К ударам изменчивой, как погода, судьбы надо относиться толерантно, блядь. То есть снисходительно. Такая была главная идея моей речи, в которой я каялся во всех грехах — родился не в той стране, вскарабкался не на ту крышу, заснял на фотопленку не те зады, не угадал под пули; словом, случилось то, что случилось: депутата не воскресить, но из всего происшедшего надо извлечь урок. И продолжить выгодное дельце.

Мои друзья взвыли, требуя, чтобы меня лишили слово, как неоправдавшего доверие коллектива.

В вину было поставлено все: родился не графом и не в ХVII веке, характер не нордический, а холерический, рискую чужими жизнями и к тому же краснобай, каких поискать — толерантно, блядь, говоришь. Ну и так далее.

Надо сказать, что разбор послеполуденных полетов над Садовым проходил вечером. Когда все участники с нашей стороны успокоились и могли позитивно мыслить. В отличии от депутата со товарищами, которых все проблемы этой жизни мало волновали по причинам известным: фаршировка цинковым гарниром ещё никому не укрепляла здоровье. О чем я и сказал впечатлительным друзьям, столкнувшимся с первыми трудностями на пути нашего незначительного (в масштабах всей республики) вымогательства.

На такие верные слова все, точно с цепи сорвались, заявив, что со мной могут иметь дело лишь толстокожие и косматые Йехуа. Таким образом, нервный коллектив выказал мне полное недоверие и устроил обструкцию. Даже Александра подпала под общий психоз, заявив, что больше со мной не ездок, мол, опасно для приема железосодержащих фруктов. И я остался один, если не считать кота, которой обожрался мороженой трески и ему все было до большой пи()ды. Лежа на тахте, я размышлял о причинах художественной пальбы на главной столичной магистрали. Разгадав эти причины, можно было продолжить наши дальнейшие плутовские похождения. А оснований для устранения господина Жохова могло быть сколько хочешь. Недобросовестное выполнение своих депутатских обязанностей — нажал, например, не ту кнопку при поименном голосовании или не выполнил наказ избирателей по проблемам Севера. Опять же коммерческие делишки: от лоббирования отечественного автомобилестроения до продажи фальшивой водки. Дружба с братвой, перешедшей во вражду? Специфичная сексуальная ориентация? Месть супруги из города Ёпска? Угадать невозможно без оперативно-следственных действий. А какой может быть сыск, когда сыскари Сосо и Мойша удалились в неизвестном направлении, бросив меня на произвол судьбы. Небось, решили перейти на положение добропорядочных и законопослушных граждан?

Ну-ну, каждому свое, а мне отступать некуда — не люблю я, когда мне со снисхождением щерятся, мол, говнюк ты, Ванечка, и жизнь твоя вся фекальная.

Что ответить на это? Отвечаю: ни хрена, господа, жизнь моя факельная. Будет. И такая огнеметная, что вы ещё пожалеете, что сука-судьба столкнула нас на узкой дорожке в бетонированном туннеле. На этой положительной мысли я прикорнул, как горняк после трудовой вахты, и спал без сновидений и с чистой совестью.

Когда сумерки забродили по комнате и призрак прабабки Ефросиньи готовился к парадному выходу из-за кактуса, чтобы пробухтеть очередную малоприятную нотацию о правильной жизни, дверь со скрипом открылась…

— Привет, сонька, — входила Саша. — Как настроение?

— Лучше, чем у депутата, — шумно вздохнул. — Хотя неизвестно, кому больше повезло.

— Ты о чем, дурачок?

Зевая, я начал было развивать мысль, что наше тленное существование настолько утомительно, что иногда появляется сумасбродная мысль преждевременно его закончить, чтобы не маяться, как хризантема в проруби вечности. Девушка не обратила на мою пафосную бредятину никакого внимания, а, обнаружив чайник под тахтой, вновь удалилась, предупреждая, чтобы я мыслил конструктивно, поскольку вот-вот явятся наши юные следопыты. И, кажется, с хорошими новостями.

— Какие новости в десять вечера?

— Спокойно, граф. Бить канделябрами вас не будут.

Лучше бы били, решил я, когда мои неутомимые друзья-пинкертоны прибыли с новостями. Их было две — одна хорошая, а вторая требовала индивидуального подхода. Первая касалась «Победы» — новое лобовое стекло и новые колеса обошлись в копеечку и теперь я снова могу повторить молодогвардейский подвиг на городских улицах.

— А вторая какая? — рвался в новый бой.

— Вот она, Ванечка, — и Сосо кинул на тахту снимки, на которых навечно отразилась послеполуденная транспортная, мать её так, магистраль, запруженная автомобилями.

— Ай-да, Сашенька, папарацци, — удивился я. — Молодец, вижу руку мастера.

— А то, — цокнула девушка. — А больше ничего не видишь, милый мой?

— А что я должен видеть?

— Ванюха у нас только спец по мягким местам, — хихикнул Мойша Могилевский.

— Порно, — загоготал Сосо, — граф!

— Ой, я тащусь от него, — захлопала в ладоши Софочка.

Я таращился на снимки, как известное животное на новые ворота, и не понимал: в чем, собственно, дело и отчего такой восторг? Мне посоветовали открыть пошире гляделки, что я и сделал, ну и что? Тьфу ты, господи, первым не выдержал князь, вах-трах, и разложил паянс из фотографий.

— Да, — задумчиво проговорил я. — Какое напряженное движение в столице нашей родины.

— И это все?! — вскричали присутствующие.

— Нет, не все, — ответил с достоинством. — Вот этот сучий «мерсяк» меня подрезал. Помнишь, Александра?

— Мне бы и не помнить, — закатила глаза к потолку. — Орал, как недорезанный. Ты. И обзывался нехорошими словами.

— Вот этого не помню, — начал препираться. — Я за рулем, как ангел в облаках.

Все схватились за головы и заявили, что со мной невозможно иметь никакого дела, лучше давайте пить чай с кубинским ромом, есть мороженое и читать вслух Монтеня. И пока мои нетерпеливые друзья хлопотали над столом, я более внимательно рассмотрел предложенные снимки.

Помню, Александра отщелкивала дорожную картинку с малым интервалом, и на всех снимках постоянно присутствуют три автомобиля: депутатский джип, хренов «Мерседес» и хренова «Ауди».

Первая машина, как жертва, отметается, под подозрением остаются две прочие. И что из этого следует? Если депутата «вели», то нам остается выяснить, что за хозяева жизни, понимаешь, скрывается под номерами колымаг и… все слишком просто.

О чем я и заявил товарищам, которые давились кубинским ромом с мороженым и рассказывал анекдоты о Монтене.

— Наконец-то начал мыслить конструктивно, — заметил господин Могилевский, и все мои разумные доводы были разбиты, как шведы под хлеборобной Полтавой.

По мнению моих друзей, коль мы оказались свидетелями такой впечатлительной кровавой разборки и, если хотим из всего этого добиться положительного результата, то нужно плюнуть на принципы юности и провести крупномасштабные действия.

Я ответил, что все мои принципы находятся в коробке из-под ксерокса под плотным зеленым ковриком в миллион долларов, и поэтому нет необходимости проводить со мной агитационную работу. Я выражаю лишь сомнение, что путь к вышеупомянутой коробке подозрительно прост. С этими херовыми автомобильчиками.

— Это один из возможных путей, — не возражали мне, — и его надо проверить.

— Как хотите, — согласился. — Но я пойду своим путем.

— Куда? — не поняли меня.

— К острову.

Мои друзья потребовали, чтобы я прекратил говорить загадками. Пришлось признаться о своей мечте прикупить островок с кипарисами и рассказать в общих чертах о своих будущих действиях, которые были связаны с поисками «партнера» депутата по гимнастическими занятиям.

— Сначала отдай долги, — напомнил князь. — Знаю вашего брата: кипарисы-барбарисы в голове, а сами-то без штанов.

— Он в штанах, — с достоинством заметила Александра. — И я уважаю Ванечку за мечту. — И подняла стопку с янтарной жидкостью. — Так выпьем же, господа, чтобы все наши мечты…

Пришлось заглянуть в рюмашечку, хотя и дал себе зарок не злоупотреблять, когда осознал под дзыньк лобового стекла, что мы зашли (заехали) слишком далеко. Утешало лишь одно: о наших дерзких планах не знала ни одна живая душа. И поэтому можно было ещё мирно тяпнуть хмельной ромовой дряни, чтобы без проблем и билетов уплыть на райские острова, так похожие на ослепительные стеклянные облака…

И привиделось мне странное видение — будто мечта моя исполнилась: я босиком бреду по необитаемому берегу, на него наступает шумная океанская волна, а вокруг синь неба и водной стихии. Хор-р-рошо! Но мешает наслаждаться независимостью подозрительный и ломкий звук за спиной. Оглядываюсь и обнаруживаю, как мои следы на песке превращаются в бутылочное стекло и с треском рвутся на мелкие и опасные осколки. Они разметываются по всему побережью, и так, что никаких шансов…

И просыпаюсь на родных пружинах тахты. На лице сидит, слепя, солнечный заяц, похожий на североамериканского скунса, использовавшего мою пасть в качестве клозета.

С проклятиями переворачиваюсь в тень и говорю себе, что либо я мирно упиваюсь, как весь народ, либо начинаю воплощать мечту в реальность. А мечта проста: найти того, кто в знак признательности подарит Ванечке Лопухину коробку из-под ксерокса, набитую доверху ассигнационными билетами цвета летней лужайки в штате Вашингтон. Признательность — за что?

Вчера мы не только пили палящий глотку ром и пели Куба — любовь моя, но и решили действовать следующим образом: мои друзья разрабатывают автомобильную версию, а я ищу партнера по койке господина Жохова. А почему бы и нет?

— Найти один зад среди десяти миллионов — это так просто, друзья мои, — заявил я коллективу после того, как приметил возле кактуса Фиделя Кастро, забредшего, видно, к нам на огонек.

Естественно, я пригласил пламенного революционера к нашему столу. Он улыбнулся в свою знаменитую бороду, как инквизитор в ХVII веке алхимику, утверждающему, что может добыть из монаршеской мочи золото; после чего Фидель позвал меня, хама, на свой островок свободы, где ею, кажется, и не пахло. Что не имело никакого значения для человека с плохим обонянием. И я туда отправился. И что же? Ничего не помню, кроме берега, засыпанного осколками стекла… Брр! А если это сон в руку?..

Да, нельзя и некуда отступать. Надо шагать вперед и вперед. А что там, впереди?..

Я приоткрыл глаз — скрипели доски, по ним топал кот, как бегемот на водопой во время африканской засухи 1904 года. Неистерпимо хотелось пить. Пить и пить. Аш два О. Проявив недюжинную силу воли, я поднял свои обезвоженные клетки и потащил их на кухню. Там припал к трубе над ржавой раковиной и на час застопорил хозяйственную деятельность нашего клоповника.

Потом без успеха грюкнулся в дверь Александры — я снова был всеми покинут. Вот что значит — язык без костей. Что ж такого наплел, коль мои друзья разбегаются поутру? Однако уже был полдень, а я и думать не думал заниматься собственными поисками. Упав на тахту и частично на кота, я принялся глазеть в потолок, напоминающий цветом огромную таблетку c анальгетиком, снимающего головную боль. А голова моя трещала по двум причинам, то ли была отравлена хлорированной водой, то ли много думала. Я решил, что от мыслей, и это меня взбодрило.

Путь же поиска будет бесхитростен, главное, найти в записных книжках номер телефона одной сумасшедшей клакерши по имени Исидора, любительницы балета и минета. C ней я имел честь познакомиться на премьере в Большом, когда меня отправили по случаю в ложу прессы, чтобы я усладил свой взор всевозможными па на знаменитой сцене. Во время антракта я потерялся и забрел за кулисы. Там пахло скандалом, конским потом и похотью. У пыльного задника, изображающего древнегреческие развалины, молилась барышня-крестьянка. В качестве иконы выступал известный бас Пиавко с расстегнутой ширинкой. Его загримированный лик выражал сладострастие, будто под ним пели падшие ангелы. Мое появление было некстати. Как и вопрос, который был задан без злого умысла по причине того, что я не сразу вник в корневую суть происходящего. Композиция распалась — бас с проклятиями удалился готовить вокальную партию для следующего акта, а барышня-крестьянка вопила ему в спину:

— А контрамарку, козел! Нет, ты видел, — обращалась ко мне. — Пошла, жопа с трубой! Певун херов!.. Вот так они завсегда с честными девушками.

Так мы познакомились — Исидора была вхожа в театральный, простите, бомонд, и мазала каждую знаменитость и звезду таким едким говном, что даже я начинал раздражаться от запашка её слов. По первой наивности было попытался пристыдить бестию, да куда там. И странное дело, многие о ком болтуха распускала совершенно невероятные и дикие сплетни, поддерживали с ней дружеские отношения и, улыбаясь, раскланивались на фуршетах, презентациях и проч. Все объяснялось просто: для актера самое ужасное забвение. Тогда он ходячий труп. Тень из прошлого. А когда за твоей спиной комедианта светское общество со смаком обсуждает твой же роман с актрисулькой, годящейся во внучки. О, значит, жив курилка, который в штанах!

Словом, Исидора являлась, как бы тонизирующим средством против творческого запора, и поэтому пользовалась, прошу прощения, уважением и вниманием. В её уши, как в сливной бачок, попадали все последние новости из-за кулис и коек, превращаясь в милой головке в такую невероятную чепуху и вздор, что у большинства работников искусства несусветная чушь вызывала головокружение и шок. Однако скоро слушок обрастал такими конкретными подробностями, что не верить в него было преступным легкомыслием.

… Мне повезло — Исидора не удавилась на телефонном шнуре и её не прибили пирожными на приеме в честь премьерного провала во МХАТе, что в Камергерском переулке. Сначала я узнал последние новости о том, что г-н Гржжижимский набил морду г-ну Иванову-Смесяковичу, сумевшему наставить ему рога в антракте, когда госпожа Гржжижимская завернула не в ту гримуборную, а уж потом мы начали обсуждать наши проблемы.

Исидора поняла меня с полуслова: ах, голубые небеса, а сам-то, Ванюха, не поменял сексуальной, ха-ха, ориентации? Я отвечал, что нет, и готов, мол, доказать собеседнице свою половую состоятельность. После того, как она подсобит в поисках неизвестной фигуры. Какой фигуры? Пришлось коротко изложить свои похождения в качестве папарацци.

— Ах, ты, сукин котик, — хихикнула шельма. — Решил зарабатывать на слабостях человеческих?

— А что делать? — повинился.

— А мой интерес?

— Процент от сделки.

— Если что, ославлю на весь свет, — предупредила сплетница и сказала, чтобы я ждал ответа.

Через час я уже находился под зонтиком летнего кафе на Тверской. За моей спиной шумел фонтан и смеялись счастливые дети. У самодельного треножного стенда разместился уличный старичок-фотограф, похожий на грустного ослика из мультфильма.

Столица мякла асфальтом и людьми, бесцельно бредущими по нему, точно по тесту. Основатель города на гордом жеребце порывался ускакать с гранитного постамента в тень. Бесконечная автомобильная река медленно плыла по своим законам. Я сидел на неудобном пластмассовом стуле и дул газировку в ожидании делового свидания.

И, поглядывая на развезенную жарой первопрестольную, подумал, что все происходящее напоминает анекдот, правда, не очень смешной. Зачем эта суета и маета? Ради золотого тельца? И глупой мечты об острове? Как бы не поплыть к этому острову на лодочке, похожей на гроб?..

На этой оптимистической мысли появились Исидора в коротеньких шортиках и маечке и человечек с белым лицом актера.

— Ха! Папарацци, — засмеялась девица. — Ты чего вчерась хлебал? — Я признался, поправляя «Nikon». — Фи, кубинский ром! Шустриков, никогда не дуй эту гадость, будешь таким же бякой мятой.

— Я вообще не пью, — поклонился Шустриков, — кроме водочки в хрустальной рюмочке, запотевшей от холода.

Я сглотнул слюну и приподнялся со стула, выказывая всем своим видом удовольствие от встречи. После азиатских церемоний лично для нашей дамы был заказан теплый джин-с-тоником, и началась наша деловая встреча. Я передал господину Шустрикову несколько снимков с коротким комментарием. Исидора глянула на фото и заражала, как, быть может, лошадь под основателем столицы в 1147 году.

— Ванюха, классная работуха! Ха-ха! — смеялась плутовка, посасывая пойло из жестяной банки. — Рука мастера, Шустрый, а? Учись, пока Лопопухин жив и здоров.

— Я — Лопухин, — огрызнулся.

— А вот этого я видела, — указала острым ноготком, выкрашенным в цвет увядающей сирени, на депутата. — Где я видела эту жопу, а? — Наморщила лобик, как это делает обезьянка на плече уличного фотографа.

— Уже покойник, — ответил я. — Меня интересует второй.

— Лопуша, ты убийца? — хихикала.

— Как ты народная артистка России, — нашел достойный ответ.

И пока мы таким образом пикировались, господин Шустриков внимательно рассматривал картинки. Трудно было соотнести его великодушно-тускловатый облик актера с тем тухлым дельцем, благодаря которому мы, собственно, собрались под пестрым шатром кафе. Раньше такие члены общества Мельпомены занимали активную социальную позицию: партком-местком-товарищеский суд, а вечером выходили на сцену и в свете софитов произносили гениальную фразу всех времен: «Кушать подано, господа!». И что же теперь? Халява кончилась и надо выживать в условиях капиталистического рая?

— М-да? — задумался постаревший лицедей. — Странные позы, однако.

— В каком смысле? — не понял. — Позы как позы.

— Ненатуральные, молодой человек. Будто для съемки.

— Так я же это, — и осекся: что за чертовщина? Не для меня с «Nikon» устраивалась вся эта вакханалия? Тогда для кого? — А вы не ошибаетесь?

Актер пожал плечами — всякое может быть, дело житейское, и уточнил задачу, высказанную мной прежде. Потом задумался, тасуя фотографии, как игральные карты. Со стороны это выглядело мило, точно наша троица собирается резаться в подкидного дурака. В общественном месте.

— Так-с, — проговорил наконец господин Шустриков. — Что мы имеем? Мы имеем обоюдный интерес, молодой человек. Вам нужна информация, а нам финансовое обеспечение.

— Шустрик, будь проще, — вмешалась Исидора. — Тебя не понимают.

— Без Оси Трахберга не обойтись, — объяснил актер. — А ты знаешь, милочка, он не работает без оплаты своего труда. Это его принципы.

— Железные, — подтвердила сплетница.

— А кто такой этот Ося, — удивился я, — этот Трахбахберг?

— Как, ты не знаешь, кто такой Ося Трахберг? — воскликнула Исидора. Ооо! — и закатила глазки.

— Ося знает всё, — загадочно проговорил господин Шустриков. — Если хотите иметь результат, вы его будете иметь.

— Но надо платить мани-мани, Лопухин, — вмешалась его спутница.

— Сколько? — поверил в магическое неизвестное лицо.

Была названа сумма в валютном эквиваленте. Мне сделалось дурно: какие цены на рынке информации? Однако, поразмыслив под шум фонтана, понял, что самостоятельный поиск обойдется нам дороже, не считая потери времени и темпа. Я вспомнил о платежеспособном князе Сосо Мамиашвили, и наше трио под разноцветным зонтом ударило по рукам.

Вечером мой легкомысленный поступок был подвержен остракизму. Больше всех, естественно, возмущался Сосо, он бегал по комнате и утверждал, что я иду самым примитивным путем.

— Что ты имеешь ввиду, князь?

— А то, что вы, граф, путаете свой карман с чужим.

Я обиделся: не для себя стараюсь, а для всего общества.

— А деньги мои, — заметил Сосо, — но дело даже не в этом, а в итоге. Почему мы должны доверять какому-то Оси Трахбахбергу, да?

— Как, вы не знаете Трахберга? — удивился я. — Ося знает всё, и результат будет завтра.

— Завтра — это хорошо, — рассудительно заметил господин Могилевский.

— Это черт знает что, а не хорошо, — возмущался господин Мамиашвили, что это за хорошее дело, когда одни убытки? Нет, мне капитала не жалко, лохом не хочу быть!

К счастью, появились девушки Александра и София, и князь сделал широкий жест: ладно, он — платит, хотя и не верит моим сомнительным россказням и розыскам.

— А вы сами-то, — вспомнил, — что имеете?

Надо признаться, день для моих друзей был куда успешнее. Через полковника ГАИ Каблучкина и общегородской компьютер были установлены владельцы хренова «Мерседеса» и хреновой «Ауди». Первый автомобиль принадлежал господину Лиськину, известному деятелю в эстрадном шоу-бизнесе, а второй — гражданину Литвы Субайсису, гостю нашей столицы.

— И что из этого следует?

— Пока ничего, Ванечка, — ответила Александра. — Более того, господин Лиськин гуляет по Елисейским полям и возвращается только завтра.

— А Субайсис?

— Уезжает, — ответила Софочка. — Завтра. Из гостиницы «Метрополь».

— «Метрополь»?! — вскричала хором наша мужская половина, перепугав коммунальный люд за стенами.

Надо ли говорить, что решение в наших горячих головах поспело мгновенно. Оставив Софочку с котом за старшую, мы запрыгнули в «Победу» и сломя голову понеслись в отремонтированном болиде по вечерним столичным магистралям. Было такое впечатление, что мы на Т-34 прорываемся через фронт: огни рекламы мелькали за бортом, как трассирующие очереди крупнокалиберных пулеметов, прямой наводкой били фары встречного транспорта, а лица бойцов были искажены и напряжены. На ходу обсуждался план наших действий. Главное, проникнуть в малахитовой бастион отеля, а там нелегкая вывезет.

— Князь, