Энергия, которая два года назад объединила создателей «Айны», начала постепенно разделять их. Стресс, пережитый во время пребывания в Афганистане и в период совместного проживания в одном гостевом доме, новые мечты и кое-какие личные проблемы разделяли их все больше и больше.

Что касается меня, я взяла на «Франс-3» длительный отпуск. Срок моего контракта здесь заканчивался, я не хотела больше его возобновлять: невозможно прожить на тысячу евро. Я спрашивала себя, что мне делать дальше. Я распрощалась с мыслью о работе во Франции: мое будущее было отныне связано с другой страной, а мое место — рядом с Шахзадой.

Родольф Бодо ушел первым. «Айна» была некоммерческой организацией и существовала на средства различных международных организаций. За два года она во многом преуспела. Но Эрик Давен и его друзья проводили большую часть своего времени за финансовыми отчетами для спонсоров и только 10 % отдавали творчеству. Они всегда были творческими личностями. А еще они надеялись — и на это у них были все основания, — что роль «Айны» состояла в просвещении афганцев, в том, чтобы помочь им достичь самостоятельности в принятии решений. Им казалось, что эта цель достигнута. Когда Родольф со своим единомышленником создал частную компанию «Алтай Консалтинг», действующую по афганским законам, Эрик решил присоединиться к ним.

Я же подписала контракт с французским Министерством иностранных дел, которое предложило мне должность технического ассистента департамента теле- и радиокоммуникаций посольства Франции в Кабуле. Мне предстояло приобщиться к другой среде — к миру чиновников, добиваться амбициозных целей, а для этого нужно было перевернуть страницу и оставить незабываемые профессиональные приключения в прошлом. Они были больше чем просто работой. Они позволили мне открыть для себя другую страну и встретить мужчину моей жизни. К тому же я смогла направить бурлящую во мне энергию на конкретное дело.

«Взгляды афганок» привлекли к нашей небольшой женской команде международное внимание. За несколько недель наш департамент стал любимым сюжетом иностранных СМИ, а женщины-операторы — настоящим символом. Я видела, как мои ученицы из дебютанток перешли сразу в статус звезд, отвечающих на вопросы в десятки микрофонов разных каналов и изданий. Их звездный час настал, когда Кристина Аменпауэр, известная журналистка из Си-эн-эн, поинтересовалась не только их работой, но и частной жизнью. Теперь в глазах всего мира они стали воплощением освобождения афганских женщин и победы воли над варварством. Даже Голливуд не прошел мимо этой истории. Во время показа фильма на фестивале в Стэнфорде Сьюзен Сарандон, кинозвезда, небезразличная к вопросам политики, выразила свое восхищение создательницами ленты: «Есть тяжелые судьбы, и есть афганские женщины. В то время как главная книга человеческих злодеяний продолжает писаться, они добавляют в нее свою собственную главу».

Во время этой поездки в Америку девушки были приглашены в Белый дом женой президента Лорой Буш и Кондолизой Райс, в то время советником президента. Я же предпочла общество Шахзады в Джелалабаде. Слава и награды никогда не привлекали меня. Учитывая особенности моего профессионального круга, это с моей стороны, конечно, неправильно. Но я не жалею об этом.

«Взгляды афганок» показали во многих американских городах под названием «Афганистан без чадры», а появление на общественном канале Пи-би-эс в конце 2004 года привело его на конкурс «Эм-ми-2005» в Сан-Франциско в номинации «Лучший документальный фильм».

Любому вскружил бы голову подобный успех. Девушки не стали исключением. Они забыли, что им еще многому предстояло научиться. Я наблюдала с некоторым беспокойством за их звездной болезнью. Станет ли их страна достаточно свободной для того, чтобы они могли заниматься своей профессией? А если она снова погрузится в хаос, не станут ли они мишенями? И не будем ли мы в ответе за это?

Но страница была перевернута. Я переехала в большой дом в шикарном квартале Кабула, Тай-мани. Расположение дома в элитном районе хоть и не избавляло от разбитых дорог и засоренной канализации, но все же обеспечивало относительную тишину и безопасность. Я жила с пятью другими соотечественниками. Все они преподавали французский в двух лицеях Кабула. О том, чтобы жить одной, не было и речи. Никто даже не спрашивал об этом — во главу угла был поставлен вопрос безопасности. Тем более что ни у кого не было средств, чтобы снимать такое жилье самим: арендная плата постоянно росла.

В какой-то степени это была жизнь «в замке». Охранник стерег дом, горничная приводила его в порядок, повар ходил на рынок за продуктами. Почти за два года у меня не было ни единой возможности самостоятельно заправить свою кровать или взять в руки веник.

