться. Обо всех вас будут заботиться. Я даже уверен, что леди Денби организует бал в честь вашего дебюта, такой, что все прочие устыдятся. Сама королева может посетить этот бал.

— Вы думаете, я пришла сюда, чтобы поговорить о вечеринках? Что я — ребенок, которого можно подкупить, подарив ему нового пони? Неужто вы совсем лишены чести, сэр?

Я глубоко вздыхаю.

— Предполагалось, что братство Ракшана должно охранять и защищать сферы и Орден. Это было их почетным долгом. А теперь вы выступили против нас. Вы готовы оскорбить меня и пытаетесь развратить моего брата. Во что вы превратились?

Лорд Денби снимает с доски ладью воображаемого противника и ставит на ее место своего слона.

— Времена изменились, мисс Дойл. Прошли те дни, когда знатные люди были покровителями тех, кто работал на их землях. И братство Ракшана тоже должно измениться — стать не столько рыцарским союзом, сколько выгодным предприятием. Можете ли вы вообразить, каким станет влияние братства, если мы получим такую силу, как ваша? Подумайте об этом как настоящая англичанка, мисс Дойл! Что может принести эта сила всей Империи, будущим сыновьям Англии?

— Вы забываете: мы не вся Англия, мы не все человечество, — говорю я, исподволь вмешиваясь в игру — двигаю вперед пешку и незаметно съедаю его слона. — А как насчет Амара, и Картика, и других им подобных? Как насчет женщин… или мужчин в положении мистера Фоулсона? Кто-то из них сядет за стол рядом с вами?

— Есть правила; кому-то полагается быть подчиненным.

Его конь нападает на мою королеву, подвергая опасности короля.

— О чем вы вообще говорите, мисс Дойл? Все ваше будущее может стать таким, как вы изберете. Вы можете получить все, что захотите. И выбрать любого юношу… возможно, моего сына.

Ледяные пальцы сжимают мою грудь.

— Так это вы устроили мое знакомство с Саймоном? Это было частью вашего плана?

— Давайте лучше назовем это счастливой случайностью.

Лорд Денби нападает на моего короля.

— Шах и мат, моя дорогая леди. Мне пора возвращаться в курительную, а вам — в бальный зал.

Он гасит сигару в пепельнице на столе. Длинный дымок висит в воздухе, лорд Денби идет к двери.

— Подумайте над нашим предложением. Повторять его мы не станем. Я уверен, вы сделаете то, что в наших интересах… и в ваших собственных.

Мне хочется швырнуть ему вслед еще дымящийся окурок. Мне хочется плакать. Мне хочется прижать пальцы к глазам, чтобы не дать слезам пролиться. Я была так глупа, недооценивая влияние братства Ракшана… и доверяя Саймону Миддлтону. Я никогда его не интересовала. Он играл мной, как пешкой, а я добровольно отдалась в его руки.

Что ж, больше я не ошибусь в оценке.

— Мисс Дойл!

Миссис Таттл, хмурясь, спешит ко мне, когда я возвращаюсь в бальный зал.

— Мисс Дойл, вы не должны снова убегать вот так. Это неприлично. Я обязана постоянно вас видеть, знать, что с вами все в порядке…

— Ох, да заткнитесь вы! — рявкаю я.

Прежде чем она снова обретает дар речи, я бросаю в нее чары: «Вы просто умираете от жажды, миссис Таттл. Вы никогда в жизни так не хотели пить. Пойдите выпейте лимонада и оставьте меня в покое!»

— Я, пожалуй, пойду выпить лимонада, — тут же говорит миссис Таттл, прижимая дрожащую руку к горлу. — Боже мой, я просто вся пересохла. Я должна что-нибудь выпить…

Я оставляю ее и, притаившись за колонной, наблюдаю за бальным залом. Я одна, я полна магии и ненависти, и вместе они создают новую силу. Неподалеку от меня леди Денби сплетничает с леди Маркхэм и еще несколькими важными дамами.

— Я просто влюбилась в нее за последние несколько недель, как будто она моя собственная дочь! — каркает леди Денби.

— Она составит для него отличную партию, — соглашается другая леди.

Леди Денби кивает.

— Саймон далеко не всегда проявлял благоразумие в подобных вопросах. И нас это сбивало с толку. Но мисс Фэрчайлд — наилучший вариант юной леди; она хорошо воспитана, всегда соглашается со старшими, у нее просто нет недостатков!

Дородная матрона, с волосками на подбородке и с таким количеством украшений, что на ней не остается свободного места, говорит, прикрываясь веером:

— Леди Маркхэм, а вы уже решили тот, другой вопрос, насчет молодой мисс Уортингтон?

— Решила, — фыркает та в ответ. — Я переговорила сегодня с адмиралом, и он согласился: мисс Уортингтон переберется ко мне, чтобы я смогла присматривать за ней весь сезон. Ее мать не будет иметь голоса в этих делах.

Леди Денби похлопывает леди Маркхэм по руке.

— Так и следовало все устроить. Миссис Уортингтон должна заплатить за свой позорный поступок, а ее дочь чересчур дерзка и энергична. Вы возьмете девушку под свое крыло и превратите ее в достойную леди.

— Действительно, — соглашается леди Маркхэм. — Я чувствую, это мой долг, раз уж ее мать потерпела столь сокрушительное поражение.

Женщины оглядываются на миссис Уортингтон, танцующую с каким-то мужчиной вдвое моложе нее.

— И давайте не забывать, что молодая мисс Уортингтон наследует основательное состояние. И если ее перевоспитать, она может стать ценной супругой для любого мужчины.

— Например, для вашего Горация, — протяжно произносит леди Денби.

— Возможно, — коротко отвечает леди Маркхэм.

Я представляю Фелисити, страдающую в роли любимого ягненочка в гостиной леди Маркхэм вместо вольных мансард Парижа. Она будет выглядеть там жалкой и бессильной, то есть такой, что возненавидит самое себя. Нет, этого никогда не произойдет. Я уж позабочусь, если придется.

— А, вот наконец и наша мисс Фэрчайлд! — восклицает леди Денби.

Саймон подводит мисс Фэрчайлд к своей матери, леди Денби любезничает с девушкой, а Саймон держится с ней с изысканной вежливостью. Меня вдруг обжигает отчаянное желание. Потому что как бы я ни утверждала, что ненавижу их, я завидую тому, что они безупречно подходят друг другу, создают друг другу покой в их тихой маленькой жизни. Сесили была права: некоторые люди везде ни к месту. И я одна из них.

Чертовы твари… вот кто они такие. Слова Энн всплывают в памяти: «Но ведь именно они обладают властью». Но только не сегодня, потому что сила сфер пылает во мне, и я не стану ее сдерживать. «Не надо восставать против меня, ребята. Я все равно одержу победу». И я хочу одержать победу. Я хочу выиграть во всем.

Я закрываю глаза, а когда снова открываю их, Саймон бросает свою матушку, мисс Фэрчайлд и всех их прихлебательниц. Он решительно шагает ко мне, и в его взгляде — безумное желание, и он протягивает мне затянутую в перчатку руку ладонью вверх, но эта рука кажется напряженной, как сжатый кулак. Саймон произносит хриплым голосом:

— Потанцуйте со мной, Джемма.

Он назвал меня просто по имени, и это вызывает настоящее потрясение у всех, кто оказался достаточно близко и услышал. Миссис Таттл выглядит так, словно вот-вот уронит стакан с лимонадом. Я теряюсь, не зная, что ответить. Мне бы следовало почувствовать угрызения совести. Но вместо того по мне проносится возбуждающая волна удовлетворения. Я победила. И пусть эта победа досталась дешево, она волнует.

— Потанцуйте со мной, Джемма, — повторяет Саймон, на этот раз более громко и настойчиво.

Это привлекает внимание других гостей. Многие танцоры замедлили движение, наблюдая за сценой. Слышится перешептывание. Рот леди Денби широко открылся от изумления.

Лорд Денби тоже все замечает. Он смотрит мне в глаза и сразу же понимает, что я задумала. «Хочешь развратить моего брата? Ну, сначала я тебя увижу в аду, сэр!»

Я улыбаюсь Саймону, как падший ангел. Он крепко обхватывает мою талию и тащит меня на танцевальную площадку. Саймон привлекает к себе всеобщее внимание. Он почти грубо ставит меня в позицию для вальса. Музыка звучит снова, и мы с Саймоном кружимся по блестящему полу. Между нами ощущается жар, который не остается незамеченным гостями. Ладонь Саймона прижимается к моей пояснице, и выглядит мой кавалер так, словно готов сожрать меня заживо. Вот такую любовь я вызываю в нем. И пусть все видят, как я могущественна. Пусть думают обо мне как о красавице, пробуждающей неприкрытое желание в завидном женихе. И пусть лорд и леди Денби окажутся опозоренными. Я могу делать что хочу, и это опьяняет. Лорд Денби, стоящий в дальнем конце зала, кипит яростью. Он ошибался, сомневаясь во мне.

Какой-то джентльмен в годах касается плеча Саймона, но Саймон лишь крепче прижимает меня к себе. Мы продолжаем танцевать, и все больше и больше людей смотрят на нас, а когда я считаю, что этого довольно — именно я так считаю, — я все останавливаю. «Все, Саймон, достаточно. Пора попрощаться, нежный принц».

Саймон, моргнув, приходит в себя, ошеломленный, что обнаружил меня в своих объятиях.

— Благодарю за танец, мистер Миддлтон, — говорю я, делая шаг назад.

Неловкая улыбка появляется на его губах.

— Мне было очень приятно…

И тут же его взгляд ищет в толпе Люси.

Сплетни разлетаются как опасная инфекция. Обо мне шепчутся, на меня таращатся из-за вееров, когда я отхожу в сторонку.

Магия захлестывает меня. Я от нее задыхаюсь. Она наваливается на меня как болезнь, заражающая любого, кто ко мне приближается, высвобождая их тайные желания. Какой-то джентльмен предлагает мне руку, чтобы помочь сесть, и попадается на этом жесте. Он поворачивается к мужчине постарше, сидящему неподалеку.

— Что это вы мне недавно сказали, Томпсон? Вы за это ответите.

Губы старшего джентльмена сжимаются.

— Фентон, вы сошли с ума?

— Разве это безумие — сказать, что вы больше не будете шантажировать меня моими долгами? Вы мне не хозяин!

Он толкает старого Томпсона — и магия разливается дальше.

Пожилой джентльмен встает.

— Ну, довольно, приятель. Осмелюсь заявить, что если бы не мое благодушие, вы давно бы уже обнищали, а ваша семья оказалась бы в работном доме!

«Тихо, тихо, — мысленно говорю я. — Забудьте. Вернитесь к своим бренди и сигарам».

Мужчины снова берут стаканы. То, что было сказано, уже забыто, но остается горький осадок, и они посматривают друг на друга с опаской.

Я подбираюсь к какой-то старой деве, сопровождающей девицу, и чувствую боль в ее сердце. Она мучается страстным желанием, она влюблена в своего женатого нанимателя, мистера Бидла.

— Он не знает, — во внезапном порыве говорит она. — Я должна сказать ему. Я должна признаться ему в своих искренних чувствах, немедленно!

И я только и могу, что схватить ее за руки и держать, пока ее желание не сменится другим, внушенным мной.

— Не съесть ли нам по пирожному? — говорит старая дева своей подопечной. — Мне что-то вдруг ужасно захотелось сладкого!

На лбу у меня выступают капельки пота. Магия прожигает насквозь мои вены.

Лорд Денби осторожно подходит ко мне. У него багровое лицо, глаза пылают.

— Вы затеяли очень опасную игру, мисс Дойл.

— А вы разве не поняли, сэр? Я и вправду очень опасная девушка.

— Вы просто представления не имеете, что мы можем с вами сделать, — ровным тоном произносит он, обжигая меня взглядом.

Я шепчу ему на ухо:

— Нет, сэр. Это вы представления не имеете, что я могу сделать с вами.

В его глазах на мгновение вспыхивает страх, и я понимаю, что выиграла этот раунд.

— Оставьте моего брата в покое, или вам придется пожалеть, — предостерегаю я.

— О, слава небесам, наконец-то я тебя нашла! — восклицает Фелисити. — Добрый вечер, лорд Денби. Вы не будете ужасно на меня сердиться, если я уведу от вас мисс Дойл?

Лорд Денби расплывается в улыбке.

— Ничуть, моя дорогая!

— Куда ты запропастилась? Ты должна меня спасти! — требовательно говорит Фелисити, крепко держа меня под руку.

— От чего?

— От Горация Маркхэма! — со смехом отвечает Фелисити.

Я смотрю через ее плечо и вижу, что Гораций не сводит с нее глаз. Он крепко вцепился в ее веер, как будто это сама Фелисити.

— Это просто ужас, как он за мной постоянно бродит! — жалуется Фелисити, строя рожицу. — Чудовищно!

Я смеюсь, радуясь, что очутилась в мире Фелисити, где все превращается в настоящую драму — от надоевшего поклонника до выбора шляпки.

— Незачем быть такой обаятельной, — дразню ее я.

— Ну, — задумчиво произносит Фелисити, откинув голову, — с этим я ничего не могу поделать.

Мы с Фелисити сбегаем на террасу, выходящую на улицу. Кучеры собрались вместе, чтобы не скучать. Один рассказывает смешную историю, остальные ловят каждое его слово. Они хохочут, но тут же поспешно расходятся, заметив кого-то из гостей. Люси Фэрчайлд, в шляпке, с прямой спиной, стремительно шагает к своей карете. Саймон спешит за ней, но сопровождающая Люси резко гонит его прочь. Кучер помогает женщинам сесть в экипаж, и они отъезжают от тротуара, оставив Саймона стоять в одиночестве.

— Какая прелесть! — радостно восклицает Фелисити. — Настоящий скандал! На моем балу… и не я тому причиной! Изумительно!

— Да, это и вправду изумительно — то, что ты не имеешь отношения к случившемуся, — насмешливо говорю я.

Фелисити упирается руками в бока, на губах появляется ехидная улыбка.

— Я хотела предложить тебе вместе выпить лимонада, но, пожалуй, обойдусь без тебя. А ты можешь смотреть, как я наслаждаюсь, и страдать в одиночестве!

Она не спеша уходит, а я наслаждаюсь прохладным воздухом, омывающим кожу. Внизу лорд Денби утешает сына. Они о чем-то говорят, но я не слышу слов. Лорд Денби наконец одерживает победу, и они с Саймоном возвращаются на бал.

Когда они проходят мимо широкой двери террасы, лорд Денби замечает меня. Он пронзает меня взглядом, а я прикладываю пальцы к губам и посылаю ему воздушный поцелуй.

День после бала, воскресенье, я провожу с родными. Приходит портниха, чтобы подогнать платье по моей фигуре и внести кое-какие мелкие изменения. Я стою перед зеркалом в наполовину законченном платье, а она втыкает булавки тут и там, то убирая складку, то добавляя оборку. Бабушка топчется рядом, то и дело отдавая портнихе указания, цепляясь за каждую мелочь. Я не обращаю на нее внимания, потому что девушка, смотрящая на меня из зеркала, уже становится самостоятельной особой, другим человеком. Я не могу в точности объяснить, что это такое; это нечто, чему я не могу подобрать названия. Я просто знаю, что она там, что она возникает из меня, как скульптура из глыбы мрамора, и я волнуюсь, ожидая встречи с ней.

— Ты очень похожа на мать. Я уверена, она бы этому порадовалась, — говорит бабушка, и мгновение безвозвратно утрачено.

То, что пыталось вырваться из мраморных глубин, исчезло.

«Ты больше не будешь упоминать о моей матери, — мысленно говорю я, закрывая глаза. — Просто скажи, что я очень хороша собой. Скажи, что мы все счастливы. Скажи, что я чего-то добьюсь в жизни, что впереди нас ждут только безоблачные дни».

Когда я снова открываю глаза, бабушка улыбается моему отражению.

— Боже мой, да ты просто волшебно выглядишь в этом платье!

— Воплощенное очарование, — говорит портниха.

Вот так-то. Это уже лучше.

— Бабушка говорит, что ты будешь самой очаровательной девушкой во всем Лондоне, — заявляет отец, когда я прихожу к нему в кабинет.

Он роется в ящиках письменного стола, как будто что-то ищет.

— Могу я тебе помочь? — спрашиваю я.

— Хм-м… ох, нет. Нет, малышка, — рассеянно отвечает он. — Я просто решил немножко тут разобраться. Однако я должен спросить тебя кое о чем не слишком приятном.

— И что же это?

Я сажусь возле стола, и отец тоже.

— Я слышал, что Саймон Миддлтон слишком фамильярно держался с тобой на балу прошлым вечером.

Глаза отца вспыхивают.

— Да нет же! — возражаю я, пытаясь изобразить смех.

— Я слышал, что мисс Фэрчайлд отказалась его принять, — продолжает отец, и я ощущаю укол сожаления, но тут же прогоняю ненужное чувство.

— Возможно, мисс Фэрчайлд ему не пара?

— И все же…

На отца нападает приступ кашля. Лицо краснеет, ему требуется не меньше минуты, чтобы восстановить дыхание.

— Лондонский воздух. Слишком много сажи.

— Да, — неуверенно соглашаюсь я.

Отец выглядит усталым. Нездоровым. И мне вдруг хочется подойти к нему, сесть рядом, как в детстве, и чтобы он погладил меня по голове…

— Значит, ты утверждаешь, что Саймон Миддлтон ни в чем не виноват? — продолжает расспрашивать отец.

— Ни в чем, — искренне отвечаю я.

— Ну ладно.

Отец возвращается к поискам, и я понимаю, что пора уходить.

— Отец, может быть, сыграем в шахматы?

Он перебирает бумаги, заглядывает за книги.

— Я сейчас не в настроении для шахмат. Почему бы тебе не спросить бабушку, не хочет ли она прогуляться?

— Я могла бы помочь тебе найти то, что ты потерял. Я могла бы…

Он отмахивается.

— Нет, малышка. Мне нужно побыть одному.

— Но я завтра уеду, — жалобно говорю я. — А потом начну выезжать в свет. А потом…

— Ну-ка, мы ведь не будем плакать? — выговаривает мне отец.

Он открывает очередной ящик — и я вижу лежащую там коричневую бутылочку. Я понимаю, что это опиум. У меня падает сердце.

Я хватаю его за руку, и в меня врывается его печаль.

— Нет, от этого мы лучше избавимся, — говорю я вслух.

И прежде чем отец успевает ответить, я вливаю в него счастье, сильное, как опиат, и наконец его нахмуренный лоб разглаживается, он улыбается.

— А, вот что я искал. Джемма, детка, ты не могла бы выбросить это в мусор? — спрашивает он.

На глаза наворачиваются слезы.

— Да, отец. Конечно. Прямо сейчас.

Я целую его в щеку, он обнимает меня, и впервые за всю жизнь я размыкаю объятия первой.

За ужином Том ведет себя как новоявленный папаша, ожидающий появления на свет младенца. Ноги у него непрерывно дергаются так, что стол дрожит, и он даже случайно лягает меня.

— Ты не мог бы успокоиться, если тебе не трудно? — спрашиваю я, потирая лодыжку.

Отец поднимает взгляд.

— Томас, в чем дело?

Брат ковыряется в тарелке, но ничего не ест.

— Я должен был сегодня вечером отправиться в мой клуб, но так и не получил никакой весточки.

— Никакой? — переспрашиваю я, смакуя победу вместе с картофелем.

— Они как будто и существовать-то перестали, — ворчит Том.

— Это не по-спортивному, — замечает отец, жуя кусок перепелки.

Я с радостью смотрю, как он ест. С аппетитом.

— Да, весьма дурной тон, — неодобрительно замечает бабушка.

— Возможно, тебе лучше отправиться сегодня в общество Гиппократа, — предполагаю я. — Ты ведь знаешь, что там дверь для тебя всегда открыта.

— Блестящая идея, — соглашается отец.

Том передвигает горошинки к краю тарелки.

— Может, и поеду, — говорит он. — Просто чтобы немножко прогуляться, развеяться.

Я так взбодрена новостью, что на десерт съедаю два куска торта. Когда бабушка выражает беспокойство насчет того, как бы из-за моего аппетита не пришлось снова приглашать портниху, я смеюсь, и бабушка тоже смеется — потому что я подталкиваю ее к этому, — и скоро уже все мы хохочем, а слуги смотрят на нас так, словно мы посходили с ума. Но меня это не заботит. Я получила, что хотела. Я это получила, и никому этого не отнять. Ни лорду Денби, ни кому-то еще.

 

Глава 41

На визитной карточке доктора Ван Риппля обозначен адрес в маленьком старом районе, напоминающем мне об удобных креслах, которые нуждаются в новой обивке. Выстроившиеся рядами домики неухожены. Они выглядят как временное жилье, где люди пересиживают не лучшие времена.

— Просто жуть, — говорит Фелисити, когда мы идем по узкой, плохо освещенной улочке.

— Но зато я вытащила тебя из дома.

Мимо пробегают дети. Они играют в темноте, а их матери слишком устали, чтобы беспокоиться из-за этого.

— Ну да, моя матушка уверена, что я сижу за пианино. Это был впечатляющий трюк, Джемма. Скажи-ка, а твоя сила не отыскала еще обитель доктора Ван Риппля?

— Для этого нам нужны только глаза и знание направления, — замечаю я.

Мы проходим мимо паба, из дверей выливается толпа рабочего люда. Некоторые согнулись от возраста, другим на вид лет одиннадцать-двенадцать. Матери прижимают к себе младенцев. Какой-то мужчина вскакивает на деревянный ящик, лежащий перед пивной. И начинает жаркую речь, толпа прислушивается к его словам.

— Разве мы должны трудиться до пота по четырнадцать часов в день за жалкие гроши? Мы должны присоединиться к нашим братьям в порту, объявить забастовку!

В толпе слышны и одобрительные, и недовольные голоса.

— Да они уже с голоду помирают, — говорит какой-то мужчина со впалыми щеками. — И мы останемся ни с чем тоже.

— Мы уже остались ни с чем… и это единственная вещь, которой мне вовсе не надо! — выкрикивает какая-то женщина, и все смеются.

— Забастовка! Поддержим наших сестер с фабрики Бердона! Наберемся храбрости, встанем рядом с ними, братья и сестры! За честную оплату труда, за сокращение рабочего дня!

Толпа шумит. Люди аплодируют. Все это привлекает внимание констебля.

— Эй, вы, тут! — говорит он, подходя поближе. — Что здесь происходит?

Мужчина спрыгивает с ящика и снимает шляпу.

— Обычный вечер. Но мы собираем деньги для бедных. Не дадите монетку?

— Я тебе дам комнатку на ночь — в тюрьме Ньюгейт.

— Вы не можете отправить нас в тюрьму за то, что мы просто собрались все вместе, — возражает оратор.

— Закон может то, что сочтет нужным! — говорит констебль, взмахивая дубинкой.

Он разгоняет толпу, но не может так же легко изменить настроение людей; рабочие продолжают возбужденно переговариваться.

— Эй, — обращается к нам коренастая женщина с младенцем на руках. — А что тут делают такие модные леди? Что, приключений ищете?

— Конечно, нет, — отвечает Фелисити тоном особы, которая приехала в бедный район на богатой карете, чтобы поглазеть на нищету.

— Так и убирайтесь отсюда. Мы вам тут не развлечение. Не сегодня. Не для таких, как вы.

— Да как вы…

Я хватаю Фелисити за руку.

— Ни слова больше!

Мы поворачиваем за угол и наконец находим нужный дом. Мы придумали сказочку для того, чтобы нас впустили, однако усталая домохозяйка умеет задавать вопросы дамам, явившимся навестить ее жильцов. И полагает, что ее самые дурные подозрения готовы обернуться отвратительной правдой. В конце концов она нас впускает, два раза стучит в дверь мага и утомленным голосом сообщает ему о гостях.

Глаза доктора Ван Риппля округляются от изумления. На нем поверх брюк и рубашки надет старый, поношенный халат.

— Входите, входите. Боже мой, я этим вечером совсем не ждал гостей!

Он закрывает за нами дверь. Огромное полотно в золоченой раме висит в углу комнаты. На нем изображен молодой доктор Ван Риппль в тюрбане. Его растопыренные пальцы направлены на женщину, пребывающую в полубессознательном состоянии; она, видимо, находится под воздействием его чар. Под картиной прикреплена табличка: «Доктор Теодор Ван Риппль, мастер иллюзий! Искусство магии, которую необходимо увидеть, чтобы поверить!»

На стене — портрет немолодой женщины с темными волосами и такими же, как у доктора Ван Риппля, глазами. Рядом с портретом прикреплена прядь волос, уложенных в рамку под стеклом, как напоминание о любимом человеке. Прядь потускнела.

— Моя мать, — говорит доктор Ван Риппль, заметив, куда я смотрю. — Даже наилучший иллюзионист не может обмануть смерть.

Доктор Ван Риппль предлагает нам сесть на потрепанную кушетку, покрытую старым шотландским пледом. Я сажусь на что-то твердое — и это оказывается книга, «Портрет Дориана Грэя» Оскара Уайльда.

— А, так вот она где! А я все думал, куда она подевалась, — восклицает доктор Ван Риппль, хватая книгу.

Фелисити кривится.

— Мистер Уайльд осужден за непристойность. Говорят, он совершенно безнравственный человек.

— Это Квинсберри и люди вроде него безнравственны и непристойны, — возражает доктор Ван Риппль, подразумевая того человека, который выдвинул обвинение против мистера Уайльда.

— Почему вы так говорите, сэр? — недоумевает Фелисити.

Доктор Ван Риппль склоняет голову к цветку в петлице и глубоко вдыхает.

— Истинная привязанность и любовь чисты, и они всегда стоят выше слепого фанатизма.

— Но мы пришли сюда не для того, чтобы говорить о несчастьях мистера Уайльда, — спешит сказать Фелисити.

Это звучит грубо, но доктор Ван Риппль ничуть не обижен ее резкостью.

— Да, действительно. Так чем я обязан вашему визиту?

— Нам нужно от вас кое-что, — говорю я.

— Ах… боюсь, я вас разочарую, но я с недавних пор перестал выступать как иллюзионист. Так что мне нечего вам предложить, кроме старых фокусов старого человека. А это не то, чего хочется людям в наши дни. Им нужны вульгарные острые ощущения, — ворчит доктор Ван Риппль. — Вроде того, что им предлагает этот типчик Гудини, который выскальзывает из цепей и запертых ящиков. Это дешевка, для мюзик-холлов. В свое время я выступал в лучших театрах, от Вены до Санкт-Петербурга, от Парижа до Нью-Йорка. Но, боюсь, нынче времена магии миновали. Новая сила этого мира — промышленность. Индустрия и алчность.

Он глубоко вздыхает.

— Однако вы ведь пришли не для того, чтобы выслушивать истории о былом и о каком-то старом маге, мои дорогие. Так что я готов пожелать вам доброй ночи.

— Мы вам заплатим, само собой, — говорю я.

Во взгляде доктора Ван Риппля вспыхивает интерес.

— А… Ну да. Ладно. Меня можно, наверное, убедить помочь милым леди, за скромное вознаграждение.

— Насколько скромное? — спрашивает Фелисити.

— Мисс Уортингтон, — говорю я, натянуто улыбаясь, — я совершенно уверена, что доктор Ван Риппль назовет честную цену. Нам бы не хотелось его обидеть.

— Никаких обид, о чем вы? — говорит старый маг. — Итак, чем именно старый волшебник может помочь таким очаровательным юным леди?

Он широко улыбается.

— Мы подумали, что вы могли бы рассказать нам о Вильгельмине Вьятт, — говорю я.

Доктор Ван Риппль хмурится.

— Не думаю, чтобы я мог оказаться вам в этом полезен.

— Я уверена, можете, и даже очень, — сладко произношу я.

Я достаю кошелек, и губы доктора Ван Риппля снова складываются в улыбку.

Мы договариваемся об оплате, и хотя сумма больше, чем мне бы хотелось, это единственный способ заключить сделку. Доктор Ван Риппль прячет монеты в карман. Мне даже показалось, что ему хочется проверить их на зуб.

— У мисс Вьятт был кинжал? — выпаливает Фелисити, к немалой моей досаде.

— Нет, насколько я помню. А я уверен, что кто угодно запомнил бы подобное оружие.

Доктор Ван Риппль задумчиво поглаживает бороду.

— А фраза «Правда в ключе» говорит вам о чем-нибудь? — спрашиваю я.

Доктор Ван Риппль поджимает губы, некоторое время раздумывает.

— Боюсь, нет.

— А она когда-нибудь упоминала о ключе — вообще каком-нибудь ключе, который имел бы для нее значение? — продолжает допрос Фелисити.

— Нет-нет, — качает головой доктор.

— А после нее остались какие-то вещи? — с надеждой спрашиваю я, но эти надежды тут же гаснут.

— Было несколько платьев, но я их продал. Так что у меня осталась только одна ее вещь — грифельная доска.

— Можно на нее взглянуть? — прошу я.

Доктор Ван Риппль роется в шкафу и возвращается к нам с той самой грифельной доской, которую я видела в снах и видениях. Доска приличных размеров, около фута в высоту и фут в ширину, и она крепится на деревянной подставке. Пальцы скользят по ней, и я ощущаю царапины, оставшиеся после долгого использования.

— Можем мы купить это у вас? — набравшись храбрости, спрашиваю я.

Старый иллюзионист качает головой.

— Боже мой… В ней заключено столько сентиментальных воспоминаний, что я просто не могу…

— Сколько? — перебивает его Фелисити.

— Ну, может быть… пять фунтов? — предполагает он.

— Пять фунтов!

— Четыре? — отступает маг.

Неважно, какую сумму он называет, пять или четыре фунта; у нас нет ни того, ни другого. Или есть? Я осторожно провожу ладонью над кошельком. Я знаю, что позже возненавижу себя за это, но это будет позже.

— Вот, держите, сэр, — говорю я, открываю кошелек и к величайшему изумлению Фелисити отсчитываю четыре фунта.

Она выхватывает доску из рук мага.

— Доктор Ван Риппль, — спрашиваю я, — вы говорили, что Вильгельмина встречалась с сестрой или подругой, которой она перестала доверять. Вы уверены, что не слышали ее настоящего имени?

Он снова качает головой.

— Я уже объяснял, я не был представлен этой леди. Она никогда не появлялась поблизости и, насколько мне известно, никогда не посещала наши представления. Я лишь знаю, что Вильгельмина ее боялась, а Мину мало чем можно было испугать.

По спине проползают холодные мурашки.

— Спасибо, что уделили нам время, доктор Ван Риппль, — говорю я, и он провожает нас к выходу.

У самой двери он протягивает руку к Фелисити и достает из-за ее уха прекрасную алую розу, которую и преподносит моей подруге.

— Насколько я знаю, именно такие розы любит мистер Оскар Уайльд.

— Тогда мне она не нужна, — грубо бросает Фелисити.

— Не судите, и не судимы будете, дорогая, — с печальной улыбкой говорит доктор Ван Риппль, и щеки Фелисити вспыхивают жаром.

— Как вы это сделали? — спрашиваю я, потому что мне фокус кажется забавным, что бы ни думала Фелисити.

— По правде говоря, это самый простой трюк в мире. Он действует, потому что вам того хочется. Вы должны помнить, моя дорогая леди, самое важное правило успешной иллюзии: прежде всего люди должны захотеть в нее поверить.

— С ума сойти, он попросил вот за это пять фунтов! — сердится Фелисити, когда мы снова погружаемся в унылую полутьму лондонских улиц.

— Что ж, будем надеяться, он успеет истратить деньги до того, как они исчезнут, — говорю я.

В скудном свете уличного фонаря мы внимательно рассматриваем грифельную доску, поворачивая ее так и эдак, но в ней нет ничего необычного, насколько мы можем понять.

— Может быть, слова сами собой на ней появятся, если мы будем смотреть внимательно, — предполагает Фелисити.

Это глупо, но тем не менее мы долго смотрим на доску. И совершенно ничего не происходит.

Я вздыхаю.

— Мы купили бесполезную вещь.

— Но это чистая доска, — насмешливо замечает Фелисити, однако у меня нет настроения отвечать на шутку.

По дороге к лондонской подземке мы проходим мимо бастующих работниц фабрики Бердона. Лица у женщин вытянулись; они прислонились друг к другу, поставив картонки с лозунгами на землю у ног, а прохожие идут себе мимо, не обращая на них внимания, а то и хуже — отпуская неприятные замечания, обзывая работниц весьма грубыми словами.

— Не поделитесь с нами монеткой? — усталым голосом спрашивает девушка, держащая в руках банку.

— Я поделюсь с тобой большим, — говорю я.

Достав из кошелька настоящие монеты, я кладу их в банку, а потом дотрагиваюсь до руки девушки и шепчу:

— Не сдавайся!

В ее глазах вспыхивает искра магии.

— Трагедия на фабрике Бердона! — выкрикивает девушка, оживая. — Шесть душ погублены ради прибыли! Вы считаете, что это можно терпеть, сэр? Вы хотели бы ничего не знать, мэм?

Ее сестры по несчастью снова поднимают плакаты.

— Справедливая оплата, хорошее обращение! — выкрикивают они. — Правосудие!

Их голоса сливаются в хор, который гремит над темными лондонскими улицами, и в конце концов его становится невозможно не замечать.

 

Глава 42

Мы только-только вернулись в школу Спенс и едва успели отнести чемоданы в комнаты, как является миссис Найтуинг, держа в руках какое-то приглашение.

— В поместье «Весна в Шотландии» будет устроен прием по случаю дня рождения кузена мисс Брэдшоу, мистера Уортона, — сообщает она.

Название поместья она произносит так, словно ей в рот попало вино, превратившееся в уксус.

— Можно не сомневаться, они думают, мы сможем принести им какую-то пользу в обществе, — бормочет Фелисити так тихо, что слышать ее могу только я.

— Прием состоится завтра днем, хотя приглашение пришло всего два дня назад, — говорит миссис Найтуинг.

Я слышу, как она добавляет себе под нос:

— Отвратительные манеры!

И тут же продолжает:

— Я знаю, вы скучаете по мисс Брэдшоу. Хотите поехать туда?

— О, да, пожалуйста! — восклицает Фелисити.

— Очень хорошо. Вы должны быть одеты и готовы к отъезду утром, — говорит директриса, и мы обещаем, что не заставим себя ждать.

Вечером Фелисити сидит с другими девушками, наслаждаясь похвалами, которые девицы расточают ее балу.

— А вам понравились дервиши? — спрашивает она, сверкая глазами.

— О, это было чудесно! И при такой длинной программе ничуть не скучно! — говорит Сесили, умудрившись вложить в комплимент удар, в чем она большая мастерица.

— А моя матушка собирается устроить для меня простой чайный прием, — надув губы, сообщает Элизабет. — Его никто и не запомнит!

Я покидаю их и отправляюсь в свою комнату, чтобы изучить как следует грифельную доску Вильгельмины Вьятт. Я провожу по ней ладонью, ощупывая крохотные засечки, как будто могу по ним прочитать историю доски и понять слова, что были когда-то на ней написаны. Я даже прижимаюсь к ней ухом в надежде, что она может нашептать мне какие-то тайны. И вливаю в доску малую капельку магии, веля все открыть, — ну просто как доктор Ван Риппль. Но какие бы секреты ни содержала в себе грифельная доска мисс Вьятт, они остаются надежно скрытыми в ней.

— Истина в ключе, — негромко произношу я. — Ключ к чему?

Ничего, ничего. Я кладу грифельную доску рядом с кроватью и подхожу к окну; я смотрю на лес за школой, смотрю в сторону цыганского лагеря. И думаю о том, что делает сейчас Картик, терзают ли его до сих пор мысли об Амаре, вспоминает ли он обо мне…

Внизу внезапно появляется свет. Я замечаю Картика с фонарем в руке, он смотрит вверх, на мое окно. Сердце у меня слегка подпрыгивает, и я вынуждена напомнить ему, что незачем так колотиться из-за человека, которому нельзя доверять. Я задергиваю занавески, прикручиваю лампу и забираюсь в постель. А потом крепко закрываю глаза и приказываю себе не вставать и не подходить к окну, как бы ни хотелось.

Не знаю, что меня разбудило. Какой-то звук? Дурной сон? Я только знаю, что проснулась с сильным сердцебиением. Я моргаю, чтобы глаза поскорее привыкли к темноте. И слышу какой-то шум. Но он раздается не в спальне; он где-то надо мной. Крыша постанывает, как будто по ней бродит кто-то очень тяжелый. Длинная тень падает на стену комнаты, и я вскакиваю.

Теперь я слышу еще что-то, в коридоре: негромкий шорох, похожий на шелест подсохших листьев. Я приоткрываю дверь — ничего нет. Я снова слышу этот звук — он доносится снизу. Я на цыпочках выхожу и спускаюсь по винтовой лестнице. Я останавливаюсь возле двери большого холла. Шум несется из глубины этого просторного помещения и становится все сильнее. Царапанье. Шепот. Стоны.

«Не смотри туда, Джемма. Не обращай внимания».

Я смотрю в замочную скважину. Сквозь окна в большой холл вливается лунный свет. Я всматриваюсь в освещенные участки в поисках чего-нибудь движущегося. И действительно, что-то движется — в темноте. Я задуваю свечу и жду, колени слабеют от страха. Я мысленно считаю — один, два, три, — отмеряя секунды. Но — ничего. Тридцать, тридцать один, тридцать два…

Шепот возобновляется. Тихий и пугающий, как скрежет крысиных когтей по камню. Я снова прижимаюсь глазом к замочной скважине — и сердце с силой ударяется о ребра.

Та самая колонна. Она шевелится.

Существа, вырезанные на ней, пытаются выбраться из камня, сжимают крошечные кулачки, чуть заметно трепещут ожившими крыльями. Что-то бормоча, они барахтаются и напирают на тонкую пленку камня, как будто готовятся родиться на свет. Я не в силах закричать, хотя мне и хочется. Какая-то нимфа наконец с треском пробивает каменную мембрану. Она стряхивает с себя крошки камня и скользит в воздухе. Я судорожно вздыхаю. Нимфа вскидывает голову, прислушиваясь.

В одно мгновение она оказывается у замочной скважины. Глаза у нее большие, во весь проем для ключа.

— Ты не сможешь нас остановить, — шепчет она. — Сама земля проснулась, и мы вместе с ней. А скоро настанет день, когда прольется твоя кровь, и мы навеки станем правителями. Жертва!

— Это что такое? Вы тут зачем, мисс?

Я отшатываюсь от двери, с криком натыкаюсь на что-то — и, обернувшись, вижу рядом с собой Бригид в ночном чепчике.

— Вы должны быть в постели! — заявляет она.

— Я у-услышала какой-то ш-шум, — запинаясь, отвечаю я, стараясь подавить страх.

Бригид хмурится и рывком распахивает дверь. Она зажигает ближайшую к нам лампу. Комната затихает. Ничего подозрительного не видно. Однако я слышу этот дьявольский шорох. Ощущаю тварей всей кожей.

— Ты разве не слышишь? — спрашиваю я Бригид, и в голосе звучит отчаяние.

Бригид хмурится.

— Слышу что?

— Вон та колонна. Она живая. Я это видела.

На лице Бригид вспыхивает тревога.

— Ну-ка, ну-ка… что это вы, пытаетесь напугать старую Бригид?

— Я видела, — повторяю я.

— Тогда надо побольше света.

Бригид хватается за спички.

Шорох. Скрежет. Над головой. Как голоса посланцев ада. Я смотрю вверх — и вижу ее там, ту нимфу, под самым потолком, на ее губах играет злобная улыбка.

— Там, наверху! — вскрикиваю я.

Бригид прибавляет огня в лампе, и нимфа исчезает. Бригид прижимает руку к груди.

— Ох, святая Мария, матерь божья! Вы меня напугали просто до смерти! Давайте-ка посмотрим на эту колонну.

Мы подходим поближе. Бригид всматривается в фигурки, и я почти всерьез ожидаю, что ее сейчас втянут в колонну.

— Ну, все это странно выглядит, но как будто все на месте, и не живое. Просто уродливое.

Она похлопывает по колонне ладонью — это твердый камень. Или нет? Потому что я вижу пустое пространство на мраморе, которого прежде не было.

— Вы ели капусту? — спрашивает Бригид, прикручивая лампу.

— Что? — не понимаю я.

— Вы капусту ели на ужин? Она иной раз ужасно действует, и сны после нее случаются страшные. Так что если хотите мой совет — никогда больше не ешьте капусту.

Она гасит зажженные лампы, большой холл снова погружается в тени. Бригид закрывает дверь и запирает ее. И пока мы поднимаемся по лестнице, Бригид рассказывает, какая еда и питье способствуют хорошему сну, только я ее почти не слушаю. Мой слух обращен назад, в темноту внизу, где я слышу тихий шорох и сдавленное хихиканье.

 

Глава 43

Миссис Найтуинг, верная своему слову, на следующее утро лично отправляется с нами в пятимильное путешествие, в поместье родственников Энн. Экипаж подпрыгивает на грязной дороге, а я горю желанием снова увидеть Энн и очень надеюсь, что она простит меня за ужасное поведение в день ее отъезда.

Наконец мы добираемся до места. «Весна в Шотландии» — просто чудовищное поместье; сразу видно, что оно принадлежит тем, кто недавно разбогател, страдает амбициями и полным отсутствием вкуса. Я гадаю, остались ли вообще не нанятые слуги во всей Англии, потому что к нашей карете выбегает целая толпа лакеев, а дворецкие и горничные всех мастей суетятся вдоль дорожек, готовые выполнить любое указание.

Я шепотом спрашиваю Фелисити:

— Ты видишь Энн?

— Нет пока, — отвечает она, обшаривая взглядом толпу. — Черт, а это что такое?

Она кивает в сторону гигантского мраморного фонтана, фигуры на котором изображают мистера Уортона в образе Зевса, а миссис Уортон — в образе богини Геры. За их спинами сияют лучи бронзового солнца. Вода вытекает изо рта мистера Уортона неприглядным потоком, как будто его рвет.

— Нет, это ужас какой-то! — говорит Фелисити, восторженно хлопая в ладоши. — Какие еще чудеса нас ждут?

Миссис Найтуинг внимательно рассматривает фонтан, лужайки, керамических церберов, усевшихся рядом с тщательно подстриженными кустами, недавно сооруженную эстраду для оркестра.

— Милостивые небеса… — бормочет она.

Общий шум не может заглушить громогласного смеха миссис Уортон, его слышно отовсюду. Мы приехали в простых летних платьях, на головах — соломенные шляпки, но на хозяйке — расшитое бисером синее платье, гораздо более подходящее для бала. Несмотря на дневное время, на шее висят бриллианты. А шляпа велика, как целый континент. Один быстрый поворот головы — и миссис Уортон полями шляпы едва не сбивает с ног толпу слуг.

— Как это замечательно, что вы смогли приехать! — восклицает она, приветствуя нас. — Обязательно попробуйте икру — ее привезли из Франции!

Я сначала не узнаю Энн. Она затянута в жесткое платье, волосы слишком сильно подняты, и она совсем не похожа на ту девушку, с которой мы расстались несколько недель назад. Она походит на серый призрак, такие болтаются на каждом приеме, ни член семьи, ни прислуга, ни гость… нечто такое, на что никто не обращает внимания. И когда наши взгляды встречаются, она отворачивается. Маленькая Шарлотта цепляется за ее юбку.

— Энни, я хочу поиграть в розовом саду, — ноет девочка.

— Ох, мисс Брэдшоу! — окликает Энн ее родственница. — Пусть поиграет среди роз. Они ей так нравятся!

— Но вряд ли она станет обращаться с ними достаточно осторожно, — отвечает Энн.

— А уж это ваша забота — присмотреть за ней, — говорит миссис Уортон.

— Да, миссис Уортон, — уныло отвечает Энн, и Шарлотта победоносно улыбается.

Я могу только вообразить, какие еще ужасы приходится терпеть здесь нашей Энн.

Мы с Фелисити следуем за ними на безопасном расстоянии. Энн отчаянно пытается удержать в рамках отвратительного ребенка. Кэрри, которой всего года четыре, чуть ли не каждое мгновение засовывает палец в нос, а потом внимательно его рассматривает. Но Шарлотта куда хуже. Когда никто на нее не смотрит, она быстро дергает цветки, и розы грустно повисают на сломанных стеблях. Все увещевания Энн пролетают мимо ее ушей. Как только Энн отворачивается, Шарлотта продолжает кровавую бойню.

— Энн! — зовем мы.

Энн делает вид, что никого не замечает.

— Энн, пожалуйста, не отворачивайся от нас! — прошу я.

— Я надеялась, что вы не приедете, — говорит она.

— Энн… — начинаю я.

— И заварила же я кашу! — шепчет Энн.

— Шарлотта! — окликает она девочку. — Ты не должна есть то, что вытащила из носа. Это неприлично.

Фелисити морщится.

— Фу! Я никогда не заведу детей.

Шарлотта протягивает ей палец, на котором налипла омерзительная слизь.

— Спасибо, не надо. Что за чудовищная мелкая тварь! Как ты вообще это терпишь?

Энн быстро смахивает слезу.

— Я сама выбрала… — начинает было она, но умолкает.

— Так возьми и передумай!

— Но как?

Энн промокает второй глаз.

— Ты могла бы просто сбежать, — предлагает Фелисити. — Или сделать вид, что заболела чем-то ужасным… или стать такой гнусной особой, что даже самые чудовищные детки не захотят видеть тебя своей гувернанткой.

— Джемма?

Энн умоляюще смотрит на меня. Но я не так легко готова простить обиду.

— Я ведь предлагала тебе помощь, — напоминаю я. — Ты действительно на этот раз хочешь, чтобы я тебе помогла?

— Да, — кивает Энн, и по ее решительно стиснутым зубам я вижу, что она говорит всерьез.

— О чем это вы говорите? — интересуется Шарлотта, пытаясь пролезть между нами.

— Об огромных чудовищах, которые пожирают чересчур любопытных девочек и высасывают их косточки, — шипит в ответ Фелисити.

Энн сдавленно хихикает.

— Я пожалуюсь на вас маме!

Фелисити наклоняется и смотрит девочке в глаза.

— Можешь делать любые гадости.

Шарлотта отшатывается. И, оглянувшись на Энн, с воем бросается к матери.

— Мамуля, подруга Энни сказала мне, что меня съест чудовище!

— Ну вот, теперь начнется, — вздыхает Энн.

— Тем больше причин привести в действие наш план, — заявляю я.

После того, как Энн устроила настоящую выволочку — на глазах у смущенных гостей, — миссис Уортон приказывает гувернантке вернуться к своим обязанностям. Мы идем следом за Энн, Шарлотта уничтожает розы. Я наклоняюсь и говорю самым нежным голоском:

— Не надо ломать розы, Шарлотта!

Та с ненавистью таращится на меня.

— Вы не моя мама!

— Это верно, — соглашаюсь я. — Но если ты не прекратишь, мне придется сказать обо всем твоей матушке.

Шарлотта, желая показать свою власть, швыряет цветок к моим ногам. Что за прелесть! Какой приятный ребенок!

— Начинаем, — шепчу я Энн.

— Лотти, — как можно более ласково говорит Энн, — ты не должна портить розы. Иначе они могут причинить тебе боль.

— Ха, глупость!

Девочка срывает еще один цветок.

Она тянется к следующему, когда Энн говорит:

— Не говори потом, что я тебя не предупреждала!

Она взмахивает рукой над кустами, вызывая магию, которую я ей передала. Глаза Шарлотты округляются — сорванные цветки взлетают с дорожки и садятся обратно на сломанные стебли. И вспыхивают ослепительной алой красотой. Это производит грандиозное впечатление само по себе, но нам важно до конца образумить маленькую дрянь. Несколько цветков подлетают к Шарлотте и на секунду зависают перед ее ошеломленным лицом, — а потом бросаются в атаку; шипы впиваются в руки, ноги, спину. Шарлотта визжит и снова несется к матери. Розы отправляются на место. Девочка одной рукой хватает мать за платье, а другой потирает пострадавшую попу. Через несколько секунд хнычущая Шарлотта тащит мамашу к нам. Некоторые гости отправляются следом за ними, чтобы посмотреть, что здесь происходит.

— Скажи ей! — верещит Шарлотта. — Скажи ей, что розы сделали! Это ты заставила их так сделать!

Мы с самым невинным видом улыбаемся миссис Уортон, но улыбка Энн — самая широкая.

— Помилуй, Лотти, о чем это ты? — с озабоченным и сочувственным видом спрашивает Энн.

Шарлотта в бешенстве.

— Она заставила розы летать! Она заставила их колоть меня! Она заставила розы летать, да!

— Бог мой, да как бы я могла такое сделать? — мягко удивляется Энн.

— Ты ведьма! И вы обе тоже! Обе!

Гости хихикают, миссис Уортон полна досады.

— Шарлотта! Что за выдумки! Ты ведь знаешь, что папа не любит, когда говорят неправду!

— Это не выдумка! Они это сделали! Сделали!

Энн прикрывает глаза, наводя последние чары.

— Ох, милая, — говорит она, всматриваясь в личико Шарлотты, — что это за точечки?

Действительно, на лице ребенка выступают красные пятнышки, хотя это всего лишь иллюзия.

— Эй, да это сыпь! — восклицает какой-то джентльмен.

— Ох… ох, боже… — выдыхает миссис Уортон.

По толпе гостей пробегает волнение. У них сразу пропадает желание находиться в этом саду. И хотя миссис Уортон изо всех сил пытается спасти свой прием, она теряет власть над ситуацией. Женщины цепляются за рукава мужей, заставляя их поскорее распрощаться с хозяевами.

А потом начинается дождь, хотя Энн, Фелисити и я не имеем к этому никакого отношения. Оркестр сразу же умолкает. Один за другим подкатывают экипажи. Гости рассеиваются, а детей мистер Уортон поспешно уводит в детскую. Мы остаемся одни, и это настоящее блаженство.

— Ох, мне хочется снова и снова переживать это мгновение! — восклицает Энн, когда мы укрываемся от дождя под перголой, густо увитой виноградными лозами.

— Ведьмы! — говорит Фелисити, подражая интонациям Шарлотты, и мы хихикаем, прикрывшись ладонями.

— Но тем не менее, — напоминает Энн с сочувственной ноткой в голосе, — она всего лишь ребенок.

— Нет, — возражаю я. — Она — демон, весьма умно замаскировавшийся под ребенка. И ее мамаша полностью заслужила такое дитя.

Энн некоторое время обдумывает мои слова.

— Верно. Но что, если мать ей поверит?

Фелисити разрывает пополам какую-то травинку.

— Никто не слушает детей, даже когда они говорят чистую правду, — с горечью произносит она.

Прибывает наконец доктор и объявляет свой диагноз: ветряная оспа. Поскольку Энн ею не болела, доктор распоряжается удалить ее от детей и вообще из дома на три недели. Миссис Найтуинг соглашается приютить Энн, пока опасность не исчезнет, мы помогаем подруге собраться и через несколько минут уже сидим в карете.

Миссис Уортон энергично протестует против отъезда Энн.

— Да неужели она не может остаться? — повторяет она, пока чемодан Энн прикрепляют к задку кареты.

— Нет, не может! — решительно отвечает доктор. — Если она подхватит ветрянку, последствия могут быть слишком серьезными.

— Но как же я со всем справлюсь? — ноет миссис Уортон.

— Идемте, миссис Уортон, — говорит ей мистер Уортон. — У нас есть няня, а наша Энни вернется через какие-то три недели. Ведь так, мисс Брэдшоу?

— Да вы и заметить не успеете, что я уезжала, — отвечает Энн, и я уверена, что она искренне наслаждается, произнося эти слова.

