ТИШЕ, ТИШЕ, ГОСПОДА!

(Вместо вступления)

Эта книга – не тот в точности текст, который сейчас перед вами, а тот, что составляет его основу, – к публикации в России не предназначалась. Не потому, что есть в ней нечто, непригодное, по мнению автора, для российского читателя, а совсем наоборот: слишком уж, так мне казалось, все это хорошо известно у нас, писано-переписано, обговорено множество раз, обросло тоннами печатной продукции – и научной, и ненаучной, и антинаучной, – так что просто неловко сообщать читателю то, о чем он стараниями разных людей, с полярным порою подходом к одним и тем же историческим фактам, давным-давно информирован.

К тому же на этой ниве успешно, с энтузиазмом и увлечением, пахали (и пашут) те, кто присвоил себе монопольное право на патриотизм, отлучив от такового всех неугодных. Ввязываться в прямой или даже косвенный спор с ними всегда казалось мне унизительным и бессмысленным: переубедить невозможно, перекричать тем более. Тот, кто не хочет слышать, хуже глухого…

Вот почему, опубликовав свою книгу в Соединенных Штатах (Stalin Against the Jews. Alfred A. Knopf, New York, 1994), я счел задачу исполненной: американский читатель получил какое-то представление о том, во что превратился злополучный «еврейский вопрос» в России сначала при Ленине, а потом и при его лучшем ученике. Не слишком осведомленному читателю был предложен мною популярный историко-публицистический экскурс, ни на какую научную трактовку предмета не претендовавший. Это было видно уже из того, что текст не сопровождался непременным даже для самого захудалого исторического труда инструментарием в виде ссылок на источники, да и по стилю он был заведомо рассчитан не на специалистов.

Оказалось, однако, что интерес к «предмету» существует не только за океаном и потребность в добросовестном изложении еще не остывших страниц недавней нашей истории достаточно велика. Добросовестном в том единственном смысле, что – без крена в какую угодно «сторону» и даже без так называемого объективного учета мнений «обеих сторон». Ибо – и это главное, что мне хочется подчеркнуть, – никаких «сторон» попросту нет, так называемый «раскаленный клин» между русскими и евреями – это миф, усердно насаждаемый и раздуваемый истеричными «патриотами», тот питательный бульон, вне которого они как общественное явление просто не могут существовать.

Побудительным мотивом, чтобы вернуться к своей – состарившейся уже – книге, послужили для меня сначала предложение известного парижского издательства «Робер Лаффон» подготовить французскую ее версию, обновленную и дополненную, а затем, когда работа над этой версией уже шла полным ходом, – еще и выход первого тома книги Солженицына «Двести лет вместе». Стремительно переведенный коллективом переводчиков (издательство «Файяр»), он вызвал бурную реакцию французской прессы, где статья популярного в стране писателя Доминика Фернандеса «Так, значит, Солженицын – антисемит?» (журнал «Нувель Обсерватер») была, пожалуй, самой щадящей и мягкой. Но мне, сразу скажу, абсолютно все равно, антисемит ли он, антисемит ли кто-то другой. Вообще кто бы то ни было…

Да на здоровье, если очень уж хочется! Любить или не любить человека (тем более целый народ!) личное дело каждого. Никаким приказом, никаким законом, никаким укором никого нельзя понудить к любви или к нелюбви. Важно лишь не делать из своих чувств политику (к Солженицыну это замечание не относится), ибо в таком случае любовь-нелюбовь становится уже отнюдь не личным делом. И не обращаться тенденциозно с фактами – вот это замечание, увы, имеет к классику прямейшее отношение.