Мы всегда вместе ели в гостиной, пользовались единственной ванной комнатой, смотрели телевизор в маленькой комнате, обставленной в афганском стиле. Хлопковый матрас и несколько подушек на полу и — невиданная роскошь — телевизор, демонстрирующий иностранные каналы, с DVD-проигрывателем. Мы никогда не пропускали вечерний выпуск новостей на «Франс-2», который стал единственной ниточкой, связывающей нас с нашей страной, с другой реальностью. Что касается DVD, то мы обычно смотрели комедии — единственное, что могло гарантировать нам по крайней мере несколько веселых минут. Эти фильмы не отражали мои предпочтения, но жизнь в коллективе оставляет небольшой выбор для личных вкусов. К тому же у нас были большой сад и собственные комнаты, где всегда можно было уединиться.

Я уходила очень рано, а возвратившись вечером, ужинала и ложилась спать. Когда Шахзада приезжал в Кабул в Министерство по делам племен, он приходил навестить меня. Один из моих соседей называл его Эрцгерцог в знак уважения к его естественной элегантности. Если Шахзада был со мной, мы ускользали с совместного ужина и ели в моей комнате. Я ни с кем не хотела его делить.

Его эффектное появление всегда вызывало трепет у моих соседей. Они уважали его. Это уважение еще возросло однажды, когда я решила избавиться от стоящего в моей комнате непривлекательного шкафа. Три преподавателя, стоя на коленях, пытались в течение добрых двадцати минут вынести его из комнаты, в которую его, судя по всему, когда-то каким-то образом внесли. Они потели, нервничали, пытались и так и сяк, но шкаф никак не протискивался в дверь. Пришел Шахзада, в одно мгновение оценил обстановку — размер мебели, ширину дверного проема, — потом дал указания. И шкаф «выбрался» из комнаты самым чудесным образом. Я улыбалась украдкой.

Кабул с каждым годом менялся. Конечно, столбы пыли продолжали нас удушать, шум оставался нормой, так же как и такси без счетчиков. Лучше самому вычислить необходимую сумму, сунуть банкноты водителю и быстро испариться. В ином случае предстояло услышать бесконечные сетования и получить троекратное увеличение тарифа.

Однако каждый день приносил маленькое существенное нововведение. Обращали на себя внимание вывески на некоторых дверях. Они изображали Мистера Мускула, который с удовольствием демонстрировал свои бицепсы. Этот символ освобождения тела, достаточно удивительный в обществе, где царила крайняя осторожность, привлекал внимание к тренажерным залам.

На улице, под чадрой, отвоевывала свои права женственность — кружево на брюках выглядывало из-под складок ткани, ножки, украшенные татуировкой из хны, обуты в модные сандалии. Афганское кокетство незаметно проскальзывало и раньше. Под непрозрачной тканью — тщательный макияж, припудренная кожа, напомаженные губы открывались взору, когда у подруги или в частном саду чадры откидывались легким движением руки и отбрасывались прочь.

В квартале Шахр-е-нау некоторые витрины пестрели роскошными платьями из кружев и газа, с воланами, украшенными искрящимися разноцветными стразами. Похоже, они хорошо продавались. Может быть, они даже проходили мимо меня по улице, невидимые под чадрой.

Как-то утром при сильном ветре, на улице, запруженной ручными повозками и велосипедами, я видела, как чадры развевались, поднимались, открывая облегающие одежды и ноги, затянутые в чулки и обутые в туфли-лодочки.

В какой-то момент благодаря картам AWCC в Афганистан проникли мобильные телефоны. Их можно было раздобыть на обочинах дорог у мальчишек, которые носили их связкой вокруг шеи или на руке. Я звонила Шахзаде по шесть, восемь, десять раз в день. Он делал то же самое. Эсперанто, позволявшее нам общаться, быстро эволюционировало в сторону настоящей лексики. Английские и французские слова, слова на дари и пушту, без синтаксиса — к чему все усложнять! — произносимые с нежной, вопросительной, раздраженной интонацией, позволяли говорить на понятном только нам одним языке.

Я засыпала Шахзаду звонками как ненормальная. Иногда я сомневалась в прочности его нервной системы, которой приходилось выдерживать такой напор. Поэтому я извинялась.

— Брижитт, не извиняйся. Ты никогда меня не беспокоишь. Мне нравится слышать твой голос.

Иногда я звонила ему во время совещаний. В этих случаях он снимал трубку, слушал меня, потом, не произнося ни слова, клал трубку на стол, позволяя обрывкам разговоров в Джелалабаде долетать до меня в Кабуле. Это означало: «Мы далеко друг от друга, но ты всегда со мной».

У меня была машина с собственным шофером, это было предписано нормами безопасности посольства. Эсматулла знал каждый уголок Кабула и с честью выходил из постоянно возникавших сложных ситуаций. Он настаивал, чтобы я представляла его своим ассистентом. Если бы его друзья узнали, что он работает шофером, имея диплом инженера, его престиж в их глазах резко бы упал. Однако он зарабатывал здесь в пять раз больше инженера на государственном предприятии: те получали тогда 100 долларов.