 

Глава 44

Энн возвращается в школу Спенс, и ее радостно приветствуют младшие девочки, шумно требуя внимания. Теперь, когда она уже не ученица, девочки находят ее весьма экзотичной и интересной особой. И неважно, что она отсутствовала всего несколько недель и жила при этом в загородном доме, — для них Энн теперь воплощение настоящей леди. Бригид обещает в честь ее возвращения приготовить сладкий пудинг с изюмом, и когда мы вечером устраиваемся в шатре Фелисити у камина, все выглядит так, словно мы никогда и не разлучались, а путешествие Энн в дом ее родни было просто дурным сном.

Только Сесили, Элизабет и Марта держатся поодаль, но Энн, похоже, это совершенно не волнует. Мы рассказываем ей обо всем — о визите к доктору Ван Рипплю, о грифельной доске, о том, что мисс Мак-Клити и Фоулсон строят планы возвращения себе силы. Картик. Эта часть истории вызывает у меня грусть. Единственное, в чем я не признаюсь подругам — в том, что общалась с Цирцеей, потому что знаю: они этого не поймут. Я и сама с трудом это понимаю.

— Итак, — говорит Энн, выслушав все, — мы теперь знаем, что Вильгельмину предал кто-то, кому она полностью доверяла, кто-то, знакомый ей со времен учебы в школе Спенс.

Фелисити раскусывает шоколадку.

— Верно.

— При этом и Евгения Спенс, и мать Елена чувствовали, что здесь есть кто-то, вступивший в союз с существами Зимних земель, и мать Елена боится, что эта связь убьет нас.

— Да, все так, продолжай, — говорю я и тоже беру шоколадку.

— Племена сфер тоже могут объединиться с Зимними землями в восстании.

Мы киваем.

— Ради того, чтобы освободить Евгению и принести покой в Зимние земли, мы должны отыскать кинжал, который Вильгельмина Вьятт украла у Евгении Спенс. А Вильгельмина, бывшая наркоманкой, и воровкой, и вообще особой с дурной репутацией, вполне может направить нас к кинжалу с помощью видений Джеммы. Но возможно и то, что она пытается погубить нас.

— Это точно, — соглашается Фелисити, облизывая пальцы.

— Мисс Мак-Клити и, само собой разумеется, миссис Найтуинг знают о тайной двери в сферы, но уверены, что открыть ее можно, только восстановив башню восточного крыла. Евгения подтверждает, что это действительно так. Однако Вильгельмина не хотела, чтобы они заново отстраивали восточное крыло. Почему?

Мы с Фелисити пожимаем плечами.

— Но она ведь на стороне Джеммы? — предполагает Фелисити, как будто этим можно все объяснить.

— Возможно, но тогда надо понять смысл фразы «правда в ключе», — продолжает Энн. — Что за ключ, к чему? Какая правда?

— Доктор Ван Риппль сказал, что не было у нее никакого ключа или кинжала, о которых бы он знал, — напоминаю я. — А грифельная доска ни о чем не говорит, это самая обычная доска.

Энн берет шоколадку и кладет в рот, размышляя.

— Прежде всего — зачем Вильгельмина взяла кинжал?

Несколько мгновений в шатре только и слышно, как мы в раздумье барабаним пальцами, каждая в своем ритме.

— Она знала, что кинжал, очутившийся в дурных руках, может привести к хаосу, — предлагаю свое объяснение я. — Вильгельмина не могла доверить его Мак-Клити или Найтуинг.

— Но они ведь чтили память миссис Спенс, — возражает Энн. — Она для них вроде святой. Так с чего бы вдруг им причинять ей зло?

— Но, может быть, на самом деле они относились к ней совсем по-другому? Иногда люди изображают привязанность и любовь, совсем их не испытывая, — говорю я с горечью, думая о Картике.

Мы сквозь щель между шалями смотрим на директрису и мисс Мак-Клити, погруженных в беседу. Бригид на серебряном подносе приносит миссис Найтуинг ее вечернюю рюмочку шерри.

— Не думаю, что мы прямо сегодня сможем разгадать эту тайну, — жалобно говорит Фелисити.

В это время раздается громкий стук во входную дверь, и мы отвлекаемся от своих мыслей. Бригид подходит к миссис Найтуинг.

— Прошу прощения, мэм, но там снаружи бродячая актерская труппа. Они говорят, что могут устроить веселое представление, если вы им любезно позволите.

Миссис Найтуинг снимает очки.

— Бродячие актеры? Нет, конечно. Можешь их отправить отсюда, Бригид.

— Да, мэм.

Миссис Найтуинг едва успевает снова надеть очки, как одна из младших девочек, сидящих рядом с ней, начинает умолять ее изменить решение.

— Ох, пожалуйста! — поддерживают ее другие младшие. — Пожалуйста!

Однако наша директриса непреклонна:

— Им нельзя доверять. Когда я была девочкой, их вообще гнали из городов. Они в лучшем случае попрошайки и воры, а то и еще похуже.

— Что может быть хуже воров и попрошаек? — спрашивает Элизабет.

Миссис Найтуинг поджимает губы.

— Вам этого знать не надо.

После этих слов мы бросаемся к окнам и вглядываемся в темноту, надеясь рассмотреть столь ужасных людей. Опасность манит нас, и мы с пылом откликаемся на ее зов, прижимаясь носами к стеклу. Похоже, бродячих актеров так просто не прогнать. Они поставили на траву фонари и готовятся начать представление. Мы открываем окна и высовываем головы наружу.

— Желаем вам доброго вечера, милостивые леди! — громко произносит актер.

Он жонглирует несколькими яблоками и при этом успевает откусывать по куску от каждого, которое оказывается в руке, так что его рот набит битком. Мы смеемся.

— Пожалуйста, миссис Найтуинг! — просим теперь все мы.

Наконец директриса сдается.

— Хорошо, — с глубоким вздохом произносит она. — Бригид, запри серебро и следи, чтобы никто не входил!

Мы высыпаем на лужайку. Светлячки подмигивают нам. Воздух спокоен и свеж, мы взволнованы предстоящим спектаклем. Что бы там ни говорила миссис Найтуинг, актеры выглядят скорее шутами, чем преступниками. Их лица вычернены жженой пробкой, костюмы поношенные, как будто они многие недели шли пешком по английским дорогам. На высоком мужчине в центре — рубашка с изображением святого Георгия. На другом актере — восточный наряд, как у турка. Да и остальные похожи на своего рода сумасшедших. Под костюмом дракона я вижу ноги еще двух лицедеев.

Глава труппы выходит вперед. Это высокий нескладный парень, с волосами, нуждающимися в стрижке. Лицо у него худое и острое, и выглядит он голодным. На нем цилиндр, видавший и лучшие дни, и серая рубашка. В руке он держит деревянный меч. Он говорит, нажимая на «р», напевно, как актер мюзик-холла.

— Какую историю рассказать вам, прекрасные дамы, чем вас порадовать? Хотите ли сказку о прекрасной любви? Или о приключениях и грозящей героям смерти?

По толпе девушек пробегают взволнованные вздохи. Кто-то требует историю о любви, но ее заглушают другие голоса.

— Приключения! — кричим мы. — Опасные приключения!

Романтическая девица надувается, но все уже решено. Смерть волнует куда сильнее.

— Тогда, может быть, история о том, как святой Георгий победил дракона? О принцессе, которую едва не принесли в жертву? Спасется ли она? Или умрет? Сегодня вечером мы представим вам героя, доктора, турецкого рыцаря и, конечно же, дракона. Но прежде всего нам нужна принцесса. Есть ли среди вас та, кто согласится стать нашей обреченной на страдания прекрасной девой?

Все девушки изъявляют желание участвовать в представлении. Они машут руками и галдят, стараясь привлечь к себе внимание, а руководитель актеров внимательно рассматривает нас, медленно прохаживаясь взад-вперед.

— Вот вы, леди с тициановыми волосами.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что актер показывает на меня. Видимо, дело в том, что я выше всех ростом и у меня чрезвычайно рыжие волосы. Я встаю.

— Так вы окажете нам честь стать нашей прекрасной девой?

— Я…

— Ох, да иди же! — говорит Фелисити, подталкивая меня вперед.

— Ах, благодарю вас, прекрасная дева!

Актер водружает мне на голову корону.

— Наша принцесса!

Девушки разочарованы. Но все же аплодируют, хотя и неохотно.

— Давайте же начнем нашу историю в буколическом государстве, где текут золотые реки. Но что это? Увы! Здесь свил гнездо дракон!

Мужчины, спрятанные в костюме дракона, идут вперед, хрипя и рыча. Из пасти дракона свисает узкий алый вымпел, изображающий огонь.

— Горожане, постоянно живущие в смертельном страхе, больше не могут брать воду из реки, так боятся они чудовищного существа. И потому они от отчаяния придумывают план — принести в жертву принцессу, чтобы насытить дракона…

Младшие девочки испуганно вздыхают. Кто-то даже вскрикивает. Фелисити громко говорит: «Не повезло тебе, Джемма!» — и старшие смеются. Даже мисс Мак-Клити и мадемуазель Лефарж негромко хихикают. Замечательно. Им все это нравится. Испепеляющее дыхание дракона с каждой секундой выглядит в их глазах все более привлекательным.

Но старший актер не намерен допускать, чтобы ему вот так испортили представление. Он повышает голос. И грохочет в сумраке так, что у меня по рукам бегут мурашки.

— Прекрасная принцесса кричит, она зовет на помощь!

Он показывает на меня и ждет. Я отвечаю растерянным взглядом.

— Кричите! — шепчет он.

— А-а-а!

Это, пожалуй, самый малокровный крик во всей истории криков.

Старший актер улыбается, но даже борода не может скрыть его раздражения.

— Вы — девица, которой грозит неминуемая смерть! Страшный огнедышащий дракон — всего в нескольких дюймах от ваших красно-золотых кудрей! Он вас сожжет, как гнилушку! Кричите! Кричите, от этого зависит ваша жизнь!

Просьба выглядит совсем простой, но я так подавлена происходящим, что вообще не могу издать ни звука. Зрительницы нетерпеливо ждут. Я могла бы напомнить им, что не вызывалась исполнять эту роль. И тут раздается рвущий душу вопль, громкий и искренний. От него меня пробирает холодом. Это Энн. Прижав ладонь ко лбу, она вопит, играя роль не хуже самой Лили Тримбл.

Актер взбодряется.

— А, вот она, наша принцесса!

Он вытаскивает Энн вперед и надевает на нее корону. Меня отпускают на место, даже не подумав поблагодарить за усилия.

— Ну, не так уж я была и плоха, — ворчу я, усаживаясь рядом с Фелисити.

Она похлопывает меня по руке.

— Конечно, ты была плоха! Хуже некуда!

Однако я не в силах долго дуться, тем более что Энн просто великолепна. Глядя на нее, я забываю, что это Энн. Она превратилась в настоящую принцессу, которую могут вот-вот сожрать. Когда актер связывает ей руки в запястьях, она бьется и молит о пощаде. И визжит, когда бумажный дракон подкрадывается к ней.

— Неужели никто не спасет эту прекрасную леди? — бодро восклицает актер. — Неужто ей придется погибнуть?

Один из актеров дует в рожок. Звук совсем не похож на призыв к битве, скорее на мычание умирающей коровы. Тем не менее появляется святой Георгий в украшенном перьями шлеме.

— Ах! Но кто же это пришел? Друг он или враг? Кто может мне сказать?

— Это святой Георгий! — кричат девочки.

Актер делает вид, что не слышит.

— Умоляю, скажите, кто это?

— Святой Георгий! — радостно вопим все мы.

— Но герой ли он… или злодей?

— Герой!

Да и кто бы осмелился назвать покровителя Англии иначе как героем?

— О, кто же спасет меня? — скорбно взывает Энн.

Она на самом деле весьма хороша в своей роли, однако главный актер не позволяет себя переиграть. Он решительно берет Энн за руку.

— Принцесса, охваченная ужасом, теряет сознание! — подчеркнуто произносит он.

Он бросает на Энн раздраженный взгляд, но она, как и требуется, с драматическим вздохом закрывает глаза и обвисает в бумажных цепях. Святой Георгий поворачивается к дракону.

— Но что происходит? Наш герой колеблется! Сомнения нашли дорогу в его сердце!

Актер, лицо которого разрисовано наполовину хмурым выражением, наполовину — улыбкой, бочком подходит к тому, кто играет святого Георгия.

— Эту девицу невозможно спасти. Кто пожертвует собой за нее?

Мы громко вопим.

Актер с разрисованным лицом поворачивается к нам той стороной, где изображена улыбка.

— Вот так всегда и бывает, приходится жертвовать невинной девой, чтобы успокоить злобную тварь. Кто посмеет с этим поспорить?

— Сомнения терзают нашего прекрасного героя, — гудит высокий актер, ведущий пьесу. — Ему понадобится помощь прекрасных и добрых леди, присутствующих здесь, чтобы собраться с силами и одержать победу. Вы подбодрите его?

— Да! — кричим мы.

Святой Георгий делает вид, что взвешивает ситуацию, а бумажный дракон неуверенной походкой приближается к Энн. Мы испускаем еще один ободряющий вопль, и святой Георгий решительно выхватывает меч. Начинается яростная битва. Наконец дракон повержен, но и святой Георгий ранен. Хватаясь за бок, он падает на землю, и мы замолкаем.

— Что это? — восклицает высокий актер, распахнув глаза. — Наш герой пострадал! Здесь есть доктор?

Ничего не происходит, и он с раздражением повторяет:

— Я спрашиваю, здесь есть какой-нибудь врач?

— Это я!

Почти беззубый актер, стоящий неподалеку от нас, вспоминает свою роль. Он бросается вперед. Одной рукой он придерживает цилиндр на голове, а в высоко поднятой другой несет стеклянный флакон.

— Я очень хороший доктор! И у меня есть волшебное средство, которое вернет здоровье и силы раненому. Но чтобы магия лекарства оказала свое воздействие, все до единого должны поверить в него — поверить и поддержать его!

Доктор с чрезвычайно торжественным видом подает флакон всем девушкам по очереди, прося добавить к лекарству свое искреннее желание. Потом подносит флакон к губам лежащего без чувств святого Георгия. Он вскакивает на ноги под наши одобрительные крики.

— Наш герой здоров! Твоя магия исцелила его раны! А теперь займемся прекрасной принцессой!

Святой Георгий бросается к Энн. Он, похоже, готов поцеловать ее в щечку, но громкое покашливание миссис Найтуинг заставляет его передумать. И он лишь легонько прикладывается к руке Энн.

— Принцесса спасена!

Энн с улыбкой оживает. И мы снова весело кричим. Актеры, прячущиеся в бумажном драконе, вскакивают и подходят к Энн и святому Георгию, двигая дракона так, что кажется, будто храбрый рыцарь и прекрасная дева едут верхом на страшной твари. Они весело машут нам руками. Дракон вдруг мяукает, заставляя нас расхохотаться. В общем, это счастливый и веселый конец, чего все и ожидали. Актеры раскланиваются, мы от души аплодируем. Старший кладет на землю шляпу, предлагая сделать пожертвования, «пусть даже совсем небольшие». Мы бросаем в шляпу монетки, к немалому неудовольствию миссис Найтуинг.

— Ладно-ладно, довольно уже, — говорит она, загоняя нас обратно в школу. — Не стоит простужаться.

— Энн, ты была великолепна! — говорю я, когда подруга присоединяется к нам.

Щеки у нее порозовели, глаза сияют. Это ее звездный час.

— Знаете, когда дракон очутился рядом со мной, я почувствовала настоящий страх! Это было так волнующе! Я могла бы выступать на сцене каждый вечер всю жизнь, и мне бы это никогда не надоело!

Энн качает головой.

— Если бы я могла вот сейчас спеть для мистера Каца, я бы это сделала без труда и ни от чего не стала бы отказываться. Вот только уже поздно. Они уехали.

Несколько младших девочек подбегают к Энн, чтобы поздравить ее и сказать, что она была настоящей принцессой. Энн купается в похвалах, застенчиво улыбаясь в ответ на комплименты.

И тут вдруг до моего слуха доносится звук, похожий на шипение газовой лампы перед тем, как она разгорится вовсю. У меня перехватывает дыхание. Меня как будто кто-то тянет куда-то. Все вокруг переворачивается вверх дном. Время замедляется. Девочки двигаются чрезвычайно медленно, ленты в их волосах, отрицая закон гравитации, повисают в воздухе, опускаясь с бесконечно малой скоростью. Звук их смеха низок и гулок. Губы Энн, произносящей что-то, изгибаются слишком медленно, чтобы я могла понять смысл слов. Кажется, что я одна двигаюсь с обычной скоростью. Как будто только я и осталась в живых.

Я оборачиваюсь к деревьям — и меня пробирает холодом. Актеры и не думали замедляться. Они уходят в лес, становясь все более прозрачными, и наконец от них остаются лишь слабые очертания. И прямо на моих изумленных глазах они превращаются в ворон и улетают прочь, темные крылья будоражат безмятежное небо. Необъяснимая тяга ослабевает, но я чувствую себя истощенной, как будто пробежала несколько миль.

Изо рта Энн вылетают слова:

— …осмелюсь сказать, ты согласна? Джемма! У тебя странный вид.

Я хватаю Энн за руку с такой силой, что она морщится.

— Джемма!

— Ты это видела? — выдыхаю я.

— Видела что?

— Бродячие актеры… они… они были вон там, а потом… они превратились в птиц и улетели!

В глазах Энн вспыхивает боль.

— Я не просила их выбирать меня на твое место.

— Что?.. Ох, нет, не в этом дело! — чуть более мягко говорю я. — Говорю же, вот только что актеры были там, а в следующее мгновение они превратились в птиц… как…

Я холодею еще сильнее.

— Точно как Маковые воины!

Энн всматривается в темноту. Фонарь актеров покачивается вдали, за деревьями, становясь все меньше по мере того, как они удаляются.

— Птицы несут фонарь?

— Но я…

Я умолкаю. Я уже не уверена в том, что видела.

— Энн Брэдшоу! — восклицает Элизабет. — Как ты могла не рассказать нам раньше, что умеешь так великолепно играть?

Они с Мартой налетают на Энн с восторгами, и Энн радостно отдается водовороту эмоций.

Я остаюсь на лужайке одна, пытаясь найти какие-то доказательства того, что мне не показалось. Но лес затих. В голове звучит голос Евгении Спенс: «Они могут заставить тебя видеть то, что им хочется. Ты как будто сойдешь с ума…» Я поворачиваюсь — и вижу миссис Найтуинг и мисс Мак-Клити, что-то обсуждающих. На лбу выступают капли холодного пота, и я быстро смахиваю их.

Нет. Я не стану их слушать, что бы они ни говорили. Я не их пешка, и я не безумна.

— Тьма играет злые шутки, Джемма, — говорю я вслух, чтобы успокоить себя. — Это ничего не значит. Ничего, ничего, ничего.

Я повторяю это слово с каждым шагом, пока наконец не убеждаю себя, что так оно и есть.

— Ведь правда, все прекрасно? Как в старые добрые времена, — говорит Энн, когда мы собираемся лечь спать.

— Да, — соглашаюсь я, расчесывая волосы щеткой.

Руки у меня все еще слегка дрожат, и я рада, что Энн сегодня очутилась в своей старой кровати.

— Джемма, — говорит она, заметив мое состояние, — я не знаю, что тебе там почудилось в лесу, но там ничего не было. Должно быть, тебя подвело воображение.

— Да, ты права, — киваю я.

И как раз это и пугает меня сильнее всего.

 

Глава 45

Когда приходит время вставать с постели, я не слишком этому рада. И не только из-за недостатка сна. Я чувствую себя не очень хорошо. Все тело болит, а мысли неповоротливы. Я как будто бежала быстро и долго, и теперь каждый шаг дается с усилием. Я словно сливаюсь со всем подряд — с мыслями и чувствами других людей, с вызывающим боль в глазах солнечным светом, с мириадами ощущений, — пока не перестаю понимать, где кончаюсь я и начинается мир.

Но все остальные в школе Спенс оживленны и взволнованны из-за костюмированного бала. Девушки не в силах удержаться от того, чтобы пробежаться туда-сюда в костюмах, просто для пробы. Они вертятся перед зеркалами, где в результате собираются целые толпы, они толкаются, чтобы увидеть себя в роли принцесс или волшебниц, с затейливыми масками, украшенными бусами и перьями. Маски скрывают лица, видны только глаза и губы. Младшие девочки рычат друг на друга, скрючив пальцы, как звериные лапы. Они крадутся и прыгают, как настоящие дикие тигры.

Входит миссис Найтуинг и хлопает в ладоши.

— Леди, начинаем репетицию!

Другие учителя разгоняют в разные стороны младших девочек, отделяя тигров от фей. Им предлагается сесть на пол, пока миссис Найтуинг наблюдает за нашим представлением, проявляя при этом не больше благодушия и щедрости на похвалы, чем какой-нибудь тюремный надзиратель.

— Мисс Итон, вы играете на пианино или вы собираетесь его сломать? Леди, ваш реверанс должен быть легким, как снежинка, падающая на землю! Мягче, мягче! Мисс Фенсмор, пойте для нас, сделайте одолжение. Я думаю, пол отлично слышит ваше пение, но это ведь всего лишь пол, он не станет вам аплодировать.

Когда миссис Найтуинг вызывает меня, чтобы я прочитала стихотворение, у меня начинает бурлить в животе. Мне совсем не хочется стоять на виду у всех, быть центром внимания. Мне ни за что не вспомнить слова. Девушки смотрят на меня с ожиданием, со скукой, с жалостью. Миссис Найтуинг откашливается, и это звучит как выстрел стартового пистолета, дающего знак к началу скачек. Мне некуда деваться.

— Роза всех роз, роза всего мира…

Миссис Найтуинг перебивает меня:

— Помилуйте, мисс Дойл! Что это, чтение стихов или скачка с препятствиями?

Девушки тихонько хихикают. Кое-кто из «тигров» прикрывается руками.

Я начинаю сначала, изо всех сил стараясь следить за голосом и ритмом, хотя сердце колотится с такой силой, что я с трудом втягиваю немножко воздуха.

— От битв, толпой идущих в эту жизнь, Ещё не совершённых, откажись,

— выговариваю я так, словно слоги проходят мимо меня один за другим, —

Тому, кому любовь дарит свой свет, В беде, войне, — спасенья, мира, нет, Близ очага её царит покой.

При слове «любовь» младшие девочки снова хихикают, и мне приходится подождать, пока мисс Мак-Клити не отругает их за невежливость и не пригрозит, что оставит без сладкого, если они не будут вести себя как следует. Потом миссис Найтуинг кивает мне, предлагая продолжить.

— О Роза всего Мира, Роза Роз! Пришла ты также в гавань грусти, слёз, Чей тёмен блеск, и колокола звон Взывает к нам, и нежит сердце он.

Я сглатываю раз, другой. Все с ожиданием смотрят на меня, и я чувствую: неважно, что я делаю, они все равно будут разочарованы.

— Прекрасное… Прекрасное, печаль в себе любя…

У меня начинает пощипывать глаза от подступивших слез, мне хочется зарыдать, хотя я и не понимаю, почему.

— Мисс Дойл? — окликает меня миссис Найтуинг. — Вы намерены добавить в этом месте драматическую паузу? Или вы впали в ступор?

— Н-нет, — бормочу я. — Я просто немного забылась.

«Только не плачь, Джемма. Ради всего святого, только не здесь…»

— Прекрасное, печаль в себе любя, Из нас, из моря создало тебя. Поникли паруса без мысли и борьбы, Бог кораблям не даст одной судьбы; В Его сражениях, что в мир идут, Под тем же небом все они падут, Мы не услышим в нашем сердце зов, Что к жизни, как и к смерти, не готов. [3]

Когда я добираюсь до конца, меня награждают почти искренними аплодисментами. Вскинув голову, миссис Найтуинг смотрит на меня из-под очков.

— Это требует доработки, мисс Дойл. Я надеялась на большее.

Похоже, все ждут от меня чего-то большего. Я разочаровываю всех. Я могла бы нацепить на грудь алую букву «Д», знак самой низкой оценки, чтобы все видели: ждать от меня нечего.

— Да, миссис Найтуинг, — говорю я, и слезы снова подступают к глазам, потому что втайне, в глубине души, мне хотелось бы доставить ей удовольствие, если это вообще возможно.

— Что ж, ладно, — смягчается миссис Найтуинг. — Потренируйтесь еще, хорошо? Мисс Темпл, мисс Хоуторн и мисс Пул, я уверена, вы готовы исполнить ваш танец.

— Вы будете гордиться нами в самом деле, миссис Найтуинг, — волнуется Сесили, — мы ведь очень много репетировали!

— Рада это слышать, — замечает директриса.

Проклятая Сесили. Всегда старается все сделать лучше всех. Интересно, ей когда-нибудь снятся дурные сны? И беспокоит ли хоть что-то вообще таких людей, как она? Они живут в драгоценных коконах, куда не могут прорваться никакие неприятности.

Сесили плывет по полу с безупречной грацией. Руки вскинуты над головой, как будто могут служить защитой от любых тревог. Я ничего не могу с собой поделать: мне ненавистны ее самодовольство и самоуверенность. Мне хочется обладать тем, что имеет она, и я начинаю ненавидеть себя за это желание.

Я не успеваю спохватиться, как магия взрывается во мне. И Сесили спотыкается прямо посреди грациозного пируэта. Она с громким стуком падает на пол, при этом ее нога ужасающе подвернута и прижата телом к паркету.

Все вскрикивают. Рука Сесили сначала взлетает к губам, на которых выступила кровь, потом касается распухающей на глазах лодыжки — как будто она не может понять, что болит сильнее. И разражается слезами.

— Боже праведный! — восклицает миссис Найтуинг.

Все бросаются к Сесили, кроме меня. К ее губам прикладывают чайное полотенце. Она рыдает, а миссис Найтуинг довольно холодно ее утешает, говоря, что незачем поднимать такую суматоху.

У меня все еще покалывает кожу от магии. Я растираю руки, словно могу так прогнать ее. Меня захлестывают крики, вздохи, растерянность, и сквозь все это — где-то вдали — я слышу резкий шелест крыльев. Что-то едва заметно светится в углу, рядом с драпировками. Я подхожу поближе. Это та самая нимфа, которую я видела как-то ночью, та самая, которая сумела вырваться из колонны. Она прячется в складках бархата.

— Как… как ты здесь очутилась? — спрашиваю я.

— А я действительно здесь? Ты меня видишь? Или это лишь твой ум говорит тебе, что я здесь?

Она проносится над головой. Я пытаюсь ее схватить, но в руке остается лишь воздух. Фея хихикает.

— Забавно. То, что ты сделала с той смертной. Мне нравится.

— Ничего тут нет смешного, — возражаю я. — Это было ужасно.

— Ты с помощью магии заставила ее упасть. Ты очень сильна.

— Я не хотела, чтобы она падала!

— Мисс Дойл! С кем это вы разговариваете? — спрашивает мадемуазель Лефарж.

Я отвлекла внимание от Сесили. Все теперь смотрят на меня.

Я оглядываюсь, но никого не вижу. За спиной только занавеска.

— Я… я…

Мисс Мак-Клити с другого конца комнаты смотрит на меня, потом на Сесили, потом снова на меня, и на ее лице появляется тревожное выражение.

— Это ты сделала? — всхлипывает Сесили.

В ее глазах светится искренний страх.

— Я не знаю, как она это сделала, миссис Найтуинг, но это она! Она дурная девушка!

— Дурная! — хихикает нимфа рядом с моим ухом.

— Ты бы заткнулась! — рявкаю я на нимфу.

— Мисс Дойл? — недоумевает мисс Лефарж. — С кем вы…

Я не отвечаю и не жду разрешения уйти. Я выбегаю из комнаты, несусь к выходу, за дверь, не заботясь о том, что могу получить сотню плохих оценок за поведение и мне придется веки вечные подметать пол. Я бегу мимо ошеломленных рабочих, пытающихся вернуть прошлое восточного крыла с помощью свежего белого известняка. Я бегу, пока не оказываюсь у озера, и там падаю в траву. Я лежу на боку, свернувшись, пытаюсь отдышаться и смотрю на озеро сквозь высокую траву, которая радуется моим слезам.

Из-за деревьев осторожно выходит робкая гнедая кобыла. Она опускает морду к воде, но не пьет. Она подходит поближе ко мне, и мы с опаской смотрим друг на друга, два потерявшихся существа.

Кобыла совсем рядом, и я вижу, что это Фрея. На крепкой спине — седло, и я гадаю: если ее запрягли, то где же всадник?

— Эй, привет, — говорю я.

Фрея фыркает и беспокойно качает головой. Я глажу ее по морде, и она не возражает.

— Давай я отведу тебя домой.

Цыгане обычно не слишком радуются моему приходу, но сегодня они вообще бледнеют, увидев меня. Женщины прижимают к губам ладони, как будто стараясь удержать рвущиеся наружу слова. Кто-то зовет Картика.

— Фрея, плохая девочка! Мы тревожились за тебя, — говорит он, прижимаясь головой к морде лошади.

— Я ее нашла около озера, — равнодушно произношу я.

Картик гладит кобылу.

— Где же ты была, Фрея? И где Итал? Вы его видели, мисс Дойл?

— Нет, — отвечаю я. — Она была одна. Потерялась.

Мы с ней — родственные души.

Картик серьезно кивает. Он отводит Фрею к привязи и дает овса, лошадь начинает с жадностью есть.

— Итал поехал на ней вчера ночью и не вернулся.

Мать Елена разговаривает с цыганами на их языке. Мужчины неловко топчутся на месте. Кто-то из женщин тихонько вскрикивает.

— О чем они говорят? — спрашиваю я Картика.

— Они говорят, он мог превратиться в духа. Мать Елена настаивает на том, чтобы сжечь все его вещи, чтобы он не вернулся сюда и не стал нас преследовать.

— И ты тоже думаешь, что он мертв? — спрашиваю я.

Картик пожимает плечами.

— Рабочие Миллера говорили, что рассчитаются за своих. Мы будем его искать. Но если он не вернется, цыгане уничтожат все его следы.

— Я уверена, он придет, — говорю я и снова отправляюсь к озеру.

Картик идет за мной.

— Я привязал платок к иве еще три дня назад. Я ждал тебя.

— А я не пришла, — отвечаю я.

— Ты теперь вечно будешь меня наказывать?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

— Мне нужно с тобой поговорить, — тихо произносит Картик.

Под глазами у него — темные круги.

— Мне снова снятся те сны. Я в каком-то пустынном месте. И там стоит дерево, высокое, толстое, как десять человек, страшное и величественное. Я вижу Амара и огромную армию мертвых. Я сражаюсь с ними так, словно от этого зависит спасение моей души.

— Стой! Я не хочу ничего больше слышать, — говорю я.

Я очень устала. «Как я устала от теней», — думаю я, вспоминая стихотворение, которое мисс Мур читала нам так много месяцев назад, «Леди Шелот».

— И ты тоже там, — чуть слышно добавляет Картик.

— Я?

Он кивает.

— Ты стоишь рядом со мной. Мы сражаемся вместе.

— Я рядом с тобой? — повторяю я.

— Да, — кивает Картик.

На его лицо падает солнечный луч, и я вижу крошечные золотистые пятнышки в его глазах. Он смотрит на меня так серьезно, что на мгновение мне хочется обнять его и поцеловать.

— Тогда тебе не о чем тревожиться, — говорю я, отворачиваясь. — Потому что это уж точно был всего лишь сон.

Сказать, что миссис Найтуинг недовольна мной — то же самое, что сказать, будто Мария-Антуанетта получила всего лишь легкую царапину на шее. Директриса выставляет мне тридцать минусов за поведение, и в наказание я должна неделю выполнять все ее приказы. Она начинает с того, что велит навести порядок в библиотеке, вот только это совсем не такая пытка, как она себе воображает, потому что время, проведенное в обществе книг, взбадривает мою душу. Если, конечно, моя душа может быть взбодрена.

Мисс Мак-Клити без стука входит в мою комнату и садится на единственный стул.

— Вы не явились на ужин, — говорит она.

— Я плохо себя чувствую.

Я натягиваю одеяло до подбородка, как будто могу таким образом защититься от ее любопытства.

— С кем вы говорили там, в бальном зале?

— Ни с кем, — отвечаю я, не глядя ей в глаза. — Я просто повторяла стихотворение.

— Вы сказали, что не хотели, чтобы она падала.

Она ждет от меня ответа. Я переворачиваюсь на спину и смотрю на потолок, в точку, где облупилась краска.

— Мисс Темпл повредила лодыжку. Она не сможет выступить на балу. И очень жаль. Она так хорошо танцевала. Мисс Дойл, вам следовало бы оказать мне любезность и смотреть на меня, когда я к вам обращаюсь.

Я ложусь на бок и смотрю сквозь нее, будто она сделана из стекла.

— Вы могли бы и перестать притворяться, Джемма. Я знаю, что вы по-прежнему владеете магией. Вы заставили ее упасть? Я пришла не для того, чтобы вас наказывать. Но я должна знать правду.

И снова мне мучительно хочется рассказать ей обо всем. Это могло бы стать для меня немалым облегчением. Но я знаю мисс Мак-Клити. Она — соблазн, приманка. Она пытается меня прельстить. Она говорит, что хочет знать правду, хотя на самом деле желает доказать, что была права, а я ошибалась. И я не могу ей доверять. Я никому не могу доверять. Я не предам Евгению.

Я снова переношу внимание на трещину на потолке. Мне хочется заклеить эту ранку пластырем. Содрать краску с досок и покрасить все заново. Перекрасить в другой цвет. Вообще заменить весь потолок.

— Она просто упала, — говорю я глухим голосом.

Темные глаза мисс Мак-Клити всматриваются в меня, взвешивая, оценивая.

— Значит, это просто несчастный случай?

Я тяжело сглатываю.

— Просто несчастный случай.

Я закрываю глаза и делаю вид, что засыпаю. Проходит, как мне кажется, невероятно много времени, но наконец я слышу, как шуршат по полу ножки стула, сообщая об отбытии мисс Мак-Клити. Ее шаги тяжелы от разочарования.

Я действительно сплю. Мой сон беспокоен, я бегу то по черному песку, то по свежей траве. Но что бы ни было под ногами, я бегу только потому, что хочу оказаться как можно дальше. Я просыпаюсь — и вижу лица Фелисити и Энн в нескольких дюймах от своего. Это приводит меня в чувство.

— Пора отправляться в сферы, — говорит Фелисити.

В ее глазах горит предвкушение.

— Мы уже целую вечность там не были, правда, Энн?

— Да, я именно так себя чувствую, — соглашается Энн.

— Отлично. Дайте мне минутку.

— Что тебе снилось? — спрашивает Энн.

— Не помню. А что?

— Ты плакала.

Я трогаю свои влажные щеки.

Фелисити бросает мне плащ.

— Если мы не отправимся прямо сейчас, я сойду с ума!

Я надеваю плащ, прячу руки и слезы в карманы, так глубоко, будто их вовсе не существовало.

 

Глава 46

В тот момент, когда мы ступаем на Пограничные земли, мне вдруг все кажется совсем другим. Как будто везде воцарился беспорядок. Лианы разрослись, ноги тонут в них по лодыжки. На самых верхушках елей сидят вороны, как черные кляксы. Пока мы идем к замку, вороны следуют за нами, перескакивая с ветки на ветку.

— Они как будто следят за нами, — шепчет Энн.

Фабричные девушки не приветствуют нас радостными криками, как обычно.

— Где они все? Где Пиппа? — спрашивает Фелисити, прибавляя шагу.

Замок пуст. И, как окружающая его земля, весь зарос сорняками, неухожен. Цветы засохли, по их пурпурным стеблям ползают черви. Я наступаю на пятно какой-то трухи и с отвращением топаю ногой, чтобы стряхнуть с ботинка мучнистую пыль.

Мы бродим по заросшим лианами комнатам, зовем девушек по именам, но никто не откликается. Я слышу тихий шорох за гобеленом. Я отодвигаю его в сторону — и вижу Вэнди; лицо у нее грязное, залитое слезами. А пальцы посинели.

— Вэнди! Что случилось? Почему ты прячешься?

— Это все крики, мисс, — шмыгает она носом. — Раньше они тихими были. А в последние дни я их постоянно слышу.

Фелисити заглядывает за другие гобелены в надежде, что девушки просто затеяли игру в прятки.

— Эй-эй! Пиппа! Пиппа Кросс!

Надув губы, она падает на трон.

— Да где они все?

— Как будто просто растаяли.

Энн открывает дверь в другую комнату — но там нет ничего, кроме лиан.

Вэнди вздрагивает.

— Я иногда просыпаюсь и так себя чувствую, словно я здесь — единственная душа.

Она робко протягивает покрытые синими пятнами пальцы к корзине с ягодами, собранными Пиппой, теми самыми ягодами, которые обрекли нашу подругу на пребывание в этом мире. Я замечаю голубоватые пятна и на губах Вэнди.

— Вэнди, ты ела эти ягоды? — спрашиваю я.

Лицо девушки искажается страхом.

— Но ничего больше не было, мисс, а я так проголодалась!

— Я поднимусь на башню, осмотрю окрестности, — говорит Фелисити, и тут же ее шаги звучат на осыпающейся лестнице.

— Мне страшно, мисс, — говорит Вэнди, и из ее глаз льются слезы.

— Ну, ну… — Я поглаживаю ее по плечу. — Мы ведь здесь. Все будет хорошо. А как поживает мистер Дарси? Где твой беспокойный дружок?

Губы Вэнди дрожат.

— Бесси сказала, он прогрыз клетку и сбежал. Я его звала, звала, но он так и не вернулся.

— Не плачь, не плачь. Давай лучше попробуем его найти. Мистер Дарси! — зову я. — Ты очень плохо себя ведешь, крольчонок!

Я ищу везде, где только мог бы спрятаться глупый кролик — в корзинах с ягодами, под полусгнившими коврами, за дверями. Потом я замечаю клетку, стоящую на алтаре в церкви. Ветки, из которых она сплетена, выглядят целехонькими, никто не прогрызал их, зато дверца открыта.

— Ищешь своих подружек? — В темном углу вспыхивает ярким светом фея. — Возможно, они вернулись в Зимние земли?

В комнату врывается Фелисити.

— Пиппа ни за что не ушла бы без меня!

— Ты в этом уверена? — интересуется крылатое существо.

— Да, уверена, — отвечает Фелисити, но ее лицо мрачнеет.

— Кто-то идет, — говорит фея.

Она молнией вылетает из замка. Фелисити, Энн и я спешим за ней к лесу. По другую сторону ежевичной стены к нам движется облако пыли. Это кентавры, они мчатся во весь опор. У стены они резко останавливаются, не решаясь перейти на Пограничные земли.

Кентавр кричит сквозь колючки, обращаясь ко мне:

— Тебя зовет Филон, жрица!

— Зачем? Что случилось?

— Креостус убит!

В гроте под оливковыми деревьями, где раньше стояли руны Ордена, распростерлось на земле тело Креостуса. Руки вытянуты вдоль тела. Глаза открыты, но ничего не видят. В одной руке Креостус сжимает цветок мака. Цветок словно отражает кровавую рану на груди кентавра. Мы с Креостусом не дружили, уж очень у него был тяжелый характер, но он был таким энергичным… Тяжело видеть его умершим.

— Что тебе об этом известно, жрица? — спрашивает Филон.

Я с трудом отвожу взгляд от пустых глаз Креостуса.

— Я об этом узнала всего несколько минут назад.

— Лгунья! — Из-за камня выскакивает Неела. — Ты знаешь, кто в этом виноват.

Она превращается в Ашу — оранжевое сари, покрытые волдырями ноги, темные глаза…

— Ты думаешь, что это сделали хаджины, — говорю я.

— Ты знаешь это! Креостус отправился разбираться насчет мака. Это вонючее племя обмануло его на целый бушель! А теперь мы находим его здесь, с маковым цветком в руке! Кто еще мог это сделать? Грязные хаджины, с помощью Ордена!

Голос Неелы прерывается от избытка чувств. Она нежно гладит Креостуса по лицу. Потом со слезами прижимается к его груди, ложится поперек недвижимого тела.

С реки доносится голос горгоны:

— Орден мог быть слишком суров, но жрицы никогда никого не убивали. И ты забыла, что они сейчас не могут входить в сферы. У них нет здесь власти.

Неела яростно смотрит на меня.

— И все же я видела жрицу, которая шла к Храму, одна.

— Неела говорит правду, потому что мы были тогда с ней, — подтверждает какой-то кентавр. — Мы тоже видели жрицу.

— Вы лжете! — кричит Фелисити, готовая встать на мою защиту, но мои щеки краснеют, и это не остается незамеченным Филоном.

— Это правда, жрица?

Я попалась. Если я расскажу им то, что мне известно, они обвинят меня в вероломстве. Если я солгу, а они обо всем узнают позже, будет еще хуже, намного хуже.

— Да, я ходила в Храм, одна, — говорю я. — Но не для того, чтобы повидаться с хаджинами. Я говорила кое с кем другим. С Цирцеей.

— Джемма… — выдыхает Энн.

Глаза Филона округляются.

— С той обманщицей? Но она мертва. Убита твоей собственной рукой.

— Нет, — возражаю я. — Она все еще жива. Она заперта в колодце вечности. Мне необходимо было повидать ее, расспросить о Зимних землях и…

По толпе кентавров пробегает волнение. Они придвигаются ближе. Фелисити смотрит на меня с ужасом.

Неела вскакивает, ее голос дрожит от бешенства, губы кривятся в безумной улыбке.

— Я тебе говорила, Филон! Я тебе говорила, что ей нельзя доверять! Что она предаст нас точно так же, как предали другие! Но ты не хотел слушать. А теперь, теперь Креостус мертв! Он мертв…

Неела закрывает лицо руками.

— Так, значит, одна из Ордена теперь обитает в Храме, — говорит Филон. — С хаджинами.

— Нет. Это не совсем так. И она не состояла в Ордене. Они не желали иметь с ней ничего общего…

— Но ты готова? — ревет кентавр.

Неела обращается к толпе. На ее глазах больше нет слез.

— И вы поверите той, которая уже солгала? Вы видите, что даже ее подруги не знали о ее вероломстве! Жрица Ордена и та предательница сговорились с хаджинами, чтобы завладеть силой! Возможно, Креостус узнал слишком много, и потому его убили! Неужели вы не потребуете правосудия?

Кентавры, лесной народец, горгона — все поворачиваются к Филону, а он закрывает свои кошачьи глаза и глубоко дышит. Когда его глаза снова открываются, в них появляется жесткое, решительное выражение, и мне становится страшно.

— Я предоставил тебе презумпцию невиновности, жрица. Я защищал тебя перед своим народом. Но в ответ ты не дала нам ничего. Теперь я встану рядом со своим народом, и мы будем делать то, что сочтем необходимым, чтобы защититься. Nyim nyatt е volaret.

Кентавры поднимают тело погибшего собрата, уносят его на плечах.

— Филон, прошу тебя… — начинаю я.

Странное существо поворачивается ко мне спиной. И лесные жители один за другим, словно захлопывая за собой двери, отворачиваются от меня. И только Неела замечает мое присутствие. Уходя вслед за своим народом из грота, она оборачивается и плюет мне в лицо.

Фелисити бесцеремонно тащит меня в сторону.

— Ты разговаривала с Цирцеей?

— Я искала ответы. Мне необходимо было разузнать все о Зимних землях, — отвечаю я, — и только она одна могла рассказать то, что мне… что нам нужно было знать.

— Нам?

Фелисити пронзает меня взглядом. Энн берет ее за руку.

— Цирцея ничего не дает бесплатно. Что ты дала ей взамен? — резко спрашивает Фелисити.

Я не отвечаю, и Энн делает это за меня:

— Магию.

Смех Фелисити звучит жестко, грубо.

— Нет, не может быть. Скажи, что ты этого не сделала, Джемма!

— Я искала ответы! Она ведь помогла нам избежать опасностей Зимних земель? — говорю я, лишь теперь осознавая, какая это жалкая самозащита.

— Да она, похоже, сама убила Вильгельмину Вьятт! Об этом ты подумала? — возмущается Фелисити, и я холодею.

Я рассказала Цирцее о Евгении, о дереве. Что, если…

— Не похоже на то, — не слишком уверенно возражаю я.

— Ты просто дура! — фыркает Фелисити.

Я толкаю ее.

— Ты уж очень много знаешь о том, что надо делать; может быть, именно тебе следовало владеть магией!

— Хотелось бы мне этого, — цедит Фелисити сквозь зубы. — Я бы заключила союз с Пиппой и своими подругами, а не стала бы затевать шашни с врагом.

— Ты так уверена в Пиппе? Ну и где же она?

Фелисити внезапно с силой бьет меня по лицу. От пощечины по всему телу идет звон. Она рассекла мне губу. Я чувствую вкус крови на языке, и во мне пробуждается магия. И в тот момент, когда пальцы Фелисити касаются рукояти меча, я отшвыриваю его прочь, как игрушку.

— Я тебе не враг, — тихо говорит она.

Я дрожу с головы до ног. Мне приходится приложить все силы, чтобы заставить магию утихнуть. Она снова засыпает, а я остаюсь с таким ощущением, словно не спала несколько суток. Мы с Фелисити смотрим друг на друга, и ни одна не желает приносить извинения. Живот сводит судорогой. Я отворачиваюсь к кустам, меня рвет. Фелисити решительно поворачивается и шагает по тропе к Пограничным землям.

— Не надо было говорить так о Пиппе, — бранит меня Энн, протягивая носовой платок.

Я отталкиваю ее руку.

— А тебе не надо указывать мне, что делать.

На лице Энн лишь на мгновение вспыхивает боль. И тут же возвращается отработанная годами маска, скрывающая истинные чувства. Я выиграла этот раунд, но ненавижу себя за это.

— Полагаю, мне лучше пойти с Фелисити, — говорит Энн.

Склонив голову, она бросается вдогонку подруге, оставив меня в одиночестве.

 

Глава 47

Когда мы возвращаемся, Пиппа и девушки уже в старой церкви замка. Перед ними стоит корзина с сочными ягодами, и Пиппа их перебирает, бросая в где-то найденную чашу. Девушки выглядят более оборванными и изнуренными, чем обычно. Волосы у них ужасно спутаны, а когда свет падает под определенным углом, кожа выглядит покрытой желтыми пятнами, как начавший подгнивать фрукт.

Пиппа напевает веселую мелодию. Увидев наши вытянувшиеся лица, она умолкает.

— В чем дело? Что случилось?

Фелисити обжигает меня взглядом, но ни она, ни Энн не говорят о том, что я сделала. У меня очень сильно болит голова, и мне приходится спрятать кисти рук под мышки, чтобы утихомирить дрожь.

— Креостуса убили, — коротко сообщаю я.

— О, и это все? — небрежно произносит Пиппа.

Она возвращается к своему занятию. Мэй и Бесси даже не смотрят на нас. Их безразличие приводит меня в ярость.

— Лесные жители меня избегают.

Пиппа пожимает плечами:

— Да они же ничего не значат. На самом деле — ничего.

— Я тоже когда-то так думала, но я ошибалась. Они мне необходимы.

— Те ужасные твари? Ты же говорила, что они прежде проникали в наш мир и вытворяли там всякое! Ужасные твари!

Пиппа кончиками пальцев выуживает размякшую ягоду и бросает ее на кусок ткани к другим негодным фруктам.

— Да, это было неправильно. И мне это может не нравиться. Я могу сказать им об этом. Но Филон ни разу мне не солгал. Когда я нуждалась в помощи, это существо было моим союзником. И все, о чем они просили, это обладать правом голоса, самим распоряжаться своими делами, а я их предала.

Я глубоко вздыхаю, и магия слегка успокаивается.

— Ну, — произносит Пиппа, отряхивая с юбки пыль, — я все равно не понимаю, зачем тебе нужны они, когда у тебя есть мы. Бесси, милая, ты не уберешь это?

Бесси забирает корзину с ягодами. И смотрит на них с жадностью.

— А с чего вдруг эти лесные повернулись к тебе спиной?

Комната как будто становится меньше. Фелисити и Энн избегают моего взгляда.

— Они думают, что я и неприкасаемые имеем какое-то отношение к убийству Креостуса.

— Вот уж странно.

Бесси смотрит на меня во все глаза.

— Как это они до такого додумались?

— Это потому, что Джемма тайком вела переговоры с Цирцеей, — сообщает Фелисити.

— Ох, Джемма! — изумляется Пиппа.

Ее фиолетовые глаза вспыхивают, но на мгновение теряют обычный цвет и становятся голубовато-белыми, молочными глазами существ Зимних земель. От их взгляда по позвоночнику проносятся ледяные мурашки.

— Кто такая Цирцея? — спрашивает Мэй.

— Злодейка, такая, что хуже не придумаешь, — объясняет Пиппа. — Она пыталась убить Джемму. Она на все готова, чтобы завладеть магией Храма и править сферами. Ей нельзя доверять. И тому, кто с ней общается, тоже доверять нельзя. Потому что нет ничего хуже обманщика, способного предать своих друзей.

— Я никого не предавала! — кричу я.

Сила, которую я едва-едва утихомирила, снова вздымается во мне, и я вынуждена сесть.

Фелисити подходит к Пиппе, сложив руки на груди.

— А где вы все были совсем недавно?

Пиппа небрежно отвечает:

— Ягоды собирали.

— Мы искали вас в лесу, — не отступает Фелисити.

— Похоже, не слишком старательно.

Бесси подходит и встает рядом с Пиппой. Она выше Фелисити на целую голову.

— Что-то не так, мисс Пиппа?

Пиппа не спешит сказать что-нибудь вроде: «Нет-нет, Бесси, не глупи, все в порядке». Она позволяет угрозе на несколько мгновений повиснуть в воздухе и наслаждается моментом. Но наконец говорит:

— Нет, Бесси, спасибо.

Уперев руки в бока, она поворачивается к Фелисити:

— Я тоже могла бы спросить, где была ты, но, полагаю, ты была просто слишком занята своей жизнью. Не здесь.

— Пиппа…

Фелисити пытается сплести пальцы с пальцами Пиппы, как обычно, но Пиппа отдергивает руку.

— Я принесла тебе подарок, — с надеждой говорит Фелисити.

Она протягивает Пиппе тонкий сверток в коричневой бумаге.

Глаза Пиппы вспыхивают, когда она срывает обертку. Потому что в свертке — три страусиных пера.

— Чтобы тебе было чем себя приукрасить, — мягко говорит Фелисити.

— Ох! Ох, до чего же они хороши!

Пиппа бросается к Фелисити и обнимает ее, и Фелисити наконец улыбается.

Бесси шатается по комнате, держа корзину с ягодами, и едва не сбивает с ног бедняжку Мерси.

— Ой, помоги-ка мне их прикрепить, — просит Пиппа.

Фелисити привязывает перья на затылке Пиппы с помощью стебля какого-то сорняка, сорванного на алтаре.

— Как я выгляжу? — спрашивает Пиппа.

— Прекрасно! — охрипшим голосом отвечает Фелисити.

— Ох, как это прелестно! Знаешь, что нам нужно, чтобы поднять настроение? Веселый праздник! Чтобы каждая девушка как бы впервые вышла в свет. Это будет волшебный бал, и самый грандиозный! Мэй, Мерси! Кто со мной? Бесси, ты ведь тоже играешь?

Девушки подпрыгивают от возбуждения. Мэй срывает со стены цветок паслена и затыкает за ухо. На пол звучно шлепается червяк, и я не могу сказать, откуда он сорвался — с цветка или с уха девушки.

— Джемма? — Пиппа протягивает мне руку. — Будешь участвовать в бале дебютанток?

Смерть Креостуса бросает густую длинную тень на мою душу. И впервые за очень долгое время мне совсем не хочется веселиться. Я не желаю забывать свои тревоги или пытаться заполнить пустоту глубоко внутри мимолетной иллюзией.

— Боюсь, у меня сейчас не слишком праздничное настроение. Придется вам устраивать бал без меня.

Я ожидаю, что Пиппа заспорит. Что она надуется, начнет хныкать и просить меня превратить замок в Тадж-Махал, а юбки — в парижские туалеты. Но Пиппа сияет улыбкой.

— Ох, Джемма, милая, конечно же, отдохни. Я сама все сделаю.