Переработанная, значительно дополненная и адресованная теперь уже российскому читателю книга «Из ада в рай и обратно» полностью сохранила в своей основе первоначальную (американскую) версию, оттого в ней есть и такие (хрестоматийно просветительские) сведения, которые, элементарно знакомым с отечественной историей читателям, вовсе и не нужны. Но совсем уж ломать написанную книгу мне не хотелось, а – с другой стороны – в сохранении элементов «ликбеза» для заграницы тоже есть какой-то смысл: избавлюсь хотя бы от обвинений в каком-то двойном счете…

Эту книгу ни при каких условиях нельзя рассматривать как расширенную рецензию на солженицыиский двухтомник или, еще того хуже, – как «наш ответ Чемберлену». Она всего-навсего мое изложение того сюжета, который, как мне кажется, только и заслуживает рассмотрения сегодня, в начале уже третьего тысячелетия: ни в коем случае не – «русские и евреи», а – «российская (царская, затем советская) власть и евреи», ибо лишь такой конфликт действительно существовал и лишь он привел к трагическим, а для некоторых и к кошмарным, последствиям.

Межэтнические конфликты были на руку властям, ими разжигались, открывали возможность для манипулирования низменными инстинктами в своих целях. И это именно власть всегда выдавала свою политику за стихийные взрывы «народных чувств», которыми дирижировала, то раздувая их, то приглушая.

Солженицын считает иначе. Он считает, что существовал и существует конфликт между русскими (вообще) и евреями (вообще), – если бы так не считал, не было бы такой книги, ни тем более такого ее названия. Он считает, что эта конфронтация длится уже двести лет и что он, миротворец, смело вступает на поле вечного боя, чтобы убедить обе стороны прекратить междоусобицу, протянуть руки друг другу. Не думаю, что я ошибся, именно так изложив его исходную позицию. Солженицын «хочет выступить неким рефери в затянувшемся историческом споре», – пишет благоговейно относящийся к его труду Виктор Лошак (Московские новости. 2002. № 50. С. 21). Яснее не скажешь: мы находимся, стало быть, на перманентном ринге, где русские и евреи дубасят друг друга, а наш рефери страстно стремится свести вечный бой к спасительной ничьей.

По-моему, сама эта исходная позиция абсолютно не соответствует реальной действительности и – более того – она глубоко оскорбительна прежде всего для русского народа. Давно уже нет никакого спора народов, его искусственно создают вконец опсихевшие «патриоты». Давно уже исчезла сама база для этого спора: юдофобия, как и любая другая фобия, осталась, конечно, и останется, но, как справедливо отмечает профессор МГУ, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН С. А. Иванов, она «имеет у нас совершенно маргинальный характер и является у среднего русского шовиниста скорее данью традиционному имиджу, нежели живым чувством» (Неприкосновенный запас. 2001. 14 ноября).

О русофобии же глубокомысленно и надрывно вещают только товарищи вполне определенного направления, будучи не в силах привести хотя бы одну цитату, подтверждающую, что еврейский народ (именно так!) дурно, неприлично, безобразно, возмутительно (найдите более сильное слово) относится к народу русскому (именно так!). Хотя бы одну…

Создавая проблему, которой в действительности давно уже нет, Солженицын всем пафосом своей книги призывает помнить, что русские есть русские, а евреи – евреи, что между ними проходит этническая и историческая граница, но вот ссориться им не нужно. Следуя этой модели, люди в любом коллективе, будь то школьный класс, институтская аудитория, воинская часть, многоэтажный дом, заводской цех или учреждение, никогда не должны забывать о своей принадлежности к разным этносам, отделять свой от нe своего, но при этом – «жить дружно». Модель – для страны, где «патриоты» яростно раздувают антисемитские настроения, – более чем взрывоопасная.