То, что мне не нужно было больше ловить такси на перекрестке, было настоящим облегчением. К тому же не приходилось встречаться с бесстыдными взорами мужчин. Особенно молодых, которые раздевали женщин взглядом, давая понять, что ни во что их не ставят. Они выросли в мире бесконечных табу, где все было грехом, провокацией, обманом. Двух лет свободы было недостаточно, чтобы избавиться от всего этого.

Другим преимуществом передвижения на личном автомобиле было то, что я уже не могла оказаться случайной мишенью при захвате заложников или террористическом акте. Последних не стало меньше: Герат, Кундуз, Кабул, Газни, Кандагар, Джелалабад были площадкой для атак или бомбовых ударов, направленных против талибов. Жертвами же становилось гражданское население. Учитывая это, некоторые предпочитали передвигаться на велосипеде или ходить на работу пешком. Но таких было меньшинство.

Обычно, выходя из здания, мы сразу же садились в машину к знакомому водителю, быстро опускали занавески и поднимали стекла, чтобы солнце и жаркий воздух не проникали вовнутрь. Несмотря на все эти предосторожности, ездить здесь было по-прежнему страшно. Мы просиживали в бесконечных пробках иногда по нескольку часов кряду. Президентский кортеж, направляющийся на инаугурацию, или проезд международных миротворческих сил могли полностью парализовать движение в столице. Невозможно было, оказавшись в стиснутом машинами пространстве, не думать о худшем: а если какая-нибудь из машин взорвется? Вдруг бомба взорвется посреди этой сутолоки? Когда женщина в чадре переходила дорогу перед нашей машиной, у меня замирало сердце. Кто прячется под этой одеждой? Мужчина? Женщина? Смертник?

В любом нормальном городе можно пообедать в ресторане, потанцевать в клубе, развлечься… Ничего подобного в Кабуле не было. Поэтому появление первых ресторанов стало настоящим событием для нашей маленькой колонии экспатов. Были итальянский, китайский, иранский рестораны. Предметом гордости стало открытие двумя бывшими сотрудниками «Айны» французского ресторана «Атмосфера». В нашей повседневности появилось немного светской жизни. Французский повар обучил афганских коллег тонкостям приготовления филе и шоколадных десертов. Зал и столики в саду никогда не пустовали. Летними вечерами мы ужинали здесь при свете установленной в центре сада жаровни. Как будто мы были в мексиканском кафе, в римском ресторанчике, неважно где, но далеко отсюда, за тысячи километров от Кабула с его хаосом.

С Шахзадой мы созванивались каждый вечер в девять часов. Это вошло в привычку, которой мы не изменяли, несмотря ни на какие обстоятельства. Случалось, что он звонил, когда я ужинала в ресторане с приятелями, которые устремлялись сюда, как и я, чтобы хоть на пару часов забыть окружающую нас реальность. На другом конце провода он слышал обрывки разговоров в зале, смех, мужские голоса, звон приборов. По его сухим фразам и немногословию я чувствовала, что он начинает ревновать. Тогда я уединялась в тихом уголке, но вернуть его расположение было уже невозможно. Закончилось тем, что я пошла на маленький обман: говорила ему, что ужинаю одна в своем саду. Не хотелось портить друг другу жизнь из-за пустяков. Тем более что некоторые члены семьи начали вредить нам.

Однажды небо обрушилось мне на голову.

— Ты была в Пешаваре? — спросил он меня по телефону.

Мое ухо сразу уловило его раздраженный тон. Но я не была в Пакистане уже очень давно.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

Он объяснил, что один из сводных братьев сказал ему, что видел меня несколько дней назад в одном из отелей Пешавара. Я вспыхнула: что это еще за история? Я чувствовала себя оскорбленной. Это неопределенное выражение «в одном из отелей Пешавара» означало, что я изменяла Шахзаде. Я задумалась. Такое грязное обвинение имело тройное действие. Оно наносило вред моей репутации, пыталось разбить нашу семью. Наконец, оно дискредитировало Шахзаду, показывая, что глава момандов не способен навести порядок даже в собственной семье. Это было чрезвычайно важно, поэтому я хотела сразу расставить все точки над i.

— Тебе придется заглянуть в мой паспорт.

У меня их было два: один обычный, другой — дипломатический.

В пятницу Эсматулла повез меня в Джелалабад. Озабоченный Шахзада ждал меня в нашей гостиной. Прежде чем поцеловать его, я протянула ему оба паспорта и опустилась в кресло. Он молча стал просматривать их, страница за страницей. Должно быть, так же тщательно он делал свою работу, когда был полковником полиции. Мне было неприятно все это. Нехватка его доверия задевала меня. Но я подумала, что на его месте поступила бы столь же неделикатно.

Когда он убедился, что в документах нет пакистанских печатей, он вернул их мне. Но я хотела закрыть вопрос окончательно, а потому не остановилась на этом. Никаких сомнений не должно остаться. Нужно вернуть его доверие.

