Стоило мне оборвать отношения с газетой и со всеми ее смежниками, как жизнь начала налаживаться. Меня даже полюбила девушка моей мечты. У Лизы были страсть и опыт, о природе которых лучше было не думать. Наташа была нежна и, кажется, получала все удовольствие от того, что ее нежность была обращена на меня. Она заставляла меня, не нарочно конечно, обращать на это внимание и чувствовать себя обязанным ей. Перед тем, как скользнуть в постель, она подходила на минутку к небольшой овальной иконке Богородицы в медном окладе, которую она устроила на подоконнике, и я слышал в ее шепоте свое имя. Эта молитва была похожа на быстрый разговор с дальними родственниками, которым она отдавала дань вежливого внимания, но на чью помощь в случае надобности могла положиться. Перекрестившись, она забиралась в постель, прижимаясь ко мне всем телом, словно для того, чтобы слиться со мной, стать одним целым.

Один раз я столкнулся на Садовой с Надеждой Григорьевной. Я поймал себя на постыдной попытке отвести взгляд в сторону, сделать вид, что я ее не заметил.

– Митя, ну что вы, не бойтесь, я же вам только добра желаю! – остановила она меня, явно поняв мое намерение.

Я не знал, что отвечать, а она, взяв меня за руку и щурясь на солнце, говорила:

– Митя, я же вас не осуждаю. Сейчас время такое, я все понимаю. Когда поженитесь – тогда и поженитесь. Вы только не бросайте ее, ладно? А то будет, как я – всю жизнь одна маяться. А если еще с ребенком? Это такая, я вам скажу, сиротская доля, что и врагу не пожелаешь, вы меня понимаете?

– Ну, что вы, Надежда Григорьевна, – промямлил я. – Конечно, я все понимаю.

– И вы не стесняйтесь меня, – продолжила она. – Вы мне всегда нравились, Митя. Так что заходите ко мне когда-никогда. Я не считаю, что вы ее у меня отобрали, просто совсем одной не хочется оставаться. Хорошо?

Я кивнул.

– Ну, будьте здоровы, – добавила она и, пожав мне руку, пошла дальше.

Глядя ей вслед, я подумал, как она не подходила по внешним параметрам наташиному папаше: маленькая, сухая, невзрачная, с какой-то потертой кошелкой через руку. Что он мог в ней найти? Или в молодости она была другой? Или он был другой? А может быть, просто с голодухи набросился, а потом очухался?

Когда я уволился, у меня было около 200 рублей. Когда Наташа стала оставаться у меня, я начал ходить на базар, где внезапно обнаружил, что стоимость продуктов растет просто от недели к неделе. Я стал платить за билеты на концерты, на которые раньше проходил со служебного входа. Через две недели у меня осталось 50 рублей. Я продал Климовецкому за 40 рублей T.Rex – Electric Warrior, который он давно просил у меня. Придя за диском, он сразу попросил поставить ему Bang a Gong. Песня прозвучала отлично, но следующую дорожку я уже слушать не мог и сделал совсем тихо, остерегаясь, что Миша разочаруется в пластинке. Этого, к счастью, не произошло. Он ушел от меня счастливый, прижимая к себе свое сокровище. Оставшись один, я стал перебирать диски, прикидывая, какие еще могу продать, перед тем, как найду новую работу. Но идти на сходку не хотелось. По словам Миши, последний раз она собралась где-то на поселке Таирова, где ее разбомбили уже не менты с дружинниками, а какие-то местные бандюки, явившиеся туда, как утверждал Миша, с “волыной”. Как я понял, у них был обрез. Не исключаю, что это был кто-то из вошедших во вкус пэтэушников, набравшихся опыта, злости и аппетита во время предыдущих, санкционированных комсомольцами, облав. Мне оставалось только обзванивать знакомых дискоболов. Мой план прожить спокойно хотя бы месяц трещал по швам. Я был готов взяться за что угодно, только чтобы в один прекрасный день не сказать Наташе, что у меня кончились деньги. И в то же время какая-то необъяснимая сила удерживала меня от того, чтобы устраиваться на работу грузчиком.

Когда Наташа уходила на работу, я стал ездить на Плиты. Народу было немного. Студенты уже вернулись на занятия, курортники разъехались. Сперва я не узнал окликнувшего меня научного сотрудника, который наставил рога Наташиному папаше. Он был в очень узких красных плавках “Спидо” и в узких черных очках.

– Дмитрий? – он, кажется, не был уверен, что запомнил, как меня зовут.

– Анатолий? – я тоже не был уверен, что помню его имя, но, судя по всему, ни он, ни я не ошиблись. Я поднялся со своего полотенца, и мы обменялись рукопожатием. Рука у него была большая и крепкая. Он вообще был крепко сбит, мышцы рельефно очерчены, как у человека, с детства занимающегося спортом.

– Ну, как там баланс общества? – спросил я.

– Партийную прессу можно считать зеркальцем у губ политической системы. Если вы еще пишете, значит, кто-то эту музыку заказывает.

– Уже не пишу!

– Вот как! А почему?

– Уволился.

– А по какой причине, если не секрет?

– Долгая история. Решил жить не по лжи.

– Это похвально. А чем заниматься планируете?

Я пожал плечами.

– Если честно, то просто не знаю. Прожигаю остатки сбережений, но открыт для любых предложений.

– Слушай, идем сядем на мою подстилку, – он перешел на ты. – Может быть, нам с тобой будет по пути.

На его подстилке нимфа в сомбреро со свернутыми по бокам полями и в больших солнцезащитных очках читала книгу. Когда он представил нас – Вика – Митя, – она молча кивнула и продолжила чтение.

– Слушай, я тебе, кажется, говорил, у меня кооператив, – он закурил и отмахнул дым от лица. – Шьем джинсы для народов Зауралья. На нас работает группа швейников. Они все – надомники. Кто-то должен собирать продукцию и свозить в одно место. И не просто собирать. Нужно на месте проверять качество работы, отбраковывать халтуру. Назовем этого человека инспектором и кассиром в одном лице. Он работает с водителем. Проверил продукцию, рассчитался, вручил портному новую порцию материала, поехал к следующему. В конце дня все это барахло надо отвезти на склад. Есть вакансия.

– А какая зарплата?

– Зарплата зависит от выработки. Чем больше точек ты успеваешь объехать, тем больше ты получаешь в конце смены.

– Ну, а сейчас на что я могу рассчитывать?

– Опытный мастер делает десять единиц в день. Ты получаешь 25 копеек с каждой.

Это прозвучало ужасно.

– Можно будет сказать, что я работаю на копейки.

– Ну, давай подсчитаем. Допустим, у тебя десять точек по городу. В каждой ты собираешь 10 пар, итого – 100 пар. 100 пар это 25 рублей. За пятидневку 125 рублей. За месяц – 600. Допустим, на браке ты потеряешь сотку, все равно у тебя останется полштуки. Сколько ты получал в газете?

– Двести, – соврал я.

– Так где ты получал копейки?

Считал он, конечно, лучше меня.

– Почему я? На эту работу ты можешь найти кого угодно.

– Это так. И я думаю, чем дальше в лес, тем длинней будет очередь. Но, когда речь идет бабках, желательно работать с людьми, которым ты доверяешь. Это – раз. Два – не хочется работать со жлобами. Ну, так по рукам?

– Какие у тебя есть основания доверять мне? – спросил я. – Ты меня не знаешь.

– Интуиция.

– Ну, давай попробуем.

Он подвинул к себе сложенные на подстилке джинсы, это были голубые “Ли Купер”, достал из заднего кармана толстый бумажник, извлек из него два фиолетовых четвертака и положил передо мной.

– Это – аванс.

Кооператив занимал подвал в пятиэтажке на улице Терешковой. В комнате, которая когда-то была красным уголком ЖЭКа – на двери еще оставалась красная с бронзовыми буквами табличка, – собирались сотрудники Анатолия. Они это место называли Базой. Моим инструктором стал высокий, худой и очень рыжий парень – Марик. Он работал последние дни на маршруте, который Толик решил передать мне. Мы должны были провести это время вместе, чтобы я познакомился с мастерами и вник в работу.

У тротуара возле базы нас поджидали белые “Жигули”.

– Это – Федя, – сказал Марик, садясь на заднее сиденье и кивая на водителя. – Федя, это – Митя, с понедельника он будет ездить с тобой.

Очень грузный водитель тяжело повернулся ко мне и с усилием протянул короткую руку с такими же короткими пальцами.

– Я не Федя, я – Игорь.

Заведя мотор и поглядывая на Марика в зеркальце заднего обзора, спросил:

– Куда сначала?

– Давай начнем с Таирова, мне надо с полчаса, чтобы объяснить кое-что Мите.

К тому времени, когда мы добрались до последних высотных домов на Таировском массиве, Игорь прочел мне краткий курс контроля за качеством самопальных джинсов. Достав из пластикового пакета образец своей продукции, он сказал:

– Значит так. Если ты сам носишь нормальные джинсы, а на тебе я вижу нормальный “левис”, ты в целом понимаешь, что его отличает от самопала. Первое и самое главное – ткань. У нас такой ткани нет и не будет. Поэтому этот вопрос мы даже не поднимаем. Второе – нитки. Левисовская нитка толстая и ворсистая. У нас таких ниток нет и не будет, поэтому мы этот вопрос тоже снимаем. У нас нет добротно сделанной фурнитуры: пуговиц, заклепок и змеек. У нас также нет двухигольных машин, которые дают параллельные строчки. Что у нас есть? У нас есть четко разработанный технологический процесс и квалификация портного. Ему дается ткань, нитки, фурнитура и выкройка. Его задача – собрать изделие без ошибок. Какие ошибки допускаются чаще всего? Портные не всегда соблюдают длину стежка. Стежок должен быть два миллиметра ровно. И они должны строчить двойные строчки абсолютно параллельно. Между строчками должно быть четыре миллиметра и ни на йоту больше или меньше. Вот, как на твоем “левисе”. Скрепки, вот это скрепка, он показал пальцем на скрепку на моей ширинке, должны быть ровно миллиметр в ширину и шесть-семь в длину. И эти параметры должны соблюдаться везде: на задних карманах, на передних, на ширинке, на шлевках. Когда мы начали это дело, с нами работали всего двое портных. Это были самые первые самопальщики, которые еще десять лет назад покупали на толчке настоящие джинсы больших размеров за копейки и перешивали их на ходовой 46-й или 48-й размеры. Очень хорошие ребята, ты с ними еще познакомишься. Они знали такие трюки для имитации оригинала, что мы не представляли, что до такого можно додуматься. Но когда рынок потребовал больше товара, мы стали иметь дело с людьми, которым нужно давать четкие инструкции. Некоторые быстро соображают, и мы их даже особенно не проверяем. Но есть такие, с которыми надо работать. И есть полные кретины, которых приходится терять. От тебя ничего не требуется, кроме внимания. Ну и воровать не надо.

– Я буду сдерживаться, – пообещал я.

Мы провели весь день в переездах с квартиры на квартиру, побывав после Таирова на Черемушках. Еще одна группа работала на поселке Котовского, но их обслуживал другой контролер. Достав из багажника сумку с тканью, мы заходили в квартиры мастеров. В некоторых не видно было даже следов шитья, в некоторых все было завалено лоскутами, нитками, готовыми вещами и раскроенной тканью. У одних оборудование располагалось в специально отведенных местах, иногда в отдельных комнатах, у других машины стояли на кухонных столах, а оверлоки – на табуретах. Некоторые, впустив нас к себе, отдавали Марику сумки с уже готовыми и упакованными джинсами прямо в прихожей, другие просили посидеть и подождать, пока они закончат. Они сами или кто-то из их домашних приносил нам чай, кофе или предлагал покурить или посмотреть телевизор. У одних мастеров Марик брал товар не проверяя, у других тщательно рассматривал каждое изделие, показывая мне места, где строчки могли разойтись или сойтись. Он возвращал их на переделку. Одни швейники принимали критику молча, некоторые возмущались. Перед посещением одного такого, Марик сказал Игорю:

– Федя, сейчас если я не сдержусь, я тебя вызову накостылять ему. Приготовься.

– А че тянуть, – ответил тот. – Давай я ему сразу по шее дам. Профилактически. Я этого Женю видел. Чистый гандон.

Впечатление чистого Женя не производил. Он был весь из вмятин, бугров, недостающих зубов, растрепанных волос, несрезанных ногтей.

Рассматривая состроченные им джинсы, Марик повернулся ко мне и сказал:

– Смотри, как он пришивает шлевки. Такое надо возвращать. Он должен аккуратно отпороть эту шлевку, чтобы не разрезать пояс, и на это же место пришить новую. Старую пусть выбрасывает. Она не должна выглядеть мятой. Но если он сделает дырку на поясе, пусть переставляет весь пояс, понятно?

Все это было сказано в присутствии Жени.

– А что я могу сделать? – сказал Женя с очень оскорбленным видом. – Шлевка в четыре слоя и пояс в два слоя. У меня машина столько не берет. Ты знаешь, сколько я иголок погнул?! Кто вообще будет смотреть на эти шлевки?

– Я буду смотреть, – ответил Марик. – И я тебе объясню, что ты должен сделать, чтобы не ломать иголки.

– Ну, что?

– Перед тем, как пришивать шлевку, в том месте, где будет закрепка, пробей ткань пару раз шилом. Она станет мягче. Или просто прострочи пару раз материал туда-сюда без нитки, чтобы он стал реже. Понял?

– А когда же я буду шить, если я буду эти шлевки без ниток строчить?

– Ты можешь сделать проще. И я тебе уже сто раз говорил как. Надо купить машину 22 класса. А ты хочешь зарабатывать на мамином “Веритасе”. Это машинка для ситцевых платьев, а ты работаешь с проклеенной тканью.

Марик еще раз пересмотрел все джинсы и пар пять отбросил на кровать.

– Шлевки везде переделаешь. На трех верхних шов-сиденье тоже на соплях держится. Распорешь, аккуратно оверлочишь и сострочишь снова. Игла не берет сразу, проходи это место предварительно шилом, только аккуратно. Ткань я тебе больше не оставляю. Заберу завтра вечером эти, тогда дам новый заказ. Все.

– Та оставь еще хоть пар на пять. Я эти сегодня вечером закончу. А те – завтра утром.

– Я должен видеть, как ты сделаешь.

– Чувак, ты же меня денег лишаешь!

– Женя, ты что, совсем тупой? – Марик начал закипать. – Ты что не понимаешь, что мы тоже на тебе теряем? И время и деньги! Вот я здесь стою с тобой и выясняю отношения, а меня другие люди с готовым товаром ждут. Ты что, этого не понимаешь? Если я не получу завтра аккуратной работы, можешь сдать машинку маме, понял?

Марик очень ловко сложил в сумку прошедшие контроль джинсы, потом достал из кармана смотанные в трубочку деньги, снял с них резинку и отсчитал пять десяток.

– Пиздячишь тут, – заметил Женя.

Лицо у него покрылось красными пятнами.

– Пиздячат в шахте, – ответил Марик. – А тебе надо всего-навсего делать ровные строчки.

В машине я ему сказал:

– Этот Женя – здоровый конь, ты не боишься, что он мог тебе вломить?

– Я ему плачу деньги, как он мне может вломить? И потом у нас есть Федя, который задушит медведя. Правильно, Федя, я говорю? Наша проблема в том, что все они живут и работают в разных местах. Если бы собрать их под одной крышей, представляешь, сколько можно было бы сэкономить? На всем: на бензине, на общении с такими вот идиотами, на учебе, на контроле.

– А почему нельзя их собрать в одном месте?

– Власти бздят. Для них кооператив, это когда Вася, васина жена и теща сидят у себя на кухне и лепят вареники. А когда ты посадишь в один цех человек сто, это уже конкуренция их сраному объединению Воровского. Получается, что они нам дали работу, а мы убили их фабрику. Вот и выходит, с одной стороны вроде все можно, а с другой – ни хрена нельзя.

– А подмазать?

– Да уже что хочешь делали! И бабки давали, и жен партийных трахали, пока не получается, надо ждать.

– Трахали партийных жен? – я не поверил своим ушам.

– А что, тоже хотят счастья в личной жизни.

Я не стал спрашивать, о каких именно женах шла речь. Прощаясь, он сказал:

– Поездишь со мной еще два дня. Больше не смогу быть с тобой. Мне уезжать надо. Потом сам.

– А куда ты едешь?

– За тканью. Это проблема номер один. Казалось бы, что за сложность делать джинсовку? Ни хрена! Баллистические ракеты делают, а джинсовку нет!

– Ты еще не знаешь, как эти баллистические ракеты стреляют, – заметил я.

Он расхохотался.

– Слава Богу, не довелось проверить. А то бы точно получилось, что мы по ним будем мазать, а они по нам попадут!

Я вернулся домой в девять. На столе лежала записка от Наташи: “Ждала я тебя ждала, ждала-ждала и ушла жить домой к маме. Но ты не надейся, завтра вернусь!”

Я так устал за день разъездов, что, приняв душ, в очередной раз холодный, тут же лег. Засыпая подумал, что завтра ей, вероятно, придется тоже уйти домой к маме, не дождавшись меня. Распорядок жизни менялся.

Старая присказка о том, что деньги даром не дают, обрела реальное содержание. Я получал вчетверо больше, чем в газете, но работа заканчивалась поздно вечером. Это происходило из-за того, что у всех портных было разное расписание. В среднем на сборку одной пары у опытного мастера уходил час. Значит, на выработку своей нормы ему нужно было десять часов. Некоторые садились за работу рано утром и заканчивали к пяти. Несколько человек, я знал, работали после своей официальной работы, заканчивая поздно ночью. У этих можно было забирать готовую продукцию рано утром. Иногда возникали сбои из-за того, что ломались машины, в основном оверлоки. Тогда надо было отвозить оборудование в мастерскую или доставлять мастера. Иногда приходилось выяснять отношения с такими, как Женя. Видя, что я веду себя не так уверенно, как Марик, он пер на меня танком, доказывая, что и так сойдет. Несколько раз я ему уступал, что вызывало недовольство нашей приемщицы Тани, которая собирала весь товар в другом бывшем красном уголке, и готовила его к отправке на рынки. Несколько раз она обратила мое внимание на то, что я пропускаю халтуру.