Она закрывает глаза и энергично вскидывает руки к древним стропилам замка. На губах расцветает улыбка. Тело Пиппы вибрирует — и замок изменяется. Грязь на окнах тает, стекла начинают блестеть. Лианы отступают, освобождая достаточное для танцев пространство на полу. Плесень со стен и потолка исчезает, ее заменяет темный пурпурный ковер ягод и цветков белладонны.

Энн в благоговейном изумлении смотрит вокруг, оглядывая церковь.

— Как ты это сделала?

— Похоже, магия меняется, — отвечает Пиппа. — Теперь Джемма не единственная, кто обладает силой.

— Это просто невероятно, — говорит Фелисити, и в ее голосе слышится оттенок грусти. — А ты можешь дарить магию другим, как Джемма?

Пиппа протягивает руку к зарослям ягод, выбирает самую крупную, срывает ее и съедает.

— Нет. По крайней мере, пока не могу. Но когда я это освою, можешь не сомневаться — сразу же поделюсь с тобой. Ну, а теперь мы должны подготовиться к нашему дебюту!

— Пиппа, — говорю я куда резче, чем мне бы хотелось, — можно с тобой поговорить в сторонке?

Пиппа кокетливо смотрит на девушек, слегка надув губки, и те смеются надо мной.

— Я всего на минутку, — говорит им Пиппа. — А вы пока можете потренироваться делать реверанс.

Мы с Пиппой идем по винтовой лестнице. В огромную паутину попалась мышь. Она лежит в блестящем шелковом коконе, чуть живая, понимающая свою судьбу. Мы добираемся до конца лестницы, и я ощущаю в воздухе промозглый холод. Издали манят тени Зимних земель. Но сегодня я не так остро воспринимаю их песнь сирены. В памяти слишком ярок образ Креостуса, лежащего на земле.

Пиппа встает у окна. Окутанная подвижным сумрачным светом Зимних земель, с загадочной улыбкой на губах, она выглядит даже более прекрасной, чем обычно.

— Должна заметить, Джемма, ты не слишком рада за меня.

— Я всего лишь смущена. Как к тебе пришла эта сила? Ведь прошло несколько дней с тех пор, как я…

— К тебе это не имеет никакого отношения, — перебивает она, и я слышу в ее голосе ненависть. — Магия укоренилась во мне. Я не могу объяснить, почему это случилось. Но ты могла бы и порадоваться. Тебе бы следовало порадоваться за меня. Ты уже не так одинока.

Следовало бы. Эти слова, так похожие на корсет, предназначены для того, чтобы придавать нам нужную форму. Пиппа высовывается из окна и широко раскидывает руки, ветер с гор Зимних земель обнимает ее.

— Ох, как это радует!

Она хихикает.

— Пиппа, не высовывайся так! — тревожусь я.

Ее глаза превращаются в молочно-белые шарики.

— А почему? Со мной ничего не может случиться. Я бессмертна.

Она отходит от окна. Ее локоны превратились в спутанный ком.

— Джемма, я хочу, чтобы ты знала: хотя я и не одобряю твои переговоры с Цирцеей, я готова простить тебя.

— Ты… простить меня? — медленно произношу я.

— Да. Потому что я переродилась и вижу все совершенно отчетливо. Здесь произойдут перемены.

Она улыбается и целует меня в щеку, и от этого покалывает кожу.

— Пиппа, о чем ты говоришь?

Ее глаза меняются, как мираж: фиолетовые — голубовато-белые, фиолетовые — голубовато-белые… пока я наконец не перестаю понимать, какие из них настоящие, а какие — всего лишь ложная надежда в пустыне.

— У меня тоже было видение. Настанет новое время, возникнет новая империя в сферах. И те, кто не с нами, — те против нас. И еще есть вопрос тех, кто, по правде говоря, просто не годится для нового времени: это больные и нищие. Те, кто никогда не сможет по-настоящему что-то значить.

Ее лицо становится жестким.

— Выродки.

Пиппа берет меня под руку, и мне очень хочется оттолкнуть ее и убежать.

— Признаюсь, я не знаю, что делать с бедняжкой Вэнди, — со вздохом говорит Пиппа. — Она становится настоящей обузой.

Мой голос звучит не громче шепота:

— Что ты имеешь в виду?

Пиппа надувает губы, перепачканные ягодным соком.

— Она слышит крики, когда совершенно никто не кричит. Никто из нас ничего такого не слышит! Я уже ей говорила, чтобы она прекратила свои выходки. Я ей даже пощечину дала за это!

— Ты ударила Вэнди?!

В голосе Пиппы звучит жестокая решимость.

— Она пугает других девушек, и из-за этого им не хочется играть. Нет никаких криков! Ей просто нравится идти наперекор!

— Даже если ты ничего не слышишь, это не значит, что ничего такого нет.

На лице Пиппы возникает одна из ее самых детских улыбок.

— Ох, Джемма… Когда мы с тобой снова отправимся в Зимние земли? Разве это не интересно? Проплыть на лодке через то ущелье. Промчаться через вересковую пустошь и позволить Дереву Всех Душ нашептать нам, кто мы есть на самом деле, чем мы можем на самом деле стать…

— Ты так говоришь, словно уже ходила туда без нас.

Пиппа снова смотрит на меня с той странной улыбкой.

— Конечно же, нет. Я бы не пошла туда без тебя.

Леденящий порыв ветра врывается в окна башни. В мой ум вползает чудовищная мысль.

— Что случилось с мистером Дарси? — шепотом спрашиваю я и сама удивляюсь, как вдруг начинает колотиться сердце — быстро, неровно…

Пиппа долгое мгновение смотрит мне прямо в глаза.

— Это ведь всего лишь кролик. Кому он нужен?

Радостный смех плывет по лестничной шахте с нижнего этажа. Кто-то кричит:

— Пиппа, идем к нам!

Пиппа усмехается.

— Мои подданные ждут.

Она начинает спускаться по лестнице, и оборачивается, не слыша за спиной моих шагов.

— Ты идешь?

— Нет, — отвечаю я. — Я не в том настроении, чтобы танцевать.

Глаза Пиппы обретают цвет Зимних земель.

— Жаль.

Когда я наконец спускаюсь из башни, все девушки собрались в церкви. Фелисити и Пиппа сидят рядышком на троне, как особы королевской крови. Пиппа в одной руке держит какую-то палку, словно это скипетр, и на ней тот плащ, который Фелисити подарила несколько недель назад. Кажется, с того счастливого времени прошли многие годы. Энн прикрепляет шлейф к платью Мерси. Мэй натягивает на руки длинные перчатки; Бесси щелкает веером, то открывая его, то снова сворачивая. И только Вэнди сидит в одиночестве, держа в руках опустевшую клетку мистера Дарси.

— Теперь у вас появился наконец шанс стать настоящими леди, и никто не скажет вам, что вы не такие же, как лучшие из них, — возвещает Пиппа.

Глаза девушек сияют. На голове Пиппы гордо красуются страусиные перья, как у настоящей дебютантки, которой ей никогда не стать в нашем мире.

— Мисс Бесси Тиммонс! — выкрикивает Фелисити, и стены замка отзываются стоном.

Под тонким слоем иллюзии лианы продолжают свое ползучее наступление.

Девушки одна за другой торжественно скользят к Пиппе. Они приседают перед ней в низком реверансе, и она сдержанно кивает и позволяет им подняться. Когда они пятятся назад, их лица светлы, восторженны. Они всем сердцем верят, что действительно стали настоящими леди.

А по взгляду Пиппы я вижу, что она безоглядно верит в то, что она — королева.

Я бегу по пыльным коридорам Храма, проношусь мимо пораженной Аши, я спешу прямиком к колодцу вечности. Цирцея плавает там точно так же, как каждый раз, когда я прихожу сюда.

Каждый раз. Я и не осознавала, как много раз сюда приходила.

— Кентавра Креостуса кто-то убил, — говорю я. — Ты имеешь какое-то отношение к этому?

— Да как бы я могла, находясь здесь? — говорит Цирцея, но меня это не успокаивает.

— Мне необходимо знать, что происходит, — говорю я. — Ты обещала дать мне ответы.

Воздух в пещере сырой и теплый. От него у меня болит в груди.

— Нет. Я обещала тебе помочь понять твою силу — в обмен на магию.

— Ах да, магия! Зачем она тебе нужна? Откуда мне знать, что ты не воспользовалась ею, чтобы организовать всякие неприятности? Ты могла и покинуть этот колодец, насколько я знаю. Ты могла убить Креостуса. Ты могла заключить союз с существами Зимних земель.

Я лишь теперь по-настоящему понимаю, что натворила. От злости я пинаю стенку колодца, и от нее откалывается маленький кусочек камня.

Голос Цирцеи звучит сурово:

— Незачем терзать колодец. Он ни в чем не виноват. Но что вообще тебя беспокоит? Дело в Евгении?

— Н-нет, — запинаясь, отвечаю я.

Я ничего больше не скажу ей о миссис Спенс. Это было ошибкой. Я поднимаю осколок камня и верчу его между пальцами.

— Это Пиппа. Она теперь сама владеет магией. Я не давала ей ни капли уже много дней, но, возможно, это остатки того, что я…

— Перестань обманывать себя. Ты знаешь, как она это получила. Она заключила договор с Зимними землями.

Истина просачивается в меня не сразу, а как бы каплями.

— Там был маленький кролик, у одной из девушек, — тихо говорю я. — Пиппа сказала, что он сбежал.

— В следующий раз это будет уже не какой-нибудь кролик, — предостерегает Цирцея. — Но что насчет нашей прославленной Евгении? Насчет Дерева Всех Душ? Ты еще не нашла кинжал?

— Пока нет, но я найду, — отвечаю я. — Почему ты ее так ненавидишь?

— Потому, — сдавленно произносит Цирцея. — Она никогда не заглядывала в собственные темные глубины, так как же ей понять чужие сердца? Полагаю, смерть кентавра означает, что союза не будет.

— Полагаю, нет, — соглашаюсь я.

Я только теперь осознаю, какие меня ждут впереди трудности. Я дала обещание, которого не сдержала. И теперь у меня появились враги.

— А ты можешь поклясться, что не имеешь отношения к убийству Креостуса? — снова спрашиваю я, подбрасывая камешек на ладони.

— Да как бы я смогла? — отвечает она вопросом.

Когда я выхожу из-за стены падающей воды, меня ждет Аша. Она поспешно кланяется.

— Леди Надежда, мне нужно с тобой поговорить, — настойчиво говорит она.

— А в чем дело?

Аша ведет меня в какую-то комнату, где сидят на тюфяках хаджины, нанизывая на нитки маковые цветы. Красный дым поднимается из множества медных чаш.

— Это правда, что убит кентавр и что обвиняют в этом хаджинов?

— Да, — киваю я. — Его нашли с цветком мака в руке.

— Но мы не имеем никакого отношения к этому убийству!

Аша потирает ладонь большим пальцем, она выглядит как встревоженный камень.

— Мы не хотели участвовать в их политике. Мы хотели только, чтобы нас оставили в покое, жить в безопасности…

— Да нет никакой чертовой безопасности! — рявкаю я. — Когда ты наконец это поймешь? Твой народ хотя бы знает, что я предлагала тебе долю магии, а ты отказалась за всех?

Хаджины поднимают головы, отвлекшись от своих гирлянд.

— Аша, это правда? — спрашивает какая-то девушка.

— Это не наш путь, не наша судьба, — спокойно произносит Аша. — Мы не выходим за пределы нашего племени. И вы это знаете.

— Но мы могли бы наконец обрести свой голос, — говорит мужчина-хаджин.

Дым редеет. Становится хорошо видно Ашу, стоящую у медного горшка.

— И вы бы воспользовались магией, чтобы стать не теми, кто вы есть? Здесь мы принимаем наши горести. Мы нашли утешение друг в друге. Но что, если мы вдруг получим силу, которая уничтожит все болезни? Будете ли вы по-прежнему находить красоту в других? По крайней мере, сейчас мы принадлежим к одной касте.

Хаджины взвесили ее слова. Некоторые вернулись к работе, натянув одежду на изуродованные ноги, чтобы скрыть их.

— Так было всегда, — говорит Аша. — И мы будем следовать заветам предков.

Она улыбается, но в ее улыбке я не вижу ни тепла, ни мудрости; я вижу только страх.

— Ты боишься потерять свое влияние на них, — холодно говорю я.

— Я? У меня нет никакой власти.

— Так ли? Если ты не подпустишь их к магии, они никогда не узнают, какой могла бы стать их жизнь.

— Они останутся под защитой, — настаивает на своем Аша.

— Нет, — возражаю я. — Они просто ничего не испытают.

Одна из неприкасаемых неуверенно встает, тщательно придерживая юбку.

— Нам хотелось бы обрести голос, Аша. Пора уже.

В глазах Аши вспыхивает искра гнева.

— Мы всегда шли этим путем. И мы будем и дальше жить как прежде.

Девушка садится, но при этом не кланяется Аше, как обычно. В ее глазах — пара богов-близнецов, сомнение и желание. Юбка ложится неловко, приоткрывая покрытые шрамами и волдырями ноги, и девушка не спешит прикрыть их.

Я качаю головой.

— Перемены близятся, Аша. Готова ты к ним или нет.

Я иду обратно к Пограничным землям, в мыслях царит полная путаница. Кто мог убить Креостуса и зачем? Правду ли говорит Цирцея? Неужели Пиппа ради магии заключила сделку с тварями Зимних земель, и если так, насколько она стала сильной? Как мне заставить Фелисити увидеть это, понять? Она может заявить, что я не вправе рассуждать, потому что встречалась с убийцей. И я до сих пор не расшифровала тайные послания мисс Вьятт. Ох, какая же я дура…

Нет. Шанс все исправить по-прежнему есть. Евгения. Я отыщу кинжал и спасу ее. Я наведу порядок в сферах и в Зимних землях, и потом… а что потом? Ладно, об этом я подумаю в другой раз.

У поворота к ежевичной стене я замечаю что-то странное. То фруктовое дерево, которое мы оживили в первый день возвращения в сферы, сплошь покрылось мучнистой шелухой. А цветы на нем посинели, как будто их удушили прямо на стебельках. Все до единого цветки погибли.

Я спешу к ежевичным зарослям и быстро шагаю по тропинке через синий лес к замку.

Уух-ут! Это прозвучало совсем близко. Из кустов выходит Бесси, держа наготове дубинку.

— Пожалуйста, отойди, Бесси. Я не хочу причинять тебе зла. Ты это знаешь.

— Да ты и не сможешь мне ничего сделать, даже если захочешь, — возражает Бесси, нависая надо мной.

Я зову Пиппу, Фелисити, Энн…

— Видишь? Ты им больше не нужна, — рычит Бесси.

Двери замка распахиваются, выбегает Фелисити, за ней — Энн, Пиппа и остальные девушки.

— Джемма! — кричит Фелисити. — Что случилось?

— Бесси не дает мне пройти, — отвечаю я.

Пиппа игриво толкает крупную девушку.

— Это правда, Бесси?

— Ты знаешь, где она была, — пытается объяснить свое поведение Бесси.

Пиппа вертит в пальцах бархатец.

— А и правда, Джемма. Если не хочешь, чтобы тебе задавали вопросы, не следует сбегать в одиночку.

— Да, — киваю я, но мои опасения растут.

Я уже боюсь Пиппу и гадаю, может ли она ощутить мой страх.

— Нам пора возвращаться в школу.

— Но я еще не готова вернуться, — жалуется Фелисити.

— Так не возвращайся. Оставайся со мной, — говорит Пиппа так, словно предлагает обычные каникулы, и лицо Фелисити озаряется радостью.

— Но мы не сможем вернуться без Джеммы, — с горечью напоминает Энн.

— До завтра, — мягко говорит Фелисити.

— До завтра.

Пиппа нежно целует ее в щеку и направляется обратно к замку, а фабричные девушки тянутся за ней, как процессия фрейлин. И никто не предлагает помощь Вэнди.

Вэнди сама нащупывает дорогу и наконец находит мой рукав.

— Мисс? А вы можете взять меня с собой?

— Мне очень жаль, Вэнди. Я не могу привести тебя назад в мой мир, — говорю я, поворачивая ее лицом к замку.

— Мне страшно, мисс. Мне здесь не нравится. В замке так тихо по ночам, и мистера Дарси теперь нет… А когда я зову, никто не откликается…

— Вэнди!

Это Бесси вернулась за ней. Она стоит, выпрямившись, как солдат, и держит дубину в свой рост.

— Идем уже! Мисс Пиппа ждет.

Вэнди неуверенно направляется к ней, но Бесси отпрыгивает в сторону, когда девушка приближается.

— Найди меня!

Бесси грубо хохочет, а потом бесцеремонно тащит слепую девочку к замку.

— Где ты пропадала, Джемма? — настойчиво спрашивает Фелисити.

Она ведет пальцами по стене коридора, идущего к тайной двери.

— Опять к Цирцее ходила?

— Да, — отвечаю я, потому что устала лгать.

— Но ты хороша, а? Не доверяешь Пиппе, но доверяешь этой… этому существу, убившему твою мать!

— Тебе не понять, — говорю я, проталкиваясь сквозь мерцающий свет тайной двери в восточное крыло.

Фелисити дергает меня, поворачивая к себе лицом.

— Конечно, мне не понять. Потому что я всего лишь твоя подруга, которая заботится о тебе!

— А стала бы ты обо мне заботиться, если бы я не владела магией? — спрашиваю я.

— Это то же самое, что спросить: «Стала бы я тебе нравиться, если бы не была собой?» Магия — часть тебя, а ты моя подруга, — говорит Фелисити.

От ее слов у меня на глазах выступают слезы, я ужасно себя чувствую из-за того, как обращалась с Фелисити, не доверяла ей, и из-за того, что должна рассказать о Пиппе.

— Ох, нет! — восклицает вдруг Энн и обхватывает себя за плечи. — Моя шаль! Она, должно быть, упала!

И, не задумываясь, она протягивает руку — и все вокруг заполняется светом, и дверь открывается перед ней.

— Энн, как ты это сделала? — спрашивает Фелисити, вытаращив глаза.

— Я не знаю, — отвечает Энн. — Я просто захотела войти туда, и… вот и все.

— Отойди-ка в сторонку, — приказывает Фелисити.

Она протягивает руку к двери, на лице отражается отчаянное сосредоточение. И снова портал распахивается во всю ширь. Фелисити усмехается так, словно наступило рождественское утро.

— Вы понимаете, что это значит? Джемма — не единственный способ попасть в сферы! Кто угодно может открыть дверь! Мы можем входить и выходить, когда нам вздумается!

Они обе начинают прыгать от восторга.

— Я сейчас верну твою шаль, хорошо? — говорю я Энн.

Она смеется.

— Я теперь сама могу ее достать!

Она открывает дверь — и через секунду возвращается со своей шалью, счастливая донельзя.

— Разве это не чудесно?

Ну же, Джемма! Скажи: «Да, это чудесно, что я теперь не так уж и нужна вам».

— Поздно уже, — говорю я. — Нам пора быть в школе.

Я слышу, как они восторженно хихикают за моей спиной. Но продолжаю шагать к школе, надеясь, что они пойдут следом, но понимая: могут и не пойти.

 

Глава 48

Весь день я чувствую себя не в своей тарелке. Креостуса убили. Лесной народ больше не доверяет мне, и я не могу поставить им в вину, что они меня подозревают, потому что разве я сделала хоть что-то, чтобы завоевать их доверие? Я вижу призраки и тени там, где их нет. Вильгельмина исчезла, как в магическом фокусе. А сама магия и сферы меняются: дверь теперь открывается без моей помощи, а Пиппа…

Пиппа. Магия укоренилась в ней. Она растет. И каждый раз, когда я пытаюсь уговорить себя, что не следует бояться, я вспоминаю мистера Дарси.

«Правда в ключе». Хотелось бы мне заполучить этот ключ, потому что в голове у меня все перемешалось, и я отчаянно нуждаюсь в правде.

Но одну ошибку я могу исправить. Когда дневные дела завершены, я отправляюсь на поиски Сесили. Я нахожу ее в библиотеке. Бригид устроила ее на кушетке, нога Сесили покоится на подушке. Она пребывает в ужасном настроении, потому что не сможет присутствовать на костюмированном балу — и не мне ее винить. И она совсем не рада видеть меня. Когда я приближаюсь, Сесили поднимает повыше журнал «La Mode Illustree», так что я вижу лишь картинку с изображением элегантной дамы, одетой в наимоднейшее платье.

— Я тебе принесла книгу, «Гордость и предубеждение». Подумала, может, я могла бы тебе почитать вслух, — предлагаю я.

Сесили перелистывает страницы с изображениями прекрасных туалетов.

— Я уже много лет как сама умею читать.

— Как твоя лодыжка? — спрашиваю я, ставя стул рядом с кушеткой.

— Болит, — фыркнув, отвечает Сесили. — Я не смогу выступить со своим танцем. Я вообще не смогу танцевать. И вечер для меня пропал.

— Я подумала, а что, если ты вместо меня прочитаешь стихи мистера Йейтса?

Сесили прищуривается.

— С чего вдруг?

— Ну, ты ведь отлично декламируешь, куда лучше, чем я, и…

— Нет, почему ты это предлагаешь? Тебя что, мучает совесть, мисс Дойл?

Сесили слишком пристально смотрит на меня.

— Это было бы лишь справедливо, — говорю я.

— Дай посмотреть стихи, — говорит она после недолгой паузы, и я протягиваю ей книгу.

Сесили сразу же начинает декламировать, и когда я ухожу, она репетирует с такой бешеной энергией, что сразу становится понятно: Сесили будет звездой представления на маскараде.

Да помогут нам небеса…

В коридоре меня останавливает Энн. В ее руках — журнал «Эра», в котором печатают объявления для разного рода исполнителей и списки театральных агентств и театров.

— Джемма, взгляни!

Она показывает мне объявление театра Гайети.

ДЛЯ ЖИЗНЕРАДОСТНЫХ ДЕВУШЕК!

В июле начнется новое, оригинальное музыкальное представление.

Композитор — Чарли Смоллз.

Молодые леди со здоровой фигурой и хорошим голосом могут встретиться с мистером Смоллзом в среду, двадцать девятого апреля, от полудня до трех часов дня.

Необходимо также умение немного танцевать.

— Ты ведь помнишь Чарли Смоллза, аккомпаниатора? Ему понравился мой голос, — говорит Энн и прикусывает губу. — Если бы я смогла встретиться с ним…

— Двадцать девятое? Но это же завтра! — говорю я.

— Я понимаю, что мне не следовало бы просить, — продолжает Энн. — Но обещаю, на этот раз я не отступлю.

Я киваю.

— Хорошо. Мы это устроим. Не знаю, как, но устроим.

Сразу после ужина в гости к мадемуазель Лефарж является инспектор Кент. До их свадьбы осталась всего неделя. В большой гостиной инспектор потчует нас разными историями о безрассудной храбрости служащих Скотленд-Ярда. Нам хочется разузнать побольше о Джеке-Потрошителе, но инспектор вежливо уходит от этой темы. И все это время мадемуазель Лефарж сидит рядом с ним, гордясь, что этот мужчина принадлежит ей.

— Расскажите еще что-нибудь! — просим мы.

— Ну, я боюсь, что вы будете плохо спать, если я расскажу вам одну историю, — заявляет инспектор, коварно улыбаясь.

Услыхав такое, мы хором умоляем его немедленно рассказать все как можно подробнее и клянемся, что не станем вскакивать среди ночи и звать на помощь.

Инспектор Кент аккуратно отпивает глоток чая.

— Эта история касается труппы бродячих актеров, которые, похоже, исчезли неподалеку от этих мест.

— Надо же, — говорит мадемуазель Лефарж. — А к нам как раз недавно заглядывали бродячие актеры.

— Вопреки всем моим возражениям, — ворчит миссис Найтуинг.

— Это довольно странная история, надо заметить, — продолжает инспектор Кент. — Судя по всему, эта труппа должна была встретиться с собратьями по ремеслу в Дорсете, но так туда и не явилась. А мы тем временем получаем донесения, что именно эту компанию видели в разных деревнях, они возникали то тут, то там, как призраки. И на всем их пути поговаривают об исчезнувших людях.

Девушки наслаждаются историей, особенно волнуясь, когда инспектор Кент многозначительно поводит бровями.

Но я насторожилась и полна внимания.

— Так это были привидения?

Инспектор громко хохочет. Девушки хихикают, сочтя мой вопрос глупым.

— Видите ли, за двадцать лет службы в Скотленд-Ярде я повидал самых разнообразных мошенников, но ни разу не видел призрака. Я скажу вам, что я думаю об этом случае. Я уверен, что эти бродячие актеры, будучи людьми весьма сомнительного образа жизни, завладели денежками тех коллег, с которыми должны были встретиться в Дорсете. А потому и не пришли туда. Что же касается сообщений о пропаже людей, ну… в каждой деревне найдется такой, кому необходимо сбежать по той или иной причине.

— По какой причине? — спрашивает Сесили.

— Вам лучше об этом не задумываться, — неодобрительно произносит мадемуазель Лефарж, и, конечно же, после этого нас еще сильнее разъедает любопытство.

Инспектор посмеивается.

— С такой любознательностью вы могли бы стать моими помощницами.

— Леди не могут стать детективами, — возражает Марта. — У них нет способностей для этого.

— Чушь несусветная! — восклицает инспектор, хлопая себя по бедру. — Моя дорогая матушка подняла на ноги четверых мальчишек, и горе тому, кто пытался ее обмануть! Она могла бы стать старшим инспектором, такой у нее был дар. Когда-нибудь в Скотленд-Ярде появятся женщины, попомните мои слова.

— Ох, мистер Кент, — сдавленно хихикает мадемуазель Лефарж. — Теперь уж точно ни одна из этих девушек не заснет ночью. Давайте лучше поговорим о венчании, хорошо?

— Как скажете, мадемуазель Лефарж, как скажете, — соглашается инспектор Кент.

— Я подумала, может быть, вы, девушки, поможете нам решить, какие гимны лучше петь. — Она хмурится. — Ох, боже… я же забыла захватить из церкви сборник гимнов. А ведь весь день напоминала себе об этом!

— Я принесу, — говорит инспектор Кент, отставляя в сторону чашку.

Миссис Найтуинг останавливает его.

— Нет-нет. Я лучше попрошу сходить за ним мисс Дойл. У нее осталось еще несколько дней наказания, насколько я помню. Ей это пойдет на пользу. Мисс Пул, а вы составите ей компанию.

Чертова Найтуинг…

Элизабет следом за мной выходит из школы на лужайку. Она подпрыгивает при каждом звуке. Ей на ногу прыгает лягушка, Элизабет визжит и хватает меня за руку.

— Это всего лишь лягушка, Элизабет! А ты паникуешь, как будто это целый дракон! — ворчу я.

Мы проходим всего несколько футов, когда Элизабет чуть не садится на меня верхом.

— А теперь что? — спрашиваю я, отталкивая ее.

— Я не знаю, — отвечает Элизабет, и ее глаза наполняются слезами. — Вокруг так темно! Я ненавижу темноту! Я всегда ее ненавидела. Она меня пугает!

— Ну, тут я тебе никак не могу помочь, — сержусь я.

Элизабет начинает плакать.

— Ладно, хорошо, — говорю я с тяжелым вздохом. — Иди спрячься в кухне. Я заберу книгу гимнов и зайду за тобой.

Элизабет кивает и бежит в надежное укрытие кухни, даже не потрудившись поблагодарить меня. А я спешу к церкви, освещая дорогу лампой. Ночные животные уже завели свой хор кваканья и щебетанья. Меня это совсем не успокаивает сегодня, просто напоминает, что в темноте живет множество разных существ. Собаки в цыганском лагере начинают вдруг лаять, лай вскоре переходит в тревожное поскуливание. Нервы у меня натянуты до предела.

Неважно. Меня это не остановит. Я иду за книгой гимнов, и я намерена добраться до нее как можно скорее. Древняя дубовая дверь тяжела. Я с силой тяну ее, и она со скрипом приоткрывается. В церкви сумрачно и тихо. Здесь может притаиться что угодно. Сердце колотится. Я подпираю дверь камнем и вхожу.

Чернильная синева поздних сумерек вливается сквозь разноцветные стекла окон, бросая на пол непонятный рисунок. От лампы между пятнами синевы падают осколки света. Я не нахожу ни одного сборника гимнов, и мне приходится направиться по центральному проходу, вдаль от двери и быстрого пути к спасению. Я поднимаю лампу и осматриваю скамьи справа и слева, пока наконец на одной из них не замечаю то, что ищу. Внезапный порыв ветра со стуком захлопывает дверь, я роняю сборник и слышу, как он соскальзывает под скамью.

Проклятие…

С тяжело бьющимся сердцем я наклоняюсь и шарю по полу, пока не нахожу книгу. И тут в темноте звучит голос, пронзительный, как скрип ногтя по железу:

— Стой…

Я выныриваю из-под скамьи с такой скоростью, что пламя колеблется в лампе.

— Кто здесь?

В церкви тихо, и только ветер колотится в закрытую дверь. Я поспешно хватаю сборник гимнов и несусь по проходу к дверям, тяжело дыша.

— Ты не должна идти…

Я стремительно разворачиваюсь. Лампа бросает на стены гневные тени.

— Я знаю, что ты здесь! Покажись!

— В лесу сейчас небезопасно.

Окна изгибаются и шевелятся. Изображения на стеклах двигаются. Они живые.

— Мы должны позаботиться о твоей охране, Избранная…

Голос исходит от того странного окна, на витраже которого изображен ангел в доспехах, держащий в одной руке окровавленный меч, а в другой — голову горгоны. По крайней мере, я всегда принимала его за ангела; но теперь, в глубокой тьме, я уже ни в чем не уверена. Ангел становится выше в своей стеклянной тюрьме. Его тело сгибается вместе с оконной панелью, лицо нависает надо мной, как луна.

— Они в лесу…

— Ты не настоящий, — говорю я вслух.

С головы горгоны на церковный пол капает кровь. Я слышу, как с тошнотворным звуком шлепаются на камень тяжелые капли, равномерно, как дождь. К горлу подступает горечь. Я дышу носом, пытаясь сглотнуть желчь.

— Если тебя принесут в жертву в Зимних землях, вся магия перейдет к ним и все будет потеряно. Не выходи из церкви!

Но поздно. Бросив лампу и сборник гимнов, я кидаюсь на дверь. Я налегаю на нее всем телом, и она вдруг распахивается. Значит, сюда явилась мстительная ночная армия… Я почти ничего не вижу под ногами и проклинаю себя за то, что оставила лампу в церкви. Собаки лают, не переставая.

Я мчусь по тропинке, ни на что не обращая внимания. Какое-то дерево бьет меня веткой по лицу, и я наконец оглядываюсь по сторонам. Я задыхаюсь. Что-то движется за деревьями. Двое мужчин выходят из-за большой ели, и я отчаянно кричу. Мне требуется несколько мгновений, чтобы узнать их, — это Тэмбли и Джонни, пропавшие рабочие мистера Миллера.

— Вы меня напугали до полусмерти, — сердито бросаю я.

Сердце у меня прыгает, как кролик.

— Извините, мисс, — спокойно произносит Джонни.

— Мы ничего плохого не хотели, — добавляет молодой Тэмбли.

В них обоих мне чудится что-то странное. Они кажутся почти невещественными, как легкая пыль, это два слегка мерцающих облика, и когда они выходят вперед, в поток лунного света, я могу поклясться, что их кости светятся сквозь кожу.

— Вы вообще всех нас напугали, — говорю я, отступая. — Говорили, что вы пропали куда-то.

— Пропали? — повторяет Джонни, как будто не понимая.

Деревья вздрагивают от трепета птичьих крыльев. Вороны садятся на ветви и молча наблюдают за мной. Мрачный голос в моей голове требует: «Прячься, Джемма!»

— Вы должны немедленно повидать мистера Миллера. Он очень о вас беспокоился.

Я протягиваю руку, пытаясь нащупать дерево. Справа доносится звук. Я искоса смотрю туда и вижу Джонни. Он секунду назад стоял прямо передо мной. Как же он мог…

Тэмбли вытягивает палец в мою сторону. Его кости действительно просвечивают сквозь кожу, такую же бледную, как рыба на самом дне пруда.

— Мы уже вернулись, — говорит он. — За тобой.

Вороны поднимают леденящий душу гвалт. Рука Джонни хватается за мой плащ. Я мгновенно расстегиваю пряжку и оставляю плащ в его пальцах. Нельзя терять время. Я поворачиваюсь и бегу к тропинке. Я мчусь во весь дух в ту сторону, откуда пришла, потому что они перекрыли мне дорогу к школе. Позади поднимается ветер, он доносит до меня хихиканье и шепот, скрежет крысиных когтей, хлопанье вороньих крыльев… Вороны орут, как демоны ада. И, насколько я понимаю, я тоже ору, не хуже чем они.

Церковь впереди колышется, дрожит в такт моему прерывистому дыханию. Что бы там ни гналось за мной, оно меня догоняет, я слышу еще и конский топот, как будто лошади внезапно возникли прямо из воздуха. Я с размаху ударяюсь о церковную дверь. Я тяну ее, но она не открывается. Вокруг вздымаются пыль и мусор с тропинки.

Собаки. Я слышу лай, уже близко. И вдруг вихрь пыли на тропе утихает. Стук копыт и вороньи крики удаляются, умолкают… В лесу мигают и дымят факелы. Это цыгане — одни верхом, другие на своих двоих.

— Джемма!

Это голос Картика.

— Я видела… я видела…

Я прижимаю ладонь к животу. Я не в силах говорить. Не в силах дышать.

— Ну, ну, — говорит Картик, поддерживая меня. — Что ты видела?

Несколько глотков воздуха помогают мне вновь обрести голос.

— Мужчины… там, в лесу. Рабочие Миллера… те самые, которые пропали.

— Ты уверена? — спрашивает Картик.

— Да.

Цыгане рассыпаются в разные стороны. Собаки растерянно обнюхивают землю.

— Миссис Найтуинг послала меня в церковь, за сборником гимнов, — объясняю я.

— Одну? — вскидывает брови Картик.

Я киваю.

— А в церкви… то окно, оно вдруг ожило, — шепчу я. — И предупредило меня, чтобы я не ходила в лес!

— Окно тебя предупредило, — медленно повторяет Картик.

Я осознаю, как безумно все это звучит. Но, насколько я понимаю, я и есть сумасшедшая.

— Тот ангел, с головой горгоны… он ожил, предостерег меня. Сказал, что в лесу небезопасно. И это еще не все. Он сказал что-то насчет жертвы: «Если тебя принесут в жертву в Зимних землях, вся магия перейдет к ним, и все будет потеряно».

Картик в раздумье некоторое время жует губу.

— Ты уверена, что это было не видение?

— Не похоже. И потом там, на тропинке, я увидела тех рабочих, и они выглядели как призраки. Они сказали, что пришли за мной.

Внезапный сдавленный крик доносится из лагеря цыган. За ним следуют новые крики.

— Оставайся здесь! — приказывает Картик.

Но я и не думаю его слушаться. Я мчусь следом. С каждым шагом в ушах снова и снова громыхает голос ангела: «В лесу небезопасно…» В лагере царит настоящий хаос — крики, проклятия, ругань мужчин. И никаких призраков. Это мистер Миллер и его люди. Они выволакивают из шатров женщин и обыскивают фургоны, попутно засовывая в карманы все, что им попадается под руку. Женщины пытаются защитить свое имущество, а рабочие мистера Миллера тычут в них факелами. Одна женщина налетает на не самого крепкого бандита и колотит его по лицу, пока не получает мощный удар от другого.

Собаки просто взбесились. Они нападают на рабочего, валят его на землю, и он кричит и сжимается от страха. Уже выхвачены кинжалы.

— В школу приехал инспектор Кент, — говорю я. — Бегу за ним!

Но когда я вспоминаю о неспокойном лесе, где, кажется, ждут меня призрачные фигуры, ноги наливаются свинцом. И в этот момент мистер Миллер вскидывает пистолет и дважды стреляет в воздух.

— Отлично. Кто хочет получить пулю в брюхо? Я хочу знать, где мои пропавшие люди.

Он целится в цыган. За инспектором бежать уже нет времени. Необходимо предпринять что-то прямо сейчас.

— Прекратите! — кричу я.

Мистер Миллер козырьком прикладывает руку ко лбу, всматриваясь в темноту.

— Кто это сказал?

— Я.

И я выхожу вперед, на свет.

Мистер Миллер расплывается в широкой усмешке.

— Вы? Да вы ведь здешняя ученица? И что вы тут делаете? На чай забежали?

— У нас в школе сегодня в гостях инспектор Кент из Скотленд-Ярда, — говорю я, надеясь, что выгляжу увереннее, чем чувствую себя. — Если вы немедленно не уйдете отсюда, я пошлю за ним. Впрочем, он, возможно, уже спешит сюда.

— Никуда вы не пойдете.

Мистер Миллер кивает своим бандитам, и двое шагают ко мне. Картик встает между нами. Он с силой отталкивает одного и второго, но к ним присоединяются другие. Их много. Картика бьют кулаком в лицо, на губах выступает кровь.

— Прекратите! — кричу я.

Мистер Миллер снова злобно ухмыляется.

— Я же говорил миссис Найтуинг, что эти грязные цыгане попортят ей девочек. Похоже, я был прав.

Я переполняюсь ненавистью к нему за эти слова. Мне хочется выразить эту ненависть, и магия взрывается во мне с чудовищной силой. Я уже внутри мистера Миллера, как незваный гость.

«Я знаю, чего вы боитесь, мистер Миллер, чего вам хочется…»

Мистер Миллер бешено вертит головой.

— Кто это сказал? Который из вас?

«Лес знает ваши тайны, мистер Миллер. И мне они тоже известны. Вам нравится причинять боль и зло. Вам это очень нравится».

— Покажись! — кричит мистер Миллер охрипшим от страха голосом.

«Однажды вы утопили котенка. Он царапался, он сражался за свою крошечную жизнь, и вы сжали его как можно сильнее. Вы его сжимали до тех пор, пока он не умер в вашей руке».

— Вы что, не слышите? — кричит мистер Миллер на своих рабочих.

Они таращатся на него как на сумасшедшего, потому что, конечно же, не слышат ничего.

Желание воздать ему по заслугам растет в моей душе. Я заставляю ветер набрать силу. Он сотрясает деревья, и мистер Миллер бросается бежать, а его рабочие несутся за ним, забыв о намерении отомстить цыганам. Магия утихает, и я, задыхаясь, падаю на колени. Цыгане посматривают с опаской, как будто меня следует бояться не на шутку.

— Это ты принесла проклятие, — говорит мать Елена.

— Нет, — возражаю я, но и сама не знаю, верю ли себе.

Женщины сразу же принимаются наводить порядок в разоренном лагере, очищая свой дом от зла, принесенного нами, инородцами. Они выливают воду из всех кувшинов и ведер. Я вижу, как кое-кто из женщин прячет в карманы маленькие кусочки хлеба; Бригид объясняла нам, что это охраняет от несчастий.

Картик протягивает мне руку, и я принимаю ее.

— Те мужчины, которых ты видела в лесу… теперь ты понимаешь, что они не были призраками, они состоят из плоти и крови. И явились излить свою ярость на цыган.

Мне хочется ему верить. Я готова на все, лишь бы получить простое объяснение, отгоняющее страхи, вроде того, как гувернантка поглаживает по голове ребенка, приговаривая: «Да нет там ничего, тебе просто показалось!»

— А окно?

— Видение. Просто необычное. Ты сама же говорила, что все меняется.

Картик запускает пальцы в густые волосы, он всегда так делает в моменты раздумья. И я обнаруживаю, что скучала по этому. Я скучала по Картику.

— Картик… — начинаю я.

Среди деревьев появляется свет. Это пришел инспектор Кент, вместе с миссис Найтуинг, мисс Мак-Клити и двумя конюхами. Элизабет тащится следом за ними. Они зовут меня по имени, и оно звучит как иностранное, хотя это всего лишь имя девушки, которая несколько недель назад беспечно резвилась в сферах с подругами. Я уже и не помню ее. Я стала кем-то совсем другим, и я не уверена, что эта новая особа полностью в своем уме.

— Я здесь! — откликаюсь я, потому что мне хочется, чтобы меня нашли.

На лице миссис Найтуинг отражаются и облегчение, и ярость. Теперь, когда она убедилась, что мне ничто не грозит, она выглядит так, словно готова меня убить за причиненные хлопоты.

— Мисс Дойл, с вашей стороны было весьма нелюбезно сбежать и бросить мисс Пул, — бранит она меня.

Элизабет топчется за ее спиной.

Я открываю рот, чтобы возразить, но оно того не стоит.

— Мы слышали какие-то крики, — говорит инспектор Кент, беря дело в свои руки.

Сейчас он не похож на того добродушного мужчину, который попивал чаек у нашего камина. Это суровый представитель закона. Просто удивительно, как в мужчинах могут уживаться сразу две личности.

— Люди Миллера явились сюда и напали на цыган, — говорю я.

Картик подробно объясняет, что здесь произошло.

— Мне нужно переговорить с этим мистером Миллером, — мрачно заявляет инспектор Кент. — Он ответит за это. И вы говорите, что видели в лесу тех пропавших рабочих?

— Да, — шепчу я.

— А вы не проверите, нет ли там, на стоянке рабочих, Итала? — просит Картик. — Он до сих пор не вернулся.

— Не вернулся? — резко спрашивает инспектор. — С каких пор его нет? И почему мне об этом никто не сказал?

Картик сжимает зубы.

— Да ведь никого не интересует какой-то исчезнувший цыган.

— Чушь! — рявкает инспектор. — Я немедленно все проверю. Я обыщу их лагерь снизу доверху, если понадобится. Мистеру Миллеру всерьез придется держать ответ, это уж точно.

Миссис Найтуинг и инспектор Кент ведут нас через лес. У меня возникает ощущение, что это место уже не принадлежит нам, девушкам, здесь больше нельзя играть и гулять. На лес как будто заявил свои права кто-то другой.

— Миссис Найтуинг чуть не заболела от волнения! Она бы никогда не позволила вам пойти в церковь, если бы думала, что вам грозит хоть малейшая опасность, — говорит мне мисс Мак-Клити.

Но я не прислушиваюсь к ее словам. Я никому из них не верю.

Кусочек луны выглядывает из-за облаков, освещая крышу школы Спенс. Я невольно замедляю шаг. Крыша выглядит как-то необычно, хотя я и не могу понять, в чем дело. Я вижу шпили, кирпичи, ангелов, горгулий… Огромные крылья вытягиваются в коротком проблеске лунного света. Каменная тварь гордо выпрямляется…

«Она шевелится!»

— Мисс Дойл?

Мисс Мак-Клити переводит взгляд с меня на крышу и обратно.

— Что-то случилось?

«Они заставят тебя видеть то, что им хочется. Ты как будто сойдешь с ума». Евгения ведь предостерегала?

— Нет, ничего, — отвечаю я.

Руки у меня дрожат, и в памяти звучат слова Неелы, меняющей облик: «Как ты будешь сражаться, если ты ничего не видишь?»

 

Глава 49

— Как ты себя чувствуешь, Джемма? — спрашивает Энн.

Она сидит на краю кровати, на губах блуждает возбужденная улыбка. Она натянула перчатки и лучшее свое платье, то самое, которое отвергла Фелисити, сочтя его достойным разве что Бригид.

— Уставшей, — отвечаю я, потирая ноющую голову. — А почему ты так одета?

— Сегодня тот самый день, — отвечает Энн. — Разве ты не помнишь? Чарли Смоллз! Театр Гайети! От полудня до трех часов.

— Ох, нет! — ужасаюсь я, потому что из-за всех вчерашних происшествий совсем забыла об этом.

— Но ведь мы туда поедем? — спрашивает Энн.

По правде говоря, я бы предпочла сегодня не пускать в ход магию, только не после вчерашнего… Не сейчас, когда мой ум так рассеян. Но это ведь Энн. Она моя подруга. Она хочет сама распоряжаться собственной жизнью, и мне бы хотелось верить, что на этот раз у нее все получится. Но чтобы это сделать, она нуждается в моей помощи — а мне понадобится ее поддержка.

Я отбрасываю одеяло.

— Пойди найди Фелисити. Нам всем придется поучаствовать…

Мы вместе разрабатываем план. Все усилия мы направляем на Бригид. Я заставляю ее поверить, что мы обе — и я, и Энн — слегли с ежемесячным недомоганием и нас нельзя беспокоить. Бригид будет повторять это весь день, потому что я весьма старательно вбила ей в голову нужную мысль. И, конечно, Фелисити на свой лад приукрасит сказочку, как это в ее обыкновении, пока все до единого в школе Спенс не проникнутся идеей и не станут бояться даже близко подойти к двери нашей спальни. Но все это требует времени, и когда мы наконец выходим из лондонского поезда и ловим кеб, чтобы доехать до Пиккадилли, мы опаздываем на целый час. Мы, задыхаясь, мчимся к театру, но когда добегаем до места, Чарли Смоллз уже уходит. С ним еще какой-то мужчина.

— Ох, нет! — в ужасе вскрикивает Энн. — И что мне делать?

Я на секунду испытываю соблазн повлиять на часы или разгромить мостовую… но нахожу идею получше. Это ведь выступление Энн. Так пусть сама и действует.

— Делай, что необходимо, — говорю я.

— Мистер Смоллз! — кричит Энн.

Чарли Смоллз всматривается в нас. Он переводит взгляд с Энн на меня, и наконец в его глазах что-то вспыхивает.

— А, вы — подружка мисс Уошбрэд, не так ли?

— Да, верно, — киваю я. — А это еще одна моя подруга, мисс Брэдшоу.

Мужчины касаются полей шляп.

— А что же случилось с мисс Уошбрэд? Мистер Кац и мисс Тримбл ждали ее, но она так и не явилась.

Щеки Энн вспыхивают.

— Она сбежала.

Чарли Смоллз кивает с усмешкой:

— А, так она вышла замуж? Мисс Тримбл именно это и предполагала. Надо же, оказалась права!

— Я прочла ваше объявление в альманахе «Эра», — говорит Энн. — Мисс Дойл утверждает, что вы очень талантливы.

Лицо Чарли Смоллза светлеет.

— О, это волнующе, правда? Мой первый музыкальный спектакль, премьера — в театре Гайети в июле. «Веселые девушки».

— А я — исполнительница, — говорит Энн так тихо, что ее трудно расслышать сквозь грохот экипажей и топот конских копыт. — Мне бы хотелось спеть для вас.

Спутник Чарли оглядывает Энн с головы до ног. И подталкивает Чарли в бок.

— Не слишком выгодная внешность.

— Это «Веселые девушки», а не «Потрясающие красотки», Тони! — шепчет в ответ Чарли, и я пугаюсь, что Энн воспримет это как оскорбление и сбежит.

— Да, я действительно не потрясающая красотка, — спокойно говорит Энн. — Но я умею петь так, что вам это понравится. И декламировать тоже.

— Не обращайте на него внимания, — говорит Чарли. — Он не хотел вас обидеть, мисс. Вы на меня посмотрите, на мои здоровенные уши и нос рубильником!

Он дергает себя за нос.

— В объявлении было сказано — «от полудня до трех часов», — снова вмешивается Тони, поглядывая на карманные часы. — А уже больше четырех, почти половина пятого.

— Извините, — говорит Энн. — Мы не могли найти кеб, и…

— Но другие девушки явились вовремя, — продолжает Тони. — А теперь мы идем в паб. Хорошего вам дня.

— Извините, мисс, — говорит Чарли, касаясь полей шляпы. — Надеюсь, вы придете на мое представление.

— Да, спасибо… — бормочет Энн, опустив голову.

Мужчины проходят мимо, и лицо Энн превращается в привычную бесчувственную маску, и я знаю, что это такое. Она сдалась. Она вернется в поместье своей кузины, к пыткам маленькой Шарлотты и назойливости Кэрри. И я ничего не могу изменить, я начинаю злиться.

— Мистер Смоллз! — вдруг окликает уходящего Энн, изумляя меня.

Она догоняет его.

— Я спою для вас здесь. Прямо сейчас!

Глаза Чарли округляются.

— Что, на улице?

— Нет времени лучше настоящего, мистер Смоллз, — возражает Энн.

Он смеется.

— Вы говорите прямо как мистер Кац.

— Да она просто чокнутая. Идем лучше в паб, приятель!

Тони тащит Чарли за рукав. Но Чарли складывает руки на груди.

— Отлично, мисс… простите, забыл ваше имя.

— Брэдшоу, — решительно отвечает Энн.

— Отлично, мисс Брэдшоу.

Он жестом указывает на прохожих.

— Зрители ждут. Позвольте нам вас услышать.

Собирается небольшая толпа, чтобы полюбоваться, как юная леди поет, стараясь заработать на жизнь, перед двумя импресарио, — прямо на улице Вест-Энда. У меня загораются щеки, и я не представляю, как Энн удастся пропеть хотя бы одну ноту. Но она поет, да так, как не пела никогда прежде.

Звуки чисты, как всегда, но еще и полны какой-то новой силы. В ее голосе появились мягкие переливы, берущие прямо за сердце. Песня Энн рассказывает мне историю. О том, что поет сейчас совершенно новая Энн. И когда она заканчивает, толпа откликается свистом и криками — и это как бальзам на душу для любого артиста.

Чарли Смоллз широко улыбается.

— Забавно, но вы поете очень похоже на мисс Уошбрэд, только лучше! Тони, я думаю, мы нашли одну из наших радостных девушек!

И даже неприветливый Тони одобрительно кивает.

— Репетиции начинаются в конце мая, двадцать пятого числа, в театре Гайети, в два часа — и именно в два, ровно!

— Я не опоздаю, — обещает Энн.

— Надеюсь, вы не сбежите и не выйдете замуж, как мисс Уошбрэд? — поддразнивает ее Чарли.

— Ни за что в жизни, — отвечает Энн с улыбкой, и она сейчас куда прекраснее, чем целый десяток Нэн Уошбрэд.

 

Глава 50

Вся школа Спенс полностью погружена в подготовку к костюмированному балу, который состоится завтра вечером. Нанята целая армия прислуги, чтобы отполировать до блеска нашу старушку-школу, как будто она сама намерена выйти на ярмарку невест. Ковры вытащены на заднюю лужайку, где их колотят до тех пор, пока в них не остается ни единой пылинки. Полы отскребают и натирают воском до ослепительного блеска. Начищаются каминные решетки. Все укромные уголки и закоулки избавляются от пыли. Миссис Найтуинг носится по школе так, словно ожидает приезда ее величества, а не небольшой компании родителей и опекунов.

Она выставляет нас за дверь — из страха, что мы можем своим дыханием запятнать безупречную чистоту комнат школы, — и это всем очень нравится, потому что день стоит на удивление чудесный. Мы устраиваемся на зеленеющем берегу речки. Нам позволено снять ботинки и чулки и побегать босиком по прохладной траве, и это само по себе уже истинное блаженство.

Чуть дальше на пологом склоне водружен наскоро вытесанный майский шест. Младшие девочки со смехом носятся вокруг него в разные стороны, кое-как водрузив на головки цветочные венки. Девушки постарше, более серьезные, бранят их, сами при том стараясь заплести безупречные косы из праздничных лент. Они то и дело снова их расплетают, переделывают, но наконец майский шест одет в яркий многоцветный наряд.

Фелисити, Энн и я не спеша идем по траве к обрыву, нависающему над речкой, маленькой родственницей могучей Темзы. Миссис Найтуинг умно поступила, отпустив всех к реке, потому что здесь сейчас невероятно хорошо, все берега покрыты мхом и молодой травой. Мы с Энн погружаем ноги в холодную воду, а Фелисити собирает букетик цветов. Подол ее платья запачкан пыльцой.

— Я теперь помечена, — смеется она, садясь наконец рядом с нами. — Фиалку?

Энн отводит в сторону хрупкий цветочек.