— Ты должен проверить списки на границе, — попросила я, стараясь придать голосу максимально нейтральное звучание. Какое унижение!

Шахзада нашел идею хорошей и без промедления попросил все проверить. Каждый пассажир, пересекающий границу, вносится в регистр. Мое имя там фигурировать не будет, а значит, я буду оправдана.

Эта попытка испортить наши отношения показала, что у нас есть недоброжелатели.

Примерно в это же время мишенью другой атаки стала Кути. Моманд, с которым мы повстречались в Европе, приехав в деревню Шахзады, начал цензорским тоном допрашивать его жену.

— Как ты можешь терпеть эту ситуацию? — негодовал он.

— Это наше личное дело, оно касается только меня и моего мужа, — спокойно ответила та, надеясь положить конец вмешательству семьи в нашу жизнь.

Однако все эти бестактные выходки и неодобрительные суждения все же подействовали на женщину, и она стала настаивать, чтобы Шахзада женился на мне. Я восхищалась ею. Находясь в заточении в горах, без поддержки, она отбивалась от ужасных сплетен, которые ложились на нее еще более тяжелым грузом, чем на Шахзаду и меня. Она выдержала все это очень достойно.

Наша связь становилась известной в разных версиях. Мерхия, у которой в Джелалабаде были родственники, сообщила мне о слухах, которые там ходили: «Глава момандов тайно женится на иностранке». Чуть позже переводчица из ISAF пришла ко мне в кабинет с поздравлениями: «Мне сказали, что вы вышли замуж за пуштуна из Джелалабада…» Я не позволила ей продолжать, сказав, что она ошибается. Каково же было ее разочарование!

— Как жаль! Мы бы гордились этим…

Когда же мне в третий раз сообщили о моей свадьбе с афганцем из Логара, я уточнила:

— Да, но он не из Логара.

Этому ответу, похоже, были рады.

Среди экспатов первыми об этом узнали французы из «Айны», потом те, с кем я делила дом в Тай-мани. Больше никто не был в курсе. Я невозмутимо терпела вечные насмешливые намеки о гареме или третьей жене, шутки, которые обожают европейцы.

Несмотря на молчание моих соседей, новость все же распространилась. Как-то вечером одна моя знакомая француженка, к которой я относилась с большой симпатией, пришла повидаться со мной перед ужином. Она тоже была замужем за афганцем уже много лет. Мы потягивали безалкогольное пиво — оно начало появляться в магазинах на Флауэр-стрит, — и она завела разговор о Шахзаде. Я колебалась, но потом все же решилась рассказать ей все открытым текстом, уверенная в том, что она поймет меня. Но в ответ я получила презрение:

— В этой ситуации ты жертвуешь всем, а он — ничем.

Она негодовала под предлогом того, что хотела для меня лучшей доли.

— Остерегайся, — заявила она, — афганцы сочтут тебя проституткой…

Я была раздавлена. Мою красивую любовь, мою страсть превратить в вульгарную историю двойной жизни и грязного белья! Нам пришлось преодолеть столько препятствий, и для меня было очевидно, что Шахзада считает меня своей женой. Я не думала, что когда-нибудь услышу такое. Да, Кути была права, он должен на мне жениться. Впрочем, он обещал мне это.

Приблизительно в то же самое время жизнь преподнесла мне утешение. У меня появилась подруга, иностранка, назовем ее Hyp. Он была замужем за пуштуном уже лет тридцать. Ее мнения отличались мудростью и остроумием, а знания об афганском обществе были незаменимы. Она помогала мне лучше узнать себя и никогда не пыталась осуждать мои решения. По поводу слухов в столице она высказывалась предельно ясно: «О, ты же знаешь Кабул. Если кто-то хочет навредить тебе, он использует все возможные средства. И твой случай — один из таких». Она была единственной, с кем я могла поговорить обо всех своих сомнениях, жизненных планах. Я решила быть сдержаннее с другими, но это вело меня к одиночеству.

Предстоящая свадьба занимала все мои мысли, стала навязчивой идеей. Я думала о ней дни напролет, и каждый раз, когда мне удавалось ускользнуть к Шахзаде, я поднимала эту тему даже помимо своей воли. Иногда я упрекала его в повышенных тонах: «Ты не держишь слова». Его лицо менялось, ведь вся его жизнь строилась на уважении к данному слову. Единственным его богатством была честь. В такие моменты я переставала настаивать. Я берегла его и отступала: «В любом случае я твоя жена». Он глубже усаживался в кресле и напряженно молчал, измученный этой неразрешимой проблемой.

— Не говори так, Брижитт. Ведь потом мне будет в десять раз тяжелее отпускать тебя к твоей европейской жизни.

— Я была бы счастлива, если бы ты сказал мне: «Ты — моя жена».

Я умоляла его на грани нового срыва.

— Я не могу, — бросал он на одном выдохе.