Поэтому я совершенно не в состоянии понять, о каких «двух сторонах» беспрерывно идет речь у Солженицына, кого призывает он примириться, кто кому и в какой форме должен принести оливковую ветвь мира, или, по его терминологии, протянуть руку для рукопожатия. Вот я, например, готов тут же, не медля, идти с протянутой рукой и молить со мной примириться во имя искупления коллективной еврейской вины – кого? Моего друга Никиту Кривошеина, представителя славнейшей и благороднейшей русской семьи, оставившей яркий след в отечественной истории? Или русского интеллигента Андрея Битова, с которым мы вместе уже многие годы трудимся на общем поприще – каждый в меру своих сил и возможностей? Или блистательного Геннадия Рождественского, потомственного русского музыканта, с которым мы так хорошо понимаем друг друга часами беседуя на какие угодно темы? Или Сергея Аверинцева, Анатолия Приставкииа, Евгения Поиска, Юрия Афанасьева, Евгения Евтушенко, Николая Шмелева, Юрия Черниченко? Или Вячеслава Всеволодовича Иванова? Не обратятся ли они за скорой психиатрической помощью для сошедшего с катушек коллеги вместо ответного рукопожатия? Или, может быть, пойти «с миром» к профессиональным патриотам – не смею назвать поименно (nomina sunt odiosa)? Так ведь не протянут свою в ответ, а отрубят мою. И будут по-своему правы. Но, господа, не они же – русский народ, они лишь пыжатся себя за него выдать!

Потребность в примирении – она сама по себе констатация битвы! Примирение означает состояние войны, с которым миротворец предлагает наконец покончить… Или, на худой конец, воздержаться от ее эскалации. Не является ли эта перманентная, все никак не прекращающаяся, война народов плодом воспаленного воображения?

К русскому населению нашей страны она не имеет ни малейшего отношения. Русский человек, не подстегнутый антисемитским бичом, не делал, а ныне тем паче не делает, никакой разницы между людьми по признаку крови. Тому есть тысячи свидетельств, а если тлеющяе угольки раздора и существуют, если погромщикам-провокаторам удается кого-то на что-то подбить, то долг русского интеллигента и не обделенного талантом писателя пуще всего бояться раздуть их, эти опасные угольки, превращая в «каленый клин», – лишь для того, чтобы выступить в роли «рефери» и посредника, стоящего над схваткой.

Какой же занозой миф о «клине» сидел в претенденте на эту миссию, если сподобил автора годы и годы вынашивать замысел в своей голове («Я долго откладывал эту книгу», – пишет он в предисловии к первому тому), а потом обрек на столь долговременный и столь капитальный труд! Компилятивный, вторичный, антиисторичный и все-таки – капитальный, отнявший столько лет, столько сил…

Прав, разумеется, историк и писатель, подвергший обстоятельному и спокойному разбору первый том: «Если бы (эта книга) вышла под именем другим, на нее мало кто обратил бы внимание» – неизбежный интерес к ней вызван, по его справедливому мнению, «презумпцией шедевра», туманящей взор (Резник Семен. Вместе или врозь? // Вестник. Балтимор. 2002. № 8). Но она есть – такая, какая есть, и с тем авторским именем, которое вынесено на ее обложку. И относиться к ней следует не как к священному писанию, а как к мнению очередного – в бесконечном ряду, и отнюдь не единственного, как он сам полагает, – автора, пытающегося на сей раз подавить читателя громкостью своего имени.

Особенно к месту и поразительно актуально зазвучали слова Льва Копелева из письма Солженицыну от 30 января – 5 февраля 1985 года: «ты вообразил себя единственным носителем единственной истины» (Синтаксис. Париж. 2001. № 37. С. 88).

Писатель Лев Зиновьевич Копелев, кто не знает или не помнит, – бывший друг Солженицына, под именем Рубина он выведен им в романе «В круге первом». «С Лёвой Копелевым, – сообщает Солженицын, – только к концу у нас испортились отношения, а были очень теплые, хорошие» (Московские новости. 2001. № 25. С. 9). Отчего же испортились? Цитируемое мною письмо, у нас практически не известное, ибо опубликовано по настоятельной просьбе М. Копелевой – вдовы Льва Зиновьевича, в труднодоступном и малотиражном журнале, дает ответы на этот вопрос: «ты стал обыкновенным черносотенцем, хотя и с необыкновенными претензиями» (с. 97); «любое несогласие или, упаси боже, критическое замечание ты воспринимаешь как святотатство, как посягательство на абсолютную истину, которой владеешь ты, и, разумеется, как оскорбление России, которую только ты достойно представляешь, только ты любишь» (с 98); «неужели ты не чувствуешь, какое глубочайшее презрение к русскому народу и к русской интеллигенции заключено и черносотенной сказке о жидомасонском завоевании России силами мадьярских, латышских и других «инородческих» штыков? Именно эта сказка теперь стала основой твоего «метафизического» национализма» (с. 101).