— Если я приколю это к волосам, все подумают, что я не собираюсь выходить замуж. Фиалки именно это означают.

Фелисити, не обратив внимания на ее слова, втыкает фиалку в свои очень светлые волосы, и цветок вспыхивает на их фоне, как маяк.

— Раз уж миссис Найтуинг позволила мне присутствовать на балу, я должна обзавестись костюмом, — говорит Энн. — Я вообще-то думаю, что появлюсь в роли леди Макбет.

— М-м-м… — мычу я.

А сама поглядываю на девушек, резвящихся у майского шеста, а потом и дальше, в сторону цыганской стоянки. Но я не видела Картика с той самой ночи в лесу. Фелисити щекочет фиалкой мой лоб, как будто по коже ползет паук, и я визжу, что веселит всех сверх всякой меры.

— Не надо! — предостерегаю я.

— Ну и ладно, ваша светлость Скучная Святая Зануда, — смеется Фелисити. — О чем это ты так напряженно размышляешь?

— Я все пытаюсь понять, почему Вильгельмина не показала мне, где искать кинжал или тот ключ, который содержит правду. И гадаю, о чем она хотела меня предупредить.

— Если она вообще собиралась о чем-то тебя предупреждать, — возражает Фелисити. — Может, это был просто трюк, а ты оказалась достаточно умной, чтобы не угодить в ловушку.

— Возможно, — киваю я. — Но тогда как насчет Евгении?

— А ты уверена, что действительно видела ее? — спрашивает Энн. — Потому что никто из нас ее ведь не видел, а мы были там, рядом с тобой.

И я пытаюсь понять, не было ли и это плодом моего воображения. Может, я не способна отличить иллюзию? Но — нет, я ее видела, я ее ощущала. Она была реальной, и та опасность, которую она чувствовала, тоже была реальной, но я никак, никак не могла сложить все это вместе и получить цельную понятную картину.

— А Мак-Клити и Найтуинг? — спрашиваю я.

Фелисити брыкает ногой, поднимая маленький фонтанчик брызг.

— Ты ведь знаешь, что они восстанавливают восточное крыло ради того, чтобы отыскать тайную дверь. Но это и все, что тебе известно наверняка. На завершение работ понадобится целая вечность, но они и не подозревают, что мы этой дверью уже пользуемся. А к тому времени, когда они во всем разберутся, мы создадим союз в сферах, и будет слишком поздно.

— Ты забываешь, что хаджины не хотят к нам присоединяться, а лесной народ ненавидит меня, — напоминаю я.

Глаза Фелисити вспыхивают.

— Они получили свой шанс. Так почему бы нам не создать союз из нас четверых — ты, я, Энн и Пиппа?

— Насчет Пиппы… — осторожно говорю я.

Лицо Фелисити сразу темнеет.

— Что такое?

— Тебя не встревожили перемены, что в ней произошли?

— Ты имеешь в виду ее силу, — уточняет Фелисити.

— Я думаю, она ходила в Зимние земли, — продолжаю я. — Я думаю, она принесла в жертву кролика Вэнди. А может быть, сделала и еще какое-то подношение.

Фелисити зло растирает фиалку между пальцами.

— Сказать тебе, что думаю я? Я думаю, тебе не нравится, что у Пиппы теперь есть сила. Или что Энн и я можем входить в сферы без твоей помощи. Я видела твое лицо, когда дверь открылась перед нами!

— Я всего лишь удивилась… — начинаю я, но ложь умирает у меня на языке.

— И в любом случае, это как раз ты ведешь себя странно, Джемма! Затеяла какие-то шашни с Цирцеей. Видишь то, чего нет. Это с тобой что-то не в порядке!

Она еще раз бьет ногой по воде, и капли, описав дугу в воздухе, падают точнехонько на меня.

— Я… я просто подумала, что лучше, если мы будем ходить в сферы вместе, — говорю я. — Пока.

Фелисити смотрит мне прямо в глаза.

— Ты больше не главная.

— Идем, Джемма! — просит Энн. — Давай потанцуем вокруг шеста. Оставьте это на время.

Она берет Фелисити за руку, и они бегут к майскому шесту. Они кружатся возле него, смеясь, и мне хочется забыть обо всем и присоединиться к ним. Но я не могу. Я только надеюсь, что разберусь во всем этом со временем. Я иду мимо озера, вверх по склону холма — к старому кладбищу. Торчащие из земли камни приветствуют меня, потому что я так же мрачна, как они.

Я кладу фиалку Фелисити на надгробие Евгении Спенс. «Любимой сестре».

— Не уверена, что вы знаете, где можно найти тот кинжал, — говорю я каменной плите. — Думаю, нет.

В ответ порыв ветра уносит цветок.

— Разговариваешь с могильными камнями?

Это Картик. У него в руках маленькая корзинка, в каких рабочие носят свой обед. Луч света окружает ореолом его лицо, и я захвачена его красотой — и тем, как я рада его видеть.

— Тебе следует сильно обеспокоиться, если они ответят, — говорит Картик. — Я бы…

— Нет, помолчи, — говорю я. — Мне здесь нравится.

Он садится на какую-то могилу, надпись на которой почти стерта временем, и кивает в сторону служанок, яростно колотящих по ковру.

— Я слышал, у вас будет бал-маскарад.

— Да, завтра, — отвечаю я. — Я оденусь Жанной д'Арк.

— Подходящий костюм.

Картик рассматривает яблоко, нажимает большим пальцем на вмятину на его боку.

— Не сомневаюсь, к вам приглашено множество джентльменов. Английских джентльменов.

— Я уверена, что приедет вообще очень много народа, — осторожно говорю я.

Картик впивается зубами в яблоко. Я срываю с дерева листок и превращаю его во множество узких полосок. Повисает неловкое молчание.

— Извини, — говорю я наконец.

— Тебе незачем извиняться. Я тебе лгал.

Я усаживаюсь рядом с ним. Расстояние между нами не слишком велико, но оно кажется пропастью.

— Приходи на бал, — тихо говорю я.

Картик смеется.

— Ты шутишь!

— Нет, ничуть. Это же костюмированный бал. Кто догадается?

Картик закатывает рукав, открывая кожу теплого коричневого цвета.

— И никто не заметит вот этого? Индийца среди англичан?

Он снова с хрустом кусает яблоко.

— Индийский принц, — говорю я. — И у тебя будет приглашение. Я тебе принесу.

— Если я не могу прийти в своем настоящем виде, я не приду, — говорит он.

— Но ты подумай, а? Если передумаешь, повесь какой-нибудь лоскут на иву, и тогда я завтра приду в прачечную в половине седьмого.

Картик, прищурившись, смотрит на солнце. Потом качает головой.

— Это твой мир, не мой.

— Но что, если…

Я тяжело сглатываю.

— Что, если бы мне хотелось видеть тебя в своем мире?

Картик опять откусывает кусок яблока, глядя вдаль, на склоны холмов, на мирный пейзаж.

— Не думаю, что я к нему принадлежу.

— Да и я тоже, — смеюсь я.

Две слезинки выскальзывают из глаз, и мне приходится быстро поймать их пальцами. В них тихонько шелестит магия, искушая: «Ты могла бы заставить его…»

Нет, с этим я покончу.

— Тогда идем со мной в сферы, — говорю я. — Мы могли бы вместе взглянуть на Амара. Мы…

— Нет. Я не хочу знать, во что превратился Амар. Я хочу помнить его таким, каким он был прежде.

Он бросает остаток яблока обратно в корзинку.

— Я очень много размышлял над всем этим в последние несколько дней, и я думаю, что для меня куда лучше отправиться на «Орландо». Здесь меня ничто не ждет.

— Картик… — начинаю я, но что, в конце-то концов, я могу сказать? — Ты должен делать то, что считаешь лучшим.

— Я буду помнить о тебе в Индии, — говорит он. — Я помолюсь о твоей семье на берегу Ганга.

— Спасибо.

В горле застрял ком, который никак невозможно прогнать.

Картик берет свою корзинку.

— Хорошего вам дня, мисс Дойл.

— Хорошего дня, Картик…

Он жмет мне руку и спускается по холму. А я остаюсь на кладбище в одиночестве.

— Так оно и должно было кончиться, — говорю я, прижимая ладонь к глазам. — Только мертвым я и нужна.

У меня внезапно подгибаются колени. Сила видения так яростна, что я опускаюсь на землю, схватившись за живот. Все мышцы напряжены. Небо как будто раскололось надвое; облака наполнились красным цветом.

«Боже… я не могу дышать… не могу…»

Среди могильных камней стоит Вильгельмина Вьятт, ее лицо искажено бешеной злобой. Она хватает меня за волосы и тащит к могилам. Я брыкаюсь и сопротивляюсь, но она сильнее. Когда мы оказываемся около могилы Евгении Спенс, Вильгельмина резко толкает меня, и я падаю, с ужасом видя, что земля смыкается надо мной.

— Нет, нет, нет!

Я царапаю края могилы ногтями, кричу в отчаянии:

— Выпусти меня отсюда!

Земля подо мной проваливается — и я стою в самом сердце Зимних земель, перед Деревом Всех Душ. Я вижу испуганные глаза Евгении.

— Спаси нас… — умоляет она.

Я бьюсь изо всех сил. Могила обваливается, я прикрываю глаза, потому что на меня летит дождь грязи.

Тишина. Я слышу… девушки веселятся. Смех. Я отвожу руки, открываю один глаз. Я снова на кладбище. Ветерок. Слышно, как на задней лужайке играют в крокет. На ботинках и юбке грязь. Вильгельмина исчезла. Я одна. Могила Евгении Спенс в полном порядке. И фиалка на месте, и мне остается только разрыдаться — от страха и разочарования.

Я бреду через кладбище на ватных ногах. Откуда-то появляются вороны, как большие черные дождевые капли. Они садятся на надгробия. Я закрываю уши ладонями, чтобы не слышать их отвратительных криков, но они каркают прямо у меня под кожей, как всепроникающий яд.

Я, пошатываясь, спускаюсь с холма и сажусь в траву, прижав колени к груди. Если бы я не выбралась из той могилы…

А была ли я в ней?

Нет, я ведь чувствовала руку Вильгельмины на волосах, я ощущала, как падаю, как меня заваливает землей. А потом — как будто ничего и не было. Вильгельмина Вьятт пугает меня.

«Она видит то, что скрыто во тьме». Что-то такое говорила о ней Евгения. Но что, если она сама — часть тьмы? Что, если она действует заодно с тварями Зимних земель?

И я не понимаю, хочет ли она помочь или убить меня.

Девушки бегают вокруг майского шеста. Завтра они будут веселиться на костюмированном балу и порхать, как эльфы, совершенно ни о чем не думая на нашем майском празднике-маскараде. И тут вдруг у меня в животе рождается холодок, который быстро расползается по всему телу.

Завтра. Майский праздник. Первое мая. «Рождение» мая.

«Опасайся рождения мая».

Я никак не могу согреться. Чего бы ни боялась Евгения, о чем бы ни хотела предупредить меня мисс Вьятт, оно случится завтра, а я понятия не имею, что это такое или как это остановить. Когда я вижу мисс Мак-Клити и миссис Найтуинг, склонившихся друг к другу в доверительной беседе, я вздрагиваю. В каждом их взгляде, в каждой улыбке, в каждом соприкосновении мне чудится угроза.

Вокруг мельтешат девушки, переполненные волнением, безразличные к моим страхам. Младшие играют в костюмах, а Бригид бранит их и говорит, что они могут испачкать свои хорошенькие платьица, и что тогда? Они серьезно кивают в ответ, но на самом деле совсем не обращают внимания на ее слова.

— Почему ты не повеселишься со всеми, красавица? — окликает меня Бригид, заметив мое унылое лицо.

Я качаю головой:

— Нет, спасибо. Я сейчас не слишком хорошая компания.

Миссис Найтуинг смотрит на меня, слегка нахмурив брови, и у меня покалывает кожу. Я не могу оставаться здесь. И решаю найти убежище в шатре Фелисити. Но с удивлением нахожу там ее саму, сидящую в одиночестве. Губы Фелисити дрожат.

— Фелисити? — окликаю я.

Она решительно смахивает слезы.

— Ну и ладно, я это уже сделала, — говорит она и резко смеется. — Я их очаровала, вот и все.

— О чем это ты?

Она протягивает мне какое-то письмо.

— Это от моей матери. Леди Маркхэм согласна взять меня под опеку — если я выйду замуж за Горация.

— Она не может так поступить!

— Она все может, — отвечает Фелисити и опять смахивает слезы. — Она хочет превратить меня в правильную жену; если у нее это получится, это будет лишним перышком ей на шляпу. Она уже объяснила отцу, что это может быть способом для них вернуть себе положение в свете. Ну и, конечно, деньги.

— Но это твое наследство…

Я умолкаю.

— Разве ты не понимаешь? Как только я выйду замуж, мои деньги будут принадлежать моему мужу! И никаких парижских мансард! За меня все решили, определили мое будущее.

Она выглядит маленькой и неживой, как фарфоровая кукла.

— Мне очень жаль, — говорю я, хотя эти слова ничего не отражают.

Фелисити берет меня за обе руки. От ее хватки ноют кости.

— Джемма, ты же видишь, как все обернулось. Они распланировали всю нашу жизнь, от одежды, которую мы должны носить, до того, за кого нам выходить замуж и где жить. Тебе следует класть в чашку с чаем один кусочек сахара, нравится тебе это или нет, и ты обязана улыбаться, даже если внутри умираешь. Мы как породистые лошади, и на нас собираются надеть шоры, как на лошадей, чтобы мы не косились ни вправо, ни влево, а смотрели только вперед, туда, куда нас направляют.

Фелисити прижимается лбом к моему лбу, сжимая мои руки, как в молитве.

— Прошу, прошу, прошу тебя, Джемма, не дай мне умереть душой до смерти тела!

— Но что я могу сделать?

— Обещай, что мы сможем удержать магию немного дольше, до того, как я обеспечу свое будущее… только до нашего дебюта в свете! — умоляет она.

— Но до него еще несколько недель, — отвечаю я. — А я должна исправить положение дел в сферах, улучшить отношения с лесным народом. Нам нужно создать наконец союз.

— Джемма, речь идет обо всей моей жизни! — не отступает Фелисити, и ее слезы переходят в гнев.

Две хихикающие девушки пробегают мимо шатра в вихре лент и кружев. Они кружатся в нарядах принцесс, все быстрее и быстрее, и хохочут, как сумасшедшие. И неважно, что их платья — на один вечер. Они верят, а вера изменяет все.

Я сжимаю руки Фелисити в жесте обещания.

— Я постараюсь.

Я сижу на кровати, пытаясь отыскать смысл во всем происходящем, но не могу, а первое мая наступит уже совсем скоро. Чтобы немного отвлечься, я перекладываю свои немногочисленные вещи, аккуратно устраивая их на местах: индийский костяной слон, дневник матери, красный головной платок Картика, шкатулка Саймона с двойным дном. Надо бы ее выбросить. Я открываю потайное отделение — оно пустое, как я сама. «Для хранения ваших тайн», так сказал Саймон. Ну, для моих тайн нужна коробка куда как побольше. Я кладу шкатулку на кровать Энн как подарок и продолжаю уборку. Все книги складываю в один угол. Дальше — перчатки и носовые платки. Грифельная доска Вильгельмины Вьятт, молчаливая, как и ее владелица. Что с ней делать? Она ни на что не годится. И тяжелая. Ее деревянное основание перевешивает всю доску… И тут вдруг я понимаю, насколько была глупа.

Та иллюстрация в книге… она ведь объяснила мне, где нужно искать. Исчезающий предмет. Вильгельмина Вьятт была помощницей мага, она хорошо знала, что такое ловкость рук. И если бы она хотела что-то спрятать…

Я ощупываю края доски, пока пальцы не натыкаются на маленькую задвижку. Я нажимаю на нее — и доска высвобождается из рамы. Когда я убираю ее в сторонку, я вижу тот самый кожаный сверток, который был в моих видениях. У меня дрожат руки, когда я развязываю шнурки и разворачиваю кожаный лоскут.

И вижу тонкий кинжал с украшенной драгоценными камнями рукояткой.

 

Глава 51

Первое мая

Солнце окончательно склонилось к горизонту, надвинулись сумерки. Тепло; птицы дают последний концерт перед тем, как отправиться ко сну. В общем и целом это безупречный вечер для костюмированного бала в школе Спенс, но я не успокоюсь до тех пор, пока не минует эта ночь.

На лужайку выставили фонари, они стоят вдоль всей дороги, освещая путь. Длинная черная вереница экипажей извивается, ползя к нам. Едут наши родные. Слуги помогают выйти из карет Марии-Антуанетте и сэру Уолтеру Рэйли, Наполеону и королеве Елизавете. Самые разнообразные персонажи заполняют лужайку. С закрытыми масками лицами они представляют собой фантастическое, праздничное зрелище. Бальный зал полон музыки. Она выплывает сквозь открытые окна и уносится в лес. Девушки тонут в облаках кружев и гипюра. Но меня ничто не радует.

Я надеялась, что Картик все-таки удивит меня этим вечером. Но сигнала так и не последовало, и поэтому я беру лампу и выхожу к краю лужайки, чтобы встретить родных. Первым я вижу отца. Он, конечно же, в костюме раджи, в драгоценном тюрбане. Бабушка, которая живет в вечном страхе перед всяким весельем, надела обычное платье, только добавила к нему маску арлекина. Том нацепил шутовской колпак, который подходит ему куда больше, чем догадывается мой братец.

— А, вот и наша Джемма! — восклицает отец, окидывая взглядом мою рубашку и ботинки… и драгоценный кинжал у талии. — Но полегче, это вовсе не наша Джемма, это предводительница воинов! Святая на все века!

— Это Джемма д'Арк! — насмешничает Том.

— И дурак при ней, — парирую я.

— Я — шут! Это не одно и то же, — фыркает Том. — Надеюсь, нас здесь накормят ужином?

На отца нападает кашель.

— Папа, ты как себя чувствуешь?

— Настроен, как скрипка!

Он дышит тяжело, с присвистом. Лицо покраснело, покрылось потом.

— Мне просто нужно немножко привыкнуть к этому деревенскому воздуху.

— Доктор Гамильтон сказал, что все будет в порядке, — неодобрительно произносит бабушка.

— Вам пришлось вызывать доктора?

Отец похлопывает меня по руке.

— Ну, ну, малышка! Не о чем беспокоиться. Все отлично и прекрасно. Давайте-ка лучше посмотрим, что нас ждет сегодня вечером.

Горничная у входа держит большую сервировочную чашу, полную масок — птицы, животные, чертенята, арлекины… Их улыбки скрывают угрожающий оскал.

Фелисити нарядилась валькирией, и ее сияющие светлые волосы падают на серебристое платье с крыльями. Ее мать явилась в образе малышки Бо-Пип из детской песенки; адмирал приехал в военной форме, к которой добавил маску лиса. Маркхэмы тоже здесь, к немалому восторгу миссис Найтуинг и горю Фелисити. Каждый раз, когда Гораций в костюме лорда Фаунтлероя оказывается поблизости, у Фелисити делается такой вид, словно она готова его придушить, но от этого он лишь сильнее тянется к ней.

Мне бы хотелось подойти к Фелисити, потанцевать с ней и подарить ей немножко магии, как мы это делали прежде. Но в голове пульсирует, не переставая, одно и то же: «Опасайся рождения мая». И я не могу предугадать, что принесет этот вечер.

Миссис Найтуинг горит желанием показать собравшимся, почему школа Спенс имеет столь высокую репутацию, продемонстрировать изящество, грацию и красоту, как гласит наш девиз. Она явилась в образе Флоренс Найтингейл, своей героини. Я бы посмеялась над этим, если бы меня не занимало другое.

— Леди и джентльмены, я искренне благодарю вас за то, что вы приехали к нам сегодня. С самого дня своего основания школа Спенс обладала репутацией образовательного учреждения, где девушки становятся исключительными юными леди. Но в то же время многие годы наша школа хранит мучительные воспоминания об ужасной трагедии. Я говорю о восточном крыле здания и о пожаре, который разрушил его, унеся при том жизнь двух наших учениц и горячо любимой основательницы, Евгении Спенс. И именно в ее честь мы должны восстановить восточное крыло, и благодаря вашим щедрым пожертвованиям стало возможно его возрождение. Я от всей души благодарю вас. А теперь, без лишних слов, я рада представить вам ожерелье сверкающих драгоценностей. Но драгоценности, о которых я говорю, — не бриллианты или рубины, а наши добрые и благородные девушки, ученицы школы Спенс.

Миссис Найтуинг быстро промокает повлажневшие глаза и возвращается на место. Несколько младших девочек — все в нарядах принцесс и фей, — начинают танец, приводя в восторг гостей своей чистой невинностью.

Какой-то мужчина осторожно подбирается ко мне. Маска скрывает лицо, но голос я узнаю когда и где угодно.

— Недурной вечерок для бала?

— Что вы здесь делаете? — резко спрашиваю я.

— Меня пригласили, девица.

Он ухмыляется, как настоящий демон.

Я тихо рычу ему на ухо:

— Если вы попытаетесь что-то сделать моим родным или друзьям, если вы вообще предпримете хоть какую-то попытку, я напущу на вас такую магию, что вы уже никогда и никому не сможете угрожать.

Фоулсон нагло ухмыляется.

— Вот это характер!

Он наклоняется к самой моей шее.

— Но лучше бы вам не суетиться, мисс Дойл. Я сегодня не к вам явился. А ваш приятель Картик здесь? Если нет, нечего и тревожиться… но я найду его, где бы он ни был, можете быть уверены.

Картик.

Я разворачиваюсь и убегаю из комнаты, а малышки, закончив танец, вежливо приседают в реверансе, как восхитительные куколки, и гости от души аплодируют им.

Задыхаясь, я влетаю в лодочный сарай. Картик, конечно же, там.

— Фоулсон явился. Я уверена, он ищет тебя, — выпаливаю я. — Он хочет что-то тебе сделать.

Картик не выглядит встревоженным, он даже не шевелится.

— Ты слышишь, что я говорю?

— Да, — кивает он, закрывая книгу. — «Одиссея». Я ее дочитал.

Я хватаю его за руку.

— Мы должны тебя спрятать. Я могу превратить тебя в кого-нибудь другого, или…

— Я не собираюсь снова прятаться, — возражает Картик. — И меня совершенно не интересует мистер Фоулсон.

— Не интересует?..

Картик кладет книгу на высоко расположенный подоконник.

— Я передумал. Мне нужно узнать, что Амар… Мне нужно знать. Ты понимаешь?

— Ты готов увидеть сферы, — говорю я.

— Я не знаю, готов ли я, — отвечает Картик с коротким сдавленным смешком. — Но я должен туда пойти. Я должен их увидеть.

Я протягиваю ему руку.

— Доверься мне.

Картик вкладывает пальцы в мою ладонь.

— Веди.

— Мы должны быть осторожны, — говорю я.

Конечно, все смотрят выступления учениц, и на лужайке пусто и тихо. Но мне бы не хотелось привлечь к себе хоть малейшее внимание. Мы крадемся по траве, пока не добираемся до башни восточного крыла. Я протягиваю руку. Воздух потрескивает. Возникает светящаяся дверь. На лице Картика отражается искреннее благоговение.

— Как это необыкновенно… — шепчет он.

— Это ерунда, — говорю я.

Взяв Картика за руку, я веду его по коридору, и когда мы выходим с другой стороны, Картик уже совсем другой человек.

— Добро пожаловать в сферы, — говорю я.

 

Глава 52

Прежде всего я показываю Картику сад, потому что именно сюда я попала сначала, отсюда начала познавать новый мир, и еще потому, что сад невообразимо прекрасен, и мне хочется поделиться с Картиком его красотой. Картик оглядывается во все стороны, смотрит вверх, запрокинув голову. Белые лепестки осыпаются, покрывая его волосы и ресницы, как снег. Он подставляет ладони под этот снегопад.

— Вот это — тот самый сад, — говорю я почти с гордостью. — А это та самая река. Вон там — грот, где прежде стояли руны Оракула. Именно отсюда Орден управлял сферами, и братство Ракшана правило вместе с ним.

— Мне кажется, что я сплю.

Картик быстро подходит к реке и проводит рукой по ее поющим водам. И там, где он касается реки, возникают крошечные серебряные, золотые и розовые водовороты.

— Сюда посмотри, — говорю я.

Я дую на траву — и травинки превращаются в трепещущие крылья бабочек. Я никогда прежде не видела Картика таким счастливым, таким беззаботным. Одна бабочка, прежде чем улететь прочь, садится на протянутую руку Картика. Потом он обнаруживает гамак, который я сплела много недель назад, и падает в него, прислушиваясь к нежному мурлыканью его нитей. Он закатывает рукава рубашки выше локтей, и хотя это нескромно, я не могу удержаться, чтобы не поглядывать тайком на его обнаженные руки.

— Не хочешь сесть?

Картик показывает на узкую плетеную полосу рядом с собой.

— Нет, спасибо, — с трудом выговариваю я. — Нам еще очень многое нужно увидеть.

Я веду его через маковые поля, раскинувшиеся под Храмом, показываю высокие утесы, что громоздятся над нами. На камнях вырезаны чувственные изображения полуодетых женщин; когда я увидела их впервые, я залилась краской. И теперь я краем глаза наблюдаю за Картиком, не зная, сочтет ли он эти изображения скандальными.

— Они напоминают мне Индию, — говорит Картик.

— Да, так оно и есть, — говорю я, надеясь, что голос не слишком меня выдает.

Взгляд Картика скользит по моей шее, но тут же застенчиво опускается.

— Я должна показать тебе еще и Пещеры Вздохов, — говорю я чуть хрипловато.

Я веду его по узкому подземному ходу, потом по склону горы, между чашами, извергающими разноцветный дым, на самую вершину. Хаджины кланяются нам, и Картик отвечает им жестом уважительного приветствия.

— А вот и Пещеры Вздохов, — говорю я.

Мы минуем изображение двух сжатых рук в круге. Но Картик вдруг останавливается перед ним.

— Это мне знакомо. Знак Ракшана.

— Но это и Ордену принадлежит, — говорю я.

— А тебе известно, что это означает? — спрашивает Картик, подходя поближе к изображению.

Я киваю, смущенно порозовев.

— Это символ любви.

Картик улыбается.

— Да, верно. Руки внутри круга. Видишь? Руки защищены этим кругом, символом вечности.

— Вечности?

— Да. Потому что невозможно сказать, где он начинается, а где заканчивается.

Он касается рисунка пальцами.

Я негромко откашливаюсь.

— Говорят, если положить ладони в этот круг, можно увидеть сны друг друга.

— В самом деле?

Он опирается ладонью на камень за кругом.

— Да, — киваю я.

Сквозь пещеры проносится ветер, и они вздыхают. Камни говорят. «Это место снов для тех, кто желает видеть. Положите руки в круг и засните».

Я кладу ладонь на камень в круге и жду. Картик не смотрит на меня и не шевелится. Он этого не сделает. Я его знаю. Сердце падает при этой мысли.

Он передвигает руку в круг, к моей ладони. Наши пальцы тянутся друг к другу, но не соприкасаются, наши руки — как две страны, разделенные узкой полоской океана. А потом пальцы Картика чуть дотрагиваются до моих. И камни исчезают. От яркого белого света я вынуждена закрыть глаза. Я лечу куда-то и оказываюсь то ли во сне, то ли в видении.

На моих запястьях блестят золотые браслеты. На руках и ногах нарисованы орнаменты, как у индийской невесты. На мне сари цвета темно-пурпурной орхидеи. Когда я двигаюсь, складки ткани меняют цвет от оранжевого к красному, от индиго к серебру.

Вокруг бушует какой-то праздник. Девушки в ярко-желтых сари, босоногие, танцуют на толстом ковре из лепестков лотоса. Нежно улыбаясь, они погружают руки в большие глиняные чаши, подхватывают из них лепестки роз и подбрасывают высоко в воздух. Медленно падает разноцветный дождь, лепестки опускаются на мои волосы, на обнаженные руки. Аромат напоминает о матушке, но мне не грустно. Это слишком радостный день.

Девушки расступаются передо мной, освобождая дорогу. Они бегут вперед, рассыпая лепестки, пока путь не превращается в трепещущий красно-белый ручеек. Я иду за девушками к голубому небу. И вот я стою у входа в величественный каменный храм, древний, как сама земля. Надо мной сидит в позе медитации Шива, бог разрушения и возрождения, и его третий глаз видит все. Вниз уходит лестница — наверное, не меньше сотни ступеней. Я делаю первый шаг, и все исчезает: храм, девушки, цветы, вообще все. Я одна в пустынной местности, и все вокруг на многие мили окрашено в один цвет. Куда ни посмотри — видно только небо. Часы летят, как секунды, секунды превращаются в часы, потому что время спит.

Проносится порыв теплого ветра, песчинки мягко касаются щек. А потом я вижу его. Он всего лишь точка, движущаяся издали в мою сторону, но я знаю, что это он, и вдруг он оказывается прямо передо мной. Он скачет на разноцветной лошади, а одежда на нем черная, изысканная. На шее висит гирлянда. В центре лба — красная точка, нанесенная куркумой, как у индийских женихов.

— Привет, — говорит он.

Он улыбается, и улыбка у него ярче солнца. Он протягивает руку; я берусь за нее; и мир снова куда-то летит. Мы стоим в саду, наполненном душистыми цветами белых лотосов, огромных, как кровати.

— Где это мы? — спрашиваю я.

Собственный голос кажется мне незнакомым.

— Мы здесь, — отвечает он, как будто этим сказано все, и в каком-то смысле так оно и есть.

Он достает нож и чертит на земле у моих ног круг.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Этот круг символизирует соединение наших душ, — отвечает он.

Он рисует семь кругов и ступает внутрь седьмого. Мы стоим лицом друг к другу, взявшись за руки.

Я уже не уверена, что сплю.

Он мягко привлекает меня к себе. Его пальцы путаются в моих волосах, он перебирает пряди, как будто щупает шелк, который собирается купить. А потом его губы касаются моих, впиваются в них жадно, пытливо, властно.

Это какой-то совсем новый мир, и я готова путешествовать в нем.

Я не знаю, что бы мне хотелось от него услышать. «Я люблю тебя. Ты прекрасна. Никогда не покидай меня». Мне кажется, я слышу все это сразу, но он произносит лишь одно слово, мое имя, и я осознаю, что никогда прежде не слышала, чтобы он произносил его вот так: как будто познал меня до конца. Под пальцами — гладкая кожа его груди. Когда мои губы касаются выемки у его горла, он издает звук, похожий и на стон, и на рык.

— Джемма…

Он лихорадочно целует меня. В губы. В подбородок. В шею. Во внутренние сгибы локтей. Он кладет ладонь мне на поясницу и целует живот сквозь грубоватую ткань платья, и от этого во мне вспыхивает огонь. Он приподнимает мои волосы и согревает дыханием шею, и целует, а его руки тем временем осторожно сжимают мою грудь.

Шнурки корсета ослабевают. Я готова поглотить Картика целиком. Он сбрасывает рубашку. Я даже не помню, когда именно это случилось, и почему-то забыла, что мне следовало бы устыдиться. Я лишь отмечаю его красоту: гладкая золотисто-коричневая кожа, широкие плечи, выпуклые мышцы рук… все это так непохоже на меня саму… Усыпанная розовыми лепестками земля мягка и податлива. Картик обнимает меня, и мне кажется, что я могу провалиться прямо сквозь почву. Но вместо того я прижимаюсь к нему, ощущая его тепло, и наконец начинаю думать, что могла бы умереть от всего этого.

— Ты уверена?..

Я впервые не чувствую себя отделенной. Я снова целую его мягкие губы. Глаза Картика на мгновение закрываются, потом снова распахиваются — и я не в силах описать их выражение… но он словно увидел вдруг нечто драгоценное, что считал потерянным. Он крепко прижимает меня к себе. Мои руки впиваются в его плечи. Наши губы и тела говорят на своем языке, а деревья роняют на нас дождь лепестков, и лепестки прилипают к нам, как новая кожа, которую нам суждено носить вечно. И я сама тоже меняюсь.

Когда я открываю глаза, я стою все там же, в Пещере Вздохов. Мои пальцы касаются пальцев Картика. Я тяжело дышу. Видел ли он то же, что и я? Я не смею взглянуть на него. Потом я ощущаю легкое, как перышко, прикосновение к подбородку. Он заставляет меня посмотреть ему в глаза.

— Ты видел сон? — шепотом спрашиваю я.

— Да, — отвечает он и целует меня.

Мы долго-долго сидим в Пещерах Вздохов, говоря ни о чем и все же говоря друг другу все.

— Я понимаю теперь, почему братья Ракшана так хотели удержать для себя это место, — говорит Картик и осторожно поглаживает мое запястье. — Было бы очень трудно отказаться от такого, мне кажется.

У меня сжимается горло. Можем ли мы остаться здесь? Захочет ли он остаться, если я его попрошу?

— Спасибо, что привела меня сюда, — говорит Картик.

— Да не за что, — отвечаю я. — Но я хочу еще кое-чем с тобой поделиться.

Я беру его за руку, пальцы покалывает. Ресницы Картика трепещут, а потом он широко распахивает глаза, осознав, что я подарила ему магию.

Я неохотно убираю руку.

— Ты можешь сделать что угодно.

— Что угодно, — повторяет он.

Я киваю.

— Что ж, тогда…

Он придвигается совсем близко ко мне и прижимается губами к моим губам. Его губы очень мягки, но поцелуй обжигает. Он нежно кладет руку мне на шею и притягивает к себе. Он снова целует меня, на этот раз крепче, но так же нежно. Его губы просто необходимы мне, и я не понимаю, как смогла бы жить, не ощущая их постоянно. Наверное, именно так и происходит падение девушек… не от преступных чар злонамеренных негодяев, не потому, что они становятся невинными жертвами, не имеющими возможности возражать и сопротивляться. Быть может, девушек просто целовали, и они хотели отвечать на поцелуи. Может быть, они даже целовали мужчин первыми. А почему бы им и не сделать этого?

Я считаю поцелуи — один, два, три, восемь… Я быстро отстраняюсь, чтобы перевести дыхание и хотя бы отчасти вернуть самообладание.

— Но… ты мог бы иметь все, что пожелаешь.

— Это точно, — бормочет он, утыкаясь носом в мою шею.

— Но, — снова говорю я, — ты мог бы превращать камни в рубины или кататься в изящной карете…

Картик обхватывает ладонями мое лицо.

— У каждого своя магия, — говорит он и снова меня целует.

 

Глава 53

Когда мы выходим из пещер, нас ждет Аша.

— Леди Надежда, там внизу горгона. Ей нужно поговорить с тобой. Она утверждает, что это очень важно.

— Горгона? — переспрашивает Картик.

Его рука инстинктивно тянется к ножу.

— Эй, это не понадобится, — говорю я. — Худшее, что она может сделать, это надоесть тебе до смерти. И ты можешь пожелать покончить с собственными несчастьями.

Горгона ждет на реке. Картик изумляется при виде ее пугающего зеленого лица и желтых глаз и множества змей, извивающихся на ее голове, как лучи какого-нибудь забытого солнечного бога.

— Горгона! Ты вернулась! — радуюсь я.

Оказывается, я по ней скучала.

— Прости, высокая госпожа. Ты просила не искать тебя, но это дело чрезвычайной важности.

Щеки у меня розовеют.

— Я была неправа. Я говорила слишком резко. Позволь представить тебе Картика, бывшего члена братства Ракшана.

— Приветствую тебя, — говорит горгона.

— Приветствую тебя, — откликается теми же словами Картик, продолжая таращить глаза и не отпуская рукоятку ножа.

В шипящем голосе горгоны слышится мрачное опасение.

— Я побывала в Зимних землях, я проходила там по пути, многие века известному моему народу. Я могла бы тебе показать, что увидела.

— Пусти нас к себе, — прошу я, и мы с Картиком поднимаемся на палубу.

Я сажусь возле могучей шеи горгоны, уклоняясь от змей, шипящих и шевелящихся на ее голове. Они иной раз оказываются слишком близко, напоминая, что даже самые преданные союзники могут причинить беду. Картик старается держаться подальше от них. Он во все глаза смотрит на странный, запретный мир, лежащий перед нами, а мы продвигаемся к Зимним землям. Клубится зеленый туман. Корабль бесшумно скользит по узкому каналу, заходит в пещеру. Мы проплываем под ледяными сталактитами, длинными, как зубы морского дракона, и я узнаю это место.

— Здесь я видела Амара, — говорю я Картику, и он бледнеет.

— Вот, — говорит горгона, останавливаясь. — Как раз тут.

Она опускает борт-крыло, и я иду по стоялой воде глубиной в несколько дюймов, туда, где что-то наполовину скрывается под водой у самой стены пещеры. Это та самая водяная нимфа, которая привела меня к Амару. Ее безжизненные глаза смотрят в никуда.

— Что с ней случилось? — спрашиваю я. — Это какая-то болезнь?

— Присмотрись повнимательнее, — советует горгона.

Мне совсем не хочется прикасаться к нимфе, но приходится. Кожа у нее холодная. Чешуйки липнут к рукам. Они перепачканы подсохшей кровью. Я вижу рану — глубокую красную линию на шее нимфы.

— Ты подозреваешь, что это сделали существа Зимних земель? — спрашиваю я.

Голос горгоны разносится по пещере.

— Нет, это что-то более могучее, чем существа Зимних земель. Это за пределами моего понимания.

Я закрываю пустые глаза нимфы, и кажется, что она просто спит.

— Что мне теперь делать, что скажешь, высокая госпожа? — говорит горгона.

— Это ты меня спрашиваешь?

— Если ты готова руководить — да, спрашиваю.

Если я готова руководить. Стоя в этой заброшенной пещере, где так близко от меня — холодное тело водяной нимфы, и когда мои друзья так далеко, я должна принять решение.

— Я хочу увидеть больше. Мне нужно знать. Мы можем проплыть дальше?

— Как пожелаешь.

— Тебе незачем отправляться со мной, — говорю я Картику. — Я сначала верну тебя обратно.

— Я пойду с тобой, — заявляет он и проверяет кинжал, спрятанный в ботинке.

— Высокая госпожа, — говорит горгона, в ее голосе слышится тревога. — Мы уже забрались так далеко и остались пока незамеченными. Но я не могу двигаться дальше без какой-нибудь защиты. Было бы мудрым призвать на помощь твою силу.

— Согласна, — киваю я. — Но мне придется поделиться с тобой магией, чтобы мы могли вместе достичь цели…

— Нет, — перебивает меня горгона. — Я не смогу удержать магию даже на мгновение.

— Но ты мне нужна, горгона, — говорю я. — Мы должны действовать все вместе.

— Я не должна быть освобождена, — возражает она. — Думаю, ты понимаешь.

— Я понимаю, — киваю я. — Мы создадим иллюзию и сосредоточимся на одной-единственной цели. Согласны?

Картик кивает.

— Согласна, — шипит горгона.

Я возвращаюсь на корабль. Кладу одну ладонь на толстую чешуйчатую шею горгоны, а другую — на руку Картика. Магия течет сквозь нас троих. Я чувствую себя так, словно сижу на гребне волны. Мы слиты в едином стремлении и поровну делим ношу. Я представляю себе корабль викингов, на котором мы плывем через Зимние земли, — высокие паруса, весла. Я воображаю Картика и себя фантомами в изодранных плащах. Наши сердца бьются в едином ритме. Когда я открываю глаза, задача выполнена. Мы с Картиком выглядим как призраки. Горгона теперь кажется статуей, змеи неподвижны, как мраморные.

— Горгона? — осторожно окликаю я.

— Я в порядке, высокая госпожа. Ты хорошо поработала.

— Мы все хорошо поработали, — поправляю ее я, более чем удовлетворенная. — Что ж, посмотрим, что может скрываться в Зимних землях.

Горгона везет нас по реке, которая теперь извивается по ущелью между черными скалами. Серо-зеленая дымка поднимается от воды. Она становится прозрачнее по мере того, как мы продвигаемся вперед, и я наконец вижу в этих странных краях то, чего не видела прежде. На зазубренных вершинах гор установлены рваные флаги с красными пятнами. Они хлопают на резком ветру, и это похоже на винтовочные выстрелы. В черных скалах вырублены пещеры. Горгона подплывает поближе. Там свалены в высокую кучу десятки черепов. Сердце бешено колотится. Мне хочется повернуть назад, бежать отсюда, но я должна узнать, что здесь происходит.

Стайка мертвых серебристых рыбок плавает на поверхности воды.

— Может, это ничего и не значит, — неуверенно произношу я.

— Может, — шипит горгона. — А может быть, это что-то весьма скверное. Боюсь, здесь действует чудовищная магия.

Над нами кружит ворона, как жирный черный отпечаток пальца на небесах.

— Следуй за ней, — говорю я горгоне.

В уши врывается рев. Мы добрались до каньона, и по обе стороны от нас — величественные водопады. Вода бурлит, нас несет и швыряет. Мы с Картиком изо всех сил держимся друг за друга и за горгону. Острые камни выступают над водой, и я боюсь, что мы налетим на них, но горгона ловко минует опасные места, и мы оказываемся в небольшом мелководном заливе, покрытом льдом. По льду разбросаны кости и скелеты мелких животных. Холодный ветер не в силах разогнать вонь смерти и разложения. Небольшие костры горят по периметру залива. Над ними поднимается дым, густой и едкий, он обжигает гортань. Сверху сыплется смесь пепла и снега. Она липнет к коже. Вдали полукруглый проход в утесах выводит к черной песчаной равнине.

Горгона движется туда, и я обмираю от страха. Потому что за кострами я вижу армию тварей Зимних земель — скелетоподобные охотники в рваных черных робах, Маковые воины, бледные существа с пергаментной кожей и глазами в черных кругах. Как много их здесь… я и не представляла такого. Похоже, мы попали в их лагерь, скрытый за утесами. Твари сидят рядом с умершими, которые выглядят ошеломленными и невидящими.

— Стоп! — кричит какая-то тварь.

Картик хватается за кинжал.

Тварь эта серая, как сама смерть. Она раздвигает разложившиеся губы, и становятся видны желтые обломки зубов. Веки твари очерчены красным, но сами глаза молочно-голубые, как у Пиппы.

— Вы прибыли на ритуал?

Картик кивает. Я молюсь о том, чтобы иллюзия не разрушилась.

В арке под утесами появляются шесть охотников.

— Следуйте за ними! — приказывают чудовищные твари.

Мертвые и здешние твари встают, умершие тащатся позади, как во сне. Мы с Картиком, в последний раз оглянувшись на каменное лицо горгоны, присоединяемся к ним.

Охотники мчатся через равнину, мы спешим за ними. Земля под ногами трещит, как пустые ракушки. Мне кажется, что я замечаю берцовую кость, торчащую из черного песка, и я поспешно отворачиваюсь. «Спокойно, Джемма. Спокойно. Поддерживай иллюзию».

Мы подходим к узкому проходу между камнями. Бледные голые твари появляются из трещин в скалах, моргают и щурятся от тусклого света бурлящих серыми облаками небес. Та тварь, что идет рядом, рычит и скалит зубы на какое-то бледное существо, и оно прячется под камень, и я вижу только его моргающие глаза…

Ворона кружит, непрерывно каркая. Нас выводят наконец из ущелья — и я холодею от ужаса, потому что теперь мы на вересковой пустоши. А прямо перед нами — Дерево Всех Душ.

На пустоши толпятся твари Зимних земель. Картик крепко сжимает мою руку, и я чувствую, как его страх сливается с моим. Троих умерших выводят вперед — женщину и двух мужчин. Картик судорожно втягивает воздух. Прямо за толпой тварей на великолепном жеребце красуется Амар.

— Чем больше мы приносим жертв, тем сильнее возрастает наша сила, — грохочет он.

Мертвых заставляют опуститься на колени перед Деревом Всех Душ.

— Вы готовы добровольно отдать себя ради великой славы? — спрашивает их Амар. — Принесете себя в жертву ради нашего дела?

— Мы готовы, — в оцепенении отвечают умершие.

— Их души готовы! — провозглашает брат Картика.

Лианы взметаются, как хлысты, обвивая шеи жертв, подтягивая их к огромному дереву, как кукол. Амар извлекает из висящих на его боку ножен меч. Он скачет в сторону, потом разворачивается, мчится к умершим — словно рыцарь на турнире.

Твари наблюдают за ним; некоторые съеживаются, другие одобрительно бормочут: «Жертва, жертва, жертва…»

Мы тоже не отводим глаз, объятые ужасом, мы видим, как меч Амара опускается на умерших. Картик пытается двинуться вперед, но я сжимаю его руку. Льется кровь, и корни дерева жадно впитывают ее. Со страшным криком души жертв втягиваются в огромный ясень. И прямо у нас на глазах дерево становится выше. Могучие ветви тянутся во все стороны, как гигантские когти. Небо истекает красным.

Амар и охотники прижимают ладони к искривленному стволу дерева, упиваясь его силой, армия тварей смотрит на них.

— Однажды и вы тоже получите эту пищу! — кричит охотник. — После принесения жертвы!

Твари кивают.

— Да, однажды! — откликаются они, безоговорочно веря.

— А сейчас наша очередь! — кричит другой охотник.

Его плащ распахивается, открывая скрытых под ним завывающих духов.

— Свобода наконец-то совсем близко! — гремит Амар. — Она уже привела план в действие! Все кусочки сошлись вместе. Когда она прикажет, мы принесем в жертву их великую жрицу, и оба мира — и сферы, и мир смертных — падут перед нами!

Твари громко кричат и поднимают кулаки в честь воображаемой победы.

Охотник вдруг начинает принюхиваться.

— Что-то не так, — взвывает он. — Я чую среди нас живых!

Твари кричат и скалят зубы, таращатся друг на друга, обвиняюще тычут пальцами. Одна тварь вспрыгивает на спину другой с воплем: «Предатель!» — и впивается зубами в шею собрата. Охотники пытаются навести порядок, но их никто не слышит в поднявшемся гвалте.

— Картик, — шепчу я, — надо уходить!

Он пристально смотрит на своего проклятого брата, и на его глазах — слезы. Я не жду ответа, я стремительно тащу его прочь от толпы и чудовищного зрелища урода, в которого превратился его брат. Мы осторожно пробираемся сквозь толпу, с трудом избегая соприкосновения с тварями. Когда мы входим в расселину между скалами, я слышу голос Амара, перекрывающий хаос. Он призывает к порядку. И тут вскрикивают сами небеса. Еще одну душу принесли в жертву, и твари воют в едином радостном порыве.

Из-за камней появляются новые голые твари, лишенные кожи. Они хватают нас за лодыжки руками скользкими и верткими, как рыбы, и я невольно вскрикиваю. Крик отдается от скал, и я пугаюсь, что меня услышат те, у дерева. Я пинком отшвыриваю голую руку. Тварь снова прячется, а я изо всех сил тащу Картика вперед, к кораблю.

— Горгона, надо удирать отсюда как можно скорее! — говорю я.

— Как пожелаешь, высокая госпожа.

Горгона устремляется прочь из Зимних земель.

Я рассказываю ей, что мы видели, хотя из сострадания не упоминаю о роли Амара во всем этом. Бурлящее небо над нами постепенно переходит в равнодушные сумерки Пограничных земель, потом — в яркую голубизну над Пещерами Вздохов, потом — в оранжевый закат сада.

Картик за все время обратного пути не произнес ни слова. Он сидел на палубе, прижав колени к груди, закрыв лицо ладонями. Я не знаю, что тут можно сказать. Мне хотелось бы разделить с ним горе.

— Она, — говорю я, качая головой. — Она привела план в действие.

— Что такое? — спрашивает Горгона.

Во мне вспыхивает гнев, яростный, как никогда в жизни.

— Цирцея. Она давно уже заключила союз с существами Зимних земель, но она хотела заставить меня думать, что все в прошлом. А сама при этом никогда не оставляла попыток вернуть себе силу. Я больше не буду пешкой в ее игре.

— Что велишь сделать мне, высокая госпожа?

— Плыви к Филону и лесным жителям. Расскажи им о том, что случилось, и сообщи, что я сегодня же вечером соединю с ними руки. Я вернусь с подругами, и мы все встретимся возле Храма. И еще раз предложи неприкасаемым войти в союз. Может быть, они передумают.

— Как пожелаешь.

— Горгона.

— Да, высокая госпожа?

Я не знаю, как спросить о том, что мне хочется узнать.

— Если… если я разделю магию, если мы соединим руки, кончится ли все на этом?

Горгона медленно качает огромной головой:

— Не могу сказать. Нынче странные времена. Все не так, как было прежде. Все правила нарушаются, и никто не знает, что может произойти.

Я веду Картика по тропе, потом по коридору. Мы через тайную дверь выходим на лужайку за школой Спенс. Сверху, из открытых окон, доносятся аплодисменты и гул голосов. Миссис Найтуинг объявляет, что мисс Сесили Темпл прочтет «Розу битвы».

Все вокруг знакомо, и все же кажется не таким, как прежде. Картик не смотрит на меня, а мне хочется вернуться к тому моменту в Пещере Вздохов, когда мы вместе прижали ладони к камню…

— Та тварь, что скармливает души дереву… Это был мой брат…

— Мне очень жаль.

Я протягиваю руку, но Картик не позволяет прикоснуться к себе.

— Картик…

— Я предал его. Я предал…

Он разворачивается и бросается бежать.

 

Глава 54

Возвращаясь на бал-маскарад, я вся дрожу. Какой-то мужчина в маске арлекина задевает меня, и я пугаюсь.

— Ужасно виноват, — говорит он, одаряя меня улыбкой, которая под его отвратительной маской кажется демонической.

Я проскальзываю в бальный зал, где девушки продолжают выступление. Фелисити сидит рядом с Энн в костюме леди Макбет.

— Мне надо с вами поговорить, сейчас же, — шепчу я, и они спешат следом за мной в библиотеку.

Энн рассеянно перелистывает книжку за полпенса: «Мэйбл. Ученица школы Ньюбери». Я ни на секунду не сомневаюсь, что это точно такая же история, как все те, что обычно читает Энн: о какой-нибудь бедной, но порядочной девушке, которая подвергается жестоким нападкам со стороны школьных товарок, но которую в конце концов спасает богатый родственник. А потом все эти глупые девчонки ужасно сожалеют о том, что так ее дразнили. Но Мэйбл (или Аннабель, или Дороти — как бы ни звали героиню, все они на одно лицо) от души прощает их, не тая зла ни на кого, и все в итоге получают весьма ценный жизненный урок.

Мне хочется швырнуть этот хлам в огонь.

— Ну, Джемма, выкладывай! — командует Фелисити. — Мы хотим на бал!

— Существа Зимних земель вовсе не вымирают. У них есть целая армия, тысячи сильных тварей, — говорю я, и слова сыплются из меня судорожно и нервно, как будто я — пациентка Бедлама. — Они приносят души в жертву тому дереву, чтобы накопить силы, но они еще и чего-то ждут. Кого-то ждут.

Я перевожу дух.

— Я уверена, это Цирцея.

— А, теперь ты в это поверила, — говорит Фелисити.

Я не обращаю внимания на укол.

— Мы должны отправиться в сферы, вернуть Евгении кинжал и заключить союз…

— Ты хочешь сказать, отдать им магию? — спрашивает Энн.

— Она нам не принадлежит. Она лишь взята на время…

Фелисити перебивает меня:

— А как же Пиппа? Мы должны ей все сказать!

— Фелисити, — начинаю я, — мы не можем. Если она — одна из них…

— Неправда! Ты же сама только что сказала — это Цирцея!

Фелисити прищуривает глаза.

— А как ты обо всем этом узнала, Джемма?

Я лишь теперь, с большим запозданием, осознаю свой промах.

— Я ходила в сферы. Чтобы все увидеть.

— Одна? — допытывается Фелисити.

— Нет. С Картиком.

Энн смотрит на меня во все глаза.

— Ты взяла его с собой, не сказав нам ни слова?