Все просто, я должна его понять, говорил он, снова овладевая собой. Если мы поженимся, мы не сможем больше путешествовать вместе. Нам придется распрощаться с нашим уединением. Пуштунские традиции будут отныне и навсегда регулировать нашу жизнь. Он не хотел этого. Он поместил меня в свое личное пространство, куда никому, кроме меня, не было доступа. Я вошла в его жизнь не для того, чтобы заниматься семьей, детьми, как это делает традиционная супруга. Я была здесь только для него одного. И если мы не поженимся, то все так и останется. Неужели свадебная церемония с музыкой и автоматной очередью в нашу честь стоит всего этого?

Я слушала его с печалью в сердце. Я надеялась однажды сесть в праздничном платье рядом с ним, одетым в новый наряд с ярким тюрбаном. Он держал бы меня за руку под взглядами сотен гостей, пришедших поздравить нас. Я представляла, как будет биться мое сердце, когда одна из женщин подаст нам зеркало, а другая накроет покрывалом, чтобы мы на мгновение остались одни и смогли прошептать друг другу слова любви. Моя мечта о пуштунской свадьбе разбивалась о реальность, и я снова злилась.

— Значит, я живу как хочу, и ты больше не упрекаешь меня, когда мне захочется пойти поужинать в ресторане.

Он, огорченный, обещал мне это. Он любил иностранку, свобода которой приносила ему страдания. Ему было тяжело и от того, что я любила мужчину, для которого было естественным жить с двумя женщинами сразу. Слово «мушкил», которое на пушту означает «трудный», часто возникало в наших разговорах.

Потом тучи рассеивались, и мы начинали мечтать. О том, чтобы уехать, чтобы жить вместе в Кабуле. В такие моменты Шахзада думал о том, как подготовить одного из своих братьев, чтобы тот занял его место во главе семьи и племени. Он говорил мне:

— Было бы хорошо, если бы ты нашла мне работу, чтобы мы могли жить вместе и делить все пополам.

Я внимательно слушала его. Мог ли он оставить свой народ?

— Конечно нет — отвечал он с сожалением.

Он не мог освободиться от своей культуры.

В моменты безысходности, когда я не знала, как поступить, трезвое мышление Hyp становилось для меня настоящим утешением. Она хорошо разбиралась в нравах афганцев. Мне нравилось видеть перед собой ее большие, искрящиеся серые глаза и слышать ее мелодичный голос: «Ты хочешь, чтобы мужчина был только твоим. Но тут это невозможно. На Западе думают, что брак — это муж и жена, а здесь — семья. И в этом случае количество жен — одна, две или три — абсолютно непринципиально. Заметь, Шахзада уважает тебя, чего не было бы, если бы он не относился к тебе как к своей жене. Брижитт, проблема в тебе, ты сама ее придумала».

Я считала, что она немного преувеличивает. Тогда она смеялась. Но потом серьезно продолжала: «Тебе нужно найти в себе силы, чтобы выйти за рамки своей цивилизации, которая иногда становится непосильной ношей. Конечно, мы всегда рискуем, когда соединяем свою судьбу с человеком иной культуры. Но знай, что в моем случае это был лучший выбор, который я когда-либо сделала».

Я уходила с легким сердцем.

Со времени нашей встречи с Шахзадой прошло два года. В любой удобный момент — на пару дней, на неделю или просто туда-обратно — я пыталась ездить к нему как можно чаще.

Дороги по-прежнему были ужасны. Правительство обещало, что, благодаря иностранной помощи, оно скоро займется реконструкцией, заасфальтирует их. Это позволит преодолевать расстояние между Кабулом и Джелалабадом за три часа. Нужно ли было на самом деле радоваться этому? В нынешней ситуации, если вы выехали на дорогу и при этом не столкнулись с другим автомобилем, можно считать, что вам крупно повезло. За рулем афганец звереет, он не отрывает ноги от педали газа, а руки — от клаксона, он хочет проехать любой ценой, считает делом чести не пропустить машину, идущую по встречной полосе. Как проявятся эти особенности на гладкой дороге, по которой водители будут нестись как сумасшедшие?

Пока же мне приходилось иметь дело с выбоинами и облаками пыли. Кути оценила мои усилия. Однажды она сказала мужу:

— Должно быть, Брижитт очень любит тебя, если так часто проделывает такой сложный и опасный путь. Поэтому будь вежлив с ней и люби ее так же, как она тебя.

Шахзада повторил мне ее слова. При этом он выглядел довольным и счастливым. Великодушие этой женщины заставляло меня о многом задуматься.

Когда жара и пыль становились невыносимыми, я позволяла себе остановиться на полпути, чтобы передохнуть. Такси дребезжало всеми частями, кондиционера не было. Водитель открывал окно, но при этом внутрь проникал горячий воздух, принося с собой дорожную пыль. Я тогда просила остановиться в Сароби, в чайхане, всегда одной и той же: она была неприглядна с виду, но там подавали изумительную яичницу-глазунью. Стоило мне войти, и я становилась центром вселенной. Хозяин спешил проводить меня в маленькую уединенную комнату с матрасом, брошенным на неровный глинобитный пол. Я усаживалась по-турецки и расслаблялась, не задумываясь о санитарных нормах на кухне и чистоте кастрюль. Моя обувь оставалась у дверного порога.