Снова скажу: моя книга не полемика с Солженицыным (куда более компетентные люди сделали и сделают это лучше, чем я); не разбор его двухтомника, полного не только ошибочных суждений, но и поразительного расхождения с реальными фактами истории (одни некорректно изложены, другие просто автором «не замечены»); не опыт создания его психологического или какого-то иного портрета. И – более того: она вообще не на ту тему, какая заявлена Солженицыным во вступлении к первому тому. И потому его имя встретится в тексте книги лишь при крайней необходимости. Однако сплошь и рядом исторические события и их трактовка у нас пересекаются, а очень многое из того, что содержится в моей книге 1994 года, я нашел и у Солженицына, но так, словно речь идет о каких-то разных событиях и разных людях. Уже одно это не дает мне права оставить без внимания его труд, сделать вид (что характерно, кстати, для нынешних смутных времен: упрек далеко не одному лишь Солженицыну), будто ее не замечаешь, будто она и не существует.

Чтобы в тексте самой книги не отвлекаться слишком уж часто от последовательного изложения событий, замечу здесь, что абсолютно ненаучным, общественно опасным, а если не выбирать выражений, обывательским является проходящее через оба тома суждение о характерных признаках «еврея вообще», создание некоего усредненного, обобщенного образа представителя злосчастного этноса. Многочисленные авторы, писавшие о сочинении «Двести лет вместе», сразу же обратили на это внимание, и, поняв, что перехватил, Солженицын счел нужным – в беседе с Виктором Лошаком – отвести от себя это справедливое обвинение: «Я в целом о нации не сужу. Я всегда различаю разные слои евреев. ‹…› По-моему, у меня суждения о нации в целом нет» (Московские новости. 2002. № 50. С. 20-21).

О русской нации, по счастью, действительно, нет. А о еврейской почему-то есть – обобщенные характеристики, которые он ей дает, будут приведены ниже. И уже одно это выводит его книгу из ряда «исследований новейшей русской истории» (см. обложку и титульный лист) и переводит ее в ряд запальчивых публицистических манифестов на избитую тему. Его книга принадлежит не перу академика А. И. Солженицына, а перу литератора А. Солженицына, на что он, как и любой автор, имеет, конечно, несомненное право. Но и у читателя есть право судить ее не по законам того жанра, который самим автором заявлен, а по законам того, к которому она реально принадлежит.

Вот и все, что я счел нужным сказать, предваряя свое сочинение, которое ни при каких условиях не смею выдать за научное исследование. Но, принимая любые возражения, которые, наверно, последуют, хотел бы увидеть их оснащенными аргументацией, источниками, достоверными фактами, а не эмоциями, продиктованными отнюдь не потребностью в объективной, нелицеприятной истине, а чем-то другим – привходящим и суетным.

Когда я говорю о возможных (и даже, видимо, неизбежных) возражениях, я, конечно, не имею в виду вой и лай «патриотов». Эти-то вольны выть и лаять сколько угодно, что, естественно, и последует – ответа им нет и не будет. Пусть беснуются в своем, редеющем, к счастью, и обреченном, кругу. Это к нам (но о них!) обращается через столетия блистательный Василий Курочкин, переложивший на русский манер великого Беранже: «Тише, тише, господа! Господин Искариотов, патриот из патриотов, приближается сюда!»