– Митя, смотри – я отложила шесть пар, которые ты не должен был брать. Смотри сюда.

На одной паре это были неровные строчки на задних карманах, на другой – неряшливо пристроченные шлевки, на трех – шов сиденье – место, где сходились два толстых шва, восемь слоев ткани. У кого-то машина не пробивала это место, и оно было сшито вручную, не очень при этом аккуратно, а потом заглажено.

– А что нужно делать в такой ситуации?

– Добивайся, чтобы они переходили на машины 22-го класса. Я знаю, куда отправить эти пары, чтобы они проскочили, но если это повториться еще раз, тебе придется их купить самому. Носить не обязательно, ты меня понял?

Мне помог Игорь, при котором состоялся этот разговор и который знал, что у меня постоянные проблемы с Женей. В машине он мне сказал:

– Да потеряй его. От него одна головная боль, ты что, сам не видишь?

– А кто будет шить?

– Он же тебе все равно не дает стабильно десяти пар. Стабильно он дает пять. И эти бракованные, скорей всего, от него. Так давай ему пять, а остальные пять раскидай по другим портным. Если я делаю десять в день, так что, я не сделаю одиннадцать?

Не дождавшись моего ответа, он добавил:

– Хочешь, вместе к нему зайдем?

– Давай.

Женя просто как подготовился к нашему приезду.

– Мужики, – сказал он, – такая лажа – вчера у сеструхи день рождения был. Выпил, то-се, расслабился. Можете завтра заехать?

– Чего же ты не предупредил? – спросил я. – Я бы дал твою работу другим.

– А как я тебя предупрежу? У меня что, твой телефон есть?

– Зачем тебе телефон? – вступил Игорь. – Тебе ткань вчера утром дали. Тогда и надо было сказать: работать не могу.

– Да забыл я утром. А в обед мамаша пришла, говорит, у сеструхи день рождения. Ну, с кем не бывает? Завтра все сделаю.

– Завтра не надо, – сказал Игорь.

Он стоял в дверном проходе, не оставляя зазоров между собой и рамой, и жевал спичку.

– Ткань где?

– Та ну че вы, чуваки? Че вам эти пару пар, а? Сделаю я вам все завтра.

– Ткань, я сказал, где? – рявкнул Игорь и сильно покраснел. Даже побагровел.

Женя преобразился. Вид у него был такой, как если бы у него был хвост и от испуга он его поджал. Разговор происходил в прихожей. Он ушел в комнату и вернулся с еще не развернутым пакетом ткани.

– Нате! Я это говно даже не разворачивал.

– А по-моему, это ты – говно, – сказал Игорь. – И поэтому мы тебя больше видеть не хотим. И ты нас видеть не хоти. Все ясно?

Я его точно не хотел видеть. Не мог. Лицо у него было каким-то серо-фиолетовым. Он стоял, сунув руки в карманы халата, между разошедшимися полами вывалился белый живот, и медленно свыкался с мыслью, что только что потерял заработок. И винил он, конечно, не себя, а нас.

Игорь оказался прав: женину долю работы легко подхватили три других портных. И это стало для меня уроком. Теперь я постоянно варьировал число изделий, которые раздавал мастерам, в зависимости от их обстоятельств. Кто-то хотел отдохнуть или заняться какими-то неотложными делами, кто-то наоборот – заработать больше. Несколько человек придумывали свои технологии или подключали родственников на подсобную работу, что позволяло им поднять производительность. Один парень – Владик, учившийся, как и я когда-то, на инязе, пристроил к работе свою бабушку. Она заглаживала ему по меловой отметке пояса, задние карманы и шлевки.

– А она успевает? – поинтересовался я.

– Да! Она все жаловалась, что по полночи не спит. А теперь часа в четыре утра встала, чаек попила, утюжок включила и – вперед и с песней! А так говорит, лежала до света и ни сна, ни жизни. Я в восемь утра сажусь за машинку, у меня уже все заготовки сложены.

Когда я сдавал очередной отчет Толику, он заметил, что у меня стало меньше на одного портного.

– Я его потерял, – объяснил я, не зная еще, как он к этому отнесется.

– Халтурил?

– Больше половины – брак.

– А выработка, я смотрю, больше.

– Его работу взяли другие.

– Да, но выработка больше, как если бы ты взял еще одного портного.

– Научная организации труда, – вставил Игорь.

– Что ты? – на лице у Толика отразился интерес. – Ну, поделись передовым опытом.

– У нас есть два классных портных на поселке Таирова, – сказал я. – Витя и Валера.

– Витю я, кажется, знаю. Он у нас из первых. Такой белобрысый, да? Так что ты придумал?

– Они договорились и работают вместе дома у Вити. Сделали из одной комнаты настоящую мастерскую: две машины, оверлок, стол для глажки и кройки. Им помогает Витина жена. Она кроит и гладит, они только строчат. Делают 30 пар в день. Как они делят бабки, я не знаю. Меня это не касается. Но я забираю весь товар в одном месте, и они работают, как часы.

– Ты видишь, я в тебе не ошибся! – Толик вышел из-за стола. – А ты других так не можешь организовать?

– Если получится, я тебе скажу. Я сам заинтересован в том, чтобы тратить меньше времени на сбор товара.

– А зачем тебе столько свободного времени?

– Зачем?! Чтобы получать удовольствие от денег!

– Как же ты его получаешь?

– Как? В эту субботу в Зеленом театре будет выступать “Бригада С”, я пойду на концерт и получу удовольствие. И после концерта получу! Я их знаю.

– А что, хорошая музыка?

Он с интересом смотрел на меня.

– Очень!

– Если ты их знаешь, пригласи их ко мне. Познакомь просто, я сам приглашу. А откуда ты их знаешь?

– Я о них писал, брал интервью. Идем на концерт, я тебя с ними познакомлю.

Когда мы с Наташей оказались за оградой Зеленого театра, я с удивлением обнаружил, что скамеек в зале больше нет, а от сцены в зал выдвинут помост.

– Митя!

Я обернулся и увидел своего босса с очередной длинноногой подругой.

Он очень быстро всех представил:

– Валерия, Наташа, Митя, я – Анатолий. Вы обратили внимание, что нет скамеек?

– Наверное, бояться, что поломают, – сказал я.

– Не думаю, – возразил Толик. – Прикинь, сколько они сюда могут продать билетов, если люди будут стоять, а не сидеть. Раз в пять больше.

Народ стекался к сцене, при этом на остальной площадке все еще оставалось много места. Там, где надо было что-то подсчитать, Толик не ошибался.

– Ну, пошли к артистам? – он посмотрел на меня вопросительно.

Мы прошли к ограде, отделявшей сцену от зала. Среди толпившихся за оградой людей было несколько музыкантов из “Бригады”.

– Ну, покажи нам свои связи, – сказал Толик.

Я достал из кармана красную книжечку с золотой надписью “Союз журналистов СССР”.

– Из этой организации я еще не выписался.

– Ничего, скоро тебя выпишут другие, – заметила Наташа.

– А за что?

– За неуплату членских взносов, я думаю.

Я позвал дежурного мента и, показав ему книжечку, попросил пропустить к артистам для интервью.

– А эти кто? – он кивнул на моих спутников.

– Мы все журналисты, – сказала Наташа и показала ему свое удостоверение.

– Проходите.

– Поразительно, – сказал Толик. – Все-таки корочки еще не потеряли своей первозданной ценности!

Гарик встретил нас, как старых знакомых.

– По 30 капель для смелости? – предложил Толик.

Он открыл висевшую через плечо сумку и достал из нее бутылку коньяка и несколько стопок.

– А че, можно! – сказал Гарик.

Мы оставались с музыкантами, пока их не вызвали на сцену, договорившись, что после концерта все поедут к Толику.

“Бригада” была в ударе. Гарик появился на сцене в синем габардиновом костюме, белой рубашке и пестром галстуке. Исполняя “Бродягу”, он начал раздеваться.

– Брад-дяга! – кричал он, а толпа, окружавшая помост, орала и свистела от восторга. У нескольких парней на плечах сидели девушки. На видеоклипах им еще полагалось снять футболки и махать ими в воздухе. Духовая секция в клоунских ботинках, притопывала в такт тяжелому ритму.

– Брад-дяга! – кричал Гарик и сбрасывал пиджак.

– Па-п-пара! – вторили ему духовики, аудитория свистела, как стая соловьев.

– Брад-дяга! – он развязал галстук и тоже отшвырнул в сторону.

– Па-п-пара!

Свист и духовые раздирали воздух.

– Какая странная судьба! – он расстегнул рубашку и отбросил, обнажив белый торс.

Свист и духовые, свист и духовые.

– Брад-дяга! – сбросил один ботинок.

– Какое странное призванье! – отбросил второй

Когда он начал расстегивать брюки, в аудитории началась настоящая истерика. Я подумал, что начальству пора выключать свет и разгонять артистов с публикой. Но менты стояли в отдалении, не вмешиваясь в происходящее. Кто-то наверху, видимо, поставил знак равенства между футбольными болельщиками и поклонниками новой эстрады, фанами, как они себя называли.

– Неплохо, да?! – крикнул я Толику.

В отчет Толик показал большой палец – люкс! На его обычно бесстрастном лице был написан восторг.

Его подруга держалась за него обеими руками, глаза у нее светились от счастья. Она явно была из тех, которые выросли на отобранных редакторами ОМК образцах передовой западной музыки, типа Modern Talking, Пупы, Друпы и Челентаны. А тут перед ней просто открылся новый мир.

Когда мы с Наташей появились в доме моего босса, гулянье уже шло полным ходом. В комнатах было многолюдно, стол в гостиной уставлен закусками, водкой, коньяком, вином. На стереосистеме гремел Eurythmics.

Sweet dreams are made of this – пела Леннокс – You and me are disagreed.

Нас встретил Марик, веселый и уже слегка покачивающийся от выпитого.

– Здесь сегодня практически весь коллектив, – сказал он. – В смысле кооператив. Я вас познакомлю с парой очень интересных ребят.

Когда мы вошли в комнату, по телеку шел Live Aid, но звук с видика был запущен на усилитель. Эни Леннокс сверкала черными лакированными брюками, Дэйв Стюарт черными очками. Я пошел взглянуть на аппаратуру. У Толика была дэка и усилитель Nakamichi. Я много слышал об этой фирме, но никогда не видел. Дэка CR-5 выглядела грандиозно – электронный счетчик, флюоресцентные индикаторы уровня сигнала, кнопки, ручки, супер-дизайн. У него была такая же, как и у меня, вертушка Technics MK 1300, и большие колонки Sansui. Появившись у меня за спиной, Толик спросил:

– Нравится? Лучше этой дэки только семерка, но никто не хочет привозить.

– А сколько она стоит?

– Эта стоит штуку капустой, а семерка – две. Но говорят, это – чисто космический корабль.

– За такую сумму можно взять хорошую тачку.

– Я готов дать, сколько попросят. Но у студентов просто нет бабок, чтобы купить ее там, у моряков – тем более. А кроме них просить не у кого. Дашь им две штуки с собой, они потеряются. Усилок – нормальный, лучше не будет.

– Я знаю лучше, – сорвалось у меня.

– Что-о? – Он скептически поднял бровь. – Чувак, это лучшая аппаратура в этом городе. Лучше нет.

– Есть. Причем нашего производства.

На его лице отразилась досада в связи с моим непониманием вопроса. В этом отношении он ничем не отличался от Юрия Ивановича. Наше – значит худшее. Впрочем, я был сам таким. Все мы были такими. Просто Кащей был исключением.

– Ладно, потом поговорим. Но я запомнил, что ты мне сказал.

– Не забудь! – я был бы счастлив познакомить его с Кащеем. – Пусть бы открыл еще один кооператив, по производству стерео-аппаратуры.

В этот момент кто-то остановил музыку, экран погас. Гарик, выключивший видик, сказал:

– Ребята, ну что вы в натуре слушаете? Это же самые натуральные образцы деградирующего западного искусства.

Кто-то засмеялся, предвкушая представление.

– А между тем, в вашей солнечной Одэссе, жил потрясающий артист, который мог бы еще дать форы всем этим “Юритмиксам” и прочей буржуазной шушере. Но вы предпочитаете эту шушеру! Мне стыдно за вас! Но сейчас мы исправим эту ошибку подручными средствами и наставим вас на путь нашего истинно народного искусства. Гитара тут есть?

Со звоном и стоном появилась гитара и, сменив пару-другую рук, устроилась на колене у артиста. Тот перебрал струны, покрутил колки и, взяв несколько первых резких аккордов, запел хрипловатым тенорком:

Одэсский порт в ночи простерт,

маяки за Пирэсыпью светятся,

тебе со мной и мне с тобой

здесь в порту интерэсно бы встретиться!

Кто-то из его ребят начал стучать по сиденью табурета, кто-то начал постукивать вилками по краю бокала, ритм ожил и потек-потек, обвиваясь вокруг его голоса:

Хотя б чуть-чуть со мной побудь,

Ведь я иду в кругосветное странствие.

В твой дальний край идет трамвай,

Весь твой рэйд до 16-й станции.

Махнешь рукой, уйдешь домой,

Выйдешь замуж за Васю-диспетчера,

Мне ж бить китов у кромки льдов,

Рыбьим жиром детей обеспечивать.

Я не поэт, и не брюнет,

И не герой – заявляю заранее.

Но буду ждать и тосковать,

Если ты не придешь на свидание.

Я смотрел на собравшихся и не верил глазам. Они улыбались, девушки прихлопывали каблуками, прищелкивали пальцами в такт музыке, им это нравилось, как нравилась выступавшая до Гарика Эни Леннокс. Что было в этой старой утесовской песне? Время от времени она звучала где-то на периферии нашего слуха, но ей словно не хватало электричества, чтобы зажечься самой и зажечь аудиторию. В чем было дело? В словах, таких обыденных и начисто лишенных всякой экзотики, или в том, что никто не наполнил их тем содержанием, которое сделало бы их причастными к нашей жизни? Я не знал.

Шумит волна, плывет луна,

От Слободки за Дальние Мельницы.

Пройдут года, но никогда,

Это чувство к тебе не изменится!

Ему стали аплодировать, кто-то поднес стопку.

– Ребята, вы не должны слепо поклоняться Западу, – говорил Гарик. – У нас есть своя классная музыка, и мы ее вернем народу! Мы добьемся того, что он еще будет ей гордиться!

Он снова взял несколько пробных аккордов и заиграл:

Я милого узнаю по походке,

Он носит брюки-галифе.

А шляпу он носит на подкладке.

В ботиночках он ходит на рипах!

Это было поразительно. Все, что он только что сказал, мог бы сказать Кузнецов или кто-то из его инструкторов. Разница была лишь в том, что Гарик эту музыку знал и любил, а Кузнецов выполнял полученное свыше задание. Музыка, любая музыка, была ему до лампочки. Точно, как Гончарову. Как он тогда сказал: “Может, я вообще глухой, блядь!”

Они все были, блядь, глухими. Глухими блядьми при власти, с жутким талантом губить и душить все живое в любой отдельно взятой области. А Гарик оказался способным вдохнуть жизнь в старую песню, как Христос вдохнул жизнь в мертвого Лазаря. Талант, говорят, от Бога. Действительно, талант был божественной способностью оживлять мертвую материю.

Гарик отложил гитару, его хлопали по плечу, чокались с ним, снова гремела музыка на этот раз – Madness – One Step Beyond.

Я слышал его хрипловатый голос: “Да нет, ребята, ну что вы в натуре, мы не против, мы за все талантливое! Но нам лично ближе наше, отечественное”.

Потом гости стали прощаться, менеджер гнал их в гостиницу, рано утром они должны были улетать в Ялту. Выбравшись из толкотни гостиной, я пошел на поиски туалета. Дверь в него была заперта, и я поднялся на второй этаж. Одна из выходивших в коридор дверей была открыта. В приглушенном оранжевом свете мой босс целовался с Валерией. На нем были одни носки, на ней уже не было ничего. Одной рукой он обнимал ее за плечи, второй держал бутылку шампанского. Маленькая блондинка, усевшись у его ног, с упоением играла на его флейте. За ними еще несколько человек устраивались на широкой постели. Валерия, оторвавшись наконец от Толика, повернулась ко мне. Она была сильно во хмелю, и ей понадобилось время, чтобы навестись на резкость и опознать меня. Поманив меня пальцем, она сказала: “Так, давай или сюда или туда, а то газ выходит!” Это было так неожиданно, что я не знал, как реагировать на ее предложение. Спас положение Толик, протянув руку, он толкнул дверь, и та захлопнулась передо мной.

Когда я спустился вниз, Гарика с бригадой уже не было. Наташу я нашел на кухне с Мариком и двумя молодыми людьми – худощавой женщиной лет 30 с обильной сединой в черных волосах и парнем, который, видимо, был ее мужем – у обоих на руках были обручальные кольца.

Наташа помахала мне, чтобы я присоединялся.

– Знакомьтесь, это Митя-контролер, он же – бывший журналист. Это он нам привел “Бригаду”, – сказал Марик. – А это – Лариса и Вадик. Помнишь, я тебе говорил о них? Они придумывают фасоны, делают выкройки и все такое.

– Ты только послушай, что они рассказывают, – добавила Наташа. – Они, оказывается, первые самопальщики Одессы! Представляешь?!

– Я был вторым, – скромно заметил Вадик.

– А когда это было? – спросил я.

– В 1975 году, – ответила Лариса.

– А кто же был первым?

– Тут был один парень – Яша Петухов, это он научил Вадика. Он потом уехал в Австралию, но не исключено, что до него тоже кто-то был.

– Расскажи им, как вы крутили большие размеры, – сказал Марик. – Человек должен знать истоки нашего бизнеса.

– Лариса, расскажи ты, у тебя лучше получится.

– Ну, смотри, – она обратилась ко мне. – Ты же видел раскроенные джинсы да? Теперь представь себе, что это 501-й “левис”. Знаешь, как он скроен?

– Очень узкий низ и ширинка на пуговицах.