Шахзада не советовал мне останавливаться здесь. У Сароби дурная репутация. Регион длительное время был под правлением одного из самых жестоких военных главарей, Фарайяди Сарвара Зардада, связанного с наиболее радикальной из афганских исламистских партий — Хезб-и-Ислами. Зардад правил посредством террора. Вся страна знала о том, что он отдает своих пленников на съедение собакам. С приходом талибов он скрылся в Великобритании, но его приспешники остались здесь. Сароби не был тем местом, где стоило оставаться надолго.

Для чего было проделывать весь этот путь? Чтобы оказаться в нашей комнате. Мировые новости стали проникать в нее с того момента, как Шахзада купил параболическую антенну, принимающую разные спутниковые каналы. Один из них — недавно созданный и наиболее смелый афганский Tolo TV со скандальным душком. Его передачи были скопированы с английских образцов. Появились и каналы национальной музыки, которую афганцы обожают и которой они были лишены при талибском режиме. Еще мы смотрели Би-би-си и Си-эн-эн, а также индийские каналы, где темпераментно танцуют, стреляя глазками, красивые девушки Болливуда.

Насытившись этими программами и приведя в порядок все свои дела, я начинала скучать. Внизу подо мной, в большой гостиной на первом этаже, Шахзада принимал бесконечную вереницу момандов, глав племен или правительственных чиновников. Количество консультаций возросло: политический климат менялся. Намеченные на октябрь 2004 года президентские выборы символизировали переход страны к настоящей легитимной власти. Ответственности у Шахзады прибавилось, и порой я его совсем не видела. Иногда я относилась с пониманием, но чаще начинала протестовать. И упрекать, как обычно.

Помнится один прекрасный майский вечер. Мы могли бы устроиться в саду, чтобы наблюдать за синичками или смотреть на распускающиеся бутоны роз. И конечно, бесконечно болтать, как это часто бывало… Но я не видела его со вчерашнего дня. Когда Шахзада, уставший, пришел ко мне, я встретила его не слишком приветливо.

— Брижитт, я не могу отказаться от посетителей ради тебя. Это немыслимо! — говорил он мне со своей традиционной сдержанностью.

Он повторял то, что я уже знала. Что у него нет ни минуты отдыха, никакого уединения — только со мной. Что он не может, сославшись на усталость, отказаться работать, иначе члены его семьи, возвратившись в деревню, скажут: «Шахзада не захотел принять нас». Могу ли я это понять? Может ли он рассчитывать на мое снисхождение? Я успокаивалась, немного смущенная, оттого что добавляла ему еще одну проблему.

Потом снова долгие часы ожидания. Невыносимо. В один из дней я быстро вскочила с дивана, повязала волосы платком. Спустилась по лестнице, остановилась около его бывшей маленькой комнаты. Там на матрасах сидели по-турецки мужчины в тюрбанах. Дверь была открыта нараспашку. Я сделала несколько шагов по коридору под их удивленными взглядами, потом снова поднялась в «темницу», удовлетворенная тем, что заявила о своем присутствии.

Я работала над своими бумагами, когда через час Шахзада пришел ко мне в страшном гневе. Он очень редко терял над собой контроль. Он негодовал. Говорил, что я прервала его переговоры с двумя крестьянами по поводу сада, который они никак не могли поделить в течение многих лет. И одному Богу известно, что могло бы случиться, если бы дело не удалось урегулировать. Могла бы начаться война кланов! Он не жестикулировал, не кричал, только нервно ходил по комнате. Потом сел и замолчал.

Внезапно накопленная усталость взяла свое. Его плечи опустились, глаза, обычно блестящие, потухли. Он взял с маленького столика сувенир, который мы купили в лавочке для туристов на Марсовом поле, машинально перевернул его. Он следил взглядом за снегом, медленно падающим на Эйфелеву башню, но ничего не видел. Потом заговорил совсем слабым голосом:

— Если бы я жил, как любой другой афганец в Кабуле, то не было бы проблем. Но я — не обычный человек… У тебя никогда не будет нормальной жизни со мной.

Наступила тишина. Но не та, которая возникает в дружеской обстановке, нет. Эта напоминала, скорее, большую черную бездну. Я не знала, что сказать, мне хотелось повернуть время вспять и не спускаться с этой лестницы, поддавшись сиюминутному импульсу. Потом он внимательно посмотрел на меня. Он принял решение, я была в этом уверена.

— Брижитт, если ты ищешь покоя, то нам нужно расстаться. Потому что я не смогу тебе этого дать.