— Мне необходимо было показать ему…

— Сферы принадлежат нам, а не ему! — сердится Фелисити. — Ты только вчера заявляла, что мы не должны ходить в сферы друг без друга! И тут же сделала такое!

— Да, и мне очень жаль, но тут было совсем другое дело, — возражаю я, хотя и сама понимаю, как неубедительно это звучит.

— Ты лгала! — кричит Фелисити.

— Выслушайте меня, прошу! Можете вы послушать минуту спокойно? Я попросила горгону собрать хаджинов и лесной народ у Храма, чтобы мы могли разделить с ними магию. Мы должны отправиться туда сегодня же вечером. Неужели вы не понимаете?

— Я только то понимаю, что тебе безразлично, что думают твои подруги. Чего они хотят.

Фелисити в своем костюме выглядит самой настоящей девой-воительницей. Ее глаза сверкают от боли.

— Пиппа меня предупреждала, что такое может случиться.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Что она говорила?

— Да с какой стати я должна тебе рассказывать? Может, тебе лучше Картика расспросить? Ты ему доверяешь куда больше, чем нам, своим подругам.

— Но сейчас-то я здесь, с вами, — напоминаю я, и во мне разгорается гнев.

— Она говорила, что ты не захочешь делиться магией, — рассказывает Фелисити. — Что ты никогда и не собиралась этого делать, а она сама поступила бы совсем по-другому.

— Это неправда.

Но я не могу отрицать, что наслаждалась, обладая тем, чего нет ни у кого.

Фелисити берет Энн за руку.

— Это все ерунда, — говорит она, увлекая Энн к двери. — Ты забыла, что мы теперь можем делать, что нам вздумается. Мы можем сами войти в сферы, когда захотим. С тобой или без тебя.

Я бреду в толпе, как охваченная лихорадкой. Бальный зал наполнен яркими красками, люди беспечно веселятся. Но я не в том настроении, чтобы танцевать. Я вижу тех ужасных тварей, вижу Амара, подводящего души к дереву, чтобы принести жертву. Я вижу боль в глазах Картика. Я гадаю, куда он пошел и когда вернется. Если вообще вернется.

Гости выделывают сложные па, ни разу не ошибаясь, и я завидую им. Потому что для меня никто не разработал правильных шагов на пути; я должна сама нащупывать дорогу. Я не могу стать частью этого беспечного сборища принцесс и фей, шутов и бесенят, призраков и духов. Я слишком устала от иллюзий. Мне нужно, чтобы меня кто-то выслушал, помог мне.

Отец. Я могла бы рассказать ему обо всем. Пришло время для полной правды. Я быстро иду по комнатам, пытаясь найти его. В углу затаился Фоулсон. Он ухмыляется при виде меня.

— А, Жанна д'Арк! Она ведь плохо кончила?

— Ты можешь плохо кончить прямо сейчас, — бешено шепчу я и иду дальше.

Наконец я замечаю отца, углубленного в беседу с миссис Найтуинг, Томом и… и лордом Денби. Я решительно подхожу прямо к этой мерзкой змее.

— Что вы здесь делаете? — резко спрашиваю я.

— Джемма Дойл! — рявкает на меня отец. — Немедленно извинись!

— И не подумаю. Он настоящее чудовище, отец!

Том отчаянно краснеет. Вид у него такой, словно он готов убить меня. Но лорд Денби смеется.

— Вот какими становятся наделенные властью женщины, старина! Опасными!

Я утаскиваю отца в гостиную и закрываю за нами дверь. Отец опускается в кресло. Он достает из кармана трубку, мой подарок на Рождество, и маленький кисет с табаком.

— Я весьма тобой разочарован, Джемма.

Разочарован. Это слово — как нож в сердце.

— Да, отец, понимаю. Мне очень жаль, но это действительно важно и срочно. Потому что ты должен кое-что узнать обо мне. И о матушке.

Слова застревают в горле и обжигают его. Я могла бы проглотить их, как подступившую желчь, ведь я так много раз делала это прежде. Но нельзя. Они вернутся, и тогда я просто задохнусь.

— Что, если я скажу тебе: матушка была совсем не тем человеком, каким казалась? Что, если я тебе скажу: ее настоящее имя — Мэри Доуд, и она была членом тайного общества чародеек?

— Я отвечу, что это не слишком удачная шутка, — мрачно произносит отец, набивая табак в чашечку трубки.

Я качаю головой.

— Это не шутка. Это правда. Мама училась в школе Спенс за много лет до меня. Именно из-за нее случился тот пожар, который разрушил восточное крыло. Она состояла в сообществе женщин-магов, которые называли себя Орденом. Они воспитывались здесь, в школе Спенс. Матушка могла проникать в мир, лежащий за пределами нашего, он называется сферами. Это прекрасное место, отец. Но временами и пугающее. Там она была частью особой магии. И мне передалась эта магия, она живет в моих венах. И как раз поэтому они и хотят меня убить… чтобы завладеть магией.

Лицо отца затуманивается.

— Джемма, это совсем не смешная сказка.

Но я не могу остановиться. Как будто все, что я так долго хранила в тайне, должно вырваться наружу.

— Она не случайно погибла. Она знала того человека в Индии, Амара. Он был ее защитником. И они оба погибли, пытаясь защитить меня от чародейки-убийцы по имени Цирцея.

Взгляд отца становится жестким, но я не умолкаю. Я не могу. Не сейчас.

— Я видела ее там, в сферах, после того, как она умерла. Я с ней разговаривала! Она тревожилась о тебе. Она сказала…

— Довольно!

Это звучит тихо, но напряженно; хлыст уже наготове.

— Но это правда! — говорю я, задыхаясь от слез. — Она никогда не навещала больных в госпиталях, она не ухаживала за несчастными! Она никогда этого не делала, папа, и ты это знаешь!

— Но я хочу помнить ее именно такой.

— И неважно, какой она была на самом деле? Неужели ты никогда не удивлялся, что ничего не знаешь о ее прошлом? Почему она была такой загадочной, почему все скрывала? Неужели ты даже не спрашивал?

Отец встает и направляется к двери.

— Наша беседа закончена. Ты принесешь лорду Денби извинения за свою грубость, Джемма.

Я, как малое дитя, бегу за ним, пытаясь удержать.

— Лорд Денби — как раз часть всего этого! Он состоит в братстве Ракшана, и он намерен привлечь в свое общество Тома, чтобы завладеть моей магией. Он…

— Джемма! — предостерегающе произносит отец.

— Но папа!

Мой голос звучит сдавленно из-за подступивших к горлу рыданий, которым я не осмеливаюсь дать свободу.

— Разве не лучше сказать правду, узнать…

— Я не желаю ничего знать! — ревет отец, и я умолкаю.

Он не желает знать. О матушке, или о Томе, или обо мне. Или о самом себе.

— Джемма, детка, давай забудем всю эту ерунду и вернемся на бал, хорошо?

Он тяжело кашляет в носовой платок. Похоже, ему никак не вздохнуть. Но спазм проходит; кровь отливает от лица, как гаснущий закат.

Я не в силах ответить. Мне как будто бросили на грудь что-то тяжелое, твердое. Все вокруг считают отца таким очаровательным человеком. Если бы только мне достаточно было его очарования, если бы мне не было нужно нечто более глубокое, я была бы счастливой девушкой. Мне хочется ненавидеть его за его легкое обаяние. Мне хочется, но я не могу, потому что он — все, что у меня есть. И если придется, я заставлю его видеть.

— Отец…

Прежде чем он успевает ответить, я беру его за руку, и мы становимся едины. Глаза отца округляются. Он пытается вырвать руку. Он не может оставаться рядом со мной — ни на мгновение! И я вдруг это осознаю, и это понимание ранит меня самым страшным образом.

— Но ты увидишь, отец! Ты узнаешь правду, даже если мне придется силой втолкнуть ее в тебя!

И чем сильнее он сопротивляется, тем большую магию я пускаю в ход. Я показываю ему все и ощущаю, как он дрожит, слышу, как он вскрикивает, не желая понимать… И вскоре я полностью узнаю его. Все тайны. Его тщеславие. Его страхи. Его жизнь проносится перед глазами, как на широкой разматывающейся ленте. И теперь уже мне хочется отвернуться и ничего не знать. Но я не могу. Слишком много магии освободилось. Мы соединены опрометчиво и бесповоротно. Я вижу листок бумаги в его кармане; на листке нацарапан адрес притона в восточной части Лондона — местечка, где он может найти опиум, которого так жаждет. Все началось сначала. Я чувствую, как в отце нарастает решимость. Он это сделает, и страшный цикл повторится.

Меня захлестывает отчаяние, ослепляющее и опьяняющее. Я судорожно сглатываю, желая ничего этого не ощущать. Не думать об этом. Но не могу. Я знаю, что магия не исцеляет, но это не мешает мне предпринять попытку. Я погашу в нем это страстное желание, а потом излечу Тома от его привязанности к братству Ракшана, и мы все будем счастливы, как прежде.

Отец снова негромко вскрикивает, и я вдруг перестаю его чувствовать. Моя рука холодеет там, где касается его руки. Я разжимаю пальцы, и отец бессильно падает на пол. Он лежит, не шевелясь; глаза открыты, рот перекошен. Дышит он тяжело.

— Отец! — кричу я, но он не слышит.

Что я натворила?

Я мчусь за миссис Найтуинг и Томом.

— Отец, — выпаливаю я, — он там, в гостиной!..

Я бегу, показывая дорогу, и они спешат за мной. Том и директриса усаживают отца в кресло. Он дышит все так же прерывисто, на нижней губе — кровавая пена. Глаза смотрят сквозь меня, обвиняя.

— Какого черта тут случилось? — спрашивает Том.

Я не в силах ответить. Мне хочется кричать, плакать, но я слишком испугана. Появляется лорд Денби.

— Могу я чем-то помочь?

— Держитесь подальше от моего отца! — кричу я.

Магия вновь оживает, и мне приходится приложить все силы, чтобы утихомирить ее.

— Джемма! — сердито бросает Том.

— Она расстроена. Может быть, нам следует проводить юную леди в ее комнату? — предлагает лорд Денби, протягивая ко мне руку.

— Нет! Не прикасайтесь ко мне!

— Мисс Дойл… — начинает миссис Найтуинг, но я не желаю выслушивать ее до конца.

Я со всех ног бегу к тайной двери, и когда, спотыкаясь, спешу по длинному коридору, я могу поклясться, что заметила в полутьме фею из Пограничных земель, но мне некогда останавливаться. Магия истекает сквозь поры моей кожи. Ноги дрожат, но я заставляю их нести меня по склону горы, к колодцу вечности, к Цирцее.

— Аша, лесные жители пришли?

— Я их не видела, — отвечает неприкасаемая. — Ты в порядке, леди Надежда?

«Нет. Я не в порядке. Я больна от ненависти».

— Держись поблизости. Ты можешь мне понадобиться.

— Как пожелаешь, леди Надежда.

«Посмотри в лицо своим страхам. Колодец — именно для этого».

Я готова. И после сегодняшнего вечера мне больше нечего будет бояться.

В пещере тепло. Тесно. Пол влажный. Вода сочится из крошечных трещин в стенах.

— Цирцея! — зову я.

— Привет, Джемма! — отвечает она, и мое имя эхом разносится по пещере.

— Я знаю, что ты заключила договор с существами Зимних земель. Ты все это время была в союзе с ними. Но теперь у меня есть кинжал, и я все расставлю по своим местам.

Тихо, слышно только, как капает вода.

— Ты отрицаешь, что хотела завладеть силой?

— Я никогда этого не отрицала, — говорит она, и в ее голосе нет прежней мягкой осторожности. — Ты нашла кинжал?

— Нашла, и верну его Евгении, и все ваши заговоры против меня превратятся в ничто, — отвечаю я. — Вильгельмина Вьятт пыталась меня предостеречь. Вы с ней были очень близки — Бригид мне все рассказала. А Вильгельмина говорила доктору Ван Рипплю, что ее предала сестра — «чудовище», так было сказано. Я не вижу никого другого, кому подходило бы это описание. Она доверяла тебе. Как и моя мать. Как и я какое-то время. Но больше этого нет.

— И что ты сделаешь теперь?

— То, что давно следовало сделать. Лесной народ уже идет сюда, чтобы заключить союз вместе с хаджинами. Мы соединим руки. Я верну магию в сферы и свяжу ее. А ты умрешь.

Плеск, отчетливый, сильный, доносится из колодца. Движение. Из ограды выпадает камень, вода льется ручьем. Потом вылетает еще один камень, и еще один, а затем, как левиафан из глубин, из колодца поднимается Цирцея, розовая и живая.

— Но как…

— Я теперь — часть этого мира, Джемма. Как твоя подруга Пиппа.

— Но ты была заперта…

Я умолкаю.

— Сначала я заставила тебя дать магию колодцу, чтобы пить из него. Я воспользовалась ею, чтобы отбросить камни. Но на самом деле я отогнала смерть в тот день, когда ты впервые даровала мне магию — отдала по собственной воле. Мне только это и нужно было, чтобы стать свободной.

Я передвигаю ножны с кинжалом, висящие на талии, — так, чтобы Цирцея не могла их увидеть.

— Тогда почему ты не вышла на свободу раньше?

— Мне нужно было больше магии, — отвечает она, перешагивая через сломанную стену. — А я терпелива. И это — награда за то, что мне пришлось пройти через такие большие разочарования.

Я отступаю на шаг.

— Я возлагала на тебя куда больше надежд, Джемма. Ты слишком беспомощна. Мне нужно самой увидеть Дерево Всех Душ.

— Я тебе не позволю, — говорю я, и магия вновь нарастает во мне. — Я достаточно уже потеряла сегодня.

Я изо всех сил швыряю магию вперед — и Цирцея отлетает и растягивается на полу.

Задыхаясь, она поднимается на ноги.

— Неплохо получилось.

Я взмахиваю рукой над камнями и заставляю их стремительно помчаться к ней. Но она останавливает их в нескольких дюймах от лица, и камни падают на пол и разлетаются осколками.

— Твоя сила производит впечатление, Джемма. Как бы мне хотелось по-настоящему подружиться с тобой, — говорит она, пока мы кружим возле друг друга.

— Ты неспособна на настоящую дружбу, — огрызаюсь я.

Я протягиваю руку к обломку камня, но от жеста Цирцеи он превращается в змею. Я быстро бросаю его.

— Да не поддавайся ты импульсам, Джемма! Думай! Хотя бы в этом Орден был прав.

— Не указывай мне, что делать!

Я превращаю созданную Цирцеей змею в кнут, который хлещет ее по спине.

Она вскрикивает от боли, ее глаза превращаются в сталь.

— Я вижу, ты в конце концов заглянула в те темные углы.

— Тебе ли не знать. Это же ты напихала туда всякой дряни.

— Нет, я только помогла тебе ее увидеть, — возражает Цирцея.

Я вынуждаю ее упасть на колени ударом магической пятки.

— Джемма!..

Это голос Картика. Я оглядываюсь и вижу его лежащим на полу. Лицо Картика залито кровью.

Забыв о Цирцее, я бросаюсь к нему.

— Это она сделала? Но как…

Он смеется.

— Осторожнее!

И тает у меня на глазах; это всего лишь иллюзия. Я оборачиваюсь — и Цирцея освобождает свою силу, прижимая меня к стене.

— Я ведь тоже исследовала твои темные углы, Джемма.

Я пытаюсь сопротивляться, но магия вышла из-под моей власти. Она навалилась на меня, я ничего не могу рассмотреть отчетливо. Рядом с Цирцеей стоит отец, взгляд устремлен вперед, в руке зажата бутылочка с опиумом. Я вижу Фелисити, Пиппу и Энн, они танцуют в хороводе — без меня. Вижу Тома, полностью подпавшего под влияние лорда Денби. Я закрываю глаза, чтобы прояснить зрение, но этот вечер обрушил на меня слишком многое. Я вся дрожу. Я даже не в силах позвать Ашу. Я ничего не могу, я в руках Цирцеи…

— Это не та битва, какую ты можешь выиграть, Джемма. Победа за мной. Я иду в Зимние земли, чтобы завершить начатое. Но я напомню о тебе Евгении Спенс.

— Я убью тебя… — шепчу я.

Я снова пытаюсь призвать магию, и опять голову заполняют видения. Цирцея вытаскивает кинжал из ножен, и на мгновение я осознаю, что она убьет меня им.

— Спасибо за это, — шепчет она.

Цирцея отпускает меня, и я падаю на пол, дрожа. Она опускается рядом со мной на корточки, у нее теплые глаза и печальная улыбка.

— Бывают моменты, когда мне хочется вернуться назад и изменить свою жизнь. Сделать другой выбор. Если бы оно так и было, мы с тобой, возможно, встретились бы как совсем другие люди, в другой жизни.

Она мягко гладит меня по волосам, а я не в состоянии уклониться от ее прикосновения. И я не могу понять, то ли это действует магия, то ли просто моя потребность в ласке.

— Но прошлое изменить невозможно, и мы вынуждены нести с собой наш выбор, вперед, в неведомое. Мы можем только двигаться вперед. Ты помнишь, что я говорила тебе там, в школе Спенс? Кажется, целая вечность прошла с тех пор, правда?

Краем глаза я продолжаю видеть отца и остальных. Они смотрят на меня с неодобрением. А потом рассыпаются в клочки и превращаются в клубок змей.

— Я бы на твоем месте была поосторожнее с магией, Джемма. Потому что мы разделили ее между собой. Она изменилась… и сами сферы изменились, и теперь уже нельзя сказать, что ты можешь вызвать своими действиями.

Цирцея ласково целует меня в щеку.

— До свидания, милая Джемма. Не будь дурочкой, не ходи за мной. Это добром не кончится.

Она проводит надо мной ладонью, и я погружаюсь в холодную тьму. Я смутно ощущаю, как плетусь мимо Аши, через маковые поля, тело горит, ум как будто не принадлежит мне. Все вокруг кажется игрой теней на стене. Амар на белом коне, за ним — отряд призраков в плащах из кричащих душ. Я шарахаюсь от этого видения — лишь для того, чтобы очутиться в объятиях Саймона. «Потанцуйте со мной, Джемма», — настаивает он, и я танцую, пока у меня не начинает кружиться голова, и мне отчаянно хочется вырваться. Я пытаюсь освободиться — и тут появляется Пиппа, держащая в руках мертвого кролика; с ее губ стекает кровь.

У камней рядом с тайной дверью я в ужасе вижу, что все до единого изображения почитаемых женщин исчезли, а опустевшие постаменты заплетены сорняками. Я возвращаюсь на бал, вливаюсь в маскарадное веселье. Я плохо себя чувствую. Слишком много магии.

— Я слышу ваши мысли, — шепчу я гостям, и маски не могут скрыть их смущение, их презрение.

В открытое окно влетает ворона, и в мгновение ока превращается в того высокого бродячего актера, который вел представление для нас на лужайке за школой. Я моргаю — и вижу обведенные сурьмой глаза Макового воина. Он усмехается мне и растворяется в толпе.

Я отчаянно мчусь за ним, попутно цепляясь за платье какой-то женщины.

— Простите, — бормочу я.

Я вижу его. Кольчуга. Маска с черными перьями. Он берет за руку какую-то леди и ведет ее из бального зала в большой холл, где я теряю их обоих. Их нет среди фей, чертенят и хищных птиц, собравшихся здесь.

Колонна наполняется жизнью. Одно из существ, запертых в ней, вырывается на свободу и опускается на плечо Сесили. Я вижу, как трепещут ее ресницы, когда существо облизывает ее шею.

— Убирайся! — кричу я, пугая Сесили.

— Ты просто невыносимая девушка! — фыркает она.

Наверху, на потолке, светящееся крылатое существо прикладывает палец к губам. Я дважды моргаю, но фея по-прежнему там.

— Это все не настоящее! Все! Это она сотворила со мной такое!

Я слышу собственный смех — скорее похожий на хриплое хихиканье ведьмы, — и это меня пугает. Я тянусь к кинжалу и вспоминаю, что он исчез.

— Она его забрала, — говорю я вслух.

— Тс-с! — тихо произносит фея.

Меня охватывает теплом. Я чувствую себя так, словно выпила сладкого вина. Голова становится тяжелой. Голоса гостей превращаются в длинные бархатные нити звуков, слишком мягкие, чтобы их разобрать. Я улавливаю только царапающий шепот крошечных существ. Их голоса — резкие, как скрип ножа по камню, и каждое слово высекает искру.

«Жертва, жертва, жертва…»

— Оставьте меня в покое! — кричу я, и гости таращатся на девушку, сошедшую с ума.

— Я слыхал, что у вас нынче вечером какие-то неприятности случились, мисс, — говорит Фоулсон.

Мой брат, лорд Денби, бабушка, Мак-Клити и Найтуинг, Бригид — все они стоят рядом с ним, на их лицах написана тревога. Или ненависть. Мне сейчас трудно понять.

— Со мной все в порядке! — протестую я.

Но разве меня не предупреждали? «Она — обманщица. Вильгельмина боялась ее — а она мало чего боялась. Опасайся рождения мая».

Бригид кладет ладонь мне на лоб.

— Бедное дитя, она же вся горит!

— Где отец? — испуганно спрашиваю я.

— Не тревожьтесь, дорогая. — Губы лорда Денби шевелятся под маской лисицы. — Мою карету уже подали. Мы с вашим братом доставим вашего отца в Лондон, и там доктор Гамильтон сразу же им займется.

— Немедленно в постель! — решительно произносит миссис Найтуинг.

В ее глазах — искренняя забота, и мне хочется рассказать ей все.

Фоулсон берет меня под руку с одной стороны, Бригид — с другой, они ведут меня вверх по лестнице. Лорд Денби по-отцовски обнимает за плечи моего брата… это как раз то, чего всегда не хватало Тому.

«Беги, Том!» — думаю я, но слова умирают в моей голове.

Я едва волочу ноги, и потому Фоулсон подхватывает меня и несет. Далеко внизу я вижу Макового воина, который уводит свою леди-фею за дверь, в лес. Бригид раздевает меня, укрывает одеялом, как ребенка. Мне приносят стакан какого-то питья, которое согревает изнутри и нагоняет сон. Я не в силах выговорить ни слова.

Но я поднимаюсь и подхожу к окну. Воздух полон тепла и весенних ароматов, и я глубоко вдыхаю его, как будто только он и обладает силой помочь мне. И вижу новых темных птиц.

Что-то белое мелькает между деревьями, и мне кажется, что я вижу на лужайке Пиппу, идущую к школе, как при жизни. Она бледна, как луна, и неуловима, как истина. Нет, никого там нет. «Пожалуйста, помоги мне», — прошу я, хотя и не верю в седобородого бога, творящего правосудие над нечестивцами и награждающего праведников. Я повидала злодеев, оставшихся безнаказанными, и видела страдания, доставшиеся тем, кто не может выдержать нового бремени. Да если бы такой бог и существовал, не думаю, что я заслужила бы его внимание. Но на одно мгновение, когда я вдруг увидела мою умершую подругу, плывущую через лужайку за школой как падающая звезда, я вдруг захотела поверить в возможность подобного утешения, потому что мне страшно.

Голова пылает. Я забираюсь под одеяло и крепко закрываю глаза, прислушиваясь к биению сердца, к предостерегающему гудению крови. Я делаю то единственное, что в моих силах. Я твержу себе, что все это не на самом деле.

«Ты не реальна, Пиппа Кросс. Я не вижу тебя; следовательно, тебя здесь нет». Да. Отлично. Просто отлично. Если это иллюзия, она не продержится долго.

Не открывая глаз, я напевно бормочу: «Я не вижу тебя…» Это вызывает у меня смех, и от собственного хихиканья я заново пугаюсь. «Прекрати, Джемма, пока не сошла с ума!»

А может, я давно уже сумасшедшая?

Но вот поднимается занавес сна, и на сцене начинается представление сновидений. Вильгельмина Вьятт водит руками по грифельной доске. Мой отец смеется, он счастлив — и мой отец на полу, обвиняюще смотрит на меня. Народ Филона, готовящий оружие. Горящий Храм. Поцелуй Картика. Бело-голубые глаза Пиппы. Армия, с грохотом несущаяся по черным пескам и костям Зимних земель. Я перед портретом Евгении Спенс. Лианы Зимних земель все теснее обвивают шеи и тела тех потерянных душ, что готовы к пожертвованию. У них серые лица. И я вижу Цирцею, решительно идущую сквозь толпу тварей к Дереву Всех Душ.

Я просыпаюсь от какого-то звука. В комнате что-то есть. В углу светится нимфа. Она поймала мышь и беспечно перебрасывает ее из руки в руку.

— Что, беспокоишься?

Ее смех — как треск ломающихся косточек.

— Все пришло в движение. Ты не можешь это остановить. Пришел день принесения жертвы.

— Кыш! Замолчи!

Ее шепот спиралью обвивается вокруг меня. Она берет мышь за хвост. Крошечные коготки зверька хватаются за воздух. Мышь пытается извернуться и удрать.

— Так долго, мы ждали так долго, так долго… А теперь она освободится, и мы все — тоже. Потому что именно такова сделка, заключенная давным-давно. Наши души — в обмен на другую.

Я зажимаю уши.

— Прекрати!

— Как пожелаешь, — говорит фея.

Она открывает рот — и с силой впивается зубами в шею мыши.

Я резко просыпаюсь, мокрая от пота. Ночная рубашка липнет к телу, словно у меня лихорадка. Я осторожно всматриваюсь в темноту, давая глазам приспособиться, и когда комната принимает привычные очертания, я понимаю, что на этот раз действительно не сплю. В окно стучит дождь, все тело болит. Я слаба, как новорожденный котенок. И я не слышу сопения Энн.

— Энн? — окликаю я подругу.

Ее нет в постели, и я ощущаю всем сердцем, что она отправилась в сферы вместе с Фелисити.

Я должна пойти за ними. Я с трудом спускаюсь по лестнице, в кухню, чтобы выйти на лужайку, к тайной двери. От резкого стука в окно я подпрыгиваю. Снаружи слишком темно, чтобы разобрать, кто там стоит, да я, по правде говоря, боюсь посмотреть. Стук повторяется. Оконное стекло затуманено. Я прижимаю к нему ладони и всматриваюсь в ночь. Снаружи к окну придвигается Итал, пугая меня. Итал! Я бегу к кухонной двери, открываю ее. Итал стоит на пороге под проливным дождем. Выглядит он мрачно.

— Итал! Где ты был? Что случилось?

— Картик. Они его забрали. Ты должна его спасти.

— Кто его забрал?

— Некогда объяснять. Надо идти.

Я думаю об Энн и Фелисити, ушедших в сферы.

— Но я должна…

Итал протягивает мне мокрый обрывок плаща Картика. На нем выжжен знак братства Ракшана. Фоулсон.

— Я готова, — говорю я.

Если я верну Картика, он поможет мне найти подруг. Я под дождем спешу за Италом туда, где ждет Фрея. Ноги у меня слабы, я раз-другой спотыкаюсь. Глаза Итала так сильно окружены тенями, что кажутся пустыми.

— Где ты был? — спрашиваю я. — Мать Елена очень беспокоилась.

— Те люди за мной пришли.

— Рабочие Миллера? Ты должен сообщить инспектору Кенту! Он с ними быстро разберется, — говорю я, взбираясь на спину Фреи.

— Потом. Сейчас мы должны спешить за Картиком.

Он вскакивает на лошадь позади меня, и я спиной ощущаю холод. Легким ударом пятки Итал заставляет лошадь тронуться с места, мы скачем куда-то. Дождь заливает лицо, насквозь пропитывает волосы, пока мы несемся через лес и поворачиваем к озеру. Лошадь внезапно останавливается, чего-то испугавшись. Она громко ржет, топчется у самой воды, что-то почуяв.

— Фрея, kele! — приказывает Итал.

Но лошадь не трогается с места. Она топает копытом по земле и принюхивается к воде, как будто ищет что-то потерянное.

Цыган резко дергает поводья, и Фрея набирает скорость, пока не переходит на полный галоп, мое сердце колотится в такт ударам копыт по дороге. Я ощущаю на шее дыхание ночи. Лишь редкие вспышки молний освещают путь перед нами.

Мы поворачиваем к кладбищу. Небо злобно кипит молниями и громом. Фрея пробирается между могильными камнями. Копыта проваливаются в грязь, и я оказываюсь слишком близко к острому краю высокого надгробия. Я вскрикиваю и цепляюсь за рубашку Итала, а он направляет лошадь на травянистую тропу, и Фрея переходит на медленный шаг.

— Куда это мы едем? — кричу я.

Буря разыгрывается все сильнее. Она ослепляет меня, мне приходится нагнуть голову, чтобы уберечь от воды глаза. Итал что-то отвечает, но я не слышу его за шумом дождя.

— Что ты сказал? — переспрашиваю я.

Он как будто что-то напевает или молится. Нет, он что-то ритмично начитывает. Слова прорываются сквозь ветер и дождь, наполняя меня леденящим ужасом.

— Жертва, жертва, жертва…

Клочок ткани в руке превращается в змею. Я визжу, и змея рассыпается в прах. Перед нами по обе стороны открытой могилы высятся горки земли. Итал направляет Фрею прямо туда. Я бью его локтем, но он не останавливается. Изо всех сил я отталкиваюсь от лошадиной спины. Я падаю на мокрую землю, сильно ударившись, — как раз в тот момент, когда Фрея отчаянно ржет и проваливается в могилу. Но я не слышу, чтобы она упала на дно ямы.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, мышцы едва слушаются. Ноги ноют, а плечи и левая рука и вовсе охвачены нестерпимой болью. Дрожа, я подбираюсь к надгробию, заглядываю за него… земля выглядит такой, как ей и следует быть, это обычная могила.

Я отшатываюсь, истерически смеясь, и мне хочется проснуться в собственной постели, но ничего не получается.

— Ты скоро проснешься, Джемма, — говорю я себе, шагая через темное кладбище. — Ты просто спой что-нибудь, чтобы успокоиться. «Раз девица в Линкольншире продавала миску мидий…»

Я прохожу мимо какого-то надгробия. «Возлюбленной супруге».

— «Продавала миску мидий…»

Грохочет гром. У меня стучат зубы.

— «Продавала миску мидий…»

Что-то перегораживает мне дорогу. Вспышка молнии раскалывает небо, освещает Итала. Там, где должны быть глаза, — две глубокие черные ямы.

— Жертва… — говорит он.

Я не в силах двинуться, не в силах думать. Ноги примерзли к земле от страха. Я пытаюсь вызвать магию, но я измождена и испугана, и магия не откликается. В голове гудит оглушающий голос: «Беги, беги, беги, Джемма!»

И я бросаюсь бежать изо всех сил, мчусь сквозь лабиринт могильных камней, а небо снова и снова взрывается громом. Краем глаза я вижу, как Итал исчезает за мраморным ангелом и возникает по другую его сторону. Он догоняет меня. Моя ночная рубашка насквозь промокла. Она бьет меня по и без того слабым ногам, своей тяжестью замедляя бег. Я подбираю подол до самых коленей, чтобы бежать быстрее. Итал уверенно движется за спиной. Когда я добираюсь до озера, каждый вздох отзывается в легких как удар острием бритвы.

Но наконец я вижу это: за деревьями встает силуэт школьного здания с затейливыми шпилями. Однако в нем мне чудится что-то странное. Я не могу понять, что именно. Я могу только бежать. Яркий луч лунного света вдруг раздвигает облака.

Крыша пуста. Горгульи исчезли. Они исчезли, и я чувствую, что земля ускользает из-под ног. Итал приближается, сокращая расстояние между нами, и я бегу дальше. Легкие готовы вот-вот лопнуть.

Что-то падает на землю позади меня, тяжело, как камень, врезавшийся в траву. Я с головы до ног леденею от страха. Мне бы оглянуться и посмотреть, но я не могу. Я не могу дышать. Какой-то скребущий звук. Как когти по камню. Низкое рычание доносится сзади. «Не оборачивайся, Джемма. Если не обернешься — это не станет реальностью. Закрой глаза. Считай до десяти. Один. Два. Три». Выглядывает полная луна. Тени вырастают, они куда выше, чем моя тень на дорожке. А потом распахиваются гигантские крылья…

Голова пуста, как воздушный шар. Я вот-вот потеряю сознание.

— «Раз девица… в Линкольншире… продавала… миску мидий…»

Громкий пронзительный крик рассекает ночь. Горгулья взлетает — и с чудовищным ударом приземляется на дорожке передо мной, отрезая путь к бегству. Я падаю на колени при виде огромной каменной крылатой твари, возвышающейся надо мной. Ее лицо — страшная ожившая маска, рот растянут в отвратительной улыбке, когти длинные, как мои ноги, и острые. Крик застревает у меня в горле. Тварь визжит, и ее когти крепко сжимаются вокруг моей талии. Меня окружает чернота.

— Держись крепче, — приказывает горгулья мрачным голосом.

Меня окатывает новая волна страха. А она прижимает меня к себе — и мы летим.

Я цепляюсь за чудовищные когти. И у меня появляется время, чтобы осознать, что происходит. Горгулья не желает мне зла. Она хочет меня защитить. Небо заполнено крылатыми существами. Они визжат и рычат. Эти звуки оглушают меня, но я не решаюсь зажать уши. Воздух стремительно омывает мокрую рубашку и влажную кожу. Я дрожу. Мы летим над верхушками деревьев и мягко опускаемся на крышу школы Спенс.

— Не смотри, — советует горгулья.

Но я не в силах отвести взгляд. Внизу другие горгульи окружают Итала. Они подхватывают его, поднимают над землей и несут к озеру.

— Что они с ним сделают? — спрашиваю я.

— То, что должны.

Горгулья не слишком разговорчива, и я не решаюсь расспрашивать дальше. Вот только еще один вопрос…

— Кто ты?

— Я — страж ночи, — отвечает горгулья, и я вспоминаю рисунок Вильгельмины. — Мы многие века защищали таких, как ты, когда завеса между мирами не была запечатана. А теперь печать сломана. Эта земля снова пленена магией. Но я боюсь, что нам не уберечь тебя от того, что уже началось.

Небо чернеет, заполнившись крыльями. Над головой кружат горгульи, накрывая меня своей тенью. Потом они мягко снижаются и садятся на крышу легко, как ангелы. Подходит горгулья с мордой дракона.

— Дело сделано, — рычит она. — Он вернулся в мир мертвых.

Горгулья, спасшая меня, кивает.

— Но он не последний, мы увидим и других таких. Они вернутся, и они будут сильнее.

Розовая полоска появляется на восточном горизонте. Горгульи занимают обычные места на краю крыши и снова превращаются в камни.

— Я сплю, — шепчу я. — Все это только сон.

Главная горгулья расправляет крылья, и меня окружает темнота. Ее голос глубок, как само время:

— Да, ты спишь. Но пришла пора пробуждаться.

Я открываю глаза. Надо мной — привычный потолок. Я слышу тихое посапывание Энн. Я в своей спальне, как тому и следует быть. Едва начинает светать. Я сажусь, и все тело ноет от усилия. В лесу поднимается громкий шум. Полуодетые девушки выскакивают из спален, чтобы узнать, что происходит. В предутреннем тумане цыгане с фонарями в руках столпились у озера. Слышны их горестные крики.

Теперь я вижу. Итал лежит в воде лицом вниз, он утонул. Так вот почему Фрея останавливалась у озера, почему она выглядела такой встревоженной. Она знала, что хозяин мертв, а то, что сидит на ее спине — лишь видимость жизни, дьявольский посланец Зимних земель, пришедший для того, чтобы похитить меня.

Нет. Нет, всего этого не было. Это лишь мое воображение. Или сон. Мертвый цыган не приходил, чтобы утащить меня. Я не летала в когтях горгульи.

Я смотрю вверх в поисках подтверждения своим мыслям. Горгульи сидят на краю крыши, молчаливые и слепые. Я поворачиваю голову так и эдак, но они не меняются. «Конечно, не меняются. Они же каменные, глупая девчонка!» Я хихикаю. И привлекаю к себе внимание толпы, потому что заливаюсь хохотом, пока они вытаскивают из озера покойника.

И Картик тоже там, он в полном порядке. Он смотрит на меня с беспокойством.

Мужчины накрывают тело Итала курткой.

— Вы должны разжечь костер, — говорит мать Елена. — Сжечь его. Все сжечь.

 

Глава 55

Просто удивительно: при том, что в лесном озере утонул человек, что должно бы послужить главной темой разговоров в школе, девушки обсуждают мое поведение. За завтраком они умолкают, когда я прохожу мимо, и провожают меня взглядами, как стервятники, высматривающие падаль. Я сажусь за стол, и девушки рядом со мной мгновенно замолкают. Как будто я — сама Смерть, держащая наготове косу.

Я слышу, как они перешептываются:

— Спроси ее!

— Нет, ты!

Наконец Сесили откашливается.

— Как ты себя чувствуешь, Джемма? — произносит она с фальшивым сочувствием. — Я слышала, у тебя была ужасно сильная лихорадка.

Я молча сую в рот ложку овсяной каши.

— Это правда? — допытывается Марта.

— Нет, — отвечаю я. — Просто я обессилела от избытка магии. И от лжи и тайн, которыми набито это место, точно так же, как камнями и известкой.

Они от изумления разевают рты, потом слышится неуверенное хихиканье. Фелисити и Энн смотрят на меня с тревогой. А я уже не хочу есть. Я отодвигаю стул и выхожу из столовой. Миссис Найтуинг смотрит на меня, но не пытается остановить. Как будто знает, что это безнадежно.

Днем Фелисити и Энн приходят навестить меня. Их любопытство перевешивает гнев. Фелисити достает из кармана горсть ирисок.

— Вот, бери. Я подумала, тебе это пригодится.

Я равнодушно разрешаю им сесть на край кровати.

— Вы ночью ходили в сферы?

Глаза Энн округляются. Просто удивительно, как она может быть такой хорошей актрисой и такой никудышной лгуньей.

— Да, — кивает Фелисити, и я благодарна ей за честность. — Мы танцевали, и Энн пела, и нам было так весело, что я бы ничуть не расстроилась, если бы мы вообще не вернулись обратно. Там просто как в раю!

— Но нельзя жить в раю вечно, — говорю я.

Фелисити снова прячет ириски в карман.

— Ты не можешь запретить нам бывать в сферах, — говорит она, вставая.

— Все изменилось. Цирцея завладела кинжалом, — говорю я и рассказываю им все, что запомнила из событий прошедшей ночи. — Я больше не смогу удерживать магию. Нам необходимо заключить союз и отправиться за Цирцеей.

Лицо Фелисити затуманивается.

— Ты обещала, что не отдашь магию до нашего светского дебюта. Ты обещала помочь мне!

— Ты можешь справиться и сама, у тебя осталось достаточно магии…

— А если не смогу? Я окажусь в ловушке! Прошу тебя, Джемма! — умоляет Фелисити.

— Мне очень жаль, — отвечаю я, тяжело сглатывая. — Тут ничего не поделаешь.

Вспышка Фелисити угасает, и я обнаруживаю, что ее спокойствие пугает меня куда сильнее, чем гнев.

— Ты в любом случае не одна владеешь теперь магией, Джемма, — напоминает она. — У Пиппы тоже есть сила, и она растет. И если ты не хочешь мне помочь, то она поможет, я знаю.

— Фелисити… — хрипло произношу я.

Но она не желает слушать. Она уже за дверью, и Энн спешит за ней.

День выдается неожиданно холодным, будто зима в последний раз протягивает руку к природе, перед тем как землей завладеет лето. Приезжает инспектор Кент, чтобы выяснить причину смерти Итала. Его люди прочесывают весь лес в поисках свидетельств преступления, но ничего не находят. Фантомы не оставляют следов. Мистера Миллера извлекают из паба и подвергают допросу, хотя он и твердит о своей невиновности, настаивая на том, что во всем виноваты призраки, блуждающие в лесу за школой Спенс.

Картик оставил призыв — красный лоскут — на ветке ивы под моим окном, вместе с запиской: «Встретимся в церкви».

Я проскальзываю в пустую церковь и внимательно смотрю на ангела с головой горгоны.

— Я больше тебя не боюсь. Я понимаю, что ты хотел мне помочь, защитить меня.

Мне отвечает низкий голос:

— Иди вперед и побеждай.

Я подпрыгиваю. Из-за кафедры появляется Картик.

— Извини, — говорит он с глуповатой улыбкой. — Я не хотел тебя пугать.

Он выглядит так, словно не спал несколько суток. Мы с ним сейчас под стать друг другу — лица вытянулись, глаза провалились. Картик проводит пальцами по спинке скамьи.

— Ты помнишь, как я в первый раз напугал тебя здесь?

— Конечно, помню. И ты потребовал, чтобы я закрыла свой ум перед видениями. Мне следовало тебя послушаться. Я не гожусь для всех этих дел.

Он прислоняется к краю скамьи, сложив на груди руки.

— Нет, это не так.

— Ты просто не знаешь, что я натворила, иначе бы так не говорил.

— Так почему бы не рассказать мне все?

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем слова пробираются через мои раны. Но они все же выходят наружу, и я не щажу себя. Я рассказываю Картику все, и он внимательно слушает. Я боюсь, что он возненавидит меня в итоге, но когда я умолкаю, он лишь кивает.

— Скажи что-нибудь, — шепчу я. — Пожалуйста…

— Предостережение касалось рождения мая, — говорит он задумчиво. — Теперь, полагаю, мы знаем, что оно означало. Мы пойдем за ней.

Я улыбаюсь, потому что поняла: он слушал очень внимательно.

— Да, но если я так уж увязла в этой магии, то, боюсь, я слишком крепко соединена с Цирцеей, с Зимними землями. Потому-то я и свихнулась прошлой ночью.

— Тем больше причин остановить ее, — говорит Картик. — Может быть, она еще не привязала силу Евгении к дереву. Мы можем еще спасти сферы.

— Мы?

— Я не сбегу снова. Это не для меня. Не моя судьба.

Он берет меня за подбородок и заставляет поднять голову, и я сама целую его, первая.

— Я думала, ты перестал верить в судьбу, — напоминаю я.

— Но я не перестал верить в тебя.

Я невольно улыбаюсь. Как мне нужна его вера!

— Ты не думаешь…

— Что? — бормочет он, уткнувшись лицом в мои волосы.

У него такие теплые губы…

— Как ты думаешь, если бы мы остались в сферах, мы могли бы быть вместе?

— Нам предстоит жить в этом мире, Джемма, к добру это или к худу. Так что бери от него, что сможешь.

И я притягиваю его к себе.

После нескольких недель лихорадочной подготовки к костюмированному балу школа Спенс похожа на шар, из которого выпустили весь воздух. Разобраны декорации. Костюмы упакованы в папиросную бумагу, пересыпаны камфорой, хотя некоторые из младших девочек никак не хотят с ними расставаться. Они желают как можно дольше быть принцессами и феями.

Но другие ученицы уже обсуждают следующий праздник, терзая мадемуазель Лефарж расспросами о предстоящем венчании.

— Вы наденете бриллианты? — спрашивает Элизабет.

Мадемуазель Лефарж розовеет.

— Ох, боже… нет! Они слишком дорогие. Хотя мне подарили прекраснейшее жемчужное ожерелье, чтобы я надела его на свадьбу.

— А где вы проведете медовый месяц? — интересуется Марта. — В Италии? Или в Испании?

— Мы планируем совершить скромную поездку в Брайтон, — отвечает мадемуазель Лефарж, и девушки глубоко разочарованы.

Моего плеча касается Бригид.

— Вас зовет миссис Найтуинг, мисс, — с сочувствием говорит она, и я боюсь спросить, чем вызвана ее особая доброта.

— Да, спасибо, — отвечаю я.

Я иду следом за Бригид к обитой плотной тканью двери строгого, степенного убежища нашей директрисы. Единственное яркое пятно в нем — букет диких цветов в стоящей на углу стола вазе; они бесцеремонно роняют лепестки.

Миссис Найтуинг указывает мне на стул.

— Как вы сегодня себя чувствуете, мисс Дойл?

— Гораздо лучше, — отвечаю я.

Она перекладывает нож для разрезания бумаги, переставляет чернильницу — и у меня начинает быстрее биться сердце.

— А в чем дело? Что случилось?

— Вам пришла телеграмма от вашего брата, — говорит директриса, протягивая мне листок.

«ОТЕЦ ОЧЕНЬ БОЛЕН ТОЧКА ВСТРЕЧУ ТЕБЯ ПОЕЗДОМ НА ВИКТОРИИ ТОЧКА ТОМ»

Я смаргиваю слезы. Я не должна была давить на него так. Он не был готов к правде, а я обрушила ее на него, и теперь мне страшно, что я нанесла ему рану, от которой он уже не сможет оправиться полностью.

— Это я виновата, — говорю я, роняя листок на письменный стол.

— Ерунда! — рявкает миссис Найтуинг, и это как раз то, что мне нужно: хороший удар по шее. — Я пришлю Бригид помочь вам собраться. Мистер Гус отвезет вас на станцию к первому утреннему поезду.

— Спасибо, — бормочу я.

— Я всей душой с вами, мисс Дойл.

И я понимаю, что миссис Найтуинг говорит это искренне.

На долгом пути обратно в комнату ко мне подбегает Энн, едва дыша.

— Что еще? — спрашиваю я, видя, как она встревожена.

— Фелисити, — выдыхает Энн. — Я пыталась ее образумить. Только она не желает слушать.

— О чем ты?

— Она отправилась в сферы. Решила остаться с Пиппой, — объясняет Энн. — Навсегда.

 

Глава 56

Мы стоим перед наполовину законченным восточным крылом. В листве деревьев подмигивают светлячки, и мне приходится присмотреться получше, чтобы убедиться: это действительно всего лишь безобидные насекомые. Ведущий в сферы коридор холоднее обычного, и я прибавляю шагу. Когда мы выходим на склоне холма, я ощущаю: что-то не так. Все кажется слегка сероватым, как будто сюда добрался лондонский туман.

— Чем это пахнет? — спрашивает Энн.

— Дымом, — отвечаю я.

Вдали небо пересекает большой черный столб дыма. Он поднимается с горы, где находятся Храм и Пещера Вздохов, где живут хаджины, неприкасаемые.

— Джемма? — вопросительно произносит Энн, с испугом глядя на меня.

— Бежим! — кричу я.

Мы мчимся к маковым полям. На нас дождем сыплется пепел, покрывая кожу тонким серебристо-серым слоем. Кашляя, мы взбираемся на гору. Тропа будто кровоточит, усеянная смятыми цветками мака. Энн едва не спотыкается о тело какого-то неприкасаемого. Потом мы видим еще тела. Обугленные трупы лежат вдоль тропы, ведущей к тлеющему Храму. Аша, пошатываясь, выходит с пожарища.

— Леди Надежда…

Она чуть не падает на меня, и я тащу ее к камням, туда, где в воздухе меньше пепла.

— Аша! Аша, кто это сделал? — зло спрашиваю я.

Она бессильно опускается, кашляя. Опаленное оранжевое сари ложится вокруг нее, как сожженное оперение волшебной птицы.

— Аша! — кричу я. — Скажи мне!

Она смотрит мне прямо в глаза. Ее лицо покрыто черными пятнами.

— Это… это лесной народ.

С реки меня окликает горгона. Мы с Энн ведем Ашу на корабль, подаем ей воды, и она пьет, как человек, чью жажду никогда не утолить. Я трясусь от гнева. Я не верю, что Филон и лесные жители могли сотворить подобное. Я всегда считала их мирными существами. Возможно, в конце концов жрицы Ордена были правы, и магию нельзя делить между местными племенами.

— Расскажи мне, как все это произошло, — прошу я.

— Они пришли, когда мы спали. Они просто хлынули на гору. Нам некуда было бежать. Один из них бросился с факелом к Храму. «Это за Креостуса!» — кричал он. И Храм сгорел.

— Так это была месть?

Аша кивает, отирая лицо промокшим краем сари.

— Я говорила им, что мы не причастны к убийству кентавра. Но они не поверили. Они были полны решимости. Они явились, чтобы воевать, и их невозможно было остановить.

Она прижимает к губам дрожащие пальцы и смотрит на горящий Храм. Там, где огонь добрался до маковых полей, поднимаются спирали красного дыма.

— Но мы ведь ни о чем не просили. Это не наш путь.

Я обнимаю ее за плечи.

— Ваш путь необходимо изменить, Аша. Пришло время потребовать всего.

Мы выстраиваем хаджинов в несколько линий, передаем ведра с водой наверх до тех пор, пока не гасим, насколько можем, пламя.

— Почему бы тебе не исправить все с помощью магии? — спрашивает меня какой-то мальчик-хаджин.

— Боюсь, сейчас это не лучший способ, — отвечаю я, глядя на тлеющий Храм.

— Но ведь магия могла бы все восстановить? — настаивает мальчик, и я вижу, как отчаянно хочется ему верить, как он хочет, чтобы я взмахнула рукой над его разрушенным домом и сделала все как прежде.

Мне и самой хочется, чтобы это было возможно.

Я качаю головой и передаю дальше ведро с водой.

— Магия может не все. Многое зависит только от нас самих.

Потом горгона везет нас сквозь золотистый занавес к острову, где живет лесной народ. Все племя выстроилось вдоль берега с угрожающим видом, лесные существа держат наготове недавно сооруженные копья и луки. Горгона держится на безопасном расстоянии от берега — достаточно близко для того, чтобы меня могли услышать, и достаточно далеко для того, чтобы вовремя сбежать. Филон подходит к самой кромке воды. Его плащ из листвы переливается оранжевым, золотым и красным. Высокий воротник пылает вокруг длинной шеи.

— Тебе здесь не рады, жрица, — кричит Филон.

— Я только что была в Храме. Вы сожгли его!

Филон величественно выпрямляется.

— Да, это так.

— Но почему? — спрашиваю я, потому что не могу придумать вопроса лучше.

— Они лишили жизни одного из нас! Почему ты отказываешь нам в правосудии?

— А вы в ответ убили двадцать хаджинов? И это ты называешь правосудием?

Аша с трудом поднимается на ноги. Она цепляется за поручни, чтобы не упасть.

— Мы не убивали кентавра!

— Это ты так говоришь, — ревет Филон. — А кто тогда это сделал?

— Поищите среди своих, — уклончиво отвечает Аша.

Неела швыряет в нашу сторону камень. Он падает в воду, поднимая фонтан брызг, неподалеку от корабля.

— С нас довольно вашей лжи! Убирайтесь!

Она бросает второй камень, и он чуть не попадает в меня, приземляясь на палубу. Я, поддавшись порыву, хватаю этот обломок скалы, и рука ощущает его солидный вес.

Аша удерживает мою руку.

— Месть — это собака, которая ловит собственный хвост.

В ее словах — настоящая мудрость, но мне так хочется метнуть этот камень, что я вынуждена приложить все силы к тому, чтобы он остался в моей ладони.

— Филон, ты, видимо, не подумал вот о чем: как мы можем соединить руки в союзе, если ты сжег Храм?

По толпе лесных существ пробегает ропот. И я вижу, как в холодных глазах Филона возникает сомнение.

— Время союза миновало. Пусть теперь магия идет своим собственным путем. А мы посмотрим, кто останется в живых в конце концов.

— Но мне нужна ваша помощь! Жители Зимних земель составляют заговор против нас! Цирцея отправилась к ним…

— И снова ложь! — кричит Неела, и лесные жители отворачиваются от меня.

— Довольно, высокая госпожа, — говорит Горгона. — Мы сделали все, что могли здесь сделать.

Она отплывает от берега, но я продолжаю сжимать камень до тех пор, пока мы вновь не минуем золотистую завесу. И только тогда пальцы ослабевают и я роняю камень в воду, и он тонет без всплеска.

Энн берет меня за руку. Вид у нее мрачный.

— Мы должны найти Фелисити.

Мы находим Пиппу и остальных девушек в замке, они пьют вино и веселятся. Неяркий свет погружает старую церковь в приятные сумерки. Бесси отрывает крылышки у стрекозы, и они с Мэй смеются, глядя, как насекомое прыгает по полу, безуспешно пытаясь взлететь. Пиппа восседает на троне и ест ягоды из золотой чаши, пока ее губы не становятся темно-синими. Тарелки и кубки, стоящие вокруг, доверху полны фруктов.