– Правильно. Штанина у 501-го идет, как очень вытянутая трапеция. Там, где бедра – шире, там, где щиколотка – уже. Теперь представь себе, что какой-то дядя Фима из Америки прислал своему одесскому племяннику джинсы 56 размера. А у племянника 44-й. Что с ними делать? Племянник несет их на толчок, но там их никто не покупает. Почему? Потому что у нас люди с такой жопой джинсы не носят! Эти джинсы можно было купить за 50 рублей. От силы за 60. Дома мы их распускали. Знаешь, как распускается нитка на джинсах? С краю поддел и она пошла. Эту нитку аккуратно наматывали на катушку. Тонкую нитку с нижнего шва – на одну катушку, толстую – с верхнего – на другую. Теперь, смотри, у нас есть четыре четвертинки. Мы их разглаживаем и перекраиваем на 44-й размер. Только теперь мы их кроем вверх ногами. Что это дает? Там где были бедра, мы делаем клеш 28-30 сантиметров! Но даже на 44-й размер ширины штанины в этом месте, – Лариса была в очень узеньких светло-зеленых джинсах и приложила ладонь к внутренней стороне бедра, – не хватает. Туда мы вставляем “ласточку” – клинышек. Задние карманы мы уменьшаем тоже, а передние делаем врезными под пояс, потому что у нас нет возможности и желания мудохаться с заклепками. И что мы имеем в результате? Мы имеем почти настоящий “левис” из самого настоящего левисовского материала, сшитый настоящими левисовскими нитками. За полторы сотни он у нас просто улетает. Чистый навар – 100 рублей. Две пары в неделю мы делали стабильно. Мы бы делали больше, но не было столько больших размеров. Иногда, если попадались какие-то безымянные джинсы, мы из них тоже могли сделать “левис”.

– Об этом бы хорошо написать, – сказал я Наташе.

– Пока не надо! – сказал Вадик. – Есть такие читатели, которые это не оценят.

– А как вы делали нижний шов? – спросил я. – На толчке это же был первый способ проверки – если снизу шов-восьмерка, то значит это фирма.

– Это самое простое! – сказала Лариса. – В оверлоке три нитки, которые сплетаются в косичку. Ты выпускаешь метров пять этой косички, потом наматываешь ее на шпульку и пускаешь снизу. Когда верхняя ее подтягивает, нижняя выглядит как настоящая восьмерка. Для лохов, конечно, потому что специалист это видит.

– А если больших “левисов” вдруг не было? Не прислали, допустим.

– Варианты всегда были, – сказал Вадик. – Хотя были свои ограничения. Типа “Вранглера”.

– И “Маверика”, – добавила Лариса.

– Ну да, это же одна фирма. Они на задние карманы ставили заклепки, поэтому ты не мог ничего сделать. Если снимал заклепки, то на их месте оставались дырки. Потом они задний карман шили впритык к боковому шву, и даже если ты мог спрятать боковую дырку во время кройки, то вторая у тебя все равно оказывалась прямо в центре. А если ты их не переворачивал, а просто перешивал на меньший размер, то задние карманы на небольшом размере выглядели просто ужасно.

– Но материальчик был симпатичный, – заметила Лариса. – Настоящее индиго. У меня в девятом классе были.

– Он потом сильно посерел.

– Зато куртки стали делать классные, с боковым карманом под планкой.

– Мне вельветовые нравились больше.

Они так увлеклись, что, кажется, забыли о нас.

– Потрясающе! – сказала Наташа. – Это так интересно!

– А мне интересно, почему вы такие умные, не можете придумать, как делать хороший материал, – сказал Марик.

– Марик, я тебе уже говорила: вы должны перестать ориентироваться на джинсу и плащевку, – ответила ему Лариса. – Надо шить из любого технического материала, на котором красиво лежит строчка. Главное – стиль. Сейчас народ хочет иметь десять карманов на змейках, и он покупает эти карманы, а не ткань.

В этот момент в гостиной появилась девушка, на которой не было совсем ничего. Нетвердой походкой она подошла к столу, сделала себе бутерброд и налила в бокал вина. Громко отпив глоток, она исчезла и мы слышали, как она шлепала босыми ногами по лестнице, возвращаясь наверх.

– Проголодалась, бедная, – заметила Лариса.

Вадик взглянул на часы и поднялся.

– Второе отделение не для семейных, так что нам пора домой.

– Можешь остаться! – сказала Лариса, тоже поднимаясь. – Ты же у меня так обделен женской лаской!

– Душа моя, – он обнял ее за плечи, привлек к себе и потерся носом о ее щеку. – Ну что ты говоришь?

Я взглянул на Наташу – она смотрела на них с упоением.

Мы вышли на улицу. Ночь была прохладной, и в воздухе уже ощущалась острая прохладца осени. Я обнял Наташу, и она прижалась ко мне. Жизнь была удивительно полноценной. Мне казалось, что добавить что-либо к тому, что у меня появилось, невозможно.

– Ребята, вас подвезти? – спросила нас из темноты Лариса.

– А вы где живете?

– Мы здесь недалеко, на Фонтане, а вы?

– А мы в городе, возле Кирхи. Спасибо, мы такси возьмем.

Когда у нас появлялось свободное время, я просил Игоря научить меня водить машину. Он был рад этому занятию. Он мне чем-то напоминал Мишу Климовецкого. Очень простой, добродушный и настроенный на то, чтобы хорошо заработать. Его добродушие гармонично сочеталось с готовностью дать кому-нибудь в глаз, если того требовал работодатель. Думаю, что при надобности он бы дал в глаз и мне. Но пока он шефствовал надо мной, и это явно доставляло ему удовольствие. Он добродушно, приговаривал “епты-шпропты!” всякий раз, когда я не успевал вовремя переключить скорость и машину дергало, или когда она глохла на светофоре, и за нами начинали сигналить другие водители. Науку вождения я освоил за неделю, и это дало непредвиденный побочный эффект. Один раз я подъехал к базе, сидя за рулем. Игорь расположился на пассажирском сиденье.

Толик с Мариком курили у входа.

– Ты водишь? – удивился Толик.

– Так у меня учитель какой! – сказал я, подмигивая Игорю.

– Получается я плачу деньги водителю, хотя мог бы и не платить. Игорь, знаешь, я наверное тебя уволю.

Игорь изменился в лице.

– Точно уволю. С этой должности, я имею в виду. Но другую какую-то найду.

Игорь дернул головой, про себя, наверное, сказав свое “епты-шпропты!”

– Мы сейчас стояли и обсуждали, что Марик не может один ездить. Нужен второй человек. Поедешь с ним?

– Можно, – ответил Игорь.

Новая жизнь словно метлой вымела из моего сознания совсем недавнее прошлое. Не сговариваясь с Наташей, мы перестали упоминать редакцию, хотя она ежедневно ходила туда. Меня невероятно увлекла новая работа, простота отношений с новыми сотрудниками, осмысленность этих отношений и особенно – быстрый и хороший заработок. Было смешно вспоминать, как я ходил в редакционную бухгалтерию, если при подсчете гонораров кто-то пропустил две мои заметки, и как, после долгих сверок и поисков, мне добавляли к зарплате восемь рублей. Сейчас у меня появились деньги, более того, у меня начали оставаться лишние деньги, и это родило мысль, которая еще недавно показалась бы мне пустой фантазией – я мог купить дом. Свой дом. Приобретение квартиры требовало многолетнего стояния в очереди, само попадание в эту очередь было проблематичным. Целесообразней было купить дом, как давно уже купили себе дома Лариса с Вадиком, Толик, другие ребята из кооператива. Раньше я думал, что в частных домах, расположенных за границей того района, который считался центром (с одной стороны – порт, с другой – ж/д вокзал), жил простой полусельский, полузаводской люд, прибавляя к заработкам доход, который им приносило подсобное хозяйство: продажа цыплята, кроликов, овощей и фруктов. То, что этот люд не очень простой, стало понятно, когда вокруг некоторых участков появились высокие заборы из новых, плотно пригнанных досок, из-за которых выглядывал пластик парников. Потом над заборами стали подниматься каменные дома, возле которых стояла своя машина, а иногда две. Сейчас я видел, что масса людей, имевших средства, приобретали частные дома, не убивая жизнь в очередях на государственную квартиру и не испытывая никакой неловкости за свой “сельский” образ жизни. Как правило, их дома были больше квартир в новостройках. Своя машина избавляла от зависимости от общественного транспорта. Более того, ты передвигался быстрее и с большими удобствами. Нужны были только деньги. Я открыл счет в банке, где скоро у меня появилась первая тысяча рубелей. Первая в жизни. Потом вторая. Я не ожидал этого, но эти деньги меня просто окрылили. Я научился давать “сверху”. На концерте “Аллегро” в переполненном зале филармонии мы сидели в первом ряду. Я купил эти билеты смеха ради, хотя в зале, где было много знакомых, чувствовал себя неловко. Я все еще помнил, что мой старый статус не позволял мне такой близости к сцене. Это были места начальников и блатных. Наташа тоже сидела на красном плюше, как на иголках, и еще до того, как подняли занавес, я дал ей честное слово, что это было в первый и последний раз. Мы сошлись на том, что впредь будем сидеть в пятом ряду. Преодолев невероятную неловкость или, скорей, непривычку, я купил Наташе итальянские туфли, первые в ее жизни такие дорогие. В них она неожиданно стала высокой, стройной и очень сексуальной, хотя и очень смущенной, что не помешало мне повалить ее в постель и изнасиловать после первой же примерки. Мы хохотали от охватившего нас счастья.

– Митя, мы что, богатые?

– Немножко.

– Ты стал только немножко богатым, но невероятно изменился, ты знаешь это?

– Да? А в чем это выражается?

– Раньше ты искал во мне поддержку. А сейчас мне иногда кажется, что со своими новыми доходами ты можешь найти кого угодно.

– Никакого позыва, – ответил я.

– Даже не вздумай никого искать. Ты – мой. Ведь я тебя полюбила бедным. И, значит, по-честному. А другие будут любить только за деньги.

Однажды я встретил на улице Кащея, который с нескрываемой радостью бросился мне навстречу:

– Митя, дорогой, где вы пропали? Новая работа, новая любовь, нет?

– Все новое, – сказал я.

– Слушайте, зайдите в субботу вечерком. Посидим, как в старину. Послушаем музыку. Выпьем. Берите свою девушку. Я уверен, что какая-нибудь красотка. Я вас знаю.

Наташа с удовольствием согласилась, и мы, купив бутылку шампанского и торт, пошли к нему. Я взял с собой новый альбом Стинга, который только что купил у приятеля Толика. Приятель был моряком. Для него этот диск был большой ценностью. И денежной и культурной. Это был последний, только что вышедший, Стинг – Nothing but the Sun. Обладание им делало моряка специальным человеком. Представителем высшей касты. Брахманом. “Сто дашь?” – с вызовом спросил он, ожидая, что я отступлюсь, а он тогда сможет сохранить свою кастовую принадлежность. Ровно до тех пор, пока эти диски не повезут иностранные студенты и другие моряки. Через минуту он остался с одной сторублевой бумажкой в руках, а я ушел домой с его альбомом, чистым, холера меня забери, брахманом.

Спустившись в подвал Кащея с Наташей, я увидел его жилье ее глазами – не очень чистое помещение с запахом сырости, засаленные кресла, валяющаяся на полу окостеневшая, тронутая желтизной газета, вскрытая аппаратура. Время и разлука позволяли увидеть давно оставленные места такими, какими они в действительности были. Такой же неприглядной в свое время я увидел квартиру, где вырос.

Кащей был явно смущен. Он пошел за тарелками, и я слышал, как он со звоном перебирал их, скорей всего, выбирая чистые или просто приличные на вид. Вернулся он с двумя стаканами и одним настоящим фужером. Из нагрудного кармана пиджака торчали вилки и нож.

– Все тарелки грязные, воды с утра нет, так что давайте прямо из коробки. Вилки – чистые, тара – тоже. Приступайте.

Когда я открывал шампанское, он снова поднялся и принес бутылку коньяка.

– Слушайте, Митя, пускай шампанское девочки пьют, а мы с коньячка начнем. Для преодоления первых минут неловкости, так сказать.

– Да вы не стесняйтесь меня! – весело сказала Наташа. – Я – простая! Давайте мне тоже коньячку!

– Побойтесь Бога, какая же вы простая... – пробормотал Кащей.

Она действительно была непростая, она совершенно потрясающе выглядела в тот вечер, и я подумал: что бы ни говорили, а деньги делают женщину привлекательней. И дело не только в обуви, шмутках, косметике, а в том, как она себя чувствует и ведет: спокойной, уверенной, настроенной на праздник, и это производит совершенно убийственный эффект.

Ее реплика немного разрядила атмосферу, тем не менее после первой рюмки Кащей налил себе и опрокинул вторую. Потом позволил мне поставить Стинга. Я поставил сразу свою любимую песню Fragile. Она звучала на его аппаратуре убийственно. Слышно было, как скользят пальцы Стинга по струнам, как он дышит. Ощущение было такое, что он сидел рядом с нами.

– Нравится, как звучит? – спросил я Наташу.

– Не то слово! – шепотом ответила она.

Когда песня доиграла, я поднялся и поставил диск с начала, сделав звук потише. Кащей, снова наполнив стаканы, стал расспрашивать о кооперативе. Я отвечал, и он все качал головой, потом заключил:

– Это у них сейчас второй НЭП. Доконали экономику к едрене бабушке, теперь ничего не осталось, как дать свободу частникам. Сегодня пошел купить что-то поесть, а в магазине – русский стриптиз – голые полки. Старуха у прилавка стоит и плачет. Я ей говорю, мамаша, в чем дело, кошелек сперли? И уже приготовился ей рубчик дать. Нет, говорит, собачке колбасы не могу купить, кормить нечем. Вы давно в магазине были?

Наташа посмотрела на меня неуверенно, потом сказала виновато:

– Мы на базаре сейчас покупаем.

– Хм! – Кащей поднял свой стакан. – В таком случае не могу не выпить за долголетие вашего кооператива!

Мы чокнулись и выпили.

– Есть хороший анекдот, – продолжил он. – Один чудак слишком громко жаловался, что ничего нет. Ни колбасы, ни сыра, ничего! Ну, его взяли за одно место, отвели куда надо и думают: надо его пугнуть. Говорят, мы тебя сейчас, собака такая, за антисоветскую пропаганду и агитацию расстреляем. Поставили к стенке, а патроны взяли холостые. Ба-бах! Только дым развеялся, он поворачивается и говорит:

– Ну, елки палки, патронов и то нет!

Посмеялись мы все не очень весело. Он снова сделал звук чуть погромче. Играла, я помню, They Dance Alone. Кащей сказал:

– Что-то эта нудноватая, первая была получше.

– Она не нудноватая, – решил уточнить я. – Она – грустная. Это как в Чили вдовы жертв пиночетовского режима приходят на площадь с портретами своих мужей и танцуют такой похоронный танец.

– Хм! – Кащей ухмыльнулся. – Это как если бы у нас сейчас был царь-батюшка, а где-нибудь в Дюковском собирались потанцевать вдовы с портретами повешенных красных комиссаров.

Наташа посмотрела на меня с недоумением.

– Вам их не жалко? – спросила она.

– Очень жалко, – Кащей почесал затылок. – И которых по подвалам расстреливали, жалко. И которых в Сибири сгноили, тоже жалко. Человека не для этого мама родила, нет? Всех жалко.

– Лучше в свете парня нет, чем Августо Пиночет, – вспомнил я.

– В мире не знаю, а в Чили – точно, – сказал Кащей. – Знаете, когда он взял власть?

Мы пожали плечами.

– Когда Альенде решил национализировать землю. Сделать колхозы. Как у нас. Он же марксистом был. Никогда не слышали, как у них там домохозяйки вышли на улицы с пустыми кастрюлями?

– Что-то слышали. Только я, честно говоря, не вник.

– А там нечего вникать. Когда жрать стало нечего, Альенде заявил, что отсталые крестьяне саботируют его правительство и решил взять все сельхозпроизводство под государственный контроль. Все точно по советскому сценарию. Но только их Пиночет оказался более толковым генералом, чем наш Корнилов.

– Слушайте, а откуда вы все это знаете? – спросила Наташа.

– Откуда? Странный вопрос! Купил вчера в киоске “Правду” за три копейки и там прочел. Какие еще источники информации могут быть у простого советского человека?

На улице Наташа сказала:

– А знаешь, я никогда не задумывалась об этих чилийских делах. Откуда он все это знает?

– Наверное, по “Голосу” слышал.

– А-а-а, тогда понятно.

– С другой стороны, он, действительно, все это мог в “Правде” прочесть. Все, что он говорил, я слышал. Просто он это интерпретировал не так, как наша пресса. То, что Альенде был марксистом, мы знаем. Поэтому наши так и переживали за то, что его кокнули. Что сделали марксисты у нас, мы тоже знаем. Чилийскому марксисту не дали сделать то же самое у себя. Стоит ли за это переживать?

– Выходит и Стинг – марксист?! – она остановилась.

– Или просто сочувствует. Чисто по-человечески.

Когда мы подходили к дому, она сказала:

– А знаешь, в магазинах точно ничего нет. На днях масло давали в редакции, я никогда такой очереди не видела. Хотя масло никогда дефицитом не считалось. Сыр – да, колбаса хорошая – да, но масло... И, знаешь, так обычно бабы стояли, а тут уважаемые журналисты. В очереди за маслом!

– И масла тоже нет, – сказал я.

– И лампочек! – добавила она.

Мы как раз вошли в наше парадное. Здесь было темно, пахло сыростью. Подумалось: “как в могиле”. Мы осторожно двинулись наверх, придерживаясь за невидимую стену. Только на втором этаже, где через окно вливался со двора мутноватый свет, можно было разглядеть край перил и несколько ступеней. Сделав несколько шагов, мы снова оказались в полном мраке.

– Страшно, – прошептала Наташа.

– Хочешь, постой здесь, – сказал я. – А я пойду открою дверь и включу свет.

– Нет, только вместе.

Придерживаясь за перила, мы поднялись к двери, так же на ощупь я нашел замочную скважину и вставил в нее ключ. Мы ввалились со смехом в коридор, как если бы за нами кто-то гнался. Смех был нервным.