Еще никогда я не видела его таким уязвимым. Я капитулировала. Но надолго ли?

Нам было нужно совсем немного, чтобы снова обрести гармонию. Самую большую радость доставляли нам поездки, когда мы бороздили страну момандов. В то время Шахзада ездил по деревням урегулировать конфликты. Благодаря ему я открывала для себя удивительные места. В этой стране, где так мало дорог, но много едва различимых троп, его внедорожник был очень кстати. Мы ехали без конца, с вооруженным водителем, Шахзада сидел впереди, я — позади него. Мне нравилось это место: оно позволяло мне переговариваться с ним и ловить его взгляд в зеркале заднего вида. Другая машина, с телохранителями, следовала за нами. У меня не было никаких ориентиров, только горные вершины: Спингар и его снежные пики на юго-западе, а на северо-востоке — горы, где затерялся его дом. Они окрашивались в разные цвета в зависимости от погоды. С появлением темно-серых облаков горные вершины приобретали голубоватый, сиреневый и фиолетовый оттенки. Это было настолько красиво, что захватывало дух.

У Шахзады были воспоминания о каждом уголке, он любил рассказывать о них разные истории. Каждый раз, когда мы пересекали реку Кунар, он говорил мне о своем старом танке, оставшемся на другом берегу, в укромном месте. Он находится там уже несколько лет, с того момента как Шахзада ушел в подполье.

Чуть поодаль горная долина, раскаленная, словно печь, напоминала ему об эпохе, когда советские самолеты сбрасывали мины-ловушки в виде часов. Они блестели на земле меж камней. Дети бросались к ним с радостными криками, пытаясь собрать драгоценности, упавшие с небес. Но в их руках они взрывались.

Он обводил взглядом горы и говорил с гордостью: «Видишь, здесь действуют только пуштунские законы. Безопасность полностью обеспечивается главами деревень. Если у нас человек совершает преступление, его ловят».

В самом деле, когда этот ритуал приводится в действие, у преступника мало шансов уйти от преследования. Каждый раз его рассказ увлекал меня. Поскольку кража или другое преступление совершается чаще всего ночью, облава также приходится на ночное время. Жертва должна поднять тревогу, выстрелив несколько раз из своего окна. С этого момента начинается целая вереница действий, в которых каждый играет свою роль. В каждой деревне есть человек, который, когда что-либо случается, начинает бить в барабан. Потом молодые люди в возрасте от 15 до 25 лет выбегают из своих домов с заряженными автоматами. Делают они это очень охотно. Ведь первый вышедший из дома получит на следующий день в деревне и ее окрестностях репутацию смельчака.

Что касается вора, я не осмеливалась спрашивать о ждущей его участи. Он будет избит, повешен, обезглавлен? «Он будет изгнан из деревни», — пояснил Шахзада. Это действительно ужасное наказание для афганца, всегда очень привязанного к семье. Шахзада добавлял: «Он должен будет возместить стоимость того, что украл». Но в других пуштунских племенах этим дело не ограничивалось. «Когда вор возместит украденное, он должен собрать десять уважаемых стариков из своей деревни и просить их сопровождать его до дома жертвы. В зависимости от размеров украденного, он приносит к дверям одного или двух зарезанных баранов. Потерпевший должен приготовить мясо и угостить им не только старцев, но и самого вора в знак примирения с ним».

Что же касается убийств и увечий, все происходит иначе. Право на месть может растянуться на пару столетий.

Пуштуны знают только один способ достижения справедливости и поддержания хрупкого равновесия между человеком и кланом — Задрех. Это традиционный закон, уходящий в глубь веков. Он возник тогда, когда у человека появилась речь, чтобы передавать его из уст в уста, и слух, чтобы внять ему. Согласно ему, когда дело доходит до трибунала, каждая из сторон должна представить равное количество свидетелей. Трибунал располагается на равном расстоянии от домов спорщиков. Судью и свидетелей кормят обе семьи по очереди в течение всего процесса. В Афганистане все проблемы решаются на публике, поэтому процесс происходит посреди дня в присутствии деревенских жителей.

Это скрупулезное уважение справедливости и открытости восхищало меня, так же как и способ выявления будущих судей. Когда ребенок демонстрирует ясность мышления, искусство слушать, хорошую память, родители ждут достижения им возраста семи лет, чтобы позволить ему присутствовать на проходящих в окрестностях процессах. Мало-помалу он запоминает кодекс и новые правила, которые привносятся временем. В конце этого длительного обучения молодой человек становится судьей.

Я наклонилась к сиденью Шахзады и прошептала ему: «Как случилось так, что ты не стал судьей?» Не поворачивая головы, он ответил: «Но я судья всех судей — тот, кого зовут в тех случаях, когда их решения отклоняются одной из сторон».