— А где Фелисити? — спрашиваю я. — Ты ее видела?

— Я здесь.

Фелисити входит, пританцовывая, она одета в кольчугу, щеки горят, глаза сияют.

— Что тебе нужно?

— Фелисити, ты не можешь остаться здесь, — говорю я.

Она садится рядом с Пиппой.

— Почему нет?

— На сферы вот-вот нагрянет хаос. Племена воюют между собой, Храм разрушен, а Цирцея ушла в Зимние земли, чтобы объединиться с тамошними тварями.

— Нас это совершенно не касается, — заявляет Пиппа, широким жестом указывая на стены церкви. — А кстати, не устроить ли нам сегодня вечером еще один бал?

— Пиппа, — недоверчиво произношу я, — мы не можем устраивать вечеринки!

Смех Пиппы звучит легко, беспечно.

— Да пусть себе все те твари нападают друг на друга! Им со мной не справиться.

Она кладет в рот очередную ягоду и облизывает пальцы.

— Это верно, — соглашается Бесси. — Мисс Пиппа им задаст.

Они с Мэй смотрят на Пиппу с яростным обожанием, и мне хочется сбросить ее с трона.

— Ты им говорила, почему ты здесь? Почему ты не можешь перейти на другую сторону?

Глаза Пиппы вспыхивают.

— Ох, Джемма, ну в самом деле!..

Она подмигивает фабричным девушкам. Они смеются, а у меня по коже ползут мурашки.

— Она просила меня помочь ей пересечь реку, но она не смогла уйти на другую сторону бытия, — говорю я. — Потому что слишком долго пробыла здесь, в сферах. Потому что она ела вот эти ягоды.

Я переворачиваю чашу; крупные пурпурные ягоды рассыпаются по полу, и их тут же поглощают лианы.

— Ты хотела уйти на другую сторону? — тихо произносит Фелисити. — Не сказав мне?

Пиппа не обращает внимания на боль подруги.

— Да какое это теперь имеет значение? Я была спасена для более высокой цели!

Я оглядываюсь на восторженные лица девушек. Но среди них нет Вэнди.

— А где Вэнди? — резко спрашиваю я.

Во взгляде Мерси я вижу всплеск страха.

— Она сбежала, — холодно отвечает Пиппа.

«В следующий раз это будет не кролик».

— Ты хочешь сказать, она тоже прогрызла клетку?

Пиппа пожимает плечами:

— Ну, если тебе так хочется…

— Говорите, где она!

Я с силой хлопаю ладонью по алтарю. Пиппа упирает руки в бока, вызывающе смотрит на меня.

— А иначе что?

Вмешивается Фелисити:

— Пиппа, прекрати!

— Ты теперь что, на ее стороне? — зло бросает Пиппа.

— Здесь нет никаких сторон, — говорит Энн.

— Уже есть, — отвечает Пиппа.

— Она отвела Вэнди в Зимние земли, — быстро говорит Мерси.

Бесси бьет ее по лицу, и Мерси падает на пол.

— Грязная ложь, Мерси Пакстон! Немедленно возьми ее обратно!

— Никто не любит предателей, Мерси, — сердится Пиппа.

Девушка сжимается на полу. Замок стонет. Лианы разваливаются, умирают. Когда они шевелятся, то как будто покрываются известью. Одна, тяжелая, как камень, подбирается к моей ноге и придавливает ее. Я с силой выдергиваю ногу.

— Пиппа, — говорю я, — что ты натворила?

— Я сделала то, чего ты не смогла сделать. Бедняжка Джемма, вечно боящаяся своей силы! Ну, я не такая.

— Пиппа, но ты ведь не заключила сделку с теми существами?

— А если да?

Фелисити качает головой:

— Нет, ты этого не сделала!

Пиппа нежно гладит ее по щеке.

— Но они просили так немного! Просто принести в жертву кого-то такого, кто никому не нужен. Я и предложила им этого глупого кролика, только и всего. И ты же видишь, что мы получили взамен!

Она широко разводит руки — но я вижу только разрушающийся замок, насквозь проросший сорняками.

— Скажи, что ты не отводила Вэнди в Зимние земли, что я ошибаюсь, думая так, — умоляю я.

— Я тебе скажу все, что только тебе захочется услышать! — отвечает Пиппа, жадно глотая ягоды.

— Скажи мне правду!

Глаза Пиппы вспыхивают. Ее зубы черно-синие от сока.

— Она. Была. Ненужной. Ношей.

Фелисити хватается за живот.

— Ох, боже…

— Ну, Фелисити, ты такое увидишь! Все будет прекрасно!

Пиппа кокетливо усмехается, окидывая девушек взглядом.

— Сказать вам, что мне обещало то дерево? — говорит она, и ее голос полон благоговения. — Что я увижу после того, как принесу жертву? Я увижу, как кончается время Ордена, как рождается новое! Их время прошло. Теперь настал наш час!

Девушки подходят ближе и садятся у ее ног, захваченные ее уверенностью. А лицо Пиппы превращается в завораживающую смесь того, что было до, и того, что стало после. Утонченные черты, длинные локоны черных волос и изящный носик пока что все те же. Но глаза то и дело меняются, они то темно-фиолетовые, то вдруг превращаются в пугающие голубовато-белые шарики, окруженные черным. Это новая, какая-то дикая красота, и я не в силах отвести взгляд.

— Я слышала голос, который нежно шептал в моей голове: «Ты такая особенная! Ты избранная! Я возвеличу тебя!»

Она восторженно улыбается. У меня в животе скапливается леденящий страх.

— Я действительно избранная! — продолжает Пиппа. — Я и есть — путь! Следуя за мной, вы должны стать такими же, как я!

Фелисити берет Пиппу двумя пальцами за подбородок и мягко поворачивает к себе лицом.

— Пиппа, что ты такое говоришь?

Пиппа дергается, уходя от прикосновения Фелисити, встает и решительно идет к Бесси. И протягивает ей чашу с ягодами.

— Ты пойдешь за мной, Бесси?

— Да, мисс! — хрипло отвечает Бесси.

И послушно открывает рот.

Пиппа, не сводя взгляда с Фелисити, собирается положить несколько ягод на язык Бесси. Фелисити в ужасе бросается к ней, хватает за руку, выбивает чашу с ягодами. Пиппа отталкивает ее, и Фелисити падает на спину. Лицо Пиппы искажается, глаза закатываются под лоб, у нее вырывается заунывный вой, немного похожий на истеричный смех. Руки и ноги начинают дергаться, она падает, все тело бьется в судороге.

— Пиппа! — кричит Фелисити. — Пиппа!

Бесси и остальные девушки шарахаются, испуганные. Наконец припадок утихает; руки Пиппы, похожие на лапы с когтями, бессильно обвисают, и она лежит на земле бесформенной кучей. Потом она медленно садится, дыша с трудом. Изо рта стекает капелька слюны: в волосах грязь, и грязь покрыла платье. Фелисити обнимает ее.

— Ч-что случилось? — жалобно спрашивает Пиппа.

Она пытается встать, пошатывается; ее ноги слабы, как у новорожденного теленка.

— Тс-с, просто у тебя был припадок, — тихо объясняет Фелисити.

Она подводит Пиппу к алтарю, помогает сесть.

У Пиппы дрожат губы.

— Нет… не здесь. Не теперь.

Она протягивает руку к Бесси, снова предлагая ей ягоду, но Бесси отскакивает. Фабричные девушки держатся подальше. На лицах написан страх.

— Нет! — завывает Пиппа. — Я особенная! Избранная! Вы не можете меня бросить!

Она вскидывает руки, и перед нами возникает стена огня. Жар отбрасывает меня на несколько шагов назад. Это не представление магического фонаря, не трюк иллюзиониста, предназначенные для того, чтобы испугать и развлечь. Это настоящий огонь. Какой бы силой ни обладала Пиппа, эта сила, похоже, после припадка превратилась в нечто совершенно новое и ужасное.

Девушки отступают, в их глазах отражается огонь, скрывающий и страх, и благоговение. Странная улыбка возникает на широком лице Бесси, что-то среднее между испугом и экстазом. Она падает на колени.

— Ох, мисс, да вас коснулась рука самого Господа!

Мэй тоже простирается перед Пиппой.

— Я это сразу поняла, когда вы спасли нас от тех призраков!

Даже Мерси опускается на колени, попав под влияние могущества Пиппы.

— Мы это видели! Видели! Это было чудо! Это знак! — восклицает Бесси со страстью новообращенной.

— Знак чего? — спрашиваю я.

— Это доказательство, что она избрана, как она и сказала!

По лицу Мерси ручьем текут слезы. Она действительно верит, что стала свидетельницей чуда, и мне уже не переубедить ее.

Фелисити крепко сжимает руку Пиппы.

— У тебя был припадок. Ты должна им все объяснить.

Мне приходилось однажды видеть припадок Пиппы, когда она была еще жива. Это было страшно, припадок был сильным, но не сравним с только что случившимся.

Пиппа широко раскидывает руки.

— Я поведу вас к славе! Кто со мной?

— Ты должна сказать им правду! — шипит Фелисити.

— Ты лучше заткнись, — предостерегает Мэй, и в ее глазах я вижу преданность, способную на убийство.

— Нечего мне приказывать! — огрызается Пиппа. — Вечно мне все всё приказывают!

У Фелисити такой вид, словно ее ударили. Пиппа вырывает руку и идет к фабричным девушкам, а те стараются дотронуться до нее. Она милостиво дарует им прикосновение своих рук, и девушки плачут от счастья. Пиппа оглядывается на нас, в ее глазах стоят слезы, улыбка — воплощение самой невинности.

— Так и должно было быть, — говорит она. — Все это было предопределено! Потому-то я и не смогла уйти на другую сторону бытия. А иначе как объяснить, что магия во мне становится все сильнее?

— Пиппа, — начинаю я, но умолкаю.

А что, если она права?

— У тебя был обычный припадок, — повторяет Фелисити, качая головой.

— У меня было видение, как у Джеммы! — кричит Пиппа.

Фелисити дает ей пощечину, и Пиппа бросается на нее с яростью загнанного в угол зверя.

— Ты пожалеешь об этом!

Фабричные девушки налетают на Фелисити, Энн и меня, заворачивают нам руки за спину так, что мы сгибаемся. Я могла бы попытаться применить магию. Я могла бы. Я пытаюсь вызвать ее, и тут же мысленно вижу Цирцею, и задыхаюсь, полная ужаса, одурманенная.

— Я все почувствовала, Джемма! — кричит Пиппа. — Не пытайся снова это сделать!

— Неверящие!

Бесси плюет, и слюна отвратительным пятном ложится на щеку Фелисити. Они вытаскивают нас из замка, крепко держа, и Пиппа выплескивает гнев в новом кольце огня. От него у меня жжет и щиплет глаза.

Если Пиппа возвела себя в королевский сан, то Бесси присвоила роль первого приближенного лица.

— Мистрис Пиппа, мы сделаем все, что вы велите. Вы только скажите словечко!

— Мне постоянно что-то приказывали всю жизнь. А теперь я буду отдавать приказы!

Я никогда не видела Фелисити такой убитой.

— Только не мне, — говорит она. — Я никогда ничего тебе не приказывала.

— Ох, Фелисити…

На одно короткое мгновение возвращается прежняя Пиппа, полная надежд, доверчивая. Она привлекает к себе Фелисити.

Что-то такое, чему у меня нет названия, проскальзывает между ними, а потом губы Пиппы касаются губ Фелисити, они сливаются в глубоком поцелуе, как будто хотят проглотить друг друга, пальцы каждой путаются в волосах другой… И я внезапно понимаю то, что мне давным-давно следовало понять — все эти их долгие разговоры, и крепкие объятия, и нежность их дружбы. При этой мысли я заливаюсь краской. Как же я могла ничего не замечать прежде?

Фелисити наконец отшатывается, но ее щеки пылают, жар их страстного поцелуя еще не остыл. Пиппа сжимает ее руку.

— Почему ты всегда уходишь? Почему ты всегда оставляешь меня?

— Я не оставляю, — отвечает Фелисити.

Ее голос хрипит от дыма.

— Разве ты не понимаешь? Здесь мы можем быть свободными, делать все, что нам захочется.

У Фелисити дрожат губы.

— Но я не могу остаться.

— Нет, можешь! И ты знаешь, как это сделать.

Фелисити качает головой:

— Я не могу. Не таким способом.

Пиппа говорит низким, размеренным тоном:

— Ты утверждала, что любишь меня. Так почему бы тебе не поесть этих ягод и не остаться со мной?

— Да, — шепчет Фелисити. — Но…

— Что — «да»? — резко спрашивает Пиппа. — Почему не ответить прямо?

— Я… отвечаю, — с трудом выговаривает Фелисити.

Пиппа протягивает к ней руку. Ее глаза полны гневных слез.

— Пришло время решиться и сделать выбор, Фелисити! Или ты со мной, или ты против меня.

Пиппа разжимает ладонь. Ягоды лежат на ней, ожидая, сочные, зрелые. Я едва дышу. На лице Фелисити отражается мука — любовь и гордость схватились в отчаянной битве. Она долгое мгновение смотрит на ягоды, не принимая их и не отвергая, и я наконец понимаю, что это молчание и есть ее ответ. Она не станет менять одну ловушку на другую.

На глазах Пиппы снова выступают слезы. Она сжимает ягоды в руке, стискивает их так, что черно-синий сок сочится между пальцами и капает на землю, и я боюсь того, что она может сделать с нами сейчас.

— Пусть их идут. Нам не нужны неверящие, — говорит наконец Пиппа и раздвигает для нас завесу огня. — Уходите сейчас же. Убирайтесь.

Единственный путь к отступлению — сквозь огонь, и нет гарантии, что Пиппа не сожжет нас в уголь, когда мы будем проходить сквозь жаркую стену. Судорожно сглотнув, я веду Энн и Фелисити в огненный коридор.

Пиппа начинает петь — громко, яростно:

— «Ох, у меня есть любовь, настоящая, пылкая, и меня она ждет, она ждет, она ждет…»

Когда-то эта песенка звучала просто и весело, но теперь от нее у меня мороз пробегает по коже. Это песнь отчаяния. Девушки одна за другой присоединяются к Пиппе, их голоса набирают силу, и рыданий Фелисити уже не слышно за ними. Я не осмеливаюсь оглянуться назад до тех пор, пока мы не минуем ежевичную стену по дороге к саду… и Пиппа вместе со своими почитательницами остаются в кольце огня, как раскаленные добела угли, готовые превратиться в пепел.

 

Глава 57

Фелисити не желает разговаривать. Как только мы возвращаемся в школу, она поднимается наверх, цепляясь за перила лестницы так, словно это единственный предмет, способный удержать ее на земле. Мы с Энн не обсуждаем происшедшее. Ночь кажется тяжелой и жесткой, и никакие слова не могут ее изменить. Только когда Энн устраивается рядом с Сесили, чтобы заняться вышивкой, я решаюсь подняться в комнату Фелисити. Я нахожу ее лежащей на кровати, и Фелисити выглядит такой неподвижной, что я пугаюсь, не умерла ли она.

— Зачем ты пришла?

Ее голос — лишь тень прежнего.

— Пришла полюбоваться на развратницу?

Она поворачивается ко мне, у нее мокрое от слез лицо. В руке она сжимает перчатку Пиппы.

— Я ведь вижу по твоим глазам, Джемма. Так что не стесняйся, выкладывай! Да, я развратница. Мои привязанности неестественны.

Я открываю рот, но не могу найти слов.

— Говори! Скажи то, что тебе давно хочется сказать, то, о чем все подозревали!

— Я никогда ничего такого не подозревала. Правда.

Фелисити дышит тяжело. Из носа у нее течет. Пряди волос отсырели от слез и прилипли к щекам.

— Ну, а теперь ты все знаешь и презираешь меня.

Так ли это? Нет. Я просто очень смущена, растеряна. У меня есть вопросы, но я не знаю, как их задать. Всегда ли Фелисити была такой? Испытывает ли она подобное влечение ко мне? Я раздевалась перед ней. Она видела меня. И я ее видела, и отмечала ее красоту. Может быть, я тоже втайне от себя испытываю подобные чувства к Фелисити? Возможно, я такая же, как она? И как мне узнать, если это так?

Фелисити падает на кровать, задыхаясь от слез. Ее тело сотрясается от рыданий. Я протягиваю руку и прикасаюсь к ней, опуская ладонь на плечо. Мне бы нужно что-то сказать, но я совершенно не представляю, что именно. Поэтому говорю первое, что приходит на ум:

— Ты полюбишь снова, Фелисити.

Лицо Фелисити прижато к подушке, но она перекатывает голову вправо-влево:

— Нет. Не полюблю. Не так.

— Тише, тише…

— Так же — никогда!

Она снова заходится в рыданиях. Они накатывают яростными волнами. Но наконец поток иссякает. Фелисити лежит, мокрая от слез, обессилевшая, полностью выдохшаяся. Длинные вечерние тени ползут по стенам, подбираются к нам, укрывают нас тишиной, какую приносит только ночь. В неясном свете сумерек мы видим лишь очертания друг друга, сведенные к чистой сущности. Я ложусь рядом с Фелисити. Она сжимает мои пальцы в мокрой ладони. Она держит мою руку, и я не вырываюсь, и в этом есть что-то особенное. Мы лежим, привязанные друг к другу хрупким обещанием наших пальцев, а ночь становится все смелее. И наконец, окончательно расхрабрившись, она разевает пасть и проглатывает нас целиком.

 

Глава 58

Поезд, пуская клубы дыма, спешит через холмы и долины к Лондону. Я оставила на ветках ивы лоскут — вместе с запиской Картику, сообщающей о том, что случилось с моим отцом, и обещанием вернуться как можно скорее. Я оставила записки и Фелисити с Энн. С тяжелым сердцем я пересаживаюсь из экипажа в поезд, из поезда в экипаж — пока наконец не добираюсь до нашей улицы.

Дом в Белгрейве мрачен и тих. Вызван доктор Гамильтон. Они с Томом шепчутся о чем-то в фойе, а мы с бабушкой сидим в гостиной, глядя в огонь, который нам совсем не нужен. В доме и без того жарко, но бабушка настояла на том, чтобы разжечь камин. В ее руке — носовой платок отца, похожий на гневный цветок. На снежно-белом фоне — маленькое яркое пятно крови.

Молча входит Том, плечи сгорблены. Он закрывает за собой дверь, и это его молчание совершенно невыносимо.

— Том? — тихо произношу я.

Он садится у камина.

— Туберкулез легких. Уже давно.

— Давно? — переспрашиваю я.

— Да, — кивает Том.

Значит, не я в этом виновата. Это пьянство, и опиум, и это его чертово нежелание жить. Эгоистичная жалость к себе, эгоистичное горе. Я думала, что могу изменить все с помощью магии, но это не в моих силах. Люди всегда останутся теми, кто они есть, и во всем мире не хватит магии для того, чтобы их переделать.

Бабушка снова и снова складывает носовой платок отца, стараясь в аккуратных квадратиках скрыть кровавое пятно.

— Это все проклятый индийский климат.

— Дело не в климате, — говорю я. — Хватит уже обманывать себя.

Том бросает на меня предостерегающий взгляд.

Бабушка продолжает бормотать, как будто ничего не слышит:

— Я ему говорила, что он должен вернуться в Англию. Индия — не место для англичанина. Слишком жарко…

Я вскакиваю.

— Да ни при чем тут эта чертова погода!

Я так поразила их, что они умолкли. Мне бы тоже замолчать. Попросить извинения за вспышку. Постараться все исправить. Обругать индийский климат. Но я не могу. Что-то прорвалось изнутри, и это уже не загнать обратно.

— Вы знаете, что он снова взялся за опиум? Что он не может это бросить? Что все наши добрые намерения по силе никогда не сравнятся с его желанием умереть?

— Джемма, прошу тебя! — рявкает Том.

— Нет, Томас. Ты хочешь для меня именно такой жизни? Хочешь, чтобы я стала похожей на тебя? Носила шоры и не говорила ни о чем серьезном, и пила слабенький чай с другими людьми, которые на все готовы, лишь бы не видеть правды, особенно о самих себе? Ну, так я не стану всем этим заниматься! И я не желаю больше лгать ради вас!

Бабушка прижимает большие пальцы к белой плоскости сложенного платка, заставляя его лежать ровно. Мне стыдно, что я так низко с ней обошлась, и еще более стыдно за то, что я ненавижу ее слабость. Когда я выскакиваю из комнаты, я слышу ее голос, тихий и неуверенный:

— Конечно, все дело в климате…

Том догоняет меня на лестнице и втаскивает в библиотеку. Отцовские книги строго смотрят на нас с полок.

— Джемма, это слишком жестоко!

Моя кровь уже угомонилась, гнев укрощен раскаянием, но я не порадую Тома, не дам ему это понять. Я беру какую-то книгу со стеллажа и, усевшись на неудобный деревянный стул, открываю ее. Это оказывается «Ад» Данте Алигьери.

— Здоровье отца — не единственная причина, по которой я вызвал тебя. Твое поведение на балу было… пугающим.

«Ты же ни о чем понятия не имеешь, Том…» Я переворачиваю страницу, изображая страстный интерес.

— С того самого дня, как ты приехала в Англию, ты постоянно бунтовала и создавала трудности. Но ведь достаточно одного нарушения приличий, одного намека на скандал, чтобы твоя репутация и твои шансы на будущее погибли навсегда!

Гнев заново прорывается сквозь путы стыда.

— Моя репутация, — холодно произношу я. — А что, больше во мне ничего и нет?

— Репутация женщины — ее состояние, Джемма!

Я резко переворачиваю страницу, и та слегка надрывается.

— Это не так.

Том вынимает пробку из хрустального графина и наливает немного виски в высокий стакан.

— Так уж обстоят дела. Ты можешь меня ненавидеть за то, что я говорю тебе все это, но таково истинное положение дел. Разве ты не помнишь, что именно из-за этого погибла наша мать? Она могла бы спокойно жить в Англии, и отец был бы здоров, и ничего подобного не произошло бы, если бы она всего лишь жила в соответствии с проверенными временем законами общества.

— А может, как раз это и было невозможно? Что, если она не могла существовать в таком тесном корсете?

Что, если я точно такая же, как она…

— Кому-то могут и не нравиться правила, Джемма. Но любой обязан их придерживаться. Именно так и создается цивилизованное общество. Неужели ты думаешь, что я согласен со всеми установлениями своего госпиталя или со всеми решениями, которые принимает наше руководство? Неужели ты думаешь, что я не предпочел бы поступать по-своему?

Он делает глоток спиртного и морщится.

— Я не мог указывать матери, но я могу приказать тебе. Я не позволю тебе пойти по ее стопам.

— Ты не позволишь? — фыркаю я. — Вряд ли ты вправе распоряжаться моей жизнью.

— Вот тут ты ошибаешься. Поскольку отец болен, твоим опекуном становлюсь я, и я намерен очень серьезно отнестись к своим обязанностям.

Меня охватывает новый страх. Все последнее время я тревожилась из-за того, что могут со мной сделать Орден, братство Ракшана и твари Зимних земель. Я совсем забыла, что самые серьезные опасности, с которыми я могу столкнуться, таятся прямо здесь, в моем мире.

— Ты не вернешься в школу. Эта самая Академия Спенс была серьезной ошибкой. Ты останешься дома до самого дебюта.

— Но у меня там подруги…

Том надвигается на меня.

— Подруги? Мисс Брэдшоу, дешевая лгунья, и мисс Уортингтон, особа весьма сомнительной добродетели? Отличная компания! Ты здесь познакомишься с хорошими, правильными девушками.

Я вскакиваю.

— С правильными? Я их уже множество повидала, и могу тебе сказать, они такие же пустые, как твоя чайная чашка! А что касается моих подруг, так ты их просто не знаешь, так что, думаю, ты не вправе о них рассуждать!

— Я вправе потребовать, чтобы ты сменила тон! — шипит брат, оглядываясь на дверь.

«Конечно, тебе не хотелось бы, чтобы слуги знали о наших делах. Не хочется, чтобы им стало известно: у меня есть собственное мнение и я готова его высказать».

— Значит, тебя совсем не заботит твоя собственная семья? Тебя не заботит то, что мисс Брэдшоу поставила меня в дурацкое положение, да и тебя тоже… своим мошенничеством?

— Ее мошенничество! Не ты ли сразу проявил к ней интерес, как только услыхал, что она состоятельна?

Том наливает себе еще немного.

— Человеку в моем положении приходится думать о таких вещах.

— Ты был для нее всем миром, а ты так низко с ней обошелся! Неужели только такие леди, как я, обладающие всякими привилегиями от рождения, нуждаются в защите, а, Томас?

Глаза Тома округляются.

— Неужели ты готова встать на ее сторону, против меня, родного брата?

Кровь — не вода, так говорят. И еще — «кровь гуще воды». Вот только большинство жидкостей гуще, чем вода.

Узкие плечи Тома обвисают.

— Веришь ты мне или нет, Джемма, но я забочусь о твоем благополучии, — говорит он.

— Если ты о нем действительно заботишься, Томас, отправь меня обратно в школу.

Он делает глоток из стакана.

— Нет. Я последую совету лорда Денби, и ты останешься здесь, где я смогу присматривать за тобой.

Я отбрасываю книгу в сторону.

— Лорд Денби! Я так и знала! Это все делишки братства Ракшана, ведь так? Они намерены взять надо мной власть!

Том обвиняющее тычет пальцем в мою сторону.

— Вот как раз об этом я и говорил! Как ты себя ведешь? Ты только послушай саму себя — ты же лепечешь о таких вещах, в которых ровно ничего не понимаешь!

— Ты станешь отрицать, что вступил в братство Ракшана? Если нет, скажи, как называется твой клуб!

— Я не обязан ни в чем перед тобой отчитываться. Это клуб для джентльменов, а ты не мужчина, хотя я не сомневаюсь: ты натянула бы брюки, если бы могла.

Я пропускаю мимо ушей его колкость.

— Но у тебя булавка Ракшана!

Я показываю на значок с черепом и мечом на его лацкане.

— Джемма, — рычит Том, — это просто булавка! В ней нет ничего дурного!

— Я тебе не верю.

Том вертит стакан, и граненое стекло отражает свет, рассыпая по стене радужные блики.

— Можешь хоть верить, хоть нет, но это правда.

— Тогда как называется твой клуб?

Брат не в силах удерживать фальшивую улыбку.

— Вот что, Джемма, послушай. Это только мое дело.

Да, это Ракшана. Я уверена. Они намереваются удерживать меня в качестве пленницы до тех пор, пока я не отдам магию, и ради этой цели они завербовали моего собственного брата.

Том засовывает свободную руку в карман.

— Джемма, мы с тобой должны быть заодно. Я не могу позволить себе роскошь настоящей любви. Я должен просто удачно жениться. А теперь я должен еще и приглядывать за тобой. Это моя обязанность.

— Как благородно! — огрызаюсь я.

— Ну, сочтем это за благодарность.

— Если тебе так нравится страдать, то и страдай на здоровье, только не за мой счет. И не за счет бабушки, или отца, или еще кого-нибудь. Ты отличный врач, Том. Почему тебе не довольно этого?

Том стискивает зубы. Вечная мальчишеская прядь волос падает ему на глаза, скрывая их.

— Потому что не довольно, — отвечает он с редкой для него искренностью. — Только это, и никаких других надежд? Просто тихая респектабельность, без истинного величия или героизма в жизни, просто хорошая репутация — и ничего больше? В общем, ты видишь, Джемма, ты не одна в нашей семье, кто не в состоянии управлять собственной жизнью.

Он залпом допивает виски. Но его слишком много, и Том с трудом подавляет кашель. Он не позволит себе проявить слабость. Даже такую, как простой кашель.

Я отхожу к окну. Снаружи ждет какой-то экипаж. Это не наша карета, но я знаю, чья. Черные занавески на окнах, общий похоронный вид. Вспыхивает спичка, загорается сигарета. Фоулсон.

Том подходит и встает за моей спиной.

— А, мой кучер… У меня сегодня вечером очень важная встреча, Джемма. Очень надеюсь, что ты не сожжешь дом, пока я буду отсутствовать.

— Том, — говорю я, спускаясь за ним по лестнице в фойе. — Пожалуйста, не ходи сегодня в тот клуб. Останься здесь, со мной. Мы могли бы поиграть в карты.

Том смеется и надевает пальто.

— Карты! Как это волнующе!

— Отлично. Нам незачем играть в карты. Мы можем…

Мы можем что? Что у нас общего с братом, чем мы занимались вместе, кроме редких игр в детстве? Нас соединяет немногое, всего лишь общее несчастное прошлое. Том ждет предложения, но мне нечего сказать.

— Ну что ж, ладно. Я ухожу.

Он хватает шляпу, этот глупый символ благопристойности, и оглядывает себя в зеркале у двери. Мне ничего не остается, кроме как рискнуть и выложить всю правду.

— Том, я знаю, что мои слова покажутся тебе бредом одного из твоих пациентов в Бедламе, но прошу, выслушай меня. Ты не должен сегодня вечером идти на эту встречу. Я уверена — тебе грозит опасность. Я знаю, что ты вступил в братство Ракшана…

Том пытается возразить, но я вскидываю руку, останавливая его.

— Я это знаю. Твой джентльменский клуб — совсем не то, что ты воображаешь. Это братство существует уже многие века. И им нельзя доверять.

Том мгновение-другое колеблется. И я могу лишь надеяться, что докричалась до него. Однако он разражается смехом и аплодирует.

— Браво, Джемма! Это, без сомнения, самая фантастическая история из всех, что ты придумала. Боюсь, что это не мне, а сэру Артуру Конан Дойлю грозит опасность. Потому что ты можешь превзойти его в искусстве интриги!

Я хватаю его за руку, но он вырывается.

— Поосторожнее с этим пальто! Мой портной, конечно, хороший человек, но уж очень дороги его услуги!

— Том, прошу тебя! Ты должен мне верить! Это не выдумка. Ты им не нужен; им нужна я. У меня есть то, что они хотят заполучить, нечто такое, за что они готовы отдать все на свете! И они взялись за тебя только затем, чтобы добраться до меня!

В глазах Тома вспыхивает жестокая боль.

— Ты точно такая же, как отец! Сомневаешься в каждом моем шаге. В конце концов, почему бы кому-то не пожелать общаться с Томасом Дойлом, вечным разочарованием собственного отца?

— Я не говорила, что…

— Нет, но ты именно так думала.

— Нет, ты ошибаешься…

— Конечно, я всегда ошибаюсь. В том-то и проблема. Ну, только не сегодня. Сегодня я стану частью чего-то большего, нежели я сам. И они сами попросили меня, Джемма. Я им нужен. Я не ожидаю, что ты порадуешься за меня, но ты могла бы хотя бы позволить мне порадоваться самому.

— Том… — умоляюще произношу я, глядя, как он выходит за порог.

Горничная придерживает дверь, стараясь не смотреть на спорящих хозяев.

— И в последний раз повторяю, я не знаю, что ты имеешь в виду, говоря обо всех этих Ракшана. Я о них никогда не слышал.

Он резко оборачивает шарф вокруг шеи.

— Желаю тебе хорошо провести вечер, Джемма. И, пожалуйста, не читай эти твои книги, ты ими уже объелась. От них у тебя в голове рождается слишком много фантазий.

Том быстро уходит к экипажу. Фоулсон подает ему руку, помогая войти, но его злобная ухмылка обращена ко мне.

 

Глава 59

Отцовская комната освещена одной-единственной маленькой лампой, стоящей возле кровати. Отец дышит тяжело, но он спокоен. Доктор Гамильтон дал ему морфина. Странно, что какой-нибудь наркотик может одновременно быть и средством пытки, и средством успокоения.

— Привет, малышка, — сонно произносит отец.

— Привет, отец.

Я сажусь рядом с ним. Он протягивает мне руку, и я сжимаю ее.

— Доктор Гамильтон недавно ушел, — говорит отец.

— Да, я знаю.

— Да…

Он на мгновение закрывает глаза, потом вдруг резко их распахивает.

— Я думал… мне показалось, я вижу того тигра. Его спину.

— Нет, — тихо отвечаю я, вытирая щеки. — Здесь нет тигра, папа.

Он показывает на дальнюю стену.

— Ты разве не видишь вон там его тень?

На стене нет ничего, кроме расплывчатой тени поднятой руки отца.

— Я его застрелил, ты же знаешь.

— Да, папа.

Отец вздрагивает. Я натягиваю одеяло ему до плеч, но он отбрасывает его, охваченный лихорадкой.

— Он был вон там, видишь? Я не смог бы жить… с такой угрозой… Я думал, я его убил, но он вернулся. Он нашел меня.

Я отираю ему лоб влажной салфеткой.

— Тс-с…

Его блуждающий взгляд находит меня.

— Я умираю.

— Нет. Тебе просто нужно отдохнуть.

Горячие слезы обжигают щеки. Почему мы вынуждены постоянно лгать? Почему правда слишком ослепительна, чтобы душа могла ее выдержать?

— Отдохнуть… — бормочет он, снова погружаясь в наркотическую дрему. — Тигр идет сюда…

Будь я похрабрее, думай я, что правда не ослепит нас навсегда, я спросила бы его о том, о чем хотела спросить еще с того времени, когда умерла матушка: почему его горе оказалось сильнее, чем его любовь? Почему он не может найти в себе ничего такого, что дало бы ему силы бороться?

И неужели ради меня не стоит жить?

— Спи, папа, — говорю я. — На сегодня забудь о тигре.

Оказавшись одна в своей комнате, я умоляю Вильгельмину Вьятт снова показаться мне.

— Цирцея забрала кинжал, — говорю я. — Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста!

Но она не откликается на зов, и я засыпаю… и вижу сон.

В тени большого дерева малышка Мина Вьятт рисует восточное крыло школы Спенс. Она заштриховывает тень у пасти горгульи. Сара Риз-Тоом закрывает солнце, и Мина хмурится. Сара опускается рядом с ней на корточки.

— Что ты видишь, когда смотришь во тьму, Мина?

Мина застенчиво показывает рисунки, спрятанные в ее блокноте. Охотники Зимних земель. Умершие. Бледное существо, живущее в скалах. И наконец — Дерево Всех Душ.

Сара мягко проводит пальцами по рисунку.

— Оно очень сильное, правда? Потому-то они и не хотят, чтобы мы о нем узнали.

Мина бросает быстрый взгляд в сторону Евгении Спенс и миссис Найтуинг, играющих на лужайке в крокет. И кивает.

— Можешь показать мне дорогу? — спрашивает Сара.

Вильгельмина качает головой.

— А почему нет?

«Оно схватит тебя», — пишет она.

Внезапно я оказываюсь в лесу Зимних земель, где на голых деревьях висят проклятые. Лианы сжимают их шеи, ноги опутаны растениями. Какая-то женщина сопротивляется, и острые ветки впиваются в ее тело, удерживая на месте.

— Помоги мне, — сдавленно шепчет она.

Туман рассеивается, и я вижу бледнеющее лицо жертвы.

Цирцея.

 

Глава 60

Два невыносимо долгих дня я заперта в нашем доме в Лондоне, не имея возможности послать весточку Картику, Энн или Фелисити. Я не знаю, что происходит в сферах, и просто заболеваю от тревоги. Но каждый раз, когда я набираюсь храбрости для того, чтобы призвать магию, я вспоминаю предостережение Цирцеи о том, что магия изменилась, что мы поделили ее, что она может перейти к чему-то темному и непредсказуемому. Я ощущаю, как в углах комнаты скапливаются угрожающие тени, тени того, над чем у меня нет власти, и подавляю силу, отгоняю ее от себя и, дрожа, забираюсь в постель.

Не видя никаких возможностей сбежать, я уступаю необходимости вести жизнь затянутой в корсет леди из лондонского общества. Мы с бабушкой ездим с визитами, пьем жидкий чай, и он при том никогда не бывает настолько горячим, чтобы нравиться мне. Леди проводят время, пересказывая друг другу сплетни и слухи. Это заменяет им свободу — сплетни и пустое времяпрепровождение. Их жизни жалки и полны опасений. Я не желаю жить так. Мне бы хотелось как-нибудь отличиться. Высказать мнение, которое, возможно, окажется не слишком вежливым или даже неверным, но зато будет моим собственным. И даже если меня решат за это повесить, я предпочла бы чувствовать, что иду на виселицу по своей воле.

По вечерам я читаю отцу. Ему немного лучше — он может сидеть за письменным столом, изучая карты и книги, — но он уже не будет таким, как прежде. И решено, что после моего дебюта отец отправится в более теплые края. Мы все согласны, что это взбодрит его.

— Жаркое солнце и теплый ветер — вот что ему нужно, — говорим мы с натянутыми улыбками.

И то, что мы не в силах сказать самим себе, просачивается в каждую щель дома, пока, кажется, он не начинает шептать нам в тишине, твердя правду: «Он умирает. Он умирает. Он умирает».

На третий день я почти схожу с ума от тревоги, и тут бабушка сообщает, что мы приглашены на прием в саду в честь Люси Фэрчайлд. Я твержу, что плохо себя чувствую и мне нужно остаться — потому что я, может быть, сумею удрать на вокзал и сесть на поезд в школу Спенс, пока бабушки не будет дома, — но она и слышать ничего не желает, и мы приезжаем в какой-то сад в Мэйфайре, сияющий самыми прекрасными из всех возможных цветов.

Я замечаю Люси, сидящую в одиночестве на скамье под ивой. Чувствуя, как подступает к горлу невыносимая тяжесть, я сажусь рядом с ней. Она не обращает на меня внимания.

— Мисс Фэрчайлд, я… мне хотелось бы объяснить поведение Саймона на том балу, — говорю я.

Она достаточно хорошо воспитана, чтобы оставаться на месте. Она точно так же справляется со своими чувствами, как управляет лошадью.

— Слушаю вас.

— Тем вечером могло показаться, что мистер Миддлтон слишком фамильярен со мной, но это совсем не так. По правде говоря, когда моя сопровождающая отошла ненадолго, какой-то джентльмен, совершенно мне незнакомый и чересчур много выпивший, повел себя неподобающим образом…

«Поверь мне… прошу, поверь мне…»

— Я очень испугалась, естественно, я ведь была совсем одна, — продолжаю я лгать. — К счастью, мистер Миддлтон заметил, в каком положении я очутилась, и, поскольку наши семьи давно дружат, он тут же предпринял необходимые действия, не успев подумать о последствиях. Но такой уж он человек. Я подумала, что вам следует знать истинные обстоятельства, прежде чем вы начнете судить его.

Медленно, очень медленно с лица мисс Фэрчайлд сползает выражение отчаяния. Робкая надежда вызывает улыбку на ее губах.

— Он вчера прислал мне невероятно прекрасные розы. И забавную шелковую шкатулочку с двойным дном.

— Для хранения ваших тайн, — говорю я, скрывая усмешку.

Глаза мисс Фэрчайлд вспыхивают.

— Да, Саймон именно так и сказал! И заявил, что без меня он — ничто. — Она прижимает пальцы к губам. — Наверное, мне не следовало делиться с вами столь личными переживаниями…

Меня это задевает, да, но совсем не так сильно, как могло бы. Саймон и Люси — люди одного склада. Им нравится все приятное, милое, не вызывающее беспокойства. Я бы не вынесла такой жизни, но для них она — в самый раз.

— Нет, все в порядке, вы поступили правильно, — заверяю ее я.

Люси трогает брошь, подаренную Саймоном, — ту самую, которую он когда-то дарил мне.

— Я понимаю, что вы с ним были довольно… близки…

— Я не та девушка, которая ему нужна, — говорю я и с удивлением понимаю, что это не ложь. — И осмелюсь сказать, что никогда не видела его более радостным, чем в те мгновения, когда он рядом с вами. Надеюсь, вы вместе обретете истинное счастье.

— Если только мне следует его прощать.

Гордость снова вспыхивает в Люси.

— Да, но это полностью зависит от вас, и только от вас, — говорю я. — Он в вашей власти.

И это куда большая правда, чем может понять Люси. Потому что я не могу изменить то, что уже произошло. Та часть пути, которую мы миновали, осталась позади, и впереди — лишь новые повороты.

Люси встает. Наша встреча подошла к концу.

— Спасибо, мисс Дойл. С вашей стороны было очень любезно поговорить со мной.

Она не подает мне руку, да я этого и не ожидаю.

— Было очень любезно с вашей стороны выслушать меня.

Вечером Том снова отправляется в свой клуб. Я пытаюсь его отговорить, но он вообще отказывается разговаривать со мной. Бабушка уехала к кому-то из своих подруг, поиграть в баккара. Поэтому я сижу в одиночестве в своей комнате, пытаясь придумать какой-нибудь план возвращения в школу Спенс и в сферы.

— Джемма…

Я едва не ору, когда из-за занавесей выходит какой-то мужчина… но когда понимаю, что это Картик, я переполняюсь радостью.

— Как ты сюда попал?

— Позаимствовал лошадь в школе Спенс, — объясняет он. — Ну, вообще-то просто украл. Когда ты не вернулась…

Я закрываю ему рот губами, и он умолкает. Мы целуемся.

Потом мы лежим рядом на кровати, моя голова — на его груди. Я слышу, как стучит его сердце, сильно и уверенно. Пальцы Картика гладят мою спину. Вторая рука сплелась с моей рукой.

— Я не понимаю, — говорю я, наслаждаясь теплом его пальцев, блуждающих вверх-вниз вдоль моего позвоночника. — Почему бы ей не показать мне, как спасти Евгению?

— А не может быть так, что Вильгельминой руководит Цирцея?

Картик целует меня в макушку.

— Но зачем бы ей предавать Орден и Евгению? — возражаю я. — В этом нет смысла. Ни в чем нет смысла.

Я вздыхаю.

— Правда в ключе. Эта фраза то и дело повторяется в моих снах, в видениях, она же — в книге Вильгельмины. Но что это значит?

— А там вместе с кинжалом не было какого-нибудь ключа? — спрашивает Картик. — Может быть, в ножнах?

— Нет. И я подумала, может быть, ключ — это сама книга? Но я в этом не уверена. Я думаю…

Я вспоминаю рисунки, которые были в книге Вильгельмины «История тайных обществ». Исчезающий предмет. Стражи ночи. Башня. Я расшифровала их все, кроме одного — того, где изображалась комната с висящей на стене картиной.

— Ну? — подталкивает меня Картик.

Его рука блуждает по моей груди.

— Думаю, это может быть какое-то место.

Я тянусь губами к его губам. Он ложится на меня, и я радуюсь, ощущая его тяжесть. Его руки скользят по моему телу, а мои крепко обнимают его. Его язык осторожно пробирается между моими губами.

Раздается стук в дверь. Я в ужасе отталкиваю Картика.

— Занавески! — шепчу я.

Он прячется за тканью, а я быстро привожу себя в порядок и сажусь на кровати, держа в руке книгу.

— Входите, — откликаюсь я, и входит миссис Джонс. — Добрый вечер.

Я переворачиваю книгу, которую схватила вверх ногами. И чувствую, как щеки заливаются краской. А сердце колотится где-то в ушах.

— Вам пришла какая-то посылка, мисс.

— Посылка? В такой час?

— Да, мисс. Посыльный только что ее доставил.

Она подает мне коробку, завернутую в коричневую бумагу и небрежно перевязанную бечевкой. На пакете ничего не написано, к нему не приложена визитная карточка.

— Спасибо, — благодарю я. — Я, пожалуй, лягу спать. Я очень устала.

— Как пожелаете, мисс.

Дверь захлопывается с легким стуком, и я запираю ее на задвижку, громко выдыхая.

Картик подходит ко мне сзади и обнимает за талию.

— Лучше это вскрыть, — говорит он, и я так и делаю.

В пакете — нелепая шляпа Тома и записка.

Дорогая мисс Дойл!

Вы владеете кое-чем, имеющим для нас огромную ценность. А мы в настоящее время завладели тем, что имеет огромную ценность для Вас. Я уверен, что мы сможем прийти к разумному соглашению. Только не поддавайтесь искушению использовать против нас магию. При первом же намеке на это мы все поймем, и Ваш брат умрет. Мистер Фоулсон стоит на углу у дома. Не заставляйте его ждать.

Братья Ракшана захватили Тома.

Они хотят получить магию, и если я им откажу, они убьют моего брата. А если я попытаюсь сейчас призвать силу, чтобы спасти Тома? Но сила уже не только моя, и я могу причинить больше вреда, чем пользы. Нет, сегодня в моем распоряжении нет ничего, кроме собственного разума, а он, похоже, не слишком способен работать. Но все равно мне больше не на что надеяться.

— Я пойду с тобой, — настаивает Картик.

— Тебя просто убьют, и все! — возражаю я.

— Значит, сегодня самый подходящий день для смерти, — говорит он, и от этого у меня все сжимается внутри.

Я прижимаю палец к его губам.

— Не говори так!

Он целует мои пальцы, потом целует в губы.

— Я иду с тобой.

 

Глава 61

Фоулсон ждет меня, стоя рядом со своим лощеным экипажем. Он подбрасывает на ладони монетку, каждый раз аккуратно ловя ее. Когда он видит меня, он прихлопывает монету второй ладонью.

— A-а, вы только поглядите — орел! Не повезло вам, девица.

Он открывает передо мной дверцу кареты. Картик обходит экипаж, чтобы пристроиться на задке.

— Скажите, мистер Фоулсон, вы всегда будете вот так выполнять их приказы? И когда, скажите на милость, вас вознаградят за ваши усилия? Или все и дальше будет вот так же — они пируют и наслаждаются жизнью, а вы делаете за них всю грязную работу?

— Вознаградят в свое время, — отвечает Фоулсон, доставая из кармана повязку для глаз.

— Не сомневаюсь, вы именно поэтому находитесь здесь, вместо того чтобы сидеть рядом с ними. Им нужен какой-нибудь возница.

— Заткнитесь! — рявкает Фоулсон, однако я впервые вижу, как в его взгляде вспыхивает легкий огонек сомнения.

— Я предложу вам сделку, мистер Фоулсон. Помогите мне, и я возьму вас в сферы.

Он смеется.

— Когда мы заполучим магию, я и сам туда попаду, как только мне захочется. Нет, не думаю, что я сегодня стану заключать какие-то сделки, девица.

Он завязывает мне глаза — намного туже, чем необходимо. Потом обматывает веревкой мои запястья и к чему-то их привязывает — думаю, к ручке дверцы.

— Никуда не уходите! — говорит Фоулсон и хохочет так, что начинает кашлять.

Экипаж рывком трогается с места. Лошадиные копыта стучат по мостовой в быстром ритме, и я надеюсь, что Картик удержится на задке кареты.

Мы едем не слишком долго. Лошади останавливаются. Пальцы Фоулсона распутывают веревки на моих руках, но повязка на глазах остается. И еще он набрасывает мне на голову плащ.

— Сюда, — шипит Фоулсон.

Открывается какая-то дверь. Меня почти волокут вниз, вниз, поворот, еще поворот, и когда наконец повязка падает, я оказываюсь в комнате, по периметру которой стоят свечи. Мой брат сидит в кресле. Руки у него связаны, и выглядит он одурманенным. За его спиной стоит человек в плаще, держа нож у горла Тома.

— Том!

Я бросаюсь к брату, но откуда-то сверху гулко звучит голос:

— Стоять!

Я вижу галерею, обегающую все помещение. На галерее — мужчины в плащах, с закрытыми лицами. Они наблюдают за мной.

— Если вы прикоснетесь к нему, мисс Дойл, он умрет. Наш человек очень хорошо управляется с ножом.

— Джемма, не беспокойся, — бормочет Том. — Это моя иниси… ицини…

— Инициация, — громко произносит Картик, становясь рядом со мной. — Прекратите это!

— О, брат Картик! А мне говорили, что тебя уже нет среди живых, — громко звучит тот же голос. — Мистер Фоулсон, вы ответите за это.

Фоулсон стремительно бледнеет.

— Да, милорд…

— Отпустите моего брата! — кричу я.

— Разумеется, дорогая леди. Как только вы передадите нам магию.

Я смотрю на Тома, беспомощного под ножом палача.

— Я не могу этого сделать, — отвечаю я.

Том кричит, когда нож прижимается к его горлу.

— Перестаньте, — просит он сдавленным голосом.

— Пожалуйста, прошу вас, мне нужна ваша помощь! — кричу я. — В сферах, в Зимних землях происходит ужасное! Нам всем грозит опасность. Я уверена, тамошние твари намерены прорваться в наш мир!

Присутствующие разражаются вежливым смехом. Фоулсон, стоящий позади меня, смеется громче всех.

— Но я видела в сферах Амара! — продолжаю я. — Он ведь когда-то был одним из вас! И он предупредил меня о том, что надвигается на наш мир. «Опасайтесь рождения мая», так он сказал.

Смех затихает.

— Что он имел в виду?

— Я не знаю, — развожу я руками.

Том начинает приходить в себя. Я смотрю ему прямо в глаза.

— Я думала, это означает первое мая, но этот день пришел и ушел… Это может быть какой-то другой день…

Из тени выходит лорд Денби.

— Не знаю, что за мошенничество вы затеяли, мисс Дойл, но оно не пройдет.

Он опускает палец, и человек в плаще еще плотнее прижимает нож к горлу моего брата.

— Он умрет.

— И что, если вы его убьете? — спрашиваю я. — Что, собственно, вы этим приобретете?

— Ваш брат умрет!

Голос лорда Денби гремит, как гром. И тут вдруг словно внезапно рассеивается туман, и я впервые вижу все отчетливо — впервые с тех пор, как все это началось. Меня не напугать, только не им. Да и никто этого не сделает.

— И в результате вы вообще ничего не получите, — говорю я громко и уверенно. — Ничего такого, что защитило бы вас от моей силы. А я отпущу ее, сэры, как гончих ада, если с его головы упадет хоть единый волосок!

Палец лорда Денби замирает в готовности. Нож палача — тоже. Бесконечно долгое мгновение мы все ждем над краем пропасти.

— Вы просто женщина. Вы этого не сделаете.

Лорд Денби опускает руку ниже, и я уже не думаю. Я призываю магию, нож превращается в воздушный шар и выскальзывает из руки палача.

— Том, беги! — кричу я.

Том сидит, совершенно растерянный, и Картик хватает его и тащит прочь, а меня сотрясает от силы, которую я подавляла так долго. Она изливается из меня с новыми намерениями. И ничьи глаза не расширяются больше, чем глаза моего брата, когда я обливаю стены помещения пламенем. Над головами мужчин кружатся визжащие фантомы. И неважно, что все это — только иллюзия. Мужчины в плащах верят в нее.

— Прекратите! — во все горло кричит лорд Денби.

Пламя исчезает вместе с призраками. Лорд, пошатываясь, подходит к перилам галереи.

— Мы ведь разумные люди, мисс Дойл.

— Нет, о вас такого не скажешь. И потому я должна высказаться весьма прямо, сэр. Вы никогда больше не посягнете на моих родных, или же вам придется смириться с последствиями. Я понятно выразилась?

— Вполне, — выдыхает он.

— А как насчет сфер? — вмешивается Картик. — Вы забыли, что братство долго было их защитником? Не хотите ли пойти с нами в Зимние земли?

Мужчины пятятся, натыкаясь друг на друга. Никто не желает отправиться в такое интересное путешествие.

— Хорошо, — говорит лорд Денби. — Я соберу несколько пехотинцев для этой задачи.

— Пехотинцев? — не понимаю я.

Картик складывает руки на груди.

— Это люди вроде меня и Фоулсона. Такие, о которых никто не пожалеет и никто не спохватится.

— Да, возьмите с собой мистера Фоулсона, — говорит лорд Денби таким тоном, как будто предлагает нанять какого-то слугу. — Он умеет обращаться с ножом. Ты ведь отличный парень, Фоулсон, не так ли?

Мистер Фоулсон воспринимает заявление лорда так, словно получил удар, на который не может ответить. Он крепко стискивает зубы.