Новое производство, так увлекшее меня, поначалу казалось беспроблемным. Здесь все решалось на ходу, за каждым решением стоял здравый смысл и готовность быстро добиться положительного результата. И, тем не менее, проблема возникла. Это произошло, когда я приехал забирать материал к работавшим вместе Вите и Валере. Они встретили меня полной бригадой: Витя, Валера и помогавшая им жена Вити – Таня. Было очевидно, что они хотят говорить о чем-то серьезном, и я заранее приготовился к тому, что они попросят надбавку. У меня уже был об этом разговор с Толиком, и он уполномочил меня поднять плату на 50 копеек за пару.

– Объявляю собрание открытым, – сказал я, усаживаясь в кресло.

Они выстроились у раскроечного стола, плечом к плечу. Белобрысый Витя с обтянутыми кожей могучими скулами, его худая жена Таня с большим бюстом и неброским личиком, полный Валера с усами-подковой.

– Митя, – начал Витя. – Поскольку Толик, нанимая нас, много говорил о благах капитализма и свободного рынка, наше решение не должно быть для него неожиданностью. Дело обстоит так: мы получили предложение. Есть человек, которого мы интересуем не как портные, а как люди, которые могут поставить ему производство. Мы это можем. Мы организуем производство, он организует сбыт. Мы больше не получаем за шитье, мы получаем долю в прибылях. Поэтому, мы тут все взвесили, и решили с вами расстаться. Мы понимаем, что у Толика налаженный процесс, поэтому чтобы все было мирно, мы сообщаем об уходе за неделю. Неделю мы на него работаем, а за это время вы подыскиваете других портных.

– Ты понимаешь, Митя, – вступила Таня, которая тоже хотела принять участие в важном разговоре. – Нам просто не выгодно так ишачить на вас. 30 пар в день, это такие нагрузка! Я не знаю, сколько мы еще так выдержим. С людьми, которых мы нашли, мы можем заработать больше и главное – с меньшей отдачей.

К такому повороту я не был готов.

– А что если у этих людей не налаженный сбыт? – спросил я. – Я не сомневаюсь, что вы поставите производство, но, как я понял, они только начинают. Чтобы зайти на рынок, надо потратить кучу времени и бабок, установить связи...

– Это очень серьезные люди, – взял слово Валера, не желавший отставать от товарищей в декларации независимости. – Они знают, что они делают.

Было очевидно, что они приняли решение, и никакие мои доводы остановить их уже не могли. К тому же, у меня не было никаких доводов. Рынок не предполагал лояльности.

Когда я сообщил об уходе Вити и Валеры, Толик, почесав затылок, сказал:

– А знаешь, почему это произошло?

– Почему?

– Потому что ты их объединил. Они тут же поняли, что могут работать без нас. Это, действительно, сильная команда. Они дают качество, они дают количество, у них есть все наши выкройки и они могут вносить легкие изменения в фасоны. Но если бы они сидели каждый у себя дома, они бы чувствовали себя более зависимыми от нас.

– Если мы в конечном итоге хотим создать цех, то в том, что я их объединил, нет ничего плохого.

– А я тебя ни в чем не обвиняю. Это просто ситуация, которая требует анализа и выводов. Зарабатывает тот, кто быстрей соображает. Ты не представляешь, что сейчас делается. Раньше в Кемерово весь рынок был наш. Сейчас приезжаем, там стоит 10 грузовиков. Единственное, что отличает нас от других, это – качество. Но проблема в том, что одним качеством ты рынок не возьмешь. Потому что если твои джинсы стоят 40 рублей, а рядом похожее дерьмо продают за 20, то масса народу предпочтет дерьмо. Они нас бьют нашим же методом.

– Нашим методом?!

– Да, нашим методом! Наш товар по сравнению с настоящим “левисом” – дерьмо, но мы берем ценой. Американский “левис” сейчас стоит 200 дубов, а наш – 40. А их – 20! И его берут, не потому что он объективно хуже нашего, а потому что он дешевле. Для массового рынка – лучше то, что дешевле.

– Так что, надо снижать цену?

– Да, и мы будем снижать цену, а для этого снижать себестоимость. Чтобы не терять качество, я даже готов снизить свою долю дохода. Поэтому я не представляю, что кто-то в этом городе может платить больше, чем я. Отсюда вывод: они вернутся.

– Так им не предлагают платить больше за каждую пошитую пару, им предлагают процент в прибылях.

– При общем снижении расценок, их процент в прибылях сравняется с тем, что они получают у нас при наших нынешних расценках. Сколько пар они делают в неделю?

– 150.

– Это полторы штуки на троих в неделю. В месяц – шесть. Даже если это поделить на всех поровну, то выйдет по две штуки на нос. У нас космонавты столько не получают. Они хотят получать больше? Я хочу видеть, как у них это получится!

– Так какой план? – спросил я.

– Ищи новых портных!

Теперь речь шла не только о том, как я проявлю себя в глазах Толика в критической ситуации, но и еще о моих собственных доходах. С уходом Вити и Валеры я терял значительную часть заработка. У меня была неделя, чтобы найти трех, а еще лучше четырех новых мастеров, которые бы восполнили потерю. На то, что я сразу получу от них требуемое качество, я даже не надеялся. Но надо было с чего-то начинать. Я носился по городу, встречался с незнакомыми людьми, пытался соединить старых работников в новые бригады для большей производительности. В этой отчаянной гонке за кадрами, которые решали все, я снова натолкнулся на Женю. Он стоял у входа в комиссионный на Карла-Маркса с пачкой кассет “Сони”. Я попытался сделать вид, что не заметил его, но, схватив меня за руку, он стал, обдавая сладким винным дыханием, говорить, что сидит на страшной мели, что все понял, осознал, и на этот раз будет работать лучше, чем раньше. Я сдался, решив, что в моем положении не стоит отказываться даже от тех пяти пар, которые он способен был лепить раньше.

– Это – твой последний шанс, – сказал я.

На меня тут же обрушился поток униженных благодарностей, клятв и заверений. Я сказал, чтобы назавтра он ждал меня. После чего все пошло по-старому. Он был живым подтверждением правоты поговорки “горбатого могила исправит”. Из десяти пар он гробил и переделывал пять, из пяти – три. Я снова оставлял их на переделку, проклиная себя за то, что имею такую головную боль из-за двух пар в день – по сути из-за 50 копеек! Он, ненавидя меня, переделывал их, и через раз я снова получал от него брак. Но, как я обратил внимание, кладовщица Таня перестала так строго рассматривать доставленный мной товар. Ее теперь интересовало только количество. Это было сигналом того, что рынок стал поедать все. На Новый год Толик, которого я не видел с месяц, снова пригласил нас к себе. Я готовился к праздничному веселью, которого нам всем так не хватало в последнее время, но хозяин был явно невесел, и его настроение передавалось гостям. Марик пытался шутить, но шутки не находили отклика. Мы все ждали, что Толик скажет что-то важное. Он был нашим начальником, наша судьба была в его руках. В 11 сели за стол, минут за пять до полуночи, он, взяв рюмку с водкой, произнес долгожданную речь:

– Друзья мои, уходящий год принес нам неплохой заработок, но я бы вас обманул, если бы сказал, что Новый будет таким же. Он будет другим. Каким – не знаю. Так выпьем же за то, чтобы он был не хуже уходящего. Или ненамного хуже!

Зазвенел хрусталь, ударил салют, когда заиграл гимн, телевизор выключили.

– Откуда этот пессимизм? – спросил я у Марика.

– На нас сильно наехали.

– То есть?

– Хотят взять под крышу, причем сразу в нескольких местах.

Я молчал, ожидая разъяснений.

– Мы работаем здесь, верно? Здешняя крыша нас защищает только здесь. А торгуем мы, допустим, в Томске. Значит, нам нужна крыша там тоже. Или в Кемерово. Сейчас приезжаешь на базар, они тебе сразу ставят условие – пять штук с машины или можешь ехать обратно. И еще по дороге могут поставить.

– А нельзя найти какую-нибудь всесоюзную крышу? – спросила Наташа.

– Типа милиции? – усмехнулся Марик. – Представь себе, что в некоторых местах они таки крышуют. И это удобно, потому что у ментов есть представление о порядке. А в некоторых местах крышуют люди, которые отбрасывают ментам, чтобы те туда не лезли. И вот среди этих людей порядка нет. Потому что они постоянно выясняют, кто из них важнее.

– Боже, это просто какая-то коза ностра! – сказала Наташа.

– Это – именно так, – ответил Марик и очень печально усмехнулся. – И за свои бабки они готовы абсолютно на все. Абсолютно.

Гулянье было не очень веселым. Настроение Толика передавалось всем. Он скоро ушел наверх с двумя очередными газелями. Гости стали расходиться. На улице моросил дождь.

После Нового года начались перебои с тканью. Если раньше я добивался от мастеров большей производительности, то теперь мне приходилось распределять среди них то немногое, что к нам попадало. Женя, естественно, остался не у дел первым. И, естественно, он устроил злобную истерику, с обещаниями добраться до всех нас. У меня не было навыка Марика ставить его на место, и со мной больше не было Игоря. Я просто ушел. Я был рад, что все сложилось именно так. Очевидно, что перебои с тканью были не только нашей проблемой. В феврале позвонил Витя и поинтересовался, нет ли для него работы. Я спросил нужна ли работа только ему или ему и Валере. Он сказал, что может работать сам, а может с Валерой. Предприятие с долей в прибылях явно провалилось. Я сказал, что обсужу этот вопрос с Толиком, но это было пустой отговоркой. Весь февраль мы простояли. Мастера нервничали. Марик, постоянно исчезавший на поиски ткани, сообщил, наконец, что с марта мы начинаем шить женские блузки. Лариса с Вадиком сейчас делают выкройки.

– А что за блузки?

– О-о, ты себе не представляешь, как это красиво, – Марик закатил глаза. – Спереди такой ягуар, а вместо глаз – бусинки. В Тюмени за такой товар бабы душат. Уже были сообщения о жертвах.

Толик появился внезапно, осунувшийся, злой. Когда я спросил, не хочет ли он вернуть Витю и Валерика, он ответил:

– Скажи им, что они опоздали. Сейчас все шьют. Вся страна. Как опомнились. В самой глухой деревне ставят в амбаре десять машин и строчат все что хочешь в три смены. И работают за копейки, потому что у них там бабки чуть дороже, чем у нас. И знаешь, какой вывод следует сделать из этого факта? Если все бросились в швейку, значит, самое время искать что-то другое.

– Что же?

– Я думаю.

Мне стало не по себе. Я не просто быстро привык к новой жизни, у меня возникла уверенность, что эта жизнь будет такой всегда. У меня появились деньги и, по моим расчетам, через два-три года я мог купить дом, зажить нормальной семейной жизнью. И вдруг над всеми моими планами встал знак вопроса.

– Что если оставить группу лучших и поставить только на качество?

– Возможно, мы так и сделаем, потому что с валом сейчас страшная проблема. Все рынки крышуют такие уголовники, что ты себе просто не можешь представить. И они требуют столько, что нам уже ничего не остается. Еще год-два назад я такого представить себе не мог. Допускал, но такого размаха не представлял.

В апреле мои заработки ненамного превышали старые газетные. Блузки приносили вдвое меньше, чем джинсы. К лету мы перешли на совершенно новую продукцию: юбки и рубашки – из легкого, пестрого материала. Работа была, но мы не были ей завалены. Июль был убийственно жарким, и это притупило недовольство мастеров – работать было тяжело, никто не жаловался на то, что заказов стало меньше. Иногда я заканчивал сбор готовых изделий к обеду, подбирал Наташу у редакции, и мы ехали на пляж. Весь сентябрь заказов не было. На смену планам на будущее пришло тревожное ожидание вестей о работе.

– Я так мечтал купить дом, – сказал я как-то Наташе. – А сейчас мечтаю, чтобы было чем заплатить за квартиру.

Мы лежали на Плитах. Устроив подбородок на кулачке, она смотрела вдаль.

– Не жалуйся, дорогой. Все так хорошо. Мы вместе. Что еще надо?

Это была ее любимая песня. Но я, действительно, не мог жаловаться на то, что женщина, с которой я был, не требовала от меня ничего. Просто ничего не ждала. С пляжа мы возвращались домой, делали салат из помидоров, огурцов и лука, отваривали картошку. Мелко нарезав укроп, она посыпала им рыхлые, желтые овалы, над которыми покачивался пар, говорила, улыбаясь:

– Смотри, какая красота!

Каждый день звонил кто-то из мастеров и спрашивал, что слышно. Я отвечал, что ничего. В первых числах октября Марик привез машину ткани на куртки, заявив, что теперь работы хватит до Нового года. Но произошло непредвиденное – материал оказался непригодным для шитья. Ломались иглы, рвались нитки, лапка не прижимала ткань. Кройка обычными ножницами превращалась в пытку. Мастера, вчера чуть не дравшиеся за работу, один за другим отказывались от нее. Кончилось тем, что Марик вызвал меня на базу.

– Надо что-то решать. Я не могу выбросить машину ткани, какой бы хреновой она ни была.

Я приехал первым и спросил, кого он еще собирает.

– Ты, Лариса и Вадик, больше звать некого.

– Это все, что осталось от кооператива? – спросил я.

Он поднял удивленно брови.

– Уже давно твоя бригада у нас единственная.

– Да? Как же это мне удалось уцелеть?

– Благодаря творческому подходу к работе. С тобой не было никаких проблем.

– Слушай, выходит, Толик свернул довольно большой кооператив. А что он будет делать теперь? На чем сейчас можно заработать?

– На удобрениях.

– На чем? – не понял я.

– Могу тебе сказать только одно, старина, – в этом слове “старина” прозвучало непривычно много доверительности. – Мы с тобой для работы в этой области явно не обладаем нужной квалификацией. Он мне прямо сказал: протянете сколько протянете. Для него тут действительно денег больше нет. Для его аппетита. Знаешь, что мы больше не торгуем? Даже не возим ничего никуда. У нас все подбирают прямо со склада другие люди. Мы стали чистым производством.

– Дела-а.

– Ты столько заносишь всевозможным крышам, что тебе ничего не остается. Или остается столько, что за это просто не имеет смысла подставлять одно место.

Появились Лариса с Вадиком. Лариса не сдерживала возмущения:

– Марик, из такой ткани нельзя шить куртки, из нее можно шить чехлы на танки!

– Я подумал, что на зиму будет нормально, – защищался Марик.

– Надо подъехать в артиллерийское училище, – подлил масла Вадик. – Может им чего зачехлить надо.

– Если ты считаешь, что ткань для зимней вещи может не гнуться, то ты ошибаешься! – продолжала возмущаться Лариса. – Допустим, это можно как-то сшить, но как это можно надеть на себя?! Я не понимаю, ты что, не держал эту дерюгу в руках, когда покупал ее?

– Мне дали лоскут, мне дали цену и сказали, что ничего другого до Нового года не будет. Что я должен был сделать?

Помолчали.

– Надо попробовать шить из нее сумки, – предложил Вадик. – Или даже чемоданы. Сейчас на это должен быть повышенный спрос.

– Какая разница, что шить? – возразила Лариса. – Машины же, тебе говорят, не берут этот брезент!

– Но на каких-то машинах брезент шьют, – возразил Вадик.

– Я недавно был в сапожной мастерской, – сказал я. – Там стояла машина, на которой чудак вставлял в кожаные сапоги змейку.

– Ну, вот тебе и ответ, – сказал Вадик.

– Ребята, этот материал надо выработать, – подвел итог Марик. – Так что, Лариса с Вадиком, вы делайте выкройку хорошей дорожной сумки. На змейках, с заклепками, может быть даже с какой-то мелкой кожаной отделкой. С хорошей блямбой. Митя, ты ищи мастеров. Прокатись по городу, найди будки рембыттехники с машинами, договорись с людьми.

– Мне нужна одна готовая сумка, выкройка и цена, – сказал я.

– Дайте нам пару дней, неделю, – сказал Вадик. – Выкройку мы сделаем быстро, но мне надо найти подходящую машину и попробовать собрать такую сумку самому. Когда мы будем знать расход ткани, фурнитуры и время на сборку, мы сможем говорить о цене.

Через неделю у меня снова появилась работа и заработки. Слова, которые я когда-то использовал в своих статьях в качестве обязательного штампа, сейчас наполнились реальным содержанием – я совершенно искренне гордился коллективом, в котором работал. К сожалению, работы у нашего коллектива оставалось немного. Ткань для танковых чехлов и наших сумок обеспечила нас работой на всю осень и на декабрь. Незадолго до Нового года Марик снова собрал нас на базе.

– Значит так, пацаны и девушки, – сказал он. – Ситуация такая. Судя по всему, наш кооператив прекращает свое существование. На ваш вопрос почему, отвечаю: потому что если мастера и вы получаете от выработки, то владельцы нашей артели живут на то, что остается после реализации товара. В связи с чем наш любимый и уважаемый начальник решил, что остается так мало, что все эти хлопоты уже не имеют для него никакого смысла.

– А где он сейчас, наш любимый и уважаемый? – спросила Лариса.

– Это, как говорится, вопрос на засыпку, – ответил Марик. – Последний раз я с ним говорил на прошлой неделе, и он попросил продать наши машины.

– Как говорится, долго хорошо не бывает, – заметил Вадик и поднялся.

– Может быть, можно делать что-то самим? – спросил я.

Вадик и Лариса остановились в ожидании ответа.

– У меня, честно говоря, другой план, – ответил Марик. – Со швейкой я, кажется, завязываю.

Я положил на стол ключи от машины.

На улице Вадик сказал:

– Ну что, Митя, ты теперь безлошадный крестьянин. Подвезти?

Я согласился, хотя ехать им было в другую сторону. Мне хотелось побыть с ними еще немного. Я думал, что в предстоящем разговоре может возникнуть новый план действий. В машине Лариса сказала:

– Марик завязывает со швейкой, у него другой план. Интересно, какой?

– Известно какой, – ответил Вадик.

– Ты думаешь?

– А какой у него еще может быть план?