Его могущество подтвердилось, когда мы с ним сопровождали из Кабула в одно из племен французскую семейную пару, сотрудников гуманитарной организации. Благодаря их присутствию я могла выходить из машины и говорить с мужчинами. Я снова обрела свой статус журналиста и иностранки. В начале нашей истории я много раз использовала эту уловку, что позволяло мне ужинать вместе с мужчинами и Шахзадой на свежем воздухе под навесом, а не в маленькой тесной комнатке с другими женщинами. Я могла заходить в дома. Мне случалось видеть на стенах гигантские постеры Эйфелевой башни или Триумфальной арки, которые можно было купить в кабульских магазинах.

Однажды я открыла рот от удивления, увидев на стене большой портрет Гитлера. Я спросила: «Почему фюрер?» Наша хозяйка покачала головой и сказала тоном знатока: «Он был великим воином». Вопрос сходства. Пуштуны очень озабочены чистотой крови, они считают себя «чистыми афганцами», в отличие от таджиков, хазарейцев или узбеков… Но я никогда не слышала ничего подобного от Шахзады.

С теми французами мы с трудом взобрались высоко в горы — около пакистанской границы, — чтобы встретиться с видными представителями пуштунской военной аристократии — кухихейлами. Мы оставили машину на плоскогорье, а сами пошли пешком по почти отвесной дороге; из-под наших подошв то и дело скользили камни. Был полдень, солнце испепеляло нас. Поднимая глаза, мы могли видеть большое скопление кухихейльских мужчин. Они молча следили за нашим восхождением. Стояли как статуи. Было даже немного жутко, учитывая репутацию пуштунов.

Шахзада обернулся. Он подождал, пока все не поравнялись с ним. Увидев наши лица, он улыбнулся:

— Обычно, когда приезжает их глава, моманды спускаются с горы, выкрикивая приветствия и стреляя из автоматов. Сегодня я попросил их не утруждать себя этим. Иначе вам могло показаться, что сюда вернулась Аль-Каида.

Когда мы взобрались на эту Голгофу и приблизились к ожидающим нас мужчинам, они оказались очень гостеприимными — брали нас за руки и, глядя в глаза, торжественно произносили: «Салам алейкум». По случаю нашего приезда пожилой глава племени водрузил на голову свой самый красивый тюрбан. Он повел нас в комнату под открытым небом, где под соломенным навесом были приготовлены места. Неожиданная свежесть была очень кстати. Плетеные соломенные кровати стояли полукругом, огромные подушки-валики располагали к отдыху под ласковыми дуновениями ветерка из внутреннего дворика. Через маленькие узкие окна, расположенные у самого пола, можно было видеть горный хребет. Я нагнулась, чтобы лучше рассмотреть пейзаж, и увидела мир таким, каким он был еще до прихода человека, который дал этим горам и долинам названия. Было невозможно оторвать глаза от такой красоты.

Нас окружало примерно двадцать мужчин, все они были почтенными жителями деревни. Как и всегда, я снова была впечатлена молодостью Шахзады: он выделялся своей свежестью на фоне измученных лиц других мужчин. Он мог бы быть их внуком, однако они его уважали и советовались, как когда-то с его отцом и дедом.

Рядом со мной сел мужчина в пилотке, чуть моложе остальных, с маленькой дочкой на коленях. Он говорил немного по-английски, выучив язык в Кабуле, когда был студентом-медиком. Деревня, объяснял он мне, многим обязана Моманд-Хану. Это он просил у правительства, чтобы здесь построили четыре школы для окрестных детей, две — для мальчиков, две — для девочек.

Жизнь на этой горной вершине не всегда была спокойной. В прошлом году племени пришлось взяться за оружие и воевать с пакистанцами, которые пытались захватить земли выше в горах и отодвинуть границу, разделяющую Пакистан и Афганистан. Пакистанцы, раздосадованные неожиданным отпором, сообщили американцам ложную информацию о том, что якобы в деревне получили убежище члены Аль-Каиды и талибы. Конечно, они надеялись, что американцы разбомбят кухихейлов. Один из старейшин рассказал мне, что этого удалось избежать только благодаря репутации Шахзады, который боролся с Аль-Каидой и фундаменталистами в течение шести долгих лет.

На этой земле ничего не росло без воды. Я знала, что у них ничего нет, все их богатство — лишь несколько лошадей. Однако они зарезали барана в нашу честь.

Когда мы собирались уезжать, тот врач, что говорил со мной, «от лица жителей деревни» вручил мне большой пакет. Я осторожно открыла его. В нем было тяжелое вискозное полотно, имитирующее велюр, которое могло служить отличной накидкой от ветра. Не сомневаюсь, что кто-то из жителей пожертвовал им ради меня. Я, растроганная, закрыла глаза. Я не представляла, каким образом эти гостеприимные, добрые люди могли превращаться в бездушных бойцов, но знала, что это возможно.

В машине Шахзада подвел итоги нашего визита в своей язвительной манере: «Вам повезло. Их прадеды резали горло неверным».

Но у нас остались самые лучшие воспоминания.