— Что ж, если выбирать мне, то я действительно выберу мистера Фоулсона, — говорю я. — Мы с ним понимаем друг друга. И он отлично управляется с ножом. Развяжите моего брата, если вам не трудно.

Мистер Фоулсон снимает с Тома путы. Он поддерживает моего ослабевшего брата, и они вместе идут к двери.

— Повязку на глаза! — ревет кто-то.

Я швыряю ленту на пол.

— Мне она не нужна. А если вам хочется ее надеть, так окажите любезность.

— Джемма! Какого черта тут происходит? Что ты такое сделала? — резко спрашивает Том.

Он наконец начинает приходить в себя, и необходимо действовать.

— Держите его покрепче, ладно? — говорю я Картику и Фоулсону, и они подхватывают Тома под руки.

— Эй, вы! Отпустите меня немедленно! — требует он, но он еще недостаточно силен, чтобы по-настоящему сопротивляться.

— Томас, — говорю я, снимая перчатки, — тебе будет гораздо больнее, чем мне.

— Что? — удивляется он.

Я основательно, бесцеремонно бью его кулаком в зубы, и он падает без чувств.

— А вы сильны, — одобрительно произносит Фоулсон, волоча моего брата к карете.

Я тщательно поправляю юбку и снова надеваю перчатки; рука у меня болит.

— Вы никогда не видели моего брата в таком состоянии, мистер Фоулсон, и не возили его в своей карете. Поверьте, так будет лучше для вас.

Когда Том наконец приходит в сознание — каким бы уж там сознанием он ни обладал, — мы сидим на набережной. Уличные фонари бросают на Темзу пятна света; пятна переливаются, как акварель. Том в полном беспорядке: воротник торчит, как сломанная кость, перед рубашки забрызган кровью. Он прижимает к покрытому синяками лицу влажный носовой платок и осторожно поглядывает на меня. Каждый раз, когда я ловлю его взгляд, он быстро отворачивается. Я могла бы призвать магию, чтобы помочь ему, стереть все воспоминания о сегодняшнем вечере и о моей силе из его памяти, но я решаю не делать этого. Я устала прятаться. Скрывать свою сущность ради спокойствия других. Пусть знает правду обо мне, а если ему это окажется слишком тяжело, я по крайней мере увижу это и пойму.

Том осторожно трогает подбородок.

— Ох…

— Что, сломан? — спрашиваю я.

— Нет, просто болит, — отвечает брат.

Нижняя губа у него кровоточит.

— Хочешь поговорить? — спрашиваю я.

— Поговорить о чем?

Он смотрит на меня, как перепуганный зверек.

— О том, что только что произошло.

Он убирает платок.

— А что тут обсуждать? Меня схватили, увезли в какое-то тайное место, связали и угрожали смертью. Потом моя сестра-дебютантка, которая вообще-то должна быть в школе, учиться делать реверансы, вышивать и заказывать по-французски устриц, выпускает на свободу некую силу, которую невозможно объяснить рациональными законами науки. Мне бы к утру следовало покончить с собой.

Он пристально смотрит на темную реку, крадущуюся через самое сердце Лондона.

— Это ведь было реальным, все это?

— Да, — отвечаю я.

— Но ты ведь не собираешься… э-э…

Он как-то неопределенно взмахивает рукой, что, я полагаю, означает «выпускать на свободу эти магические силы, которые меня так пугают».

— Не сейчас, — говорю я.

Том морщится.

— А ты можешь избавить меня от этой ужасной головной боли?

— Извини, нет, — лгу я.

Он снова прижимает влажный платок к щеке и вздыхает.

— И как давно ты… ну, вот такая? — спрашивает он.

— Ты уверен, что хочешь это узнать — все это? — спрашиваю я. — Ты действительно готов к правде?

Том несколько мгновений размышляет, и когда наконец открывает рот, его голос звучит уверенно:

— Да.

— Это началось в день моего рождения в прошлом году, в тот день, когда умерла мама, но, полагаю, на самом деле это началось гораздо раньше…

Я рассказываю брату о своей силе, об Ордене, о сферах и о Зимних землях. Единственной тайной, которую я удерживаю при себе, остается правда о том, что матушка убила малышку Каролину. Я не знаю, почему я об этом умолчала. Возможно, почувствовала, что Том пока не готов об этом узнать. Может быть, и никогда не будет готов. Люди могут пережить лишь определенное количество откровенности. Но иногда люди могут весьма вас удивить. Я говорила с братом так, как никогда прежде, я доверилась ему, позволив и реке слушать мою исповедь на пути к морю.

— Это весьма необычайно, — говорит наконец Том. — Так им действительно была нужна ты, а не я.

— Мне очень жаль, — говорю я.

— Это неважно. Мне противны их манеры, — говорит Том, пытаясь скрыть, насколько задета его гордость.

— Есть и такое место, где будут рады тебе, если ты готов это принять, — напоминаю я. — Возможно, ты предпочел бы что-нибудь другое, но там — люди, которые разделяют твои интересы, и ты со временем можешь оценить и полюбить их.

Потом, меняя тему, я говорю:

— Том, мне необходимо кое-что знать. Как ты думаешь, я могла навлечь на отца болезнь, когда пыталась заставить его увидеть, понять… с помощью магии…

— Джемма, у него туберкулез, и это — результат его горя и пороков. Ты тут ни при чем.

— Клянешься?

— Клянусь. И… пойми меня правильно — ты иной раз ужасно раздражаешь!

Он трогает пострадавшую челюсть.

— А удар у тебя, как у мужчины. Но не ты — причина болезни отца. Это его собственная вина.

На реке какое-то судно заунывно гудит. Гудок звучит горестно и знакомо, это зов в ночи — зов того, кто потерялся и не может вернуться.

Том откашливается.

— Джемма, есть кое-что такое, что я должен тебе сказать…

— Да, слушаю, — отвечаю я.

— Я знаю, что ты обожаешь отца, но он — не тот рыцарь в белых доспехах, каким ты его вообразила. И никогда им не был. По правде говоря, он на свой лад обаятелен и мил. Но он эгоистичен. Он ограниченный человек, решившийся довести себя до смерти…

— Но…

Том хватает меня за обе руки и осторожно сжимает их.

— Джемма, ты не можешь его спасти. Почему бы тебе не смириться с этим?

Я вижу свое отражение в поверхности Темзы. Мое лицо расплывчато, оно никак не может приобрести четких очертаний…

— Потому что если я откажусь от этого…

Я тяжело сглатываю раз, другой.

— Мне придется признать, что я совершенно одинока.

Снова звучит унылый гудок, уносясь к морю. Рядом с моим отражением появляется отражение Тома, такое же неустойчивое.

— Каждый из нас совершенно одинок в этом мире, Джемма.

В голосе брата не слышится горечи.

— Но у тебя могут быть друзья, если ты того хочешь.

— Вы там всю ночь сидеть собираетесь? — окликает нас Фоулсон.

Они с Картиком стоят, прислонившись к карете, как пара железных подставок для дров у камина, ограждающих огонь.

Я предлагаю Тому руку и помогаю подняться.

— Значит, эта твоя магия… Полагаю, вряд ли ты можешь превратить меня в барона, или графа, или еще в кого-нибудь в этом роде? Лучше всего, конечно, обзавестись герцогским титулом. Ничего нарочито величественного… ну, если только тебе самой не захочется.

Я убираю с его лба вечно бунтующую прядь волос.

— Не испытывай свою удачу.

— Хорошо.

Он усмехается, и ранка на губе снова открывается.

— Ой!..

— Томас, я намерена жить по-своему, так, как мне это подходит, без твоего вмешательства, отныне и навсегда, — говорю ему я, когда мы идем к карете.

— Я не стану указывать, как тебе жить. Только не надо превращать меня в тритона или крикливого осла, или, сохрани нас небеса, в какого-нибудь члена партии консерваторов.

— Слишком поздно. Ты уже — крикливый осел.

— Боже, да ты теперь станешь вообще невыносимой! — жалуется Том. — Я просто боюсь тебе возразить!

— Ты и не представляешь, как меня это радует, Томас!

Фоулсон шагает навстречу, чтобы открыть дверцу кареты, но я его опережаю.

— Я сама, спасибо.

— И куда мы теперь? — спрашивает Том.

Он протискивается мимо меня в глубину кареты и совершенно не интересуется, куда денутся остальные. Порядок восстановлен.

— Туда, где ты нужен, — отвечаю я. — Мистер Фоулсон, если вам нетрудно, отвезите нас в общество Гиппократа.

Фоулсон складывает руки на груди. Но на меня не смотрит.

— Почему вы это сделали? Почему заступились за меня?

— Потому что им я доверяю немного меньше, чем вам. И, кажется, я готова поверить вам еще чуть больше.

— Они не оставят меня в покое, — тихо произносит Фоулсон.

Картик фыркает.

— Вы верите, что сейчас стоит сделать главную ставку? Я больше не позволю себе угрожать. У них нет власти надо мной. И это — ваш шанс совершить серьезный поступок, мистер Фоулсон. Не предавайте меня. Не предавайте ее, — многозначительно добавляю я.

— Никогда, — отвечает он, глядя себе под ноги.

И я понимаю, что даже у мистера Фоулсона есть своя ахиллесова пята.

Мы подъезжаем к обществу Гиппократа, мистер Фоулсон энергично колотит в дверь, пока она не распахивается.

— В чем дело? — резко спрашивает седовласый джентльмен.

За ним толпятся еще несколько человек.

— Прошу вас, сэр… это мистер Дойл. Нам нужна ваша помощь.

Джентльмены высыпают наружу в облаках сигарного дыма. Не отводя ладони от побитого лица, Том с трудом выбирается из кареты, с помощью Картика и Фоулсона, а я следую за ними.

— Ох, ничего себе, старина! — восклицает седовласый джентльмен. — Что случилось?

Том поглаживает пострадавшую челюсть.

— Ну, я… я…

— Когда мы возвращались домой с ужина, на нашу карету напали грабители, — объясняю я, вытаращив глаза. — Мой дорогой брат спас нас от тех, кто мог… ну, в общем…

— Я… я?

Том резко оборачивается в мою сторону. Я взглядом умоляю его: «Только не испорти все!»

— А, ну да… я так и сделал. Мне не понравилось, что они нас задержали.

Мужчины разражаются восклицаниями, на Тома сыплются вопросы.

— Да что вы говорите!.. Фантастическая история!.. Как же такое могло случиться?.. Давайте поскорее осмотрим вашу челюсть…

— Да это так… так, ерунда, — бормочет Том.

Я обнимаю брата за плечи.

— Не надо так уж скромничать, Томас. Знаете, он их раскидал просто одной левой. У них ни малейшего шанса не было выстоять против такого храброго и благородного человека.

Я вынуждена подавить смех, рвущийся наружу.

— Прекрасное проявление храбрости, старина, — говорит один из джентльменов.

Том стоит, моргая от яркого света, совсем как старый пес, которого впустили в дом во время дождя.

— Ты разве сам не помнишь, Томас? Ох, боже… боюсь, тот удар по голове был куда сильнее, чем нам показалось. Нам надо было отвезти тебя прямо домой, уложить в постель и вызвать доктора Гамильтона.

— Доктор Гамильтон как раз здесь, — говорит доктор Гамильтон.

Он выходит вперед, держа в руке бокал с бренди, в зубах зажата сигара.

— Одной левой? — переспрашивает седовласый джентльмен.

Другой джентльмен, в толстых очках, хлопает Тома по спине.

— Вот это настоящий мужчина!

Какой-то джентльмен помоложе пожимает руку Тома.

— Теплый бренди — это как раз то, что вам нужно, чтобы снова крепко встать на ноги.

— И в самом деле, — говорит Том. — Я бы с удовольствием выпил.

При этом он умудряется выглядеть одновременно и застенчиво, и горделиво.

— Вы должны рассказать нам все подробно, приятель, — говорит доктор Гамильтон и уводит Тома в маленький, но очень уютный клуб.

— Ну, — начинает Том, — мы возвращались домой, и мой кучер по глупости решил срезать путь возле доков и заблудился. И вдруг я слышу крик: «Помогите! Помогите! Ох, пожалуйста, помогите!..»

— Не может быть! — изумляются джентльмены.

— Я увидел троих… а потом полдюжины типчиков самого мерзкого вида, настоящих разбойников, с совершенно пустыми глазами…

Не только я наделена даром воображения. Но сегодня вечером я позволю Тому насладиться славой, какую бы досаду это ни вызывало у меня. Какой-то добрый джентльмен уверяет, что о моем «героическом брате» позаботятся как следует, и я уверена, что после нынешней истории почетное место в обществе Гиппократа ему обеспечено.

— Том, — окликаю я, — мистер Фоулсон отвезет меня в школу Спенс, хорошо?

— Хм-м… Ну да, конечно. Возвращайся в школу.

Он машет мне рукой.

— Ох, Джемма…

Я оборачиваюсь.

— Спасибо.

Он усмехается, и его губа тут же снова начинает кровоточить.

— Ох…

Фоулсон направляет карету прочь из Лондона. Картик сидит рядом со мной. Лондон проплывает мимо нас во всех своих убожестве и величии: к концу дня каминные трубы осыпают высокие дома сажей, эти трубы как будто балансируют на крепких плечах зданий; я вижу юристов в тщательно вычищенных шляпах, женщин в оборках и кружевах… А на берегах Темзы речные бродяги процеживают грязь и тину, ища сокровища, которые могут быть скрыты на дне, — монетку, приличные часы, потерянный гребень для волос, что угодно, хоть какой-нибудь осколочек удачи, который изменит их судьбу.

— Бойся рождения мая, бойся рождения мая, — ритмично повторяю я. — Какое это может иметь отношение к Цирцее? Она же тогда не знала, что я приду к ней.

Я еще несколько раз повторяю все ту же фразу, так и эдак поворачивая ее в уме, и тут мне в голову приходит нечто новое.

— День рождения. Предостережение может относиться к дню рождения. Когда родился Амар?

— В июле, — отвечает Картик. — А ты — двадцать первого июня.

— Мило, что ты это помнишь, — говорю я.

— Мы тогда впервые встретились.

— А ты когда родился? — спрашиваю я, только теперь сообразив, что я этого не знаю, что никогда этим не интересовалась.

— Десятого ноября, — отвечает он.

— Значит, к тебе это не относится, — говорю я, потирая виски.

Далекие сирены кораблей звучат ближе. Мы рядом с портом. Что-то знакомое чудится мне в этом месте. Я уже тогда это почувствовала, когда мы с Картиком приходили встретиться с Тоби.

— На причалах грусти, — говорю я, вспоминая строфу из стихотворения Йейтса, которое нашла в книге Вильгельмины.

Там еще была иллюстрация: комната, картина на стене… на картине — корабли. А что, если это была не картина, а окно?

— Фоулсон! — кричу я. — Останови карету!

— Нет, только не здесь, — кричит он в ответ.

— Но почему?

— Ключ — это самое дурное место, какое только можно найти. Тут полно проституток, бандитов, убийц, наркоманов и прочего такого народа. Уж я-то знаю. Я здесь родился.

У меня холодеет внутри.

— Как ты его назвал?

Фоулсон повторяет четко, как будто говорит с глупым ребенком:

— Ключ! А вы сумасшедшая, если думаете, что я тут остановлю такой дорогой экипаж.

 

Глава 62

— Мне это не нравится, — бормочет Фоулсон.

Он поднимает воротник в попытке защититься от липкой сырости. Мы пробираемся в темноте по скользким булыжникам. Фоулсон сжимает в руке складной нож, как защитный талисман. С реки доносится отвратительная вонь.

— Вы уверены, что это место называется именно Ключом? — спрашиваю я.

Здешние дома — если их вообще можно так назвать — узкие и кривые, как зубы нищенки.

— Так мы всегда его называли. Из-за складов и причалов. Ну, просто звучит похоже. «У причала» — многие так произносят, что похоже на «У ключа». Вот и прицепилось название. Да еще там все заперто, на складах, все под ключом… ну, тоже имеет значение.

— Да уж, спасибо за урок, Фоулсон, — бормочет Картик.

— Это ты о чем? — ворчит Фоулсон.

Я перебиваю их:

— Джентльмены, давайте не терять голову. У вас еще будет время сцепиться, попозже. Я надеюсь.

Мы шагаем по темным улицам, которые то и дело извиваются и поворачивают куда-то. Как и предупреждал Фоулсон, здесь в тенях скользят весьма сомнительные фигуры, и мне не хочется рассматривать их получше.

— Таможня совсем недалеко, — говорит Фоулсон.

— Бригид рассказывала, что когда Вильгельмина приехала в Лондон, она на целую неделю потерялась где-то рядом с таможней. Что, если это место было ей хорошо знакомо? Если здесь она чувствовала себя в безопасности, как это ни странно звучит?

Мы огибаем еще один угол, и еще один, пока наконец не выходим к нескольким обветшавшим зданиям, смотрящим на старые причалы. Я слышу, как перекликаются суда; отсюда открывается отличный вид на реку.

— Это здесь, — говорю я. — Я знаю это место по видениям. Ну же, Вильгельмина. Не подведи меня сейчас!

И я вижу ее перед собой, все в том же лавандовом платье.

— Вы ее видите? — тихо спрашиваю я.

— Видим кого? — не понимает Фоулсон, выставляя перед собой нож.

— Я не вижу, — говорит Картик. — Но видишь ты. Мы пойдем за тобой.

Вильгельмина идет мимо целого ряда строений, пригодных только для того, чтобы сровнять их с землей, и исчезает за стеной.

— Это здесь, — говорю я.

— Вы что, чокнулись?

Фоулсон отступает назад.

— Может, я и в самом деле сумасшедшая, мистер Фоулсон, — отвечаю я. — Но я не узнаю этого, пока не войду. А вы можете идти со мной или нет, как хотите.

Картик пинает полусгнившую дверь, и я вхожу в разрушающееся, давно заброшенное здание. Здесь темно и пахнет плесенью и соленой водой. В углах скребутся крысы; от шороха их быстрых когтей у меня по спине пробегает дрожь. Картик рядом, он тоже держит наготове нож.

— Черт знает что, — бормочет Фоулсон себе под нос, и я ощущаю его страх.

Мы поднимаемся по почти развалившейся лестнице. Какой-то человек, скорее мертвый, чем живой, лежит на верхней площадке. От него несет спиртным. Стены облупились под воздействием сырости и грибка. Картик осторожно шагает по темному коридору, я иду следом. Мы минуем открытую дверь, за которой я вижу еще нескольких лежащих. Голова женщины приподнимается и снова падает на грудь. Из комнаты воняет мочой и отбросами, и этот запах невероятно силен. Он забивается в нос, я задыхаюсь, и в конце концов поневоле начинаю дышать ртом. Это все, что я могу сделать, потому что мне хочется лишь одного: с визгом удрать отсюда.

— Прошу тебя, Вильгельмина! — снова шепчу я, и она появляется впереди, светясь в темноте.

Она проходит сквозь последнюю в коридоре дверь, и я дергаю ручку, но она заржавела и не поддается. Картик нажимает на дверь плечом, но она не шевелится.

— Отойдите в сторонку, — говорит Фоулсон.

Он открывает лезвие ножа и ковыряется в замке, пока тот не щелкает.

— Говорил же он, что я умею обращаться с ножом.

— Действительно умеете, мистер Фоулсон. Спасибо.

Я распахиваю дверь; она скрипит так, словно обозлилась спросонок. В комнате темно. Немного света проникает сюда лишь через маленькое окошко, сквозь которое видны Темза и суда — то, что на иллюстрации в книге я приняла за картину. У меня не остается сомнений: это комната из моего видения.

— Что это за местечко? — спрашивает Фоулсон, кашляя от сырости.

— Как раз это мы сейчас и выясним, — говорю я. — У вас есть спички?

Фоулсон достает из кармашка жилета маленький коробок и подает мне. Я чиркаю спичкой, добавив к царящей в комнате вони еще и запах серы. Спичка вспыхивает, и я замечаю стол и фонарь, покрытые паутиной. В фонаре — огрызок свечи. Я зажигаю ее, поднимаю фонарь — и комната заполняется светом.

— Будь я проклят! — выдыхает Фоулсон.

Стены. Они сплошь покрыты словами. А в центре одной — рисунок, изображение Дерева Всех Душ, и на его ветвях висят тела.

Надписи поблекли от времени, но я читаю, что могу. «Я вижу во тьме. Она превратилась в дерево. Они — единое целое. Ее благородная сила разложилась».

— «Она обманула нас всех», — читает вслух Картик. — «Чудовище».

— «Самая любимая из всех нас больше не любима. Моя сестра пропала», — читаю я и в ужасе смотрю на рисунок. — Евгения…

Фоулсон осторожно подходит ко мне сзади.

— Вы говорите, что Евгения Спенс теперь… что?

— «Правда в Ключе». Вот что говорила Вильгельмина. И я готова все узнать.

Я прижимаю ладони к стене и обращаюсь к Вильгельмине:

— Покажи мне!

Свет фонаря становится ярче, стены раздвигаются — и вот я уже в Зимних землях, в ту самую ночь, когда случился пожар. Резкий ветер несет черный песок и снег. Огромная тварь-охотник в черном плаще, длинном, как мантия королевы, крепко держит Евгению Спенс за руку. Она стоит на коленях и швыряет свой амулет моей матери.

— Ты должна запечатать сферы! Сейчас же! Поспеши!

Моя матушка послушно тащит Сару к восточному крылу, а Евгения начинает читать заклинания, чтобы запечатать сферы.

Охотник нависает над ней.

— Ты не можешь вот так легко запереть нас здесь, жрица! Хотя ты и не принимаешь нас, мы от этого не перестали существовать.

Он с силой бьет Евгению по лицу, и она падает. Ее кровь проливается на лед и снег, как лепестки умирающего мака.

И она пугается.

Приближается еще один охотник.

— Убей ее! — рычит он, обнажая острые зубы.

— Ну да, если мы это сделаем, мы получим ее личную магию, но не магию Храма! И нам не попасть будет в их мир, — огрызается первый охотник. — Нет, мы не принесем тебя в жертву. Не сейчас. Ты нам поможешь пробить брешь в другой мир.

Евгения с трудом поднимается на ноги.

— Я никогда этого не сделаю. Вам меня не сломать. Моя преданность нерушима.

— Ну, то, что кажется нерушимым, бывает иной раз весьма хрупким, — улыбается охотник. — К дереву!

Охотники тащат Евгению к Дереву Всех Душ. Оно выглядит далеко не таким величественным, каким видела его я. Одна из тварей Зимних земель режет руку Евгении. Она кричит от боли, а потом от ужаса, когда осознает, что они намерены с ней сделать. Но они не обращают внимания на ее крик. Твари держат ее руку так, чтобы кровь жрицы лилась на корни Дерева Всех Душ, и через несколько секунд ветви дерева оплетают все тело Евгении.

— Когда прольется ее кровь, она должна слиться с деревом!

Ветви и корни продолжают свое дело, пожирая Евгению, и она становится частью дерева, ее душа впитывается в него.

— Отпустите меня, прошу… — молит она шепотом.

Я вижу Евгению, заключенную в дереве, наблюдаю, как ее сознание с годами распадается. Я вижу, как она впервые просит тварей о жертве и как тончайшая полоска красного цвета прорезается в клубящихся тучах Зимних земель.

Существа в благоговении склоняются перед Евгенией.

— Мы растеряны, нам нужен вождь. Нам нужна мать. Ты поведешь нас?

Ветви дерева тянутся к тварям и обнимают их, как защищающие руки. И голос Евгении плывет из дерева, как тихая колыбельная:

— Да… да…

Туман сгущается. Дерево снова говорит:

— В тот мир пришла та самая, владеющая великой силой. Она даст нам все, что нужно.

— Мы прольем ее кровь на дерево! — восторженно гремит охотник.

— Но сначала я должна подготовить путь к нашему возвращению, — говорит дерево.

Картина меняется. Я вижу мюзик-холл. Вильгельмина Вьятт пишет на грифельной доске: «Вы должны восстановить восточное крыло и снова войти в сферы. Орден должен восторжествовать, одержать победу».

Слезы радости льются по щекам Вильгельмины, когда она получает весточку от горячо любимой Евгении. Она показывает написанное мисс Мак-Клити, и тут же все начинает крутиться. Да и как бы мог Орден не обратить внимание на послание Евгении?

Но Вильгельмина умеет видеть во тьме, и вскоре она все узнает. Я возвращаюсь в эту комнату и вижу, как Вильгельмина царапает на стенах свое отчаянное послание. А когда знание становится совершенно невыносимым для нее, она втыкает под кожу иглу и погружается в забвение. Я вижу, как она пытается предостеречь Орден письмами и мольбами, но кокаин и страхи делают ее неуравновешенной; она пугает жриц Ордена, и они прогоняют ее. А когда она пишет книгу, предпринимая последнюю попытку докричаться до них, — они видят в ней предательницу и лгунью.

Безвозвратно погрузившись в наркотики, Вильгельмина все же делает еще одно, последнее усилие. Она прячет кинжал в рамку грифельной доски и сбегает однажды холодной ночью. Ее ум растерзан, она видит призраков — охотников и прочих тварей Зимних земель — в каждом темном углу. Мимо по улице проезжает экипаж, но в ее восприятии это тоже некий дух. Она бежит к причалам, а там поскальзывается, ударяется головой о пирс — и падает в Темзу. И когда речные бродяги вытаскивают ее из воды, тьма, которой так боялась Вильгельмина, уже поглощает ее, но девушку это больше не заботит. Она медленно погружается в неведомые глубины, и я следую за ней.

Судорожно вздохнув, я выныриваю из видения. Картик стоит рядом и гладит меня по волосам. Вид у него встревоженный.

— Ты была в трансе несколько часов. Как ты себя чувствуешь?

— Часов… — повторяю я.

У меня болит голова.

— Что ты видела?

— Мне нужен воздух, — говорю я. — Мне нечем дышать. Давайте выйдем.

Мы выбираемся из вонючего здания, влажный воздух реки ударяет в лицо, и я снова чувствую себя хорошо. Я рассказываю все.

— Никто не убивал Вильгельмину, — говорю я, глядя на лодки, подпрыгивающие на воде. — Это был несчастный случай. Она поскользнулась, ударилась головой и утонула. Глупо, как глупо…

Я могла бы то же самое сказать и о себе. Я могла бы отказаться от всего этого…

Нет, не сейчас. Я ведь все еще могу это остановить. Самое время.

— Мистер Фоулсон, — говорю я, — мы должны немедленно мчаться в школу Спенс. Как быстро вы можете нас туда доставить?

Он усмехается.

— Да с любой скоростью.

— Тогда вперед, — говорю я.

Мы бежим к экипажу, который, слава богу, по-прежнему стоит на месте, и мистер Фоулсон гонит лошадей на восток, к школе Спенс.

— Амар пытался меня предостеречь, — говорю я Картику.

— Джемма, он погиб. И незачем…

— Нет, он пытался! «Бойся рождения мая». Речь шла о дне рождения. И Вильгельмина пыталась показать мне надгробие. Евгения Спенс родилась шестого мая! А это — завтра!

Картик смотрит в окно кареты на светлеющий горизонт.

— Это сегодня.

 

Глава 63

Вдали показывается здание школы. День встает из темной зелени лугов, как мираж. С востока надвигается гроза. Ветер бушует, срывая с деревьев листья. Далеко-далеко какая-то темная тень припала к земле на фоне неба, как кошка, готовая к прыжку. Падают первые капли дождя. Они оставляют на платье безобразные пятна.

Я не задерживаюсь для того, чтобы снять перчатки. Я врываюсь в школу, ищу Фелисити и Энн. Я быстро рассказываю им обо всем и прошу подождать меня. Потом я отправляюсь на поиски миссис Найтуинг. Я нахожу ее в кухне, она отдает Бригид какие-то распоряжения по хозяйству.

— Мисс Дойл! Мы не ожидали вас сегодня. Как себя чувствует ваш отец…

— Миссис Найтуинг, пожалуйста, мне нужно поговорить с вами, в гостиной. Это очень важно. И мне нужно, чтобы мисс Мак-Клити тоже присутствовала при разговоре.

Настойчивость моего тона сразу настораживает миссис Найтуинг. Она даже не делает мне выговора за дурные манеры. Через несколько мгновений она входит в малую гостиную, и за ней идет мисс Мак-Клити. Она краснеет при виде Фоулсона.

— Мистер Фоулсон… какой сюрприз!

— Сахира, ты должна все выслушать, — говорит он.

— Я все знаю о тайном плане восстановления восточного крыла и проникновения в сферы, — говорю я. — Этот план оставила вам Евгения Спенс.

Мисс Мак-Клити падает в кресло как подкошенная. На лице — крайнее потрясение.

— Она объяснила вам, что, если вы заново отстроите башню, вы сможете найти тайную дверь и опять войти в сферы. Но я уже открыла эту дверь.

Глаза мисс Мак-Клити округляются. Миссис Найтуинг переводит взгляд с Мак-Клити на меня, Картика, Фоулсона… как будто ждет, что кто-то наконец объяснит ей все происходящее.

— И это совершенно неважно, что именно я вошла туда первой… весь план был ложью. Евгения предала вас. «Она мошенница», — вот что говорила Вильгельмина. Она пыталась вас предостеречь, но вы именно ее считали лгуньей, — продолжаю я, шагая взад-вперед перед камином. — Евгения давно уже заключила союз с существами Зимних земель. Восстановление восточного крыла сняло печать между мирами, а моя магия придала ей сил. Она не собиралась открывать для вас путь в сферы; она хотела впустить в наш мир тварей Зимних земель.

— Это невозможно! — возражает миссис Найтуинг.

— Вильгельмина пыталась рассказать мне обо всем. Она приходила ко мне в видениях. Она и Амар говорили, что следует бояться рождения мая, и я думала, что это означает первый майский день, но Вильгельмина имела в виду кого-то, кто родился в мае. Она подразумевала Евгению Спенс. Евгения предала ее. Она предала всех нас. Я знаю, что это выглядит чистым безумием, но я говорю вам правду.

Миссис Найтуинг выглядит так, словно получила пощечину. Ее лицо искажается страхом.

— Вы хотите нас убедить в том, что Евгения Спенс, одна из величайших жриц в истории Ордена, предала своих сестер?

В глазах мисс Мак-Клити горит нешуточная угроза. Я лишила ее божества, и она готова убить меня за это.

— Да как же она могла поступить так? — спрашивает миссис Найтуинг.

Я глубоко вздыхаю.

— В Зимних землях есть место… Дерево Всех Душ. Вы слыхали о нем?

— Конечно, я о нем слышала. Но это легенда, миф, — взрывается мисс Мак-Клити. — У тамошних тварей нет собственного источника силы! Именно поэтому они и пытались захватить магию Храма…

— Послушайте меня, пожалуйста! — прошу я. — Вы ошибаетесь. Они…

— Да сама Евгения говорила, что нет никакого дерева! — настаивает мисс Мак-Клити.

— Да потому, что она боялась его! — кричу я. — Именно поэтому она сжигала рисунки Вильгельмины! Поэтому отрицала его существование! Но уверяю вас, оно действительно существует! Я его видела!

— Вы ходили в Зимние земли? — чуть слышно шепчет миссис Найтуинг.

Она бледна, как полотно. Но на лице мисс Мак-Клити — только ярость.

— Вы глупая, глупая девчонка!

— Возможно, если бы Орден не боялся так сильно Зимних земель, если бы не налагал запрет на знание о них все эти годы, вы давно узнали бы многое!

— Мы знаем все, что нужно знать о Зимних землях и об их грязных тварях: за ними необходимо присматривать или просто их уничтожить!

— Вам никогда не уничтожить их. Это невозможно. Обитатели Зимних земель скармливают дереву души — души и умерших, и живых. Они проникают в наш мир сквозь тайную дверь и уводят людей. Именно это и произошло с рабочими мистера Миллера, с бродячими актерами, с Италом. Их похитили! Я видела такие ужасные вещи… я боялась, что сойду с ума. Евгения сказала мне, что вы будете навевать на меня иллюзии, заставлять видеть то, что вам нужно, что я буду чувствовать себя безумной, — и я ей поверила!

— Вы и есть безумная! — уже почти кричит мисс Мак-Клити.

Фоулсон вскидывает руку.

— Сахира, но что, если…

Ее глаза вспыхивают.

— Не сметь!

И Фоулсон, этот хулиган, умолкает, как испуганный мальчишка, которого мать застукала в кухне.

— Евгения Спенс была самым преданным из всех членов Ордена! А вы — дочь той самой, кто едва не убила ее! С какой стати мне вам верить?

Ее слова больно жалят, но у меня нет времени на зализывание ран.

— С такой, что я говорю правду. Когда Евгения пожертвовала собой ради Сары и Мэри, жители Зимних земель скормили ее душу своему богу, тому самому дереву. Она стала его частью, ее сила слилась с силой дерева. И со временем они превратились в нечто новое, в нечто невообразимо могущественное. Она уже совсем не та, что была прежде. Она не та Евгения, которую вы знали!

— Сахира, ты ведь говорила, что это будет безопасно, — шепчет миссис Найтуинг.

— Лилиан, она просто выдумала все это! Она глупа! Ха! Евгения Спенс!..

— Неужели вам так страстно хочется быть правой… не сознаваться в ошибках, что вы готовы наплевать на мое предупреждение? — спрашиваю я.

— Мисс Дойл, почему бы вам не признаться честно: вы просто не желаете делиться силой и готовы на что угодно, лишь бы сохранить ее для себя?

Мисс Мак-Клити поворачивается к Фоулсону:

— Да как ты мог ей поверить?

Фоулсон опускает глаза. И нервно мнет в руках шляпу.

Глаза мисс Мак-Клити становятся ледяными.

— Мы дали вам шанс присоединиться к нам, мисс Дойл. Вы отказались. Неужели вы думаете, что одна девушка сможет нас удержать?

Это не тот вопрос, на который ждут ответа, поэтому я молчу.

— Мы будем продолжать наши действия, с вами или без вас.

— Пожалуйста, — говорю я, чувствуя, как охрип голос. — Пожалуйста, поверьте мне. Им нужна магия, чтобы завершить их планы. Они хотят принести меня в жертву сегодня, шестого мая, в день рождения Евгении. Мы должны найти способ остановить их!

— С меня довольно.

Мисс Мак-Клити встает. Но на лице миссис Найтуинг — тревога.

— Может быть, нам…

— Лилиан, не забывай свое место!

Дверь бесшумно закрывается за мисс Мак-Клити.

Я никогда не слышала, чтобы с миссис Найтуинг разговаривали в таком тоне. Я жду, что она отпустит меня, станет прежней миссис Найтуинг — властной, повелительной, никогда не ошибающейся.

— Сахира… — бормочет Фоулсон, отправляясь следом за своей возлюбленной.

Я слышу, как они жарко спорят за дверью, голос мисс Мак-Клити звучит резко, командно, Фоулсон говорит тише, уступая.

— Я не состою в Ордене, — объясняет миссис Найтуинг мне и Картику. — Видите ли, сферы не приняли мою силу. И она угасла через несколько месяцев. Мне не суждено было продолжать вместе с другими. И я уехала из школы Спенс, чтобы жить вне Ордена, выйти замуж. А когда меня покинули и муж, и остатки силы, я вернулась сюда, за помощью. И выбрала для себя служение. В этом нет ничего постыдного.

Она встает.

— Женщинам приходится бороться и умирать ради сохранения святилища сфер. Возможно, это убедит вас?

Юбка миссис Найтуинг мягко шуршит по полу, и мы с Картиком остаемся одни. Скоро утро перейдет в день. Потом опустятся сумерки. А потом наступит ночь.

В гостиную врываются Фелисити и Энн, обе едва дышат.

— Мы подслушивали, — объясняет Энн. — Пока Мак-Клити нас не прогнала.

— Тогда вы уже знаете, что они мне не верят, — говорю я. — Они считают меня сумасшедшей, лгуньей, как считали Вильгельмину Вьятт. Нам никто не поможет.

Фелисити кладет руку мне на плечо.

— Может быть, ты ошибаешься насчет этого, Джемма.

И впервые я искренне надеюсь, что это действительно так. Потому что если существа Зимних земель придут, я не знаю, как их остановить.

 

Глава 64

В окна колотит дождь, все сильнее и сильнее. Непрерывно завывает ветер, как какой-нибудь зверь, умоляющий впустить его на ночлег. Фелисити и Энн затеяли игру в тиддли-уинк, чтобы немножко успокоить нервы. Разноцветные кружочки летают туда-сюда, но никто не трудится вести счет. Снаружи, перед школой и за ней, стоят на страже Картик и Фоулсон. Мисс Мак-Клити в бешенстве из-за этого, но миссис Найтуинг настояла на своем, и я этому рада. Мне хочется, чтобы здесь был еще и инспектор Кент, но он увез мадемуазель Лефарж в Лондон, в гости к своим родным.

Я всматриваюсь за окно, туда, где бешено дует ветер. Чашка с чаем стоит нетронутой. Я слишком встревожена, чтобы пить его. Бригид сидит в большом кресле у огня, развлекая младших девочек историями, а те слушают, разинув рот, и просят рассказать еще что-нибудь.

— А ты когда-нибудь видела эльфов, Бригид? — спрашивает малышка.

— О! — серьезно произносит Бригид.

— Я видела эльфов! — сообщает девочка с темными локонами, широко раскрыв глаза.

Бригид смеется, как добродушная тетушка.

— Неужели, малышка? Они что, утащили ваши башмачки или съели ваш бисквит?

— Нет. Я вчера вечером видела их на задней лужайке.

У меня встают дыбом волосы.

Бригид хмурится.

— Эй, вы какую-то ерунду говорите, мисс.

— Это не ерунда! — возражает девочка. — Я их видела вчера вечером из окна. Они звали меня поиграть.

Я судорожно сглатываю.

— И как они выглядели?

Бригид смеется.

— Ох, продолжайте, мисс! Вы еще научите старую Бригид сочинять сказки!

На лице миссис Найтуинг вспыхивает неприкрытый страх. Даже мисс Мак-Клити начинает прислушиваться с интересом.

— Клянусь! — пылко говорит девочка. — Чем угодно клянусь, я их видела — это были всадники в черных плащах! А их бедным лошадкам было так холодно, они совсем побледнели! Они звали меня спуститься вниз и прокатиться с ними, но я слишком испугалась.

Энн хватает меня за руки. Я ощущаю ее страх, вливающийся мне под кожу.

В голосе миссис Найтуинг слышна тревога.

— Ты говоришь, это было вчера вечером, Салли?

— Лилиан! — предостерегающе произносит мисс Мак-Клити, но миссис Найтуинг не обращает на нее внимания.

Малышка энергично кивает:

— Да, и с ними был один из тех бродячих актеров. Самый высокий, смешной. Они сказали, что вернутся сегодня вечером.

Ветер завывает, и моя чашка подпрыгивает на блюдце.

— Сахира?

Миссис Найтуинг бледнеет до синевы.

Мисс Мак-Клити не позволит, чтобы ненужный слух распространился по школе; она погасит его, точно так же, как раньше пыталась делать это Евгения.

— Послушай-ка, Салли… Это был просто сон. Ты спала, вот и все. И тебе приснился дурной сон.

Девочка качает головой:

— Нет, это было на самом деле! Я их видела!

— Нет, не видела, — заявляет Бригид. — Сны любят подшутить над нами.

— Ну… может, это и правда был сон, — неуверенно произносит девочка.

Они вселили в нее сомнения, и это как раз то, что происходит частенько; именно так мы начинаем сомневаться в том, что, как мы сами прекрасно знаем, является правдой.

— Сегодня вечером ты выпьешь стаканчик теплого молока, и никакие сны тебя не потревожат, — заверяет девочку мисс Мак-Клити. — Бригид об этом позаботится.

И Бригид, не слушая девочек, которые просят рассказать еще какую-нибудь историю, спешит выйти из большого холла.

— Джемма? — окликает меня Энн испуганным голосом.

— Не думаю, чтобы я ошибалась, — шепчу я. — Я уверена, здесь были твари из Зимних земель. Думаю, они намерены вернуться.

Миссис Найтуинг отводит меня в сторонку.

— Я всегда была предана Ордену и выполняла приказы. Но я боюсь, что вы правы насчет той двери, мисс Дойл. Это ведь мои воспитанницы, и я должна предпринять меры предосторожности.

Она вытирает взмокшую шею носовым платком.

— Мы не можем пропустить их сюда.

— А цыгане уже ушли? — спрашиваю я.

— Они утром укладывали вещи, собирались в путь, — отвечает директриса. — Не знаю, может быть, уже уехали.

— Попросите Картика сбегать в их лагерь, за матерью Еленой, — говорю я. — Она может знать, что делать.

Через несколько минут Картик вводит в кухню худую, оборванную мать Елену.

— Метки следует нанести кровью, — говорит она. — И надо действовать быстро.

— Даже и слушать не хочу, — ворчит Фоулсон.

— Она пытается помочь нам, брат, — говорит Картик.

Фоулсон чванливо шагает вперед, ухмыляясь, он опять такой, как прежде.

— Я тебе не брат. Я достойный представитель братства Ракшана… не предатель!

— Достойный убийца, ты хочешь сказать, — возражает Картик.

Фоулсон делает еще несколько шагов, пока не подходит к Картику вплотную.

— Я закончу то, что начал, это я насчет тебя.

— Да милости прошу, — фыркает Картик.

Я втискиваюсь между ними.

— Джентльмены, если мы переживем сегодняшнюю ночь, у вас будет масса времени для того, чтобы позабавиться дракой. Но сейчас у нас есть куда более важные и срочные дела, чем таращиться друг на друга, как вы, так что придется пока отставить в сторону все разногласия.

Они расходятся, но Фоулсон сначала высказывается:

— Я здесь главный!

— Хьюго, да будет тебе! — сердится мисс Мак-Клити.

— Хьюго? — изумленно повторяю я.

Картик усмехается. Лицо Фоулсона темнеет.

— Не вздумайте называть меня так!

— Мертвые идут. Они идут, они идут… — бормочет мать Елена, возвращая нас к пугающей задаче, стоящей перед нами.

— Как нам их отогнать? — спрашиваю я.

— Пометить окна и двери, — отвечает старая цыганка. — Только этого может быть недостаточно.

— Вряд ли мы сможем нанести метки на каждые дверь и окно, — сомневаюсь я.

— Сделаем, что сможем, — говорит Картик.

Мать Елена принесла с собой смесь куриной крови и пепла, она разливает ее в чашки и раздает нам. Мы врываемся в большой холл. Девушки ахают, видя рядом с нами мать Елену и Картика, они не в силах отвести взгляды от старой цыганки, которая что-то бормочет себе под нос, и от красивого молодого человека, появление которого и вовсе нечто запретное в нашей школе.

— Что происходит? — спрашивает Фелисити.

Энн заглядывает в чашку с кровью и пеплом, которую я держу в руках.

— Что это такое?

— Защита, — отвечаю я и сую чашку Энн. — Делай, что велит мать Елена.

Мы разбегаемся вдоль стен большого холла, быстро переходя от окна к окну, проверяя все запоры. Мать Елена окунает палец в маленький металлический горшочек. Она спешит, как только может, рисуя кровавым пеплом знаки на каждом окне, быстро переходя к следующему, к следующему… Миссис Найтуинг, Энн, Фелисити, Картик и я делаем то же самое. Бригид одной рукой кладет на каждый подоконник по веточке рябины, а другой быстро крестится.

Девушки с болезненным любопытством наблюдают за всем.

— Бригид, что это ты делаешь? — спрашивает наконец девочка с широкой розовой лентой в волосах.

— Тебя это не касается, детка, — отвечает Бригид.

— Но, Бригид…

— Это такая игра, — бодро отвечаю я.

Мы с Бригид переглядываемся. Девушки начинают восторженно хлопать в ладоши.

— Что за игра?

— Будто бы сегодня ночью к нам явятся эльфы, — говорю я. — И чтобы они не вошли, мы должны особым образом пометить все окна и двери.

Бригид помалкивает, но глаза у нее огромные, как блюдца. Девушки пищат от удовольствия. Им тоже хочется играть.

— А это что?

Элизабет заглядывает в горшок и морщит носик.

— Фу, выглядит как кровь!

Марта и Сесили брезгливо отворачиваются.

— Ох, в самом деле, миссис Найтуинг! — недовольно произносит Сесили. — Это как-то совсем уж не по-христиански.

Но младшие девушки зачарованы. Они пищат: «Дайте мне посмотреть! Пустите посмотреть!»

— Не говорите глупостей, — бранит Элизабет миссис Найтуинг. — Это просто шерри с черной патокой!

— Ну, пахнет совсем не как шерри или патока, — ворчит Элизабет.

Бригид разливает смесь по маленьким чашкам.

— А ну-ка, помогайте все!

Девочки с сомнением берут чашки. Они принюхиваются к смеси и морщат носики, поджимают губы. Но послушно наносят метки на окна, и вскоре начинают соревноваться — кто сделает больше. Они смеются и отталкивают друг друга, стараясь побыстрее добраться до цели. На лбу Бригид выступают капельки пота. Она смахивает их тыльной стороной ладони.

С общей помощью мы наносим печати на каждую дверь, на каждое окно. Теперь остается только ждать. Сумерки слишком быстро переходят в ночь. Розовые и голубые оттенки последних минут дня сменяются серым, потом цветом индиго. Я не могу заставить свет помедлить. Я не могу задержать наступление темноты. Мы всматриваемся в бурную ночь. Но свет, горящий в школе, ослепляет нас, и мы ничего не видим в лесных тенях.

Ветер утихает, воздух становится неподвижным, как смерть. Он теплый, и у меня влажнеет кожа. Я дергаю воротник. В девять часов младшие девочки устают ждать, когда же наконец покажутся эльфы. Они зевают, но Бригид говорит, что мы все должны оставаться вместе, в большом холле, до полуночи — это часть игры, — и они не спорят. Старшие девушки неодобрительно поглядывают на цыган, затесавшихся в наше общество. Они тихо сплетничают, склонившись над вышиванием, и маленькие стежки вполне соответствуют их маленьким мыслям. Я настороже, и мне страшно. Каждый звук, каждое движение пугают. Это они? Пришли за нами? Но — нет, это всего лишь скрип досок пола, шипение газовых ламп…

Миссис Найтуинг держит в руках книгу, но вряд ли она прочитала хоть слово. Ее взгляд то и дело перебегает от дверей к окнам, она наблюдает, ждет. Фелисити и Энн играют в вист в шатре Фелисити, но я слишком возбуждена, чтобы присоединиться к ним. Я держу за руку мать Елену и то и дело посматриваю на каминные часы, как будто могу увидеть будущее на их циферблате. Десять часов. Четверть одиннадцатого. Половина одиннадцатого. Может быть, сутки закончатся и так ничего и не случится? Может быть, я снова ошиблась?

Секундная стрелка движется. Тиканье — как пушечная канонада. Три, бум, два, бум, один… К одиннадцати часам большинство девочек засыпают. Картик и Фоулсон стоят у запертых дверей, перестав то и дело поглядывать друг на друга. Мать Елена рядом со мной погрузилась в беспокойную дрему.

Но те, кто по-прежнему не спит, сидят выпрямившись, готовые к любой опасности. Миссис Найтуинг кладет книгу на край стола. Бригид крепко сжимает четки. Ее губы шевелятся в беззвучной молитве. Минуты ползут, ползут… Пять, десять, пятнадцать. Ничего. Темнота снаружи тиха, безмятежна. У меня тяжелеют веки. Я попадаю под чары сна. Ровное тиканье часов убаюкивает. Клик. Клик. Кл…

Тишина.

Мои глаза резко распахиваются. Часы на каминной полке остановились. В большом холле тихо, как в могиле. Картик вытаскивает кинжал.

— Что это? — шепчет Бригид.

Мисс Мак-Клити шикает на нее.

Я тоже это слышу — тихий топот конских копыт на лужайке. Резкий крик вороны. Все краски исчезают с лица миссис Найтуинг. Мать Елена стряхивает сон. И крепко сжимает мою руку.

— Они пришли, — говорит старая цыганка.

 

Глава 65

В большом холле неестественно тихо и спокойно. У меня на верхней губе выступает пот. Я отираю его дрожащей рукой.

— Они не могут войти, — шепчет Бригид. — Мы на каждую дверь, на каждое окно наложили защитную печать.

— Они очень сильны. И не остановятся до тех пор, пока не получат то, чего им хочется.

Мать Елена смотрит на меня.

— Давайте не будем спешить с выводами, — говорит мисс Мак-Клити. — Лошади. Ворона. Это может ничего не означать.

— Вы мне обещали, что ничего опасного не произойдет, — снова говорит миссис Найтуинг, как будто самой себе.

— Я не уверена, что существует вообще какая-то опасность, кроме как в уме мисс Дойл.

Снаружи снова доносятся стук копыт и птичий крик.

— Что это? — сонно спрашивает Элизабет. — Что происходит?

— Миссис Найтуинг, пожалуйста, можно нам пойти спать? — бормочет младшая девочка.

— Тс-с! — останавливает их миссис Найтуинг. — Игра закончится только после полуночи.

— Мистер Фоулсон, вы не могли бы посмотреть, что там? — просит мисс Мак-Клити.

Мистер Фоулсон раздвигает занавески на окне и всматривается в темноту. Потом оборачивается, качая головой.

— Ничего.

Бригид облегченно вздыхает. В большом холле жарко.

— Мы не выйдем из этой комнаты до полуночи, — шепотом говорит миссис Найтуинг. — Просто на всякий случай. А потом…

Она умолкает, нахмурившись.

— Что такое? — спрашивает Фелисити.

Миссис Найтуинг пристально смотрит на колонну в центре холла.

— Она… она шевелится…

Сердце у меня колотится. Я инстинктивно отшатываюсь. Шипение ламп становится громче. Пламя трепещет в стеклянных клетках, как будто даже огню стало страшно. Мы прислушиваемся, ловим хоть какой-нибудь звук, который их выдаст. Я слышу наше прерывистое дыхание. В оконные стекла скребутся ветки. Шипят лампы. Вместе они создают странную симфонию ужаса.

Прямо у нас на глазах существа на колонне начинают распрямляться, выбираясь из каменных оболочек.

Глаза Бригид округляются в бесконечном ужасе.

— Милостивый Иисус…

Первой высвобождается нимфа. Она падает на пол со звучным шлепком, как насекомое, вырвавшееся из куколки. Но она гораздо быстрее вырастает до окончательных размеров.

— Привет, милашки, — шипит она. — Пришло время принести жертву.

Другие существа тоже понемногу выбираются из колонны — там торчит чей-то кулак, тут — чье-то копыто… Они все бормочут тихо, леденящими голосами:

— Пришло время принести жертву, жертву, жертву…

Комнату заливает яркий свет, настолько яркий, что глазам становится больно. В стеклянных колпаках ламп пламя разгорается до невероятных размеров. Языки огня нажимают на стекло, лижут его… и вот лампы с ревом взрываются, осыпая нас дождем осколков. Девочки просыпаются и визжат. Открытый огонь злобно дрожит на стенах, превращая все вокруг в подобие спектакля магического фонаря. Но то, что я вижу, то, что высвобождается из колонны, — не иллюзия. Существа больше не заперты в мраморе. Они обретают истинные формы, они шипят и смеются…

— Наша жертва…

— Миссис Найтуинг! — визжат две маленькие девочки, когда их пытается схватить какой-то сатир.

— Бегите ко мне! — кричит в общем шуме миссис Найтуинг, и девочки бросаются к ней.

— Черт побери! — с трепетом восклицает Фоулсон, когда чудовищная крылатая тварь проносится под потолком холла.

— Хьюго! Дети! — рявкает мисс Мак-Клити.

Фоулсон хватает двух ближайших к нему девочек и толкает их к массивной двери холла, подальше от колонны. Картик вцепляется в мою руку и дергает как раз в тот момент, когда нимфа пытается меня схватить. Я беру каминную кочергу и размахиваю ею, как мечом, чтобы отогнать нимфу. Бригид громко молится, перебирая четки, и одновременно подталкивает младших девочек в относительно безопасный коридор.

— Джемма! Сюда!

Фелисити и Энн зовут меня из коридора.

Но нам с Картиком нужно пересечь все пространство большого холла. Картик держит наготове нож, я вооружена кочергой.

— Джемма, справа! — кричит Картик.

Я шарахаюсь влево, но крылатая тварь зацепилась когтями за мои волосы.

— А-ай! — визжу я.

Быстро обернувшись, я тычу в тварь кочергой. Она, получив хороший удар, отлетает, и Картик тащит меня к двери, и мы захлопываем ее за собой, навалившись с другой стороны всем весом. Энн берет из стойки зонтик и просовывает его в ручку двери. Я добавляю к зонту кочергу.

— Я… я же говорил… что ты права, — выдыхает Картик.

— Святая Мария, матерь божья, — бормочет Бригид.

Несколько младших девочек прижимаются к ее юбке. Они плачут, поскуливают, твердят, что им не нравится эта игра.

— Ну, ну, маленькие, — повторяет Бригид, пытаясь немного их успокоить, хотя это и невозможно.

Сесили, Марта и Элизабет сбились в кучку, их визг сливается с протяжным воем.

— Джемма! Да пусти ты в ход магию! — умоляет Фелисити. — Сделай так, чтобы мы их разгромили!

— Нет! — громко кричит мать Елена. — Она не должна этого делать! Магии сейчас нельзя доверять! Во тьме нет равновесия! Нет равновесия…

Она укалывает свой палец и налагает печать на дверь холла.

— Это их не задержит надолго, но все-таки даст нам какое-то время.

— И что теперь делать? — спрашивает Энн.

Ей отвечает Картик:

— Держаться вместе, тогда сможем выжить.

В коридоре темно. Все лампы погашены. Миссис Найтуинг и мисс Мак-Клити зажигают два фонаря. Они бросают длинные тени, и те танцуют на стенах, словно демоны.

— Церковь. Там мы должны быть в безопасности, — говорит миссис Найтуинг, неуверенно посматривая на входную дверь.

Я никогда не видела ее такой испуганной.

— Мы не должны выходить, — возражает Картик. — Им как раз это и нужно. Они могут ждать нас там.

Девочки дрожат, хнычут, жмутся друг к другу.

— Что вообще происходит? — сквозь слезы спрашивает Сесили.

Миссис Найтуинг отвечает таким тоном, словно говорит о том, что мы должны надеть пальто или без капризов есть турнепс:

— Это часть нашей игры в эльфов.

— Но я не хочу больше в это играть! — вскрикивает Элизабет.

— Ну-ка, ну! Вы должны быть храбрыми девушками. Это всего лишь игра, и тот, кто проявит больше храбрости, получит приз.

Миссис Найтуинг — не слишком хорошая лгунья, но иной раз неудачная ложь куда лучше, чем вообще никакого объяснения. Испуганным ученицам хочется верить ей. Я это вижу по тому, как они кивают.

Твари в большом холле начинают ломиться в дверь, и ученицы снова принимаются визжать. В дерево впиваются острые зубы; они быстро работают, выгрызая дыру.

— Мы не может оставаться здесь, рядом с этими существами, — говорю я Картику и директрисе.

— Бежим к церкви, девушки! — говорит мисс Мак-Клити и шагает к выходу.

— Стойте! — кричит Картик, но это бесполезно.

Из большого холла доносится громкий треск, и девочки бросаются следом за мисс Мак-Клити. Они хватают за руки Бригид и Фоулсона. И длинной дрожащей цепочкой спешат за мисс Мак-Клити, словно она — гаммельнский крысолов, и нам с подругами ничего не остается, как идти вместе со всеми.

Я сотни раз проходила через лужайку позади школы Спенс и через лес, но никогда они не казались такими страшными, как теперь, когда путь освещают один-единственный фонарь в руке миссис Найтуинг да наша весьма сомнительная храбрость. Воздух так неподвижен, что нечем дышать. Мне хочется, чтобы здесь оказалась матушка. Мне хочется, чтобы Евгения остановила все это двадцать пять лет назад. Мне хочется, чтобы ничего этого не происходило. Мне хочется, чтобы магия не сваливалась на меня, потому что я не та, кто может управиться с ней.

Когда мы добираемся до леса, мои страхи возрастают. Тонкий слой инея покрывает землю. Цветы погибли, они бессильно висят на стеблях. В тусклом свете мы видим пар от нашего дыхания.

— Я замерзла, — жалуется девочка, но Бригид шикает на нее.

Картик вскидывает руку. Мы прислушиваемся.

— Что это? — чуть слышным шепотом спрашивает Фоулсон.

Картик кивает на группу деревьев. Тени шевелятся. Я протягиваю руку, нащупывая ближайший ствол, и он оказывается сплошь покрыт льдом. За деревом кто-то фыркает. Из-за большой ели высовывается лошадиная морда. Пар струями вырывается из ноздрей. В лошади мне чудится что-то странное. Я как будто вижу сквозь шкуру ее светящиеся кости. Лошадь шагает вперед — и теперь мне видны слабые очертания всадника. Это мужчина в просторном плаще с капюшоном. Он оборачивается ко мне. Мне не рассмотреть его лица, я вижу только рот и обломки зубов. Призрак направляет на меня костлявый палец.

— Жертва…

Лошадь встает на дыбы, копыта угрожающе нависают над моей головой, и я кричу что есть сил.

Тьму прорезает пронзительный голос миссис Найтуинг:

— К церкви! Бегом! Бегом!

Охотник воет от ярости, когда миссис Найтуинг швыряет в него фонарь. Свеча вылетает, и внезапно наступившая тьма ошеломляет нас.

— Джемма!

На мое запястье ложится рука Фелисити, сильная и уверенная, и она тащит меня вперед. Миссис Найтуинг останавливается, она не в силах двигаться. Она молит нас бежать дальше без нее, но мы отказываемся. Мы с Фелисити подхватываем ее под руки и тащим за собой. До церкви — четверть мили. Четверть мили, и совершенно негде спрятаться. На нас опускается туман. Так легко потерять дорогу…

Всадники появляются как бы ниоткуда. Они несутся за нами, их кони, не принадлежащие нашему миру, скачут между деревьями. Энн отчаянно кричит, когда копыта твари едва не сбивают ее. Мы бросаемся влево, но и там — тоже охотники.

Вдруг сверху раздается пронзительный визг. Я поднимаю голову — и вижу, как к нам спускаются горгульи. Всадники отчаянно вопят и прикрывают лица. Одна защитница падает на землю, сбитая охотниками. Я узнаю ту самую величественную горгулью, которая спасла меня от Итала.

— Это наша битва! Бегите!

Горгулья показывает на прорыв в тумане, на ведущую к церкви тропу. Мы не теряем времени зря. Фелисити, Энн и я проносимся в церковную дверь, и остальные, спотыкаясь, врываются следом за нами. Миссис Найтуинг падает на ближайшую скамью, пытаясь отдышаться.

— Закройте… закройте дверь, — с трудом произношу я.

В церкви темнеет, и я слышу, как засов становится на место.

Мисс Мак-Клити бросается к директрисе.

— Лилиан, как ты?

— Девушки, — говорит в ответ миссис Найтуинг, с трудом поднимаясь на ноги. — Все здесь?

К нам подходит Сесили.

— Миссис Найтуинг, что вообще происходит?

Ее глаза кажутся огромными, голос дрожит.

— Давайте не будем падать духом, — едва выговаривает миссис Найтуинг, и в ее голосе не слышно обычной уверенности. — Быстро… проверьте, все ли младшие здесь?

Сесили послушно делает, что приказано. Она готова на что угодно, лишь бы подавить растущую панику, поверить, что на самом деле все не так, как кажется. Что она вправе бояться. Что она уже никогда не почувствует себя в полной безопасности.

Крики и пронзительный визг доносятся до нас сквозь оконные стекла. Я не знаю, что происходит снаружи, кто побеждает.

Мисс Мак-Клити садится рядом с миссис Найтуинг на скамью и опускает голову на руки.

— Как вообще все это могло случиться?

— Я вам уже говорила, — напоминаю я. — Евгения слилась с Деревом Всех Душ. Стала частью Зимних земель.

Мисс Мак-Клити резко качает головой.

— Мне казалось, что я схожу с ума, — говорю я.

— Они будут добиваться своего. Они придут снова и снова, — бормочет мать Елена. — Теперь от них нет защиты.

— Мои девочки, — чуть не плачет миссис Найтуинг. — Я должна уберечь моих девочек!

— Должна же быть какая-то надежда, — говорит Энн.

Фелисити смотрит на меня, взглядом умоляя сказать что-нибудь такое, что изменит все к лучшему, покончит с ужасом.

Визгливые крики охотников смешиваются с рычанием горгулий — как будто они бьются в смертельной агонии. Девочки жмутся друг к другу. Кто-то плачет, кто-то раскачивается на месте. Они окаменели от ужаса.

— Мы должны это прекратить, — говорю я. — Мы должны отправиться в Зимние земли.

Картик отходит от двери.

— Мы не можем уйти в сферы, когда все твари охотятся на тебя.

— Здесь она подвергается не меньшей угрозе, — говорит миссис Найтуинг. — Это необходимо прекратить!

— Я это сделаю, — говорю я. — Но мне, само собой, понадобится помощь. Дверь — по ту сторону лужайки, за лесом. И надо еще как-то туда добраться.

Фелисити резко поворачивается ко мне:

— Да ты и в самом деле сумасшедшая! Мы не можем туда пойти!

— Но и просто ждать мы не можем!

— Может быть, горгульи нас защитят, — предполагает Энн.

Картик подходит ко мне.

— Я пойду с тобой.

Мисс Мак-Клити вскакивает.

— Орден запретил братьям Ракшана посещать сферы! Вы не можете повести его туда!

— Я уже его туда водила, — отвечаю я.

Мисс Мак-Клити недоверчиво качает головой.

— Невероятно! Вы сделали хоть что-нибудь такое, что не привело бы к неприятным последствиям, мисс Дойл? Наши правила строго-настрого запрещают…

— Вы что, не понимаете? Нет больше никаких правил! И я буду делать то, что сочту нужным, черт побери! — шиплю я в ответ.

Мои слова разносятся по церкви, и девушки ошеломленно вздыхают.

— Я должен вам напомнить, что больше не состою в братстве Ракшана, — добавляет Картик. — А мисс Дойл и в самом деле может делать все, что сочтет нужным, черт побери.

Фелисити хватает меня за руку.

— Я тоже с тобой!

— И я, — заявляет Энн и берет меня за другую руку.

— Я буду вас сопровождать от имени Ордена, — говорит мисс Мак-Клити.

— Ага, я тоже не хочу в стороне оставаться, — вмешивается Фоулсон.

— Кто-то должен остаться здесь, защищать Лилиан и девочек! — возражает мисс Мак-Клити.

Миссис Найтуинг решительно встает, поправляет юбку. И смотрит на девочек, сбившихся в кучу.

— Здесь останусь я. Мать Елена наложит на дверь печать, когда вы уйдете, и мы не откроем ее до утра.

— Если вам понадобится, кое-какая защита у вас будет, — говорю я.

Миссис Найтуинг прослеживает мой взгляд — и видит окно с витражом, изображающим ангела-воина с головой горгоны в руке.

— Ты об окнах? — взвизгивает Сесили, ничего не поняв.

— Сами увидите, — отвечаю я.

Сесили садится на пол, обнимая Марту и Элизабет.

— Мы увидим что? Я не хочу больше ничего видеть!

По ее щекам потоком льются слезы, из носа тоже течет, но она этого и не замечает.

— Это все твоя вина, Джемма Дойл! Если даже мы это переживем, все равно все будет не так, как прежде! — жалобно бормочет она.

— Я знаю, — тихо говорю я. — И мне очень жаль.

— Я тебя ненавижу! — скулит Сесили.

— И это я тоже знаю.

Новый пронзительный крик разрезает ночь, сотрясая окна и заставляя девушек загомонить, как испуганные гуси. Битва между горгульями и охотниками становится яростнее.

Миссис Найтуинг неуверенно смотрит на меня. Потом окидывает взглядом учениц. В дрожащей руке она держит сборник церковных гимнов.

— Девушки, возьмите свои книги! — приказывает она. — Мы будем петь!

— Ох, миссис Найтуинг! — вскрикивает Элизабет. — Да как можно сейчас петь?

— Они же сожрут нас заживо! — поддерживает ее Марта.

— Ерунда!

Голос директрисы перекрывает шум:

— Здесь нам абсолютно ничто не грозит. Мы англичанки, и я ожидаю от вас истинно английского поведения. Больше никаких слез! Начинаем петь!

Церковь заполняет низковатый голос миссис Найтуинг, звучащий не слишком ровно. Новые пугающие крики разносятся по лесу, и она поет громче. К ней присоединяется Бригид, и вскоре девушки подчиняются приказу, их испуганные голоса на время заглушают царящий снаружи кошмар.

Лицо Картика серьезно и мрачно.

— Ты готова?

Я киваю, нервно сглатывая. Фелисити, Энн, Фоулсон и мисс Мак-Клити становятся рядом со мной. Нам шестерым предстоит лицом к лицу столкнуться с целой армией. Я стараюсь не думать об этом, потому что иначе мне может не хватить храбрости.

Картик со скрипом приоткрывает церковную дверь, и мы как можно тише выскальзываем в ночь. Мать Елена просит Картика дать ей руку. Она укалывает его палец.

— Пометь дверь снаружи, — советует старая цыганка. — А я запечатаю изнутри. И не сдавайся.

Дверь церкви закрывается за нами, и Картик проводит по ней пальцем. Я надеюсь, что это поможет. Серовато-белый туман клубится вокруг; он лишает лес всякого цвета. Мы не взяли с собой фонаря из страха, что твари заметят свет, и потому ищем дорогу по памяти. Визгливые крики всадников и рычание горгулий, схватившихся в смертельной битве, плывут сквозь туман, и мы не понимаем, где они — далеко или близко, впереди или позади. И кажется, что мы движемся в самую гущу драки.

Мы благополучно минуем лес, но нужно еще пересечь лужайку. Сердце колотится быстро и сильно. Но от страха мысли ясные, как никогда прежде; и каждая мышца натянута как струна, готовая вот-вот лопнуть. Картик поднимает палец и вскидывает голову, прислушиваясь.

— В эту сторону, — шепчет он.

Мы спешим за ним, стараясь не растерять друг друга в густом тумане. Завывания становятся ближе. Справа от себя я вижу всплеск каменного крыла, мелькает костлявая рука… Над головой, спеша нанести новый удар, проносится горгулья, пугая меня. Я лишь на мгновение поворачиваю голову ей вслед, но этого достаточно. Я теряю остальных. Меня охватывает паника. Куда бежать — вправо, влево, вперед? «Скорее, Джемма! Пошевеливайся!» Я бросаюсь в туман, держа перед собой руки, как будто могу разогнать его. Я слышу тихие, сдавленные звуки — горестные всхлипывания — и осознаю, что издаю их сама, но замолчать не в силах.

Какая-то горгулья сцепилась с призрачным всадником. Горгулья одерживает верх, и всадник падает к ее ногам. Я вижу у него вместо лица череп с красно-черными глазами. Горгулья оборачивается ко мне, и в это мгновение тварь Зимних земель стремительным жестоким движением вспарывает живот горгульи острыми, как бритва, когтями. Горгулья падает, заливая кровью мой плащ.

— Поспеши в Зимние земли, — выдыхает она. — Уничтожь Дерево Всех Душ. Другого способа нет…

Огромное каменное существо падает у моих ног. Всадник разевает рот и визжит, пронзая ночь призывом к битве.

Я мчусь вперед, ничего не видя. Я настолько переполнена страхом, что даже не слышу, как кричу, чтобы остальные бежали скорее. Я вне себя.

— Джемма! Джемма!

Это голос Фелисити.

— Фелисити! — откликаюсь я.

— Джемма, сюда!

Из тумана появляется чья-то рука, и я хватаюсь за нее. Фелисити обнимает меня. Мы вместе бежим дальше. И первыми добираемся до башни. Фоулсон, мисс Мак-Клити, Энн и Картик вскоре догоняют нас.

— Вот здесь, — задыхаясь, говорю я. — Тайная дверь.

— Так идем скорее!

Мисс Мак-Клити тоже едва дышит.

Я протягиваю руку — и тут вижу ворону. Ее крик — как адский вопль. Это предупреждение. Боевой клич. И через несколько секунд появляется еще с десяток чудовищных птиц. Они прямо у меня на глазах меняют облик, превращаясь в бродячих актеров, приходивших в нашу школу. Я знаю, кто это: Маковые воины.

Самый высокий снимает шляпу и отвешивает нам поклон, а когда выпрямляется, я вижу темные круги у его глаз. На руках у него — черная татуировка, изображающая цветы мака.

— Привет, куколка. Дивный вечер для принесения жертвы!

Еще несколько птиц взмахивают блестящими крыльями — и становятся знакомыми отвратительными рыцарями, и я содрогаюсь при воспоминании о разрушенном соборе, который они зовут своим домом. И о тех чудовищных играх, которые они затевают со своими жертвами.

— Куда-то собрались? — спрашивает высокий актер, ухмыляясь, как маска смерти.

Его грязные ногти длинны, как когти хищника.

— Я… я… — запинаясь, бормочу я.

Картик держит наготове кинжал, но ему не справиться с этими уродами.

— Черт знает что, — выдыхает Фоулсон. — Из какой адской ямы они вылезли?

Мисс Мак-Клити становится между мной и Маковым воином. Она расставляет руки, как мать, защищающая дитя, но грязные твари лишь хихикают при виде этого.

— Не поможет, милая леди, — скалит один из них три оставшихся у него зуба.

— Леди и джентльмены! — восклицает высокий Маковый воин, как будто стоит на сцене. — Сегодня мы представим ради вашего удовольствия самую впечатляющую пьесу! Это история о девице, которая принесена в жертву ради высокой цели: завоевания свободы Зимних земель и дарования силы ее обитателям! Ради того, чтобы навсегда уничтожить границы между мирами. Найдется ли кто-то, готовый спасти эту нежную деву?

Усмешка Макового воина становится жестокой.

— Нет. Думаю, не сегодня. Потому что сценарий уже написан, и девица должна сыграть предназначенную ей роль.

— Бегите! — кричу я.

И со всех ног бросаюсь к школе, а остальные мчатся за мной. Маковые воины пускаются вдогонку, сбиваясь в беспорядочную толпу. Мы вваливаемся в кухонную дверь, на которой видна еще кровавая метка, и падаем на пол, тяжело дыша.

— Все здесь? — спрашивает Картик. — Джемма, ты не ранена?

— Что это за чертовщина была? — спрашивает Фоулсон.

— Маковые воины, — отвечаю я. — С ними лучше не шутить, мистер Фоулсон, уверяю вас…

— Они… они все знают, — бормочет Энн. — Они идут за нами.

— И как нам теперь добраться до двери? — жалобно спрашивает Фелисити.

Свет в кухне слабый, но я вижу страх в глазах мисс Мак-Клити. Вороньи крылья колотятся в окно. Они сообщают остальным, где мы.

— Мы не можем остаться здесь, — говорю я. — Но если доберемся до башни, сможем прокрасться к двери с той стороны.

Длинный коридор за внутренней дверью кухни — темный и пугающий. Что угодно может прятаться там. Что угодно. Картик крепко сжимает кинжал. Мисс Мак-Клити идет впереди, сразу за ней — Картик и Фоулсон. За ними следуют Фелисити и Энн, держась за руки. Я завершаю процессию, на каждом шагу оглядываясь назад, в темноту.

Мы без происшествий минуем коридор. Но чтобы попасть на лестницу, нам придется пройти через большой холл с его новыми обитателями, обретшими свободу. Одна дверь заперта, но другая открыта. Я не знаю, как нам остаться незамеченными. Мы прижимаемся спинами к стене и прислушиваемся.

Картик кивает в сторону лестницы. Мисс Мак-Клити крадется к ступеням, мы все — за ней. Пригибаясь пониже, мы начинаем подниматься. Сквозь балясины перил я вижу, что устроили в большом холле существа из колонны. Пол сплошь усыпан стеклом разбитых ламп, перьями из подушек, изодранными в клочья страницами книг. Твари разорвали на полоски шали, ограждающие шатер Фелисити. На все это страшно смотреть. Но сейчас не время предаваться сожалениям. Мы должны добраться до сфер, укрыться в них, хотя и там теперь нет безопасности, а только временная передышка.

У восточного крыла мы забываем об осторожности и врываемся в недостроенную часть здания. Мы в наполовину законченной башне, нас прикрывает каменная кладка. Я вижу всадников, рассыпавшихся по другую сторону лужайки, отрезающих все надежды на бегство. Они перекликаются с Маковыми воинами, которые охраняют тайную дверь.

— Они внутри! — кричит Маковый воин.

— Значит, они в ловушке, — яростно шипит кто-то из охотников.

Он скачет к кухонной двери, которую мы недавно открыли. Скоро он нас найдет. И позовет остальных. Мы полностью и окончательно попались.

— Джемма, — шепчет Фелисити, и ее глаза полны страха.

Что-то скребется у входа в восточное крыло. Они ждут за дверью.

Картик берет мою руку и крепко сжимает. Фоулсон держит за руки мисс Мак-Клити.

— Я им тебя не отдам, Сахира, — говорит он.

У Энн от страха прерывается дыхание.

— Если бы у меня был сейчас мой меч, — чуть слышно произносит Фелисити.

И начинает нечто вроде молитвы, произносимой страстным шепотом:

— Пиппа, Пиппа, Пиппа…

— Возьмите меня за руки, — говорю я.

Картик в недоумении.

— Что…

— Быстро возьмите меня за руки и не отпускайте!

— Только не вздумайте сейчас применять магию, мисс Дойл! — говорит мисс Мак-Клити. — Это неумно.

— У нас все равно нет выбора, — отвечаю я. — Я попробую вызвать дверь света.

— Но ты не могла этого сделать уже много месяцев! — удивляется Энн.

— Значит, самое время снова попытаться, — отвечаю я.

Пронзительные крики, доносящиеся с лужайки, заставляют нас содрогаться.

— А вдруг ты не сможешь? — шепчет Фелисити.

Я качаю головой.

— Я не хочу об этом думать. Нужно попробовать все способы. Берите меня за руки.

Я чувствую тяжесть их ладоней, закрываю глаза и сосредотачиваюсь, полностью отдавшись достижению цели.

— Думайте о двери света.

Я слышу шорох у восточного крыла. Когти за дверью, вороны над головами… Они знают, где мы. «Цель, Джемма. Цель. Дверь света, дверь света, дверь света…»

И вскоре я ощущаю знакомое покалывание. Сначала это похоже на едва заметную щекотку, но через мгновение кровь уже гудит, мчится по венам со свистом, и каждая клеточка тела оживает. Меня окатывает мощной волной теплого воздуха, смахивающего волосы, упавшие на лицо.

Когда я открываю глаза, дверь света передо мной, она ждет.

— Ты это сделала, Джемма! — с облегчением восклицает Фелисити.

— Не время для поздравлений, — говорю я. — Вперед!

Я открываю дверь, и мы врываемся в нее чуть ли не все сразу, в то самое мгновение, когда в дверь восточного крыла проскакивают охотники. Они завывают так, что у меня все холодеет внутри.

— Джемма! — визжит Энн.

— Закройся! — кричу я магической двери, и она, слава богам, не предает меня.

Когда дверь света исчезает, последнее, что я вижу, — это всадник в длинном рваном плаще, скалящий зубы в леденящей усмешке.

— Убирайся в ад, жалкая тварь! — выдыхаю я.

— Он уже в аду. А нам надо не позволить этому аду подобраться к нам, — говорит Картик, увлекая меня вперед.

Мы со всех ног мчимся в сферы.

— У нас не слишком много времени, — говорю я, едва дыша. — Они пройдут другой дорогой. Мы должны добраться до сада и найти горгону.

— Погоди! — говорит Картик. — Мы ведь не знаем, что найдем там. Может, мне побежать вперед, проверить?

— Согласна, — киваю я.

Я бы предпочла не задерживаться, но в словах Картика есть своя правда, а я к тому же чуть жива. Корсеты не предназначены для долгого бега.

— Я с тобой, парень, — заявляет Фоулсон, в благоговении оглядываясь по сторонам.

Картик неохотно кивает, и они вместе бегут вперед.

Измученные и злые, мы сидим и ждем, прячась за большим камнем. Энн продолжает жаться к Фелисити. Это, конечно, слабое утешение, но Энн рада и такому. Я, устав от погони, просто сижу на земле и смотрю на истекающий кровью горизонт.

— Почему вы нам не рассказали, что видели все это? — спрашивает мисс Мак-Клити, все еще тяжело дыша.

Но это вопрос риторический. Она и сама знает, почему. Ее темные волосы наполовину выбились из прически. Их раздувает порывистым ветром.

— Мы создали порядок из хаоса. Мы творили красоту и направляли историю. Мы надежно держали в руках магию сфер. Как же все это могло случиться?

— Вы удерживали магию не ради безопасности. Вы придерживали ее для себя.

Мисс Мак-Клити качает головой, отрицая подобное предположение.

— Джемма, вы еще можете использовать свою силу ради добра. С нашей помощью…

— Да что, скажите на милость, вы сделали для других? — спрашиваю я. — Вы называете друг друга сестрами, но разве мы вообще все не сестры? Разве не сестра мне какая-нибудь портниха, теряющая зрение ради того, чтобы накормить своих детей овсянкой? Или сторонница равноправия женщин, которая борется за право голоса? Или девушки, куда моложе меня, которым приходится бороться за существование и чьи условия труда настолько ужасны, что они оказываются запертыми на горящей фабрике? Вот им очень пригодилась бы ваша драгоценная помощь.

Мисс Мак-Клити вскидывает голову.

— Мы бы это и сделали. Со временем.

Я негодующе фыркаю.

— Ужасно быть женщиной, в любом из миров. Какая польза от нашей силы, если ее приходится скрывать?

— Вы бы предпочли иллюзии право открытого высказывания?

— Да.

Мисс Мак-Клити вздыхает.

— Мы вполне можем взять курс и на подобную борьбу. Но сначала мы должны надежно закрепить нашу власть в сферах.

— Да никогда уже здесь не будет никакой надежности! Куда ни посмотри, из-за любого камня выползает что-то совершенно новое, и все рвутся к власти, к силе! Никто не помнит, откуда и почему появилась здесь магия, они хотят лишь обладать ею! Меня уже тошнит от всего этого… мутит до невозможности, слышите?

— Да, — серьезно отвечает мисс Мак-Клити. — И все же нельзя оставить все как есть, вы согласны?

Она права. Даже теперь, когда знаю то, что знаю, видя то, что успела увидеть, я хочу, чтобы все успокоилось.

Мисс Мак-Клити сжимает мою руку; у нее решительное лицо.

— Джемма, вы должны охранять магию любой ценой. Нас только это и заботит. Многие сражались за нее и погибали в течение долгих лет.

Я качаю головой.

— И где же конец?

Мужчины возвращаются с разведки. Картик мрачен.

— Они уже побывали в саду.

— Что ты хочешь сказать?

— Что его больше нет, — отвечает Картик.

 

Глава 66

Мы идем через сад, но это не прежнее знакомое нам цветущее место. Нас встречает запах опаленной земли. Деревья превратились в золу. Цветы втоптаны в грязь. Серебряная арка перед гротом измята и выдрана из земли. Качели, которые я сплела из серебряных нитей, оборваны.

На глаза мисс Мак-Клити наворачиваются слезы.

— Я так мечтала увидеть его снова… но не таким!

Фоулсон обнимает ее за плечи.

— Что здесь происходит? — спрашивает Энн, подбирая из грязи горсть измятых бутонов.

— Высокая госпожа!

На реке появляется горгона. Она жива и невредима. Я никогда так не радовалась ей.

Фоулсон отступает на шаг.

— Что это за чертовщина?

— Это друг, — говорю я, спеша к реке. — Горгона, можешь ты объяснить, что здесь случилось? Ты что-то видела?

Змеи на голове горгоны шипят и извиваются.

— Безумие, — говорит горгона. — Все это — безумие.

— Значит, война? — спрашивает мисс Мак-Клити.

— Война. — Горгона как будто выплевывает это слово. — Так они это называют, чтобы создать иллюзию благородства и закона. Но это хаос. Безумие и кровь, и жажда победить. Но так было всегда, и всегда так будет.

— Горгона, мы должны добраться до Дерева Всех Душ. Мы намерены уничтожить его. Есть какой-нибудь безопасный путь в Зимние земли?

— Нынче вовсе нет безопасных мест, высокая госпожа. Но я все равно отвезу тебя туда по реке.

Мы все поднимаемся на палубу. Река сегодня не поет потихоньку. То есть она вообще не поет. Кое-какие места вдоль берегов избежали налета тварей Зимних земель. Другим не так повезло. И там обитатели Зимних земель оставили свои визитные карточки — копья с окровавленными флагами на них, напоминание о том, что никому не дождаться милосердия.

Когда мы проплываем мимо Пещеры Вздохов, из укрытий наверху выглядывают неприкасаемые. Аша машет мне рукой с берега.

— Горгона, туда! — прошу я.

Мы подходим к берегу, и горгона опускает борт-крыло, чтобы Аша могла подняться на палубу.

— Они везде, — говорит Аша. — Боюсь, они уже добрались и до лесного народа.

— Что это такое? — спрашивает Картик.

Мы приближаемся к золотой вуали, скрывающей от посторонних глаз обитель лесного народа. Черные облака тянутся поперек реки, как шрамы.

— Дым, — отвечаю я.

Мы пригибаемся к палубе, закрывая ладонями рты и носы, но все равно нас едва не рвет от темного, густого, вонючего дыма. Даже золотая завеса ведет себя необычно — на нас с нее сыплется золотистая сажа. А потом я вижу: прекрасный лес охвачен пламенем. Хижины лесного народа горят, дымятся. Огонь пожирает деревья, они расцветают оранжевыми и алыми языками. Множество лесных жителей оказались в ловушке огня. Они кричат, не зная, куда бежать. Матери спешат к воде, прижимая к себе плачущих детей. Кентавры скачут в глубь леса, подхватывают отставших, забрасывают к себе на спины и мчатся обратно, спасая свои и чужие жизни.

— Они ничего не видят, — говорит Картик, кашляя. — Дым слишком густой. Они растеряны.

— Мы должны им помочь! — кричу я, пытаясь встать.

Жар, исходящий от леса, обжигает меня. И я, задыхаясь, снова падаю на палубу корабля.

— Нет, мы должны добраться до Зимних земель и срубить это проклятое дерево! — возражает мисс Мак-Клити. — Это наша единственная надежда!

— Но не можем же мы бросить их вот так! — в отчаянии восклицаю я.

Блуждающая искра находит мою юбку, и мне приходится яростно гасить вспыхнувшее платье. Я слышу всплеск. Это Аша. Она спрыгнула с корабля и бредет по воде к берегу. В воде полно тел погибших, но Аша не обращает на них внимания.

— Эй! Сюда! — кричит она и машет руками тем, кого еще можно рассмотреть сквозь дым.

Лесные жители бегут на голос, к спасительной реке.

В густых клубах дыма они наконец находят свои маленькие лодки. Набившись в суденышки, лесные жители плывут прочь от руин некогда прекрасного родного мира.

К краю воды приближается Филон, и горгона подвозит нас к нему.

— Пришли жители Зимних земель. Они скачут быстро, они жестоки.

— Как велика их армия? — спрашивает Картик.

— Наверное, их не меньше тысячи, — отвечает Филон. — И среди них есть один воин с силой десятерых.

Картик злобно топает ногой.

— Амар!

Фоулсон щурится, глядя на него.

— Амар сражается на стороне этих тварей? Да я его на куски порву!

— Нет, — бормочет Картик.

— Он больше не один из нас, брат. Он сам это выбрал, — говорит Фоулсон, и в его голосе слышится оттенок сожаления.

Аша вытаскивает кого-то из воды. Существо ранено… это Неела. Мы поднимаем ее на борт, и она извергает из себя воду.

— Отпусти меня, — хрипит Неела, видя, что ее держит Аша.

Она быстро меняет свое пыльно-лиловое тело на облик Аши, потом на мой, потом превращается в Креостуса и снова в себя, без малейших усилий. Как будто ее тело действует самостоятельно, не подчиняясь ей.

Голос Аши звучит твердо:

— Ведь это ты убила кентавра?

Неела кашляет, выплевывая воду.

— Не понимаю, о чем ты. Ты лгунья.

Глаза Филона понимающе вспыхивают.

Аша не намерена отступать.

— Ты вложила ему в руку маковый цветок хаджинов, чтобы во всем обвинили нас.

На этот раз Неела не пытается отрицать.

— Ну и что с того?

— Зачем ты это сделала? — резко спрашивает Филон.

Горящий лес бросает танцующие тени на странные черты его необычного лица.

— Нам нужен был повод для войны! Ты бы не начал ее без этого!

— И потому ты придумала причину?

— Я ничего не придумывала! Причина была всегда! Причина и цель! Сколько мы уже живем без собственной магии? Как долго еще они отказывались бы дать ее нам? Они захватили все! А этих грязных неприкасаемых возвысили над нами! Но ты бы ни за что не ввязался в схватку. Ты всегда был слабаком, Филон!

Глаза Филона загораются.

— И ты так страстно желала этого, что готова была убить своего?

Неела пытается сесть.

— Нельзя двинуться вперед, не заплатив за это, — с вызовом произносит она.

— Цена оказалась слишком высока, Неела.

— Один кентавр за власть в сферах? Это очень дешево.

— Нам следовало заметить настоящую опасность, вместо того чтобы гоняться за тенями. А теперь мы остались бездомными. Наши люди мертвы. Наше единство разрушено. Прежде у нас было хотя бы это…

Неела ничуть не сожалеет ни о чем.

— Я сделала то, что было необходимо.

— Да, — мрачно произносит Филон. — Как и я теперь.

Неела дрожит всем телом; ее губы становятся синими, как ягоды винограда.

— Она слишком потрясена, — говорю я. — Кто-то должен побыть с ней.

— Пусть умрет, — говорит Филон.

— Нет, — возражаю я. — Мы не можем этого допустить.

— Я с ней останусь, — вызывается Аша.

— А что, если эта неприкасаемая убьет Неелу? — спрашивает кентавр.

Голос Филона звучит холодно, его стеклянистые глаза словно затянулись льдом.

— Значит, это та цена, которую она заплатит за свое преступление.

Я смотрю на Ашу, надеясь получить подтверждение, что она не собирается расправляться с Неелой, но на лице неприкасаемой не отражается никаких чувств.

— Я останусь с этой меняющей облик, — повторяет Аша.

— Ты ничего с ней не сделаешь, Аша? — спрашиваю я.

Следует короткая пауза. Потом неприкасаемая склоняет голову.

— Я даю тебе слово.

Я замечаю, что сдерживала дыхание, и втягиваю воздух.

— Я позабочусь о ней, хотя мне и не хочется этого делать, — добавляет Аша, и в ее темных глазах отражается оранжевое пляшущее пламя. — А когда ты сделаешь свой выбор, леди Надежда, мы, неприкасаемые, хотели бы обрести голос. Мы слишком долго молчали.

Мы собираем своих сторонников, пусть их и совсем немного, может быть, около сорока. Филон и лесные жители запасаются оружием. Его тоже мало — лук, два десятка копий с лезвиями на концах, щиты и мечи. Это примерно то же самое, что пытаться взять здание Парламента, имея в распоряжении наперсток пороха. Мне отчаянно хочется иметь при себе тот кинжал, что унесла Цирцея.

— Как нам лучше всего добраться до места? — спрашиваю я.

— Всадники направились к Пограничным землям, — сообщает Филон.

Фелисити восклицает:

— Пиппа!..

— Мы не можем ее спасти, — говорит Картик.

— Не указывай мне, что я могу, а чего нет, — огрызается Фелисити.

Я оттаскиваю ее в сторонку. Мы стоим у самой воды, на которой покачиваются две маленькие лодки.

— Фелисити, мы должны как можно быстрее добраться до Зимних земель. А Пиппу увидим потом.

— Но может быть уже слишком поздно! — умоляюще произносит Фелисити. — Она ведь не знает, с чем ей предстоит столкнуться! Мы должны ее предупредить!

— Бедная Пиппа, — поддерживает ее Энн.

Я думаю о сожженном саде, об окровавленных флагах, которые мы видели вдоль берега реки, о лесном народе, вынужденном бежать из своего дома. Я готова все сделать ради спасения Пиппы от подобной судьбы. Но риск слишком велик. Твари Зимних земель могут уже поджидать нас там. А насколько мне известно, Пиппа давно вошла в их компанию.

— Мне очень жаль, — говорю я, отворачиваясь.

— Ты жестокая! — кричит Фелисити мне в спину.

Она плачет. Я знаю, что поступаю правильно, однако от этого не легче, и я предполагаю, что это неизбежная часть событий.

Я остаюсь с Филоном, лесными жителями и хаджинами, готовыми к битве. Они вносят на борт корабля свое оружие. Один из неприкасаемых прилаживает на искривленную спину колчан со стрелами, и кто-то из лесных жителей помогает ему. Кентавры предлагают сесть на них тем, кто пожелает ехать верхом.

Ко мне подбегает Энн, бледная, вне себя.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Она велела не говорить тебе, но я не могу… Фелисити. Она сбежала, чтобы предупредить Пиппу.

Одна маленькая лодка исчезла.

— Мы должны ее догнать, — говорю я.

— Мы не можем, — возражает Картик, но я уже двинулась с места.

— Я не хочу терять Фелисити. Она нужна нам. Она нужна мне.

— Я с вами, — заявляет мисс Мак-Клити.

— Я тоже, — откликается Энн.

Картик качает головой.

— Ты сумасшедшая, если думаешь, что пойдешь без меня.

— Да, я сумасшедшая, — говорю я. — Но ты уже давно это знаешь.

Картик пытается возразить, но я заставляю его умолкнуть, внезапно поцеловав.

— Доверься мне.

Он неохотно отпускает меня, и мы втроем отталкиваем от берега оставшуюся лодку. Картик стоит и смотрит, как мы выплываем на реку. За его спиной — дым и постепенно угасающее пламя, и от этого он кажется нереальным, как призрак, неустойчивый образ, рожденный магическим фонарем, звезда, падающая на землю, мгновение, которое не удержать…

Я подавляю в себе желание развернуть лодку и вернуться. Но нас подхватывает течение, и мы мчимся вперед, быстро приближаясь к Пограничным землям и тому, что ждет нас там.

 

Глава 67

Над Зимними землями небо залито алым светом. Он бросает зловещие отблески на Пограничные земли. Вдали в одеждах лиан притаился замок, словно бледная рука, спрятавшаяся в складках платья. Меня слегка успокаивает, что замок выглядит не пострадавшим.

— Вы видите Фелисити? — шепотом спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Энн. — Я никого не вижу.

Мы осторожно раздвигаем колючую ежевичную стену. Мисс Мак-Клити нервно оглядывается.

— Вы бывали здесь прежде?

Я киваю.

Она вздрагивает.

— Какое мрачное место…

— Но какое-то время здесь было очень весело, — грустно говорит Энн.

Мы быстро и бесшумно шагаем через синеватый лес. С веток обобраны почти все ягоды, а те, что остались, висят мучнистыми гроздьями, забытые. В брошенные фрукты вгрызаются какие-то личинки. От их вида меня тошнит.

— Уух-ут! Уух-ут!

— Что это? — пугается мисс Мак-Клити.

— Стойте, замрите! — шепчу я.

Мы застываем, как статуи. Клич повторяется.

— Уух-ут! Уух-ут!

— Выходите, выходите, где вы там?

Это голос Пиппы. Она появляется из-за толстого дерева, и рядом с ней возникают Бесси, Мэй, Мерси и еще какие-то девушки, которых я раньше не видела. Они окружают Пиппу, как солдаты, в руках у них факелы. Меня как будто ударили под ложечку. Я вынуждена спрятать руки за спину, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Пиппа раскрасила лицо черно-синим соком ягод. Остальные тоже разрисовались сходным образом, и их лица похожи на черепа.

В свете факелов глаза Пиппы то и дело меняются, они то фиолетовые, то белые, то приветливые, то пугающие.

— Здравствуй, Джемма! Что привело тебя сюда?

— Я… я искала Фелисити, — говорю я.

Пиппа кокетливо хмурится.

— А, так ты ее потеряла? Ай-ай, Джемма! Как это неосторожно! Ну, полагаю, ты должна заглянуть и в замок. Иди за мной.

Пиппа ведет нас к замку, как королева завоевателей. Она все еще очаровательна. В ней остается живая магия, но, судя по тому, что я вижу, Пиппа не слишком одарила ею своих подданных. Они шагают за ней в изношенной, рваной одежде, кожа выглядит серой и помятой.

— Бесси, — заговариваю я.

Но она сильно толкает меня:

— Иди себе!

Замок в таком же запустении, как и лес. Лианы беспрепятственно взобрались по стенам и затянули балюстрады, свесив зеленые лапы. В их гуще шуршат змеи.

— Где Фелисити? — снова спрашиваю я.

— Терпение, терпение! — гудит Пиппа, подходя к алтарю и поправляя ряд стоящих на нем чаш с ягодами.

Бесси ухмыляется, рассматривая мисс Мак-Клити.

— А это кто такая? Вы кто, мэм?

— Я мисс Мак-Клити, учительница из Академии Спенс, — отвечает та.

Пиппа хихикает и хлопает в ладоши.

— Мисс Мак-Клити! Так это вы устроили Джемме кучу неприятностей? Но вам не следует хоть как-то беспокоить меня!

— Я вас очень даже побеспокою, если вы немедленно не скажете нам, где найти мисс Уортингтон, — сердится мисс Мак-Клити.

— Не надо! — предостерегаю ее я.

— Эта особа нуждается в твердой руке, — шепчет мисс Мак-Клити.

— Она уже не принадлежит к нашему миру, — тихо, настойчиво говорит Энн.

— Эй, тс-с! — прикрикивает на нас Пиппа. — Это мой замок. Я здесь — королева. Я устанавливаю законы и правила.

Мэй тянется к грозди ягод, но Пиппа качает головой:

— Мэй, ты же знаешь, что это приготовлено для ритуала. Сначала нужно набрать их побольше.

— Да, мисс.

Мэй улыбается, счастливая, что удостоилась брани от своей богини.

— Фелисити! — кричу я. — Фелисити!

Стены замка потрескивают и стонут, как будто собираются обрушиться на нас. Лиана обвивается вокруг моего ботинка, и я резко отдергиваю ногу.

— Она в башне, — говорит Мэй. — Для большей безопасности.

— Пиппа, — умоляюще говорит Энн, — ты должна отпустить ее! На нас идут твари Зимних земель!

— И ты туда же, Энн! — сердится Пиппа.

— Пиппа… — делает новую попытку Энн.

Но Пиппа перебивает ее:

— Все, что мне нужно, — это принести какую-нибудь жертву. Я пыталась с Вэнди, но она оказалась ни на что не годной, несчастная слепая. А потом вы вернулись, и я поняла… я поняла, что это судьба! Вы сами разве не понимаете?

Мисс Мак-Клити выходит вперед.

— Ты не можешь забрать ее. Возьми лучше меня.

— Что вы делаете? — в ужасе восклицаю я.

— Джемма, — тихо шепчет мисс Мак-Клити, — что бы ни случилось, вы должны отбросить страхи и охранять магию.

Что бы ни случилось. Мне не нравится, как это звучит.

— Иногда мы должны принести жертву ради великой пользы, — продолжает мисс Мак-Клити. — Обещайте, что сохраните магию.

— Обещаю, — говорю я, но и это мне тоже не нравится.

Пиппа бормочет себе под нос:

— Добровольная жертва… самопожертвование… Да, это даст очень много магии. Я согласна.

Фабричные девушки тащат мисс Мак-Клити к Пиппе.

— Отпустите меня, вы, мелкие хулиганки! — огрызается Мак-Клити.

Она с силой бьет Мэй по лицу, и Бесси отвечает ей ударом. Мисс Мак-Клити падает на землю, ее ухо кровоточит, а остальные девушки набрасываются на нее, пинают и колотят кулаками.

— Прекратите!

Я бросаюсь к ним, но мисс Мак-Клити резко вскидывает окровавленную руку.

— Джемма, не сметь! — кричит она.

— Девушки, довольно, — говорит Пиппа таким тоном, как будто отказывается от добавки супа. — Ведите ее ко мне.

Фабричные девицы почти волочат мисс Мак-Клити к алтарю и связывают ей руки за спиной. На губах у нее кровь, и я вижу страх в ее глазах, она начинает понимать, что жестоко ошиблась в оценке этих особ.

— Станем ли мы терпеть рядом с собой неверящих? — восклицает Пиппа.

Девушки хором бормочут: «Нет, нет…» — на их лицах написана такая ненависть… Меня пробирает холодом до мозга костей. Они уже не видят в нас людей; мы для них — другие, угроза, которую следует уничтожить.

Пиппа со вздохом поворачивается к мисс Мак-Клити.

— Боюсь, существует только одно наказание для тех, кто не желает следовать за нами.

Бесси подает ей сверкающий меч. Лезвие отражает свет. Девушки ухают и визжат. Их первобытные вопли просто оглушают. Мисс Мак-Клити сопротивляется.

— Нет! — кричит она, отбиваясь ногами и пытаясь уклониться.

Но Мэй и Мерси крепко держат ее, заставляя перегнуться через алтарь, так что ее голова повисает в воздухе. Мое сердце готово выскочить из груди.

— Пиппа, что ты делаешь? — спрашиваю я, подбегая к ней.

Пиппа мощно отбрасывает меня магическим ударом. Застигнутая врасплох, я падаю на пол и сильно ушибаюсь. Девушки дергают мисс Мак-Клити за волосы, укладывая ее голову так, чтобы обнажить шею.

— Нет!..

Я с трудом поднимаюсь на ноги, но прежде чем успеваю призвать на помощь магию, Пиппа отпускает на свободу собственные силы. На этот раз я качусь по полу, как игрушка. Мисс Мак-Клити крепко закрывает глаза; ее губы сжимаются в решительную линию. Лезвие вздымается в воздух.

— Охраняй ма… — выкрикивает она в тот самый момент, когда меч уже несется вниз сверкающей молнией.

Энн рядом со мной кричит и кричит, не умолкая, и ее отчаянный визг сливается с восторженными воплями толпы девушек, и в конце концов уже невозможно отличить одно от другого… Я чувствую, что меня может вот-вот вырвать. Дышу я прерывисто, глаза щиплет от слез. Энн вдруг садится на землю рядом со мной и перестает кричать, застыв в абсолютном молчании.

Лианы со сладким вздохом ползут вперед, стремясь дотянуться до обезглавленного тела мисс Мак-Клити. Девушки падают на колени, молитвенно сложив перед собой руки. Пиппа стоит перед ними, рядом с алтарем. Она поднимает над головой чашу и снова опускает ее, бормоча слова, которых мне не разобрать. Она достает из чаши крупную ягоду и осторожно кладет ее в протянутые ладони Бесси. Медленно и торжественно Пиппа движется вдоль ряда, подавая по ягодке каждой склонившейся перед ней девушке.

— Кто есть наш путь? — вопрошает она.

— Мистрис Пиппа! — хором отвечают девицы. — Она — избранная!

— Что мы должны делать?

— Есть ягоды и оставаться в раю!

— Аминь! — завершает Пиппа.

Девушки одновременно подносят ягоды к губам. И жадно проглатывают их.

Пиппа, широко раскинув руки, поворачивается к нам, ее губы приоткрыты в безумной улыбке.

— Мне очень жаль вашу учительницу, но она все равно не смогла бы присоединиться к нам. Однако в вас я верю. В конце концов, вы же вернулись. Однако вы должны быть такими же, как мы, мои милые. А тот, кто последует за мной, должен съесть ягоду.

Я наконец обретаю голос.

— Пиппа, послушай, пожалуйста. Жители Зимних земель намерены захватить все сферы. Если ты меня убьешь, кто будет с ними бороться?

Бесси быстро уходит к башне и возвращается с бьющейся Фелисити, которая брыкается и визжит. Она пытается даже укусить Бесси, но Бесси награждает ее сильным ударом.

— Ох, Фелисити! И ты здесь! Вот это радость, — говорит Пиппа, а Фелисити смотрит на нее с бесконечным ужасом.

Пиппа не спеша подходит и сует нам в руки по ягоде. И целует Энн в лоб.

— Энн, дорогая, почему ты так дрожишь? Тебе холодно?

— Д-да, — шепчет Энн, губы у нее трясутся от леденящего страха. — Холодно.

— Но ты ведь веришь, дорогая? Ты веришь, что я — избранная?

— Да, — со всхлипом кивает Энн.

— И ты съешь эту ягоду? Ты примешь мою благосклонность?

— Если ты действительно избранная, тебе ни к чему пугать своих последователей и угрожать им, — говорю я.

Если мне суждено умереть, я по крайней мере не собираюсь умирать молча.

Пиппа гладит меня по волосам.

— Я тебе никогда не нравилась, Джемма. Думаю, ты просто завидуешь.

— Ты можешь думать что угодно. Но нам грозит опасность. Всем нам. Твари Зимних земель хотят править в сферах. Они уже уничтожили многие племена. И они безжалостно продвигаются вперед, забирая души всех, кто не желает присоединиться к ним!

Пиппа хмурится.

— Я ничего об этом не слышала.

— Но эти твари идут сюда! Если они принесут меня в жертву Дереву Всех Душ, они заполучат всю силу Храма и власть над сферами!

— Они не могут властвовать в сферах! — Пиппа смеется. — Не могут, потому что я — избранная. Я владею магией. Она растет во мне. Мне так сказало то дерево! И если бы они замыслили что-то, я бы об этом узнала.

— Ты не можешь знать все, Пиппа, — возражаю я.

Она придвигается ко мне так, что ее лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. Губы у нее все еще пурпурные от сока ягод. От нее пахнет уксусом.

— Ты лжешь.

Легкая улыбка пробегает по ее лицу.

— Почему ты не воспользовалась магией, чтобы противостоять мне?

— Я не хотела этого делать, — слегка севшим голосом отвечаю я.

Лицо Пиппы освещается радостью.

— Ты ее утратила?

— Нет, я…

— Вот почему ты не смогла меня остановить — потому что именно я — действительно избранная! — громко кричит Пиппа.

Бесси грубо хватает меня за руку.

— Давайте докажем это неверящим! Давайте отдадим их Зимним землям!

— Нет! — кричу я.

Пиппа хлопает в ладоши.

— О, вот это блестящий план! Да, да, давайте!

Фелисити хватает Пиппу за руку.

— Пиппа, если я съем эти ягоды, если я останусь с тобой, ты их отпустишь?

— Фелисити! — в ужасе восклицаю я.

Фелисити качает головой и едва заметно улыбается мне.

— Отпустишь? Ты их отпустишь?

Узнавание вспыхивает в глазах Пиппы, как будто она вдруг вспомнила любимую мечту. Она склоняется к Фелисити, ее черные локоны смешиваются со светлыми прядями волос Фелисити, и это создает особый рисунок света и тьмы. Пиппа нежно целует Фелисити в лоб.

— Нет, — хрипло отвечает она.

— Пиппа, ты просто не понимаешь — твари Зимних земель причинят тебе боль, — умоляет Фелисити, но Пиппа уже за пределами человеческого разума.

— Я намного сильнее, чем они! Им меня не запугать! Я есть путь! Я есть избранная! Бесси, нам нужен еще один доброволец, — приказывает Пиппа.

Меня волочат к алтарю, и я боюсь, что меня ждет та же судьба, что и мисс Мак-Клити. Пиппа впихивает мне в ладонь еще несколько ягод.

— Ешь, потому что я есть путь!

Ягоды пачкают мне руку. Я сказала, что буду хранить и оберегать магию, но теперь у мен