На этом разговор, из которого я, признаться, ничего не понял, кончился. Они были ближе к начальству, чем я, стало быть, и знали больше. Какое мне было дело до планов Марика или Толика, если мне не было отведено в них никакого места? Пейзаж за окном машины в полной мере отражал перспективу жизни – серые дома, черные тротуары, черные голые деревья, серое небо.

– Даже не верится, что скоро Новый год, – сказал я. – Настроение совсем не праздничное.

– Где ты встречаешь? – повернулась ко мне Лариса.

– Дома, наверное. Представьте, что необъяснимым образом я предполагал, что со дня на день появиться Толик и мы снова соберемся у него.

– А ты еще со своей Наташей? – спросила Лариса.

– Еще с ней, и надеюсь пробыть с ней еще как можно больше. Может быть, даже всю жизнь.

– Хотите прийти 31-го к нам?

– С удовольствием. Мне кажется, что Наташа в вас влюблена.

– В нас?!

– Ага.

– А что мы такого сделали? – подал голос Вадик.

– Она считает вас эталоном семейного счастья.

– Мы виделись с ней всего раз или два, но она произвела на меня очень приятное впечатление, – ответила Лариса. – У нее такая хорошая улыбка. Вы очень подходите друг другу. Хорошо, что ты с ней.

– А не на втором этаже у Толика, – вставил Вадик.

– Дурак!

– И, не при Ларисе Давыдовне будет сказано, она очень привлекательна, – продолжил он. – Худенькая, стильная, эти черные волосы, карие глаза, просто девушка из журнала мод.

– Опа-на! – сказала Лариса. – Я смотрю, ты ничего не пропустил! Я теперь не знаю, можно ли ее пускать в дом? Могут же увести мужа прямо из-под носа!

– Я прослежу, чтобы она хорошо себя вела, – пообещал я.

Когда мы вошли к Ларисе и Вадику, сердце у меня екнуло. Думаю, от самой банальной зависти. Их дом был эталоном того, что презрительно звалось “буржуазным достатком” и “мещанским уютом”. Дорогая мебель красного дерева, мягкие кресла и диван, ковры, обои, стереосистема Sony, телевизор Akai с видиком. В гостиной стоял сервированный стол, свет искрился на хрустальных бокалах и мельхиоровых приборах. Воздух был пропитан ароматом пекущегося мяса.

Наташа даже не скрывала своего восторга:

– Ребята, ну вы живете как настоящие капиталисты!

Не знаю, ждала ли Лариса такой прямолинейности, но, судя по выражению ее лица, реакция гостьи ей понравилась. Они расцеловались с Наташей.

– С наступающим!

– С наступающим!

– Проходите! У нас сегодня семейный ужин. Танцев не будет.

Готовила она так же хорошо, как и делала выкройки. Вечер, действительно, вышел тихим, семейным. Они рассказывали о том, как познакомились. Лариса училась на костюмерном отделении театрального училища, а Вадик в политехе. У них был общий знакомый, занимавшийся в школе Столярского. Он пригласил их на свое выступление, и там они встретились. Вадик собирался стать инженером, но однажды он познакомился на пляже с парнем, который обучил его ремеслу самопала. Он повторял его имя – Яша Петухов – с нескрываемым пиететом. На третьем курсе Вадик ездил на занятия на своих “Жигулях”. Инженером он так и не стал.

– Толик, кстати, меня тоже взял на работу на пляже, – сказал я.

– Ничего удивительного, – заметил Вадик. – У нас же пляж, как клуб. Где еще могут встретиться приличные люди? Не на футболе же!

– Так ты работала в театре? – спросила Наташа у Ларисы.

– Да, но немного. В Оперном.

– Это такая удивительная смена карьеры. Оперный театр и вдруг шитье!

– Да, я тоже сначала так думала – театр, искусство, на артистов смотрела, как на небожителей, а когда поближе познакомилась, ничего подобного: мат-перемат, водка и все норовят за задницу ухватить.

– А вы не вместе стали джинсы шить?

– Нет, я же портнихой модной была, что ты знаешь! У нас в училище была одна девочка, у которой папа плавал. И он ей привез отрез кримплена на платье. Кримплен был тогда последним криком моды. А мы же в училище друг на друге тренировались. Она мне говорит, слушай, пошей мне платье, у брата свадьба, а мне одеть нечего. Я ей пошила. Рукава-фонарики, планочка, погончики, что ты! Возвращается она со свадьбы и говорит: Лорхен, у меня для тебя пять заказчиц. Я им дала твой телефон. Я перепугалась, но потом разошлась потихоньку, машины купила хорошие, шила под фирму. Морячки ко мне очередь занимали. Платье 50 рублей. Перешить что-то – 10-20. И при этом море комплиментов и уважения. А в театре я швеей работала на 85 рублей в месяц. Ну, я подышала этой высокой культурой с годик и попрощалась с ней. Вот и вся моя история.

– Вообще интересно, вот вы выбрали такой путь, ну, как бы это сказать... неофициальный. И для меня это, в общем-то, очевидно, что это не только из-за денег, вы свою работу любите, верно?

– Ну.

– Так какая у вас может быть конечная цель, пик, так сказать карьеры?

– Вадик, какой у тебя пик? – спросила Лариса.

– Главное, чтобы не пик коммунизма, – ответил он.

– Не валяй дурака, у тебя мечта есть?

– Ну, есть.

– Какая же?

Вадик почесал затылок, потом сказал:

– Ну, я бы хотел прийти когда-нибудь на фабрику Леви Страусс в Сан-Франциско и сказать им: “Слушайте, пацаны, дайте мне 501-й номер такого размера, как я люблю, и я из него пошью внуку вашего директора джинсы, жилетку, сумку и кепку.

Мы захохотали.

Потом мы стали рассказывать, как работали в газете и почему я ушел, а Наташа осталась. Впервые за долгое время она заговорила о своей работе. Для меня было неожиданностью, как плохи дела “Комсомолки”.

– На нас почти перестали подписываться, – рассказывала Наташа. – Раньше нас давали в нагрузку к “Технике молодежи”, а сейчас не хотят ни нас, ни “Технику молодежи”. Так комитеты комсомола в больших организациях еще выписывают, но сколько их там? Не представляю, сколько мы еще протянем.

– Я другого не представляю, – сказала Лариса. – Как можно жить на эту зарплату? На базаре все подорожало с прошлого года втрое.

– Кушайте, кушайте, дорогие гости! – вставил Вадик.

– Ну, так они и не живут. Треть редакции разбежалась. Кто куда. Наш бывший профорг на “Новом базаре” кассетами с музыкой торгует.

– Невероятно! – сказал я.

В самом диком сне я не мог представить, что этот боец идеологического фронта займется частным промыслом.

– Подожди, это еще не самое невероятное. У меня сотрудница была Лена, так она уезжает жить заграницу.

– Куда? – этот вопрос мы с Ларисой задали одновременно.

– Около года назад познакомилась с одним финном. Он тоже журналист. Из Хельсинки. Сюда приезжал про наш порт писать. Ну, они познакомились, потом переписываться стали, потом он ее к себе пригласил. Она поехала, месяц у него провела. Вернулась, говорит – любовь. Скоро расписываются и она к нему уезжает.

– Любовь-асисяй, – сказал Вадик.

– А что Мукомолец?

– Ты не поверишь.

– Поверю, говори.

– Колю забрали в пароходство, а Вадика на его место поставили.

– Что значит хорошие связи, – усмехнулся я.

– Так, у меня есть тост, – сказала Лариса и потянулась за бутылкой шампанского. Она наполнила бокалы и подняла свой.

– Ребята, я не знаю, какие у вас планы на жизнь, но я хочу выпить за любовь. Потому что когда люди любят друг друга, то они достигают того, что другим кажется совершенно невероятным. За любовь!

Мы чокнулись и, когда ставили бокалы на стол, Лариса сказала:

– Вы не поверите, но мы забыли включить телевизор и встретить праздник со всей страной.

– И Михаилом Сергеевичем лично, – добавил Вадик.

– Ой, а можно не включать? – попросила Наташа.

Нашу новую жизнь Наташа называла спячкой. Я даже не делал попыток искать работу. Наташа говорила, что работа найдет меня сама. Вечера мы проводили дома, и мне казалось, что Наташа рада этому. Ей, казалось, ничего другого и не надо было. Она готовила чай из каких-то трав, пекла пироги с капустой, укутавшись в плед, читала. Я слушал музыку или тоже читал. О жестяной карниз за окном стучал то дождь, то снег. Иногда, оживая ненадолго, шипел радиатор, потом умолкал. Потом она заболела гриппом. Я готовил ей чай, ходил на базар за медом. Потом я подхватил грипп от нее, и теперь она носила мне чай с медом. Немного отойдя от болезни, я вышел на улицу и от нечего делать направился к комиссионному, где столкнулся с Вадиком. Он продавал свою аппаратуру. На вопрос, как у них дела, Вадик ответил:

– Митя, мы валим. Здесь больше делать нечего. Нам, во всяком случае.

– А что у Толика слышно?

– Толик как сквозь землю провалился. Я к нему пару раз заезжал, его нет.

– А куда вы валите?

– В Штаты, куда еще?!

– Скоро?

– Мы подали документы сразу после Нового года. Сейчас быстро оформляют. Летом, думаю, выпустят. Как раз английский подучим. Тоже проблема, еле учителя нашел.

– А в чем проблема с учителями?

– Так валят же все. Это сейчас самая ходовая специальность.

– Жалко, что ты раньше не сказал, я же окончил английский факультет. В дипломе у меня так и написано – преподаватель английского языка.

– Ну, ты даешь! И ты еще здесь?!

– А где я должен быть?

– В Штатах! Где еще можно быть? Где все нормальные люди!

– У меня там нет родных.

– А у нас есть?! Тебе нужен вызов, я тебе устрою. Ты мне скажи другое: сколько ты берешь за урок?

– А сколько сейчас берут?

– Пять рублей в час. Два человека – десять. Если ты хочешь, я дам твой телефон нашим приятелям, они тоже ищут учителя. Хотя ты их знаешь – Витя и Таня.

– Которые с Валерой работали?

– Да, только Валера уже уехал. Он сейчас в Италии, ждет разрешения на въезд в Штаты. Позвони Вите, скажи ему, что ты со мной говорил.

Тем же вечером я позвонил Вите. Сначала он был удивлен, потом, кажется, обрадован, что я могу преподавать ему. У нас всегда были теплые отношения, и расстались мы не по моей инициативе. После нескольких первых уроков он связал меня еще с двумя семьями, которые были его попутчиками. А те еще с несколькими. Теперь я каждый день давал уроки отъезжающим, и мечта о доме снова начала обретать черты реальности. Но эта реальность внезапно потеряла свою былую привлекательность. Если для меня дом все еще был главной целью жизни, то для людей, с которыми я теперь постоянно общался – они сами называли себя “отвалянтами” – жилье не представляло вообще никакой ценности. Многие просто бросали квартиры, те, кто имел дачи, продавали их за копейки или переоформляли на родственников. Я слышал разговоры, что кому-то удавалось для продажи квартиры оформить фиктивный брак, получить деньги, развестись и оставить квартиру покупателю. Но идти по этому пути боялись. Оформление брака, развода, прописки, выписки требовали времени, между тем, ощущение у всех было такое, что если есть возможность вырваться из страны, это надо сделать по-быстрому, не втягиваясь ни в какие осложняющие жизнь операции. Кто-то рассказывал, что во время одной такой сделки покупатель не заплатил и отказался разводится. При этом все были уверены, что в Штатах они легко купят другое жилье, еще лучше этого, что вообще все, что их ждет в Штатах, будет лучше того, чем они обладают здесь. Одной ногой они уже стояли в другом мире, мире изобилия и непрекращающегося праздника. Иногда во время урока раздавался телефонный звонок, и мои ученики, извинившись, начинали обсуждать с другими отъезжающими покупку командирских часов или фотоаппаратов “Зенит”, льняных скатертей или матрешек, которые можно было перепродать в Италии, чтобы приехать в Америку с “парой копеек”. Я вдруг узнал имена ставших модными местных художников: Островский, Ройтбурд, Лыков, Рахманин.

Я спрашивал, на сколько может хватить этой “пары копеек”.

– Тебе помогут, но если ты можешь перевести туда хоть часть того, что ты заработал здесь, так почему не перевести? – спрашивал меня в ответ Витя. – Кому это все оставлять? Милихе?

У человека, строчившего десять пар джинсов в день, действительно могло не быть желания бросать нажитое.

Я постоянно слушал истории-близнецы об уже уехавших и доехавших до этой сказочной Америки. В этих историях менялись только названия городов:

“Его приняла община Кливленда (Филадельфии, Остина, Хартфорда). Они сняли им квартиру, они ее обставили мебелью, они дали им почти новый “Бьюик” и они ему нашли работу на какой-то местной фабрике”.

– Какая община?

– Еврейская, какая еще?!

– Он – еврей?

– Азохэн-вей, какой он еврей, но они хотят в нем видеть еврея. Они считают, что если они сделают кому-то доброе дело, так им это зачтется.

О них, то есть об американцах, как правило, говорили снисходительно, как о простаках, которым следовало простить их простоту.

Я терпеливо ждал, когда мои ученики обсудят свои дела по телефону, а потом снова возвращался к временам и глаголам. Самым модным учебником у них был первый том Эккерсли. До второго никто не доходил. Некоторые просили переделать курс таким образом, чтобы он имел для них практическую пользу в Италии, а потом в Америке. Сколько стоят эти джинсы? Дайте, пожалуйста, чашку кофе и скотч. Впервые я озаботился вопросом, что такое скотч. Один мой ученик уже побывал в Америке в гостях у дяди и вернулся, горя от нетерпения, увезти туда семью. Он научил меня тому, что американцы говорят не “твенти”, а “твони” и не “гот ю”, а “гача”. Уехав, он продал мне свой видеомагнитофон с десятком американских фильмов. Я смотрел эти фильмы с блокнотом в руках, записывая ходовые фразы и передавая их ученикам со ссылкой на источник. Эта методика дала положительный результат – спрос на меня вырос, я стал брать за урок не пять рублей, а семь с полтиной. Поскольку занимались, как правило, семьями, я уходил с урока с 15 рублями. В день у меня теперь было по два-три урока. Передавая меня с рук на руки очередным “отвалянтам”, обо мне говорили: “Он учит по последним голливудским фильмам. Ты сразу будешь говорить, как они. Там уже не надо будет переучиваться”.

Там и они – были волшебными словами. За тремя буквами каждого из них открывались головокружительные картины. Кино этому способствовало. У некоторых моих учеников были видики, и я приносил им “Голод” с Дэвидом Боуи и Катрин Денев, рекомендуя выписывать из диалогов устойчивые словосочетания. Этот фильм был лучше любых учебников. Произнося за Катрин Денев “Oh, my God!”, мои ученики подражали великой актрисе, на секунду они становились такими, как она, говорили, как она! Я обожал диалог между резко состарившимся Боуи и его подругой-вампиршей:

– Miriam, release me! – молил тот об освобождении от вечных мук, на которые его обрекла любимая.

– There’s no release, my love! – отвечала та.

У меня была одна пара, которая повторяла эти фразы с упоением:

– Bella, release me!

– There’s no releаse, my love!

– Oh, my god, так вляпаться! Митя, а как будет “так вляпаться”?

– Можно сказать You got me! А можно попроще – shit! Или Holy Shit!

– Так давай еще раз. Bella, Release me!

– Lenya, there’s no release!

– Shit!

– А ты думал?! Митя, как будет “а ты думал?”

– Можно сказать No way, Jose!

– Леня, ты у меня теперь будешь Хозэ. Давай еще раз сначала.

– Bella! Release me!

– No way, Jose!

– Митя, а как сказать, “Я тебя сейчас убью, сука ты такая!”

– Это же ваша жена, может, можно как-то повежливей?

– Мы сейчас не муж и жена, мы набираем язык.

– Ну скажите ей I’m gonna kill you, bitch!

– Белла, ты все поняла? I’m gonna kill you, bitch!

– Shit!

Они были талантливыми ученикам, эти Белла и Леня. Белла работала парикмахером, а ее Леня – электриком. Они наращивали свой словарный запас просто на глазах и безо всякого Эккерсли, грамматики, времен. В их положении это был лучший способ учить язык, который через несколько месяцев должен был стать основным языком их общения с окружающим миром.

В “Голоде” был кадр, которым я любовался столько раз, сколько видел его – Денев стояла в полумраке комнаты у вазы с белыми лилиями. У нее было немного тяжеловатое лицо, точеный нос, полные красные губы, зачесанные назад и собранные в тугой узел волосы, темные глаза, а рядом светлели на глубоком черном фоне немного размытые звезды распустившихся лилий. Как она могла полюбить эту макаронистую докторшу Сюзен Сарандон – непонятно. Когда та ложилась к ней в постель, я отворачивался, чтобы не видеть ее бледного, мятого тела, с провисающим животом. И в этом фильме было еще одно достоинство – несколько кадров Нью-Йорка. Я прекрасно понимал, что в таких особняках с лестницами и скульптурами, в каком жила Мириам, живут немногие, но в фильме мелькали и улицы Нью-Йорка. И хотя город по большей части оставался за кадром, я ощущал, как он, огромный и очень светлый, гудит и подрагивает от напряжения кипящей в нем жизни. И этот город влек, как цеппелиновских викингов влекла их Валхалла.

Valhalla, I’m coming!

A-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a-a!

Конечно, Нью-Йорк был их Валхаллой. Он не мог не влечь молодых ребят из скучного, чопорного, дождливого Лондона.

There’s feeling I get when I look to the West,

And my spirit is crying for leaving.

Когда я спрашивал некоторых своих учеников, могут ли они прислать мне на видео концерт “Цеппелина” в Медисон-Сквер гардене, все отвечали одно и то же:

– Зачем тебе запись? Приедешь – пойдешь в этот Медисон-Сквер гарден сам.

Даже не давая на то согласия, мы с Наташей стали частью гигантского отъездного потока. Теперь мы часто оказывались за столом с людьми, к кругу которых себя причисляли: инженеры, учителя, врачи. Теплые, культурные люди, которые сформулировали все устремления своей жизни в нескольких коротких лозунгах: “надо валить!” и “там будешь жить, как человек!” Каждый под этими словами понимал свое: свободные поездки по миру с американским паспортом, дом с бассейном, роскошную машину, модные джинсы, обувь, любимую музыку, книги, кино. Жизнь без мучительных забот о завтрашнем дне. Все то, чем мы жили раньше, хорошее и плохое, радости и печали, как будто испарилось, перестало принадлежать нам.

Впервые я задал вопрос Наташе о том, хотела бы она уехать, на проводах Ларисы и Вадика. Они устроили их на Крыше морвокзала. Было жарко, шумно, пьяно. Оркестр постоянно получал заказы на исполнение песен специально для “наших любимых Вадика и Ларисы” или “наших дорогих Маши и Паши”, для “Оли и Коли” – других пар, прощавшихся в тот вечер с друзьями. Потом вся крыша грохнула от смеха, когда наш старый приятель Марик заявил в микрофон, заплетаясь от выпитого, что он искренне желает всем сделать то, что завтра сделают Вадик с Ларисой. Всем было ясно, что завтра они сядут на поезд, отправляющийся в Чоп.

Стоя у перил, за которым открывался вид на порт, ржавые сухогрузы и краны с раскоряченными ногами и сломанными шеями, Наташа, словно ждавшая моего вопроса, сказала:

– А что бы я там могла делать? Я по специальности филолог, кому я там нужна?

– Ты себе не представляешь, какое там число профессиональных школ! – сказала Лариса. – Моя сестра здесь окончила консерваторию с дипломом музыковеда. Там она проучилась год в колледже и сейчас имеет свое туристическое бюро. Большие туристические компании постоянно дают им бесплатные путевки, она уже объездила весь мир, при этом неплохо зарабатывает. Они уже имеют свой дом.

“Неплохо зарабатывает” и “свой дом” были типовой концовкой рассказа о судьбах уехавших.

– Можешь пойти в университет и преподавать русский, – добавил Вадик. – Слушай, я не знаю ни одного человека, который бы не смог там устроиться.

Все казалось таким легким в тот вечер! И потом Вадик сказал:

– Митя, я тебе точно могу сказать, когда вы решите ехать.

– Когда же?

– Когда все твои ученики свалят, и ты в очередной раз потеряешь свой кусок хлеба. Или ты снова пойдешь работать в газету?

Тогда я просто физически ощутил, как из нашей жизни стали исчезать знакомые. Они пропадали один за другим, оставляя после себя ничем не заполненное пространство. Раньше ты шел по улице и непременно сталкивался с кем-то из знакомых. Это время прошло. Однажды мы пришли к Кащею на чай и, когда обсуждали это, он сказал:

– А вы заметили, что фенотип сменился?

– Что? – не поняла Наташа.

– Тип лиц. Местные уезжают, деревня въезжает. Большое переселение народов.

– Вы имеете в виду еврейский тип? – спросила Наташа.

– Евреи, конечно, в первую очередь, но здесь же и масса намешанной крови. Сперва скрывали, что евреи, сейчас находят еврейских бабок и теток, лишь бы было, за что зацепиться и уехать. Потом тут важен не столько тип лица, сколько выражение. Мы тут все – евреи-не евреи – расслабленные, готовые засмеяться над любой шуткой, а вы посмотрите на этих: гунны! Агрессия так и прет, улыбаться не умеют. У нас во дворе семья уехала, так их квартиру заняли в тот же день. Черные, злые – страшно смотреть. На каком-то заводе работают. Пацан их засандалил мне мячом в форточку. Стекло треснуло. Не первый раз, между прочим. Форточка на уровне земли-то. Выхожу во двор. Стоит. Лет девять. Другой бы сказал что-то вроде “дяденька, извините” или просто смылся бы, чтобы за ухо не отодрали. А этот стоит, взгляд волчий, как будто это не он виноват, а я.

Лето прошло в разъездах по ученикам. Одна пара принимала меня на даче, и мы ездили туда с Наташей. Шли на пляж, к четырем я поднимался на дачу, где меня ждали хозяева и их приятели, тоже готовившиеся к отъезду. К половине шестого приходила Наташа. Со стола, за которым мы занимались, убирали тетради, ставили салат из дачных помидоров и огурцов, жарили свиные отбивные, картошку. Доставали из холодильника запотевшую бутылку водки. Снова говорили, как устроились те, кто уехал раньше, как устроились до них те, кто уезжал в 70-е. Те уже просто катались как сыр в масле. Перспектива новой жизни окончательно заслонила от меня все мои бывшие интересы. Я стал меньше интересоваться музыкой, перестал читать. Все словно приготовилось во мне к встрече новой жизни, представленной в нашей реальности названиями волшебных городов: Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Уходящее лето, сиреневатые сумерки, тронутая первой ржавчиной листва казались окончанием не лета, а всей жизни в этой стране. Некоторые мои ученики обещали, уезжая, прислать нам с Наташей вызов, его якобы можно было заказать в Италии, и я не без удивления признался себе, что жду такого вызова. Вызов, однако, пришел не от них. Его принес мне Кащей, вручив конверт с уже разорванной золотой бумажной печатью и красной ленточкой.

– С вас причитается! – сказал он.

Мы сели на диван. Развернув сложенные втрое страницы, я прочел, что меня вызывает моя тетя – Рахиль Перец из города Хайфа.

– Мне надо будет ехать в Израиль? – спросил я.

– Глупости! – поморщился Кащей. – Сейчас все едут в Рим, там сидят пару месяцев и оттуда – прямым рейсом в Штаты. Некоторые едут в Австралию, некоторые в Канаду, но все говорят, что в Штаты лучше всего.

– Что теперь?

– Теперь этот конверт надо отнести в ОВИР и начинать паковать чемоданы. Если вы не повезете с собой свой “Бриг” и “Техникс”, то, думаю, сможете все упаковать в рюкзак.

– А все эти скатерти, часы, фотоаппараты?

– Не говорите глупости! – Кащей поморщился. – Во-первых, вас там сразу подхватят еврейские организации, которые дадут пособие на питание и жилье. И потом – вы знаете язык! Ручаюсь, что будете преподавать его, причем своим старым ученикам. Только они будут платить вам не рублями, а валютой. Лиры, доллары.

Помолчали.

– Вы поедете один? – спросил Кащей.

Я посмотрел на него удивленно.

– С Наташей.

– Вам надо расписаться, вы знаете это?

– Распишемся.

– Вы говорили, что ее отец какой-то начальник. С его стороны не будет возражений? Главное, чтобы он сам не чинил препятствий. Если он не проявит инициативу, то его мнения не спросят.

Я слышал истории о детях, которых задерживают родители, задерживают по самым разным причинам. Наташиному папаше отъезд мог поломать всю его карьеру. Когда вечером я спросил ее об этом, она ответила:

– Он когда маму оставил, моего разрешения не спрашивал. Скажу, что постригусь в монахини. Пусть выбирает.

– Послушай, – сказал я. – Я хочу тебе сказать одну вещь, которую обычно говорят в торжественной обстановке...

Я увидел, как у нее радостно поднялись брови и расширились глаза.

– Но тут все так складывается, с этим отъездом...

– Я согласна! – весело сказала она и засмеялась.

Мы обнялись.

– С тобой ужасно неинтересно, – сказал я. – Ты все заранее знаешь.

На следующий день мы подали документы в ЗАГС. Осень была долгой и теплой. Деревья нехотя сбрасывали листву, трава не торопясь бурела на газонах. У меня стало меньше учеников. Мы ходили на вокзал, провожать тех, с которыми у нас устанавливались приятельские отношения. Казалось, мы все теперь были частью большого перенаселения народов, объединенные одной целью и заботами. Устроив багаж в своих купе, они выходили на перрон, где мы пили шампанское и водку, открывали коробки конфет. Составы с тяжелыми вздохами трогались, из уплывающих окон, как из прикрытых венками гробов, на нас смотрели лица отбывающих в Новый свет. Во время одного из таких прощаний я столкнулся и простился с Костей Швуимом.

– Столько было надежд, – сказал я.

– Какие надежды, чувак? Все развалилось. Одни в Москву уехали, другие в Штаты. Помнишь Толика Таржинского? Гитариста нашего? Уже в Австралии. Алика Акопова – ударника, помнишь? В Германии. Валера Прессман в Италии, ждет вызова из Нью-Йорка. Ганькевича помнишь из “Бастиона”? Умер.

– Ганькевич умер? – это было невероятно. – Почему?

– Одни говорят – порок сердца, другие говорят, бухал, как лошадь. Знаешь, есть такой анекдот: Хаим умер. Как? Как поц! Вот он стоял, вот он упал.

Ни он, ни я не смеялись.

– Ну, давай, чувачок, – он протянул мне руку. – Будешь в Лос-Анджелесе, спроси Костю.

Пришла зима с ледяными дождями, ветром, обледеневшими тротуарами. Небо потемнело и прижалось к земле. По вечерам, когда мы устраивались с книгами на диване, чаще звучали те пластинки, которые принесла из дому Наташа – Вивальди и Альбинони, записанные на “Мелодии”. Когда я спросил ее, как произошло то, что наши вкусы так незаметно поменялись, она, помедлив, ответила:

– Наверное, потому что с этой музыкой у нас ассоциируется семейный уют.

– У нас дома никогда не звучала эта музыка, – ответил я. – Первая музыка, которая у меня связана с ощущением моего дома, это – Цеппелин, и это ощущение одиночества и холода. Я услышал их впервые зимой, и я тогда был один. Это был их блюз Since I’ve Been Loving You. Там гитара так совершенно потрясающе начинала тему: та-та-та-та-та, и потом вступал Бонэм бух, бу-бух. Мне тогда казалось, что я был влюблен и что эта песня про меня, но на самом деле я просто хотел быть влюбленным.

– Бедный, надо было позвонить мне!

– Мне было всего 15 лет.

– Так ты что, еще не умел пользоваться телефоном?

– У нас тогда не было телефона.

– Значит, надо было выйти из дому и ходить по улицам до тех пор, пока ты не встретил бы меня. А ты что делал?

– Занимался рукоблудием перед цветным календарем. Там были такие красивые девушки в купальниках с сигаретами “Уинстон”.

– Нет, в свои 15 лет я не смогла бы тягаться с твоими девушками из календаря, – вздохнула она. – У меня все было такое маленькое. У меня просто не было шансов. И все, что мне оставалось, это слушать Вивальди и мечтать о том, как я буду танцевать с каким-нибудь принцем в огромном дворце, и вокруг нас будут кружиться в танцах другие принцы и принцессы в пышных платьях, а потом мы бы выходили на балкон, и над нами бы светила луна и звезды, и он говорил мне, как он любит меня, и все стихами...

– Я сейчас слушаю твоего Вивальди с большим удовольствием, чем, скажем... Нет, я даже не знаю, что бы я еще сейчас мог послушать. Может быть Пэта Метини? Нет, не хотел, бы. Так хорошо. Эта музыка так точно передает душевное состояние. На улице мерзко, а дома хорошо.

Уроки все еще давали заработок, которого пока хватало на жизнь. Лежавшие на моей сберкнижке деньги мы планировали использовать на покупку билетов, внесение пошлины за диплом, а остаток суммы отдать мамам.

Мне казалось, что в душе мать была рада моему отъезду. Отъезд был веянием времени. Как все запасались на зиму мукой, сахаром или картошкой, потому что потом не будет, как все запасались водой, потому что вечером отключат, как бросались в сертификатный, где выбросили итальянскую обувь, или в торгсин, где появились кассеты Maxell, так все сейчас потянулись на выезд. Это был обычный рефлекс вечно голодной толпы на очередную возможность схватить то, чего потом снова не будет. Мать прожила в этой традиции постоянного ожидания удачи всю жизнь и не хотела, чтобы я упускал свой шанс. Нет, я не хочу сказать, что мой отъезд был ей безразличен. Она не могла не понимать, что мы можем больше не увидеться. Несмотря на весь наш оптимизм, кто мог знать, как я устроюсь в Америке? Но она надеялась на лучшее и, помимо этого, она, может быть, даже не отдавая себе в этом отчета, считала, что мой отъезд снимет с нее ответственность за то, что я ушел из дому из-за ее нового мужа. Уезжая, я окончательно отказывался от своей доли нашей главной ценности – жилплощади.

Мы расписались в районном ЗАГСе на Черемушках. Накануне, возвращаясь с урока, я сошел с трамвая на Соборной и купил ведро роз. Хотел белые, но у теток были только красные. Продавщица, не веря своему счастью, отдала мне все ведро, посчитав за него еще пять рублей, и так я с ним и пошел домой. Наташа ахнула, потом оказалось, что нам не во что ставить цветы. Вазы у нас не было, и мы оставили цветы в ведре посреди комнаты.

– У меня никогда такого не было, – сказала она. – Я не могла себе представить, что к свадьбе у нас совершенно не останется друзей. Мы просто осиротели с тобой.

На следующий день с утра пошел дождь. Снежные сугробы у деревьев и на газонах почернели, мокрые черные деревья выглядели так, словно их покрывала прозрачная студенистая масса, у края мостовых собрались черные лужи. К зданию ЗАГСа такси почти подплыло. За дверью с красной вывеской открылся обычный казенный коридор с крашенными темно-зеленой краской стенами и мутным светом. Встретившая нас секретарша проверила в своей книге наши фамилии и, поставив возле них птички, предложила подождать очереди в комнате жениха и невесты. На двери, к которой она нас подвела, действительно значилось “Комната жениха и невесты”. Комната оказалась покрашена той же мрачной зеленой краской. На полу лежал протертый до желтых пятен ковер, у стен стояли два продавленных кресла с коричневой дерматиновой обивкой. Одна из стен была закрыта темно-вишневым бархатным занавесом. Я откинул его, обнаружив за ним глухую стену.

– Это чтобы женихи не выпрыгивали из окон, – сказала Наташа.

– А я думал, чтобы вид снаружи не удручал.

– Да, внутри вид, конечно, лучше! На редкость мрачное местечко.

Она обняла меня, прижавшись, сказала:

– Там надо будет еще раз пожениться. Найдем там нашу церковь и поженимся. Найдем всех наших. Этот же брак все равно как бы не настоящий, верно? Так, бумажка для выезда.

В дверь постучали. Секретарша позвала на роспись. В большом зале нас ждала у стола плотная румяная женщина в синем костюме с высоко завитыми белыми волосами. За ней стояла, заслоняя окно, гигантская белая голова Ленина с пустыми глазами. Что он тут делал, было совершенно непонятно. Матрона попросила нас не бояться, а пройти к ней поближе. Когда мы приблизились, она взяла со стола и зачитала какой-то официальный текст, кончавшийся предложением подтвердить, что мы будем любить друг друга всю жизнь. Мы по очереди подтвердили это. Матрона указала полированной указкой на документ, где нам надо было поставить свои росписи. Полированная указка должна была придавать обстановке торжественность.

После того, как мы расписались, матрона поздравила нас, добавив со вздохом:

– Уезжаете, наверное, ребята? Сейчас многие так. Ни свадьбы, ни колец, ничего, только бы смотать удочки. Вы хоть по-настоящему?

Впечатление было такое, что, задавая вопрос о том, насколько искренен наш союз, она переживала за то, что ее профессия может потерять смысл. Какой в ней со всем этим помещением, Лениным, указкой и синим официальным костюмом смысл, если после пересечения границы мы разойдемся как в море корабли, даже не вспомнив ни о ней, ни об этом дне. Я не знал, что ответить, а Наташа едва слышно сказала:

– Что вы, конечно, мы по-настоящему.

В этот момент мне ужасно хотелось обнять ее, чтобы, произнеся эти слова, она не ощутила себя одинокой, но меня остановила мысль о том, что матрона увидит в этом спектакль, который бы только подтвердил ее худшие опасения.

– Ну, счастливо оставаться, – сказал я и потянул Наташу к выходу. Мне хотелось поскорей уйти отсюда.

– Спасибо, – лицо у матроны напряглось. – Мы останемся. Нас-то нигде не ждут.

На улице Наташа сказала:

– Не надо было ей этого говорить.

– Больше не буду.

В такси я сказал, что, наверное, нам надо было прежде заключить церковный брак. Но Наташа возразила:

– Не надо. Я хочу, чтобы мы все сделали там. Чтобы вся жизнь началась там. С солнцем, с теплом. Слушай, нам же все равно куда ехать, верно? Давай поедем куда-то на юг. В Сан-Франциско, например. Или в Сан-Диего. Я прочла, что в Калифорнии температура круглый год колеблется от 20 до 25 градусов, представляешь? И солнце светит, только утром туманы. И колибри летают по улице. И мандарины растут прямо на кустах возле домов. Представляешь?

Какая-то тяжелая грусть опустилась на нас. Дома снова не топили. Наташа отказалась от шампанского, которое я приготовил на вечер, и мы выпили по несколько рюмок коньяка с шоколадом и хурмой. Перед тем как ложиться, Наташа сказала:

– Очень холодно. И тоскливо. Но если ты очень хочешь, я готова выполнить свой супружеский долг.

Впервые за весь день мы рассмеялись.

Устроившись в темноте, как она говорила, ложечками, я испытал, засыпая, удивительное облегчение от ощущения того, что этому холоду и неустроенности скоро придет конец.

В феврале мы получили разрешение на выезд. Я улетел в Москву, чтобы получить визы у израильского представителя, работавшего в Голландском посольстве, и поменять рубли на доллары. В сборах документов, хождении в ОВИР, стоянии в очередях с перекличками для сдачи паспорта и обмена валюты, нам удалось избежать большей части той предотъездной суеты и хлопотных сборов, через которые проходили наши друзья и знакомые. Нам нечего было собирать. Все должно было уместиться в два небольших чемодана. Один дала моя мама, второй – Наташина. У нас не было квартиры, которую нам надо было продавать, мебели, книг и прочей обстановки, которую можно было отправить на будущее место жительство багажом. Я собирался продать только аппаратуру и остававшиеся у меня диски. Везти их в Америку было все равно, что самовар – в Тулу. В марте я заказал два места в автобусе, который должен был нас довезти до Братиславы и, позвонив своему подводнику, сообщил, что в конце месяца съезжаю с квартиры.

За несколько дней до отъезда я отвез усилитель и колонки в комиссионный на Карла Маркса. Проигрыватель предназначался в подарок Кащею. Когда я выгружал привезенное, я увидел крутившегося недалеко от входа Женю. Он снова был с кассетами. Заметив меня, тут же подошел.

– Че, сдаешь? Аппаратуру?

– Да.

– Сваливаешь, небось?

Он обдал меня сладким алкогольным духом. За полгода, которые я не видел его, он совсем опустился. На фиолетовой губе пузырилась лихорадка, один глаз красный, на голове драная кроличья шапка, не то серая, не то желтая.

Когда я, получив квитанции, вышел на улицу, Женя ждал меня.

– Ты что не разговариваешь со мной, да? Брезгуешь, да?

– Женя, не начинай, – сказал я. – Я тебе ничего не должен, и ты мне ничего не должен.

– Что значит, ты мне не должен?

Он был пьяней, чем мне сначала показалось.

– Ты знаешь, что я вот здесь вот этим “модерн-токингом” торгую из-за вас, бля! Из-за вас!

– Из-за кого из-за нас?

– Из-за всей вашей бригады, которая меня без работы оставила! Без работы и без куска хлеба!

Он вцепился мне в руку.

– Женя, вся бригада осталась без работы. Уже нет никакой бригады.

– Так ты, значит, теперь все скидываешь и валишь, а мы, значит, здесь должны будем подыхать, да?

Я оттолкнул его и он, поскользнувшись на мокром тротуаре, отшатнулся и, взмахнув руками, выпустил коробку. Та взлетела и с сухим треском упала, кассеты рассыпались по черному асфальту.

– Бля! Та я тебя сейчас убью, это же не мои кассеты!

Я не знал, стоит ли мне помогать ему собирать их, или исчезнуть, пока он займется их сборами. Мои колебания решило появление двух молоденьких милиционеров. Став по сторонам от Жени, они терпеливо дождались, пока он соберет свой товар и встанет на ноги. Я видел, как ретировались другие стоявшие под комиссионным жуки. Когда Женя поднялся, один мент кивком головы велел ему следовать за ними. Мной они явно не интересовались. То, что произошло дальше, можно было ожидать – они завели его в подъезд соседнего дома, откуда – я уже видел это из такси – он вышел без своей замусоленной шапки, в распахнутом пальто и без коробки с кассетами. Заметив меня в отъезжающей машине, он схватил с земли серую ледышку и, запустив в мою сторону, заорал:

– Я тебя убью, с-суку такую! Убью с-суку!

Теперь я был виноват и в этом его несчастье. И все же испытал облегчение. Мне совершенно не было жалко этого патологического неудачника, чьи неудачи были следствием его лени и злобной тупости. Когда менты попросили его следовать за ними, у меня мелькнула только одна мысль: если он начнет рассказывать им истории про нашу совместную работу и если те захотят увеличить свой заработок еще и за мой счет, наш отъезд может задержаться. Но когда он вышел из подъезда попросту обобранный, я понял, что опасность миновала.

Прощание с мамами было скорым. Собрались у Надежды Григорьевны, моя мать испекла свой любимый торт – сметанник. Посидели, поохали, мамаши утирали слезы, брали с нас обещания писать подробно и часто. Мы говорили, что как только устроимся, попытаемся забрать их к себе, они повторяли: не думайте о нас, мы как-то проживем. В дверях мать, обняв меня, сказала: “Прости сынок, если что-то было не так”. Она осталась у Надежды Григорьевны помогать ей убирать посуду. Друг с другом у них было больше тем для разговоров, чем с нами.

Наташа сначала хотела пригласить Кащея к нам, но рассудила, что вечер с ним без музыки будет не вечером – у нас уже не было ни усилителя, ни колонок. Мы взяли с собой хлеб, брынзу, колбасу, коньяк, посуду, которая была нам уже без надобности, пошли к нему. Кащей слегка опешил от подарка – вертушки и полдюжины остававшихся пластинок. Я так и не продал их. Хотел пожить с ними подольше, не расставаться до последнего. А он все перебирал их, словно не зная, что с ними делать. Я не был уверен, что он будет слушать их. Я даже был уверен, что не будет.

Наташа, накрыв его журнальный стол принесенной скатертью, позвала нас, и мы начали нашу отвальную с посошка. Выпив первую, Кащей привычно разлил по второй.

– Давайте для успокоения нервов, а то что-то я разволновался.

Наташа, подняв рюмку, сказала:

– Константин Константинович, давайте за вас, вы у нас один остались.

– Действительно.

Сказав это, Кащей опрокинул в себя рюмку и, когда его голова вернулась на место, из него просто брызнули слезы, как если бы коньяк, вброшенный в рот, выплеснулся из глаз. Мы растерялись. Он, закрыв ладонями лицо, потрясся немного, потом, размазав влагу по потемневшему лицу, сморгнул, взял вилку, подцепил кусок колбасы и, забросив его за щеку, сказал:

– Вы даже не знаете, Наташа, как попали в точку. Правильное слово, как правильная нота, убивает наповал.

– Что вы имеете в виду?

– А то я имею в виду, что я не у вас тут один остался. А я просто один тут остался. Сам с собой. Без ансамбля. Один бля. Сперва Володя руки на себя наложил, царство ему небесное, на прошлой неделе Лиза уехала, теперь – вы. В институте была пара-другая инженеров, с которыми хоть слово можно было сказать, тоже умотали. Один остался. Один. Так знаете, лет в 50 начинаешь ощущать старение, морщины, интерес к некоторым вещам теряешь, не получилось что-то, ну и хрен с ним, но живешь все равно среди всего знакомого. Ну, пусть ты не пользуешься им, но оно твое. Как велосипед. Знаете? В какой-то момент садиться на него уже смешно, однако вот он висит на стене, захочу – сяду, потому что вот он – висит. И таких вещей много, захочу – возьму. А тут все, вдруг, как сорвалось со своих мест, и ты стоишь, а вокруг ничего нет. Ни хрена.

Он вздохнул.

– Колбаска хорошая, Наташа. Сладкая. Крестьянская. Рублей наверное 15 килограмм, а? Ну, да вы сейчас не считаете, наверное.

Как это ни странно, но перед самым отъездом я стал считать деньги, потому что после поездки в Москву, расплаты с родиной за учебу в ВУЗе, покупкой билетов и жизнью без дохода от уроков, от которого мне пришлось отказаться в последний месяц, практически все мои сбережения разошлись. У меня оставалась тысяча рублей, которые я хотел иметь при пересечении границы. Я слышал, что таможенники вытворяли чудеса, чтобы только заработать свою копейку на отъезжающих. Для них это тоже был шанс, отказываться от которого было нельзя, поскольку завтра его уже могло не стать.

– Ну, давайте послушаем, что вы мне оставляете. Нет, знаете, поставьте мне что-то такое, что вам дороже всего.

– Давайте Цеппелин, – предложил я.

– Цеп-пел-лин, – повторил Кащей. – А что это значит?

– Led Zeppelin – свинцовый дирижабль.

– Странное название, нет?

– Они не были уверены, что их дирижабль, в смысле их группа, будет успешной. Что он полетит. Такая ирония – свинцовый дирижабль не полетит. Для них это была авантюра.

Пока я это рассказывал, Кащей снова наполнил рюмки.

– Ну, ладно, – сказал он, поднимая свою. – Тот дирижабль, на котором мы все сейчас находимся, оказался явно свинцовым. Но я хочу выпить, чтобы ваш новый уже, наконец, полетел и полетел в правильном направлении!

Я опустил иглу на черный промежуток перед Since I’ve Been Loving You.

Ах, как замечательно она звучала на его усилителе и колонках! Как звенела медь Бонэма, как осторожно, просто вкрадчиво играл на органе Джон Пол Джонс, как взлетали гитарные пассажи Пейджа, а когда Плант закричал: drag, drag, a-a-a-a-a-a drag, я увидел, как Кащей вжался в кресло.

– Действительно, – сказал он, когда музыка кончилась. – Сильная вещь. Будете там, пойдите на концерт обязательно.

– Для этого нам раньше надо было уехать, – сказал я. – Их больше нет.

– Да, а почему?

– Бонэм умер. Их барабанщик. После этого они решили больше не играть.

– Вот оно что. Поразительно все-таки, как эта музыка воспитала целое поколение таких людей, как вы. Музыка – страшная сила, нет? Помните, отчего пали стены неприступного Иерихона? Осаждающие ходили вокруг и трубили в свои трубы. И стены рухнули. От музыки.

– Наши стены еще стоят, – заметил я.

– Верно, стены стоят. Только охранять их уже некому.

У подъезда Кащей обнял нас обоих, привлек к себе так, что лбы наши сошлись.

– Ну, наслаждайтесь там за меня, дети, – сказал он.

– Может быть, с нами поедете? – спросила Наташа.

– Нет-нет, я уже старый ехать. И потом очень хочется досмотреть всю эту комедию до конца. Ну, давайте, с Богом!

Он подтолкнул нас к выходу.

Была уже поздняя ночь, но было не холодно и в воздухе уже можно было уловить тревожный запах оттаивающей земли, сделавшей первый вдох-выдох после зимнего оцепенения. Не быт и не работа, на устройство которых особых надежд не было, а одна лишь природа с ее бесконечным чередованием времен года, умиранием и возрождением жизни, вселяла надежду на то, что очередной цикл бытия принесет радость.

Мы постояли на бульваре, глядя на россыпь портовых огней, черные силуэты судов, слушая доносившиеся звуки непрекращающейся портовой жизни: лязг и вздохи железнодорожных составов, удары опускавшихся на палубы контейнеров.

Миновав темные громады Воронцовского дворца и Колоннады, мы пересекли Тещин мост. Когда мы поднимались с бульвара, Наташа сказала:

– Знаешь, у меня возникло такое ощущение, словно мы бежим из этого города. Дождались, когда все уснули, и бежим.

– Только не говори, что испытываешь неловкость.

– Нет, я ни о чем не жалею. Но я думаю, что мы увезем отсюда ощущение не чего-то оставленного, а чего-то недоделанного, и оно будет всегда подзуживать.

– Недоделанного? Здесь просто нечего делать, о доделывании чего ты говоришь?

Я услышал свой голос со стороны, и он показался мне резким и раздраженным. Она не ответила. Я так устал от прогулки, что хотел только поскорей добраться до постели и лечь.

Мы молча дошли до дома. В парадной было как всегда темно. Только едва серела площадка между этажами. Наташа пошла впереди, я – за ней. Потом я увидел, как в мутном квадрате света появилась тень и кто-то сказал: “Наконец-то заявились!” Звук удара был глухим, но сам удар был настолько сильным, что Наташу отбросило на меня и мы оба упали. Я еще видел, как через нас кто-то перепрыгнул и, сбежав вниз по лестнице, выскочил на улицу. С коротким звенящим стуком упало на пол что-то металлическое и покатилось.

– Наташа!

Она лежала на мне, не шевелясь. Я выбрался из под нее. Кровь оглушительно била в виски. Я взял руками ее лицо, тут же ощутив, что одна ладонь стала мокрой и теплой. Схватив ее под руки, потащил наверх, усадил у двери. Мокрая рука не лезла в карман, наконец, вырвал ключ, открыл дверь, ввалился в коридор, втащил ее. Включил свет. Мне сначала показалось, что одного глаза у нее нет. Вся правая часть лица была одной кровавой раной. Я бросился в ванную и намочив полотенце, стал завязывать ее голову. Полотенце было коротким, и кровь так обильна текла из раны, что я никак не мог остановить ее. Я забарабанил в соседскую дверь: “Анна Николаевна!” Попытался звонить по телефону. Цифр было не разглядеть, мокрые пальцы выскальзывали из отверстий диска. Когда, наконец, услышал сонное “скорая”, в коридоре появилась разбуженная шумом Анна Николаевна. Ее крик заглушил голос в трубке. Я снова бросился в свою комнату. Сорвав с постели простыню, оторвал от нее длинный лоскут и, вернувшись к Наташе, стал перематывать голову. Анна Николаевна что-то кричала в трубку.

Все смешалось в жутком калейдоскопе: растущая на полу черная лужа, ведро с красной водой, неподвижное тело Наташи. “Она жива?” – спросил я Анну Николаевну. Она, прижимая к груди телефонную трубку, едва шевелит губами: “Как я могу знать, Митя?” Я прикладываю ухо к груди Наташи, но ничего не слышу, кроме пушечного пульса в собственных висках. Как много крови. “Наташа!” Мне кажется, что ее губы шевелятся. Если приложить к губам зеркальце, то по оставшемуся на нем следу можно установить, дышит ли человек. Где взять зеркальце? Входят люди в белых халатах. Один с чемоданчиком. Они отстраняют меня от тела на полу. Разматывают красные ленты. Появляется милиционер. За ним еще один.

– Ты, что ли, ее так?

Один санитар показывает железную трубу.

– Нашли возле входа. Наступил, думал, убьюсь.

– Ты это видел? – мент кивает на трубу.

Я киваю. Слышал, когда ее бросил выбегавший из парадной. Конечно, это был он. Кто еще? Кто еще мог ждать меня ночью, чтобы рассчитаться за все свои беды и обиды? Его голос невозможно спутать ни с каким другим.

– На Слободку?

– Не успеем. Давай на Пастера.

– Я с вами.

– Это как милиция скажет.

– Нет, ты с нами пойдешь.

– Я хочу с ней.

– Сперва с нами, потом с ней.

Двери скорой закрывают за ее носилками. Я сажусь в милицейский газик. Тот же участок. Те же люди. Мы сидим в небольшой комнате. Я на стуле перед человеком за столом.

– Мне надо в больницу.

– Успеешь, там теперь торопиться некуда.

– Что вы имеете в виду?

Кривая улыбка.

– Расскажешь как все было и пойдешь к ней.

– Что рассказывать?

– Как это произошло?

– Мы входили в парадное. На лестничной площадке нас ждали.

– Кто?

– Его зовут Женя.

– А что у него к тебе было?

– Мы работали в одном кооперативе. Потом его закрыли. Он считал, что из-за меня потерял заработок.

– Адрес знаешь?

– Знаю.

Я сижу в комнате один. Я устал, разбит, я не знаю, что с ней. Ей сейчас могу делать операцию. Трепанацию. Отпиливают сверкающей ножовкой верхнюю часть черепа, потом снимают как крышку с котелка. Виден мозг. Она может потерять глаз и будет ходить остаток жизни с черной повязкой или стекляшкой. Хорошо тому живется, у кого стеклянный глаз, он не бьется и не трется и сверкает как алмаз. Мимо ходят другие менты. У них хорошее рабочее настроение. Некоторые спрашивают у дежурного, кто я. Слышу: “Подруге раскроили череп”. – “Он?” – “Выясняем”. Жуткая усталость накатывает волнами. Под ее весом я погружаюсь в вязкий ил другой жизни, лишенной красок, звуков и ощущений той жизни, которой я жил совсем недавно. Я хотел бы лечь рядом с ней и, обняв ее, уснуть, пусть даже навсегда, но только рядом.

Женю привозят утром. Он совершенно пьян.

– Да я ее вообще не знал! Я мамой вам клянусь, я ее не знал. Я этого жидяру хотел. Вот этого, на стуле! Случайно у меня это получилось. Не хотел я ее.

На Пастера ее не оказывается. В отделении не было мест.

– Где она?

– На Слободке проверьте.

На Слободке сухая женщина в допотопных круглых очках, ведет суставчатым пальцем по странице с записями, потом спрашивают, кто я.

– Муж, – я произношу это слово впервые, говоря о себе.

Меня ведут длинным коридором. Мы поворачиваем на лестницу, спускаемся на этаж ниже, еще один коридор. На двери синяя табличка с полустертой бронзовой надписью “Морг”. Включается с болезненным зуденьем и нервными сполохами дневной свет. На столах накрытые простынями тела. Моя проводница подходит к одному и поднимает простынь.

У Наташи невероятно бледное лицо, наполовину закрытое пластырем и бинтами. Остро торчат ключицы, скулы, плечи. Опустив простыню, санитарка отходит в сторону.

– Что я должен теперь делать?

– Договаривайтесь о похоронах. Тело будет готово завтра.

Будь готов, всегда готов. Как они ее приготовят? На тихом огне. В кастрюле с белым солевым раствором. Соль хорошо впитывает кровь. Потом извлекут через нос мозг. Обмотают тело пропитанной благовониями тканью. Это ваш труп? Да мой. Ах, как хорошо пахнет!

Кащей обнимает меня, прижимает к тому же прокуренному пиджаку, к которому вчера только прижимал нас с ней.

– Митя, кроме водки ничего не поможет. Ебните бутылку и усните.

Надежда Григорьевна передает служительнице в синем халате пакет с вещами. Руки трясутся.

– Это все старое, Митенька, она же все свои вещи у вас держала. Но она это тоже любила, я вам честно говорю.

В гробу у нее оказываются накрашенными губы. Чужая, грубая, красная помада. Из-под свежего белого пластыря проступает багровая кромка кожи с крохотной серо-зеленой оторочкой смерти. Перед могилой стоит ее отец, похожий на памятник самому себе. Меня он в упор не видит.

– Вам не в чем себя винить, Митя, – говорит Нина Ефремовна, во всем черном. – И уезжайте отсюда, уезжайте. Ничего хорошего тут нет и не будет. Помните Толика? Научного сотрудника? Вы с ним у нас на даче познакомились. Тоже убили. В Баку.

– В Баку? Что он делал в Баку?

– Он делал деньги, Митя. Больше он ничего не делал. И тоже хотел уехать. Говорил, что через два-три года здесь такое начнется, что на улицу выйти будет страшно. Могла бы, уехала отсюда сегодня.

Надежда Григорьевна стоит на коленях у гроба и тихо, по-собачьи, скулит.

И еще одна жизнь оставляет на короткую память о себе ворох растрепанных цветов на холмике коричневой земли.

Мы пьем у Кащея коньяк из принесенных ею стопок. Когда я прикладываю край стопки к губам, я снова целую ее. Я засыпаю на диване, а проснувшись, опять пью. Потом опять засыпаю. Кащей негромко переговаривается с кем-то у двери. Бу-бу-бу, да-да-да. Я пью мутный рассол, потом крепкий чай.

– Вашей соседке дали для вас повестку на дачу показаний. Пойдете?

Я произношу непонятные мне самому звуки. Он говорит:

– Вы с ума сойдете, если останетесь. Все эти показания, суд, жизнь без паспорта. Уезжайте. Если у этого Жени есть деньги, они еще на вас все это повесят. Уезжайте, вы меня слышите?

– У него нет денег. У вас еще есть коньяк?

Вязкий ил продолжает засасывать меня, но до черного дна, где все кончается, не дотянуться никак. Кругом мучительный полумрак, полубезвоздушное пространство предсмертья, но не смерти. Из примет жизни лишь два знакомых чемодана у дивана. На одном – конверт с документами и пачка денег.

– Ваш подводник вас выселил. Там уже другие люди.

Какое счастье, что не надо возвращаться в тот страшный дом, входить в пахнущее открытой могилой парадное. Когда я остаюсь один, я раскрываю Наташин чемодан и, спрятав лицо в ее вещах, долго и безудержно плачу. Ночью просыпаюсь рывком совершенно трезвый – она сидит на краю постели. Рука – на моей ноге.

– Ну, как ты мог забыть? – говорит она и улыбается своей виноватой улыбкой.

– Я забыл? Что?!

– Ну, как же, Митенька? Панихиду мне и Володе!

Я закрываю глаза. Какое странное слово – панихида. Открываю глаза. Никого нет. Я кричу от ужаса, пока есть голос, потом сиплю.

– Митя, Митя, так недолго и на Свердловку угодить, – Кащей раздосадован внезапным пробуждением. – Сдерживайте себя как-то, Митя.

До утра я уже не смыкаю глаз. Когда выхожу из квартиры, Кащей спит в кресле. У него по-старчески отвалилась челюсть, он храпит на вдохе и делает тяжелый, прерывистый выдох. Я останавливаю такси и, не узнавая своего голоса, прошу отвезти в монастырь на Дачу Ковалевского. В храме темно и пусто, только светятся огоньки лампад у нескольких икон. Молодой паренек в подряснике негромко беседует с пожилой женщиной у свечного ящика. Я спрашиваю, как найти священника с каштановой бородой.

– Это – отец Василий. Я сейчас его позову.

Появляется отец Василий, тоже в подряснике с непокрытой головой.

– Здравствуйте, вы, кажется, были здесь с девушкой недавно. Чем я могу помочь вам?

– Да, вы помните ее?

– Да, очень привлекательная, она здорова?

– Ее убили.

Я снова плачу и, когда кладу ему голову на плечо, он берет меня за плечи и говорит:

– Дорогой мой, прошу вас, крепитесь, такое вам выпало испытание. Вы, наверное, хотите заказать панихиду. Хотите остаться на литургию?

Я киваю согласно.

Он ведет меня узкой тропинкой между серых, голых кустов. Крохотная беленая известью комнатка. Узкая постель под лоскутным одеялом. У небольшого квадратного окна столик с иконами. В углу под потолком – икона Богородицы, в красном стаканчике перед ней источает ровный свет крохотный огонек. Скамья.

– Как же это стряслось?

Отец Василий садится напротив меня на постель и берет мои руки в свои. У него маленькие, сухие, очень теплые руки.

– Ну, рассказывайте, я слушаю вас.

Я путаюсь в поисках начала своей истории, обнаруживая, что никакой особой истории у меня и нет, а есть только пустота в груди. И чем рассказывать о себе, лучше рассказывать о ней, потому что повторение ее имени заполняет капля за каплей эту пустоту, и тогда возникает ощущение того, что она не ушла навсегда, а оставила меня ненадолго. Я рассказываю, как впервые увидел ее в редакции. Вошел в комнату, где мне предстояло работать, а она сидела за своим столом. Она посмотрела на меня, и у меня сразу возникло ощущение, что она мне поможет обжиться на новом месте, установить отношения с другими сотрудниками. В тот же день мы пошли в столовую на первом этаже издательства, и она взяла себе на обед картофельное пюре с сосисками, а мне было неловко есть при ней, и я взял только кофе и какой-то коржик. Но она с таким интересом слушала меня, как я после школы попал в армию, а потом, благодаря армии, на престижный факультет романо-германской филологии. И это произошло не потому, что у меня была тяга к языкам, а потому, что когда-то в юности я придумал сам себе профессию журналиста-международника. Но одно дело хотеть стать журналистом, а другое стать им. Я долго не мог найти, о чем писать для местной газеты. У меня не было своей темы, но в конечном итоге мне помогло юношеское увлечение рок-музыкой и потом джазом. Я стал писать про джазовые концерты в филармонии и брал интервью у приезжих джазистов, потому что говорил по-английски. Потом я стал писать про первые рок-концерты, и тогда оказалось, что я вроде бы как эксперт в этой области. А она всегда была моим первым редактором, первой читала мои статьи и делала замечания. Но, несмотря на возникшую между нами теплоту, она избегала сближаться со мной, говорила, что не хочет терять дружеских отношений. Может быть, она знала, что в среде музыкантов, где я проводил много времени, у меня были другие девушки, а она не хотела становиться одной из них. Да, у меня были разные девушки, но они никогда не были близки мне. А когда я уволился из газеты, она пришла ко мне, и мы стали жить с ней как муж и жена. Потом я работал на разных работах, пока не стал терять их одну за другой, и тогда мы решили уехать в Америку. И как мы готовились к отъезду и прощались со всеми, пока все это не рухнуло. Когда я произнес слово “рухнуло”, иллюзия того, что она была где-то неподалеку, прошла, и я снова ощутил эту ужасную пустоту в груди.

– Так вам негде жить?

– У нас есть один друг. Я ночевал у него в мастерской.

– Вы если хотите, поживите до отъезда здесь. Семинаристы сейчас разъехались, места много.

Перед началом службы отец Василий дал мне книжечку в мягкой желтой обложке, на которой старым славянским шрифтом было написано “Молитвословъ”. Он открыл ее на нужной странице и отметил ногтем несколько мест в тексте.

– Здесь будете говорить “раба божия Наталия”. Только следите за текстом. Вам тогда будет понятней, о чем идет речь.

В храме было темно, тихо, покойно. Мерцали, покачиваясь, оранжевые язычки пламени в лампадках. Женщины на клиросе перешептывались, поправляли ноты, едва слышно пробовали голоса: “Г-о-о-о-о... Го-о-о-о-о-с-сподипоми-и-илуй”.

– Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков, – начал отец Василий, и я вспомнил наш разговор с Наташей о том, как начинать молитву:

– Это типа, как по телефону: “Але, на проводе!” А когда там ответят, ты переходишь к делу, так?

– Типа, – ответила она.

– Миром господу помо-о-олимся, – запел высоким голосом молоденький дьякон.

Изображение стало размытым, теплым, соленым.

– Об оставлении согрешений во блаженней памяти преставляшихся, Господу помо-о-олимся.

– О приснопамятной рабе божией Наталии помо-о-олимся, покоя, тишины, блаженные памяти ея, Господу помо-о-олимся...

– О неосужденным предстати у страшнаго престола Господа славы, Господу помо-о-олимся...

– О плачущих и болезнующих, чающих Христова утешения, Господу помо-олимся...

Монотонный голос отца Василия и высокий, певучий молодого дьякона навевают ощущение причастности к другому, нездешнему миру, где не существует потерь, где нет смерти.

– О яко да Господь Бог наш учинит души их в месте све-етле, в месте зла-ачны, в месте поко-айне, идеже все праведнии пребыва-ают, Господу помо-олимся...

– О причтении их в недрах Авраама и Исаака и Иакова, Господу помо-олимся...

– Об избавитися нам от всякои скорби, гнева и нужды, Господу помо-олимся...

– Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благода-атию.

– Милости Божия, царства небесного и оставления грехов испросивши, сами себе и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предади-им.

– Тебе, Господи-и, – мягко и протяжно завершают женщины на клиросе.

После службы мы идем в трапезную. Я сижу за длинным столом еще с несколькими священниками в черных подрясниках, ем овсяную кашу. Безвкусная, она не вызывает отторжения. Ночь в монастыре абсолютно беззвучна. Утром снова иду с отцом Василием на литургию. Меня несет по бесконечному кругу служб, молитв, чтений, учебы церковнославянского алфавита, попыток чтения старых книг, которые мне дает отец Василий, литургий, всенощных, сна, ничего не делания, ничего не думания. Мир с его заботами и страстями отступает.

– Яко Ты еси воскресение и живот и покой усопших раб твоих, – говорит отец Василий и я уже привычно добавляю:

– Наталии и Владимира.

– Христе Боже наш: и тебе славу воссылаем со безначальным Твоим Отцем, и со пресвятым и благим и животворящим Твоим духом, ныне и присно и во веки веков.

– Ами-инь, – завершает хор.

Мы сидим с отцом Василием на скамейке в саду. Чирикают на робком еще весеннем солнце птицы. Я спрашиваю, могу ли поступить в семинарию и остаться в церкви. Он со вздохом отвечает:

– Дорогой мой, вы же сами когда-то сказали: мол, у вас тут бюрократия. Вас так просто не примут. Как я понял, паспорта у вас уже нет, рекомендации от приходского священника тоже нет. Да-да, у нас тоже есть рекомендации. Вас в церкви никто не знает, хотя, поверьте, вы мне стали очень близки. Но именно как близкому человеку я вам хочу сказать: вы говорите, что хотите остаться в церкви, то есть посвятить себя служению Богу. Но одно дело, когда человек принимает это решение на трезвую, так сказать, голову, а другое, когда после такой страшной трагедии, как ваша. Между тем, пройдет время, и вы, может быть, пожалеете, что взяли на себя такое обязательство. Перед тем, как заключить брак с Натальей, вы были знакомы с ней много лет. Вы постепенно пришли к пониманию того, что хотите прожить с ней всю жизнь. Так же и тут. Поживите какое-то время церковной жизнью, а потом спросите себя снова: готовы ли вы стать священником? И помните: вы не можете укрываться в этом сане от своего горя. Нельзя быть священником для себя. Господь хочет, чтобы вы служили другим людям.

– Как же я поживу несколько лет церковной жизнью? – спрашиваю я. – Мне и жить-то негде.

– Вы ведь собирались уезжать, верно?

– Да.

– Вот и уезжайте. Там тоже есть наша церковь, там и начнете свою новую церковную жизнь. Поверьте мне, дорогой мой, та церковь вам придется по вкусу больше. Она посвободней нашей будет и бюрократии в ней поменьше. А Господь над всеми нами один.

– Один ехал “Цеппелин” слушать! – слышу я голос Наташи и вижу ее смеющиеся глаза.

Кащея мое появление пугает:

– Митя! Вы еще здесь?!

– Константин Константинович, я за чемоданом и, если можно, еще на несколько ночей.

– А когда же вы едете?

– Сегодня схожу на биржу, может быть удастся подсесть к кому-то в автобус.

На бирже, собирающейся на Проспекте мира, мне дают несколько телефонов, и в тот же вечер я расплачиваюсь за место.

Пересчитав деньги, мой новый попутчик, рослый мужчина с усами подковой, говорит:

– У нас 40 мест и у наших попутчиков 40 мест. Я имею в виду багажных мест. Их шесть человек и нас – пятеро. Две семьи. Поэтому я вас предупреждаю: если вы сказали, что у вас один чемодан, то я готов поверить, что у вас два. Но если у вас четыре, вы просто не поместитесь. Запомните, у вас есть в этом автобусе два места. Вы меня понимаете?

– Не волнуйтесь, я вас не подведу.

Он записывает адрес Кащея и сообщает, что автобус подъедет за мной в пять-шесть утра в пятницу.

Я хожу по дремлющему на прохладном весеннем солнце городу. Я говорю себе, что это прощание, но связь моя с ним уже давно прервана. Дома из мягкого ракушечника, отбитые углы подъездов, прикрытые ржавой кровельной жестью карнизы, многократно крашенные двери парадных с выбитыми стеклами и ажурными, покрытыми многими слоями краски решетками, высокие окна, за которыми открываются темные провалы квартир. Декорация из печального спектакля, главный герой которого уезжает в Америку на поиски нового счастья. Работник сцены держит руку на рычаге, в ожидании команды: “Давай занавес, Жора!”

Я миную погружающуюся в сумерки улицу Баранова с вывороченной брусчаткой мостовой и многослойными дырами в асфальте тротуаров. Я родился на этой улице и жил до переезда на поселок Таирова. Раньше улица называлась Княженской и под этим именем попала в песню. На Княженской малине они остановились, они остановились отдыхнуть. Здесь остановился “отдыхнуть” перед отъездом из России Бунин. Он квартировал в доме художника Буковецкого. Здесь же жил художник Нилус. Он написал роман о художниках Одессы, который никто не читал. Нилус растворился в потоке первой эмиграции, не оставив по себе большой памяти. В музее на спуске Короленко висело несколько его работ – дети в матросках на мостках, вокруг море, солнце, покой, счастье. Смог ли одесский художник найти это состояние во Франции, где дожил свою жизнь? Темный подъезд ведет во двор дома Буковецкого, где стоит по пояс в ящике земли каменный красноармеец. Асфальт вокруг него поломан и взволнован, на заднике каменеют простыни и пододеяльники. Огромное окно студии, где работал Нилус, покрыто слоем пыли. Из-под осыпавшейся со свода подъезда штукатурки выглядывает камыш. Скоро и этот забытый памятник местной истории рассыплется в прах и будет развеян по миру. Лишь самый завзятый краевед учует в нем йодистый запах моря или горячей степной земли. А другой лишь спросит с удивлением: Одесса? Какая Одесса?

Я оставляю позади высокий и мрачный как крепость Молочный корпус Нового базара. В стеклах огромного окна на фасаде пламенеет вечернее небо. Справа встает и уходит назад, сливается с другими фасадами, серый, как казенная шинель, Главпочтамт. Выплывает и уходит в сторону изрезанная нишами, заставленная колоннами, увешанная каменными венками, вазами и карнизами аптека Гаевского. Гаевского? Кто это Гаевский? Ну, вот же он – безногий слепец у входа, с атлетическим торсом и венком из окаменевших цветов и листьев. Внебрачный отпрыск Гая Юлия Цезаря. Юлий Цезаревич Гаевский. Ссыльный фармацевт и инвалид третьей группы. Там в парадной стоит его кресло на колесах. И каменный Юлий Цезаревич станет прахом. Обломки карниза, который он поддерживает со своей полуобнаженной подругой, засыпят его каталку с лезущей из-под разрезанного дерматина ватой. А еще через сто или двести лет кто-то, стоя на мертвой земле этого места, не подумает даже, что здесь горевали или радовались жизни до него. И начнет все сначала, и будет радоваться, горевать и уйдет, оставив после себя на недолгую память растрепанные цветы на комьях рыжего глинозема. Род приходит и род уходит, а земля пребывает вовеки. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, кто будет после. Все идет в одно место, отец Василий. Все идет в одно и то же место.

Я снова на Соборной площади, снова на скамейке, где когда-то оставил маленькую Полину. Она проснулась и, обхватив себя за плечи, поеживается от вечернего холодка.

– Привет, – говорит. – Ну, что делать будем?

– Я уезжаю.

– Куда?

– В Америку.

– Ничего себе!

Она свыкается с этой мыслью, потом говорит:

– Слушай, возьми меня с собой, а?

– Как я тебя возьму? Пока мы не виделись, столько всего случилось. Я полюбил одну женщину, мы жили с ней, а потом ее убили.

– А может быть, все это только приснилось? Ты оставил меня на скамейке. Я спала, и мне снился сон про тебя. Ты как будто бросил меня и ушел к другой. Тогда я разозлилась и пошла искать кого-нибудь другого. Ходила по каким-то бесконечным улицам, по темным переулкам каким-то, но мне никто не встречался. И потом моя злость ушла, и я стала очень скучать по тебе. Только о тебе и думала. О той нашей ночи, как я запуталась в футболке, а ты целовал меня. Тогда я вернулась сюда, легла и сказала себе: когда я проснусь, он снова будет здесь. И вот ты здесь. Это был только сон.

– Хорошо бы так.

– Так возьмешь меня?

– Как я тебя возьму, если я только о ней и думаю?

– Но ведь ты совсем еще недавно просил об освобождении от болезни и печали.

– Я?

– Ну, а кто говорил: “Отпустите мне всякие болезни и печали и воздыхания?” И вот когда тебе отпуститься, с кем ты будешь тогда, а?

– Я буду священником.

– А я буду матушкой.

– Ты?!

– А что тут такого?

– Перестань, как я тебя возьму? У тебя же нет никаких документов.

– А какие нужны?

– Выездная виза.

– И все?

– Ну да.

– У тебя же осталась ее виза, отдай ее мне. Она тебе все равно не нужна. Мы так похожи с ней, разве ты не видишь?

– Вы совершенно не похожи.

– Мы не похожи только для тебя, потому что ты еще любишь ее, но потом ты полюбишь меня. Нам будет хорошо, поверь мне.

– Я никого не хочу любить.

– Поверь мне, все будет хорошо.

Я закрываю глаза, в надежде на то, что в роящемся мраке на обратной стороне век снова увижу дорогое лицо. Попытки мои безуспешны.

“Митя, поднимайтесь, автобус”.

Кащей стоит надо мной, сунув руки в карманы.

Я наскоро умываюсь и, взяв чемодан, выхожу на улицу. Из окон автобуса на меня смотрят незнакомые лица моих попутчиков. У двери стоит темноволосая девочка с пронзительными голубыми глазами. На ней джинсы “Борман” цвета настоящего индиго, коричневая вельветовая куртка, кеды, в руке – дорожная сумка.

– Это с вами? – мужчина с усами-подковой не скрывает недовольства.

– Это мой сурок, – говорю я. – Посмотрите, какой он маленький.

Я обнимаю Кащея. Последний раз. Черная сутулая фигура в черном обрамлении подъезда теряет свои реальные размеры, удаляется, уходит в землю и исчезает. Дверь автобуса, скрипнув, закрывается.

– Ну что, поехали? – спрашивает водитель.

– Поехали, – отвечаю я.

Нью-Йорк 2008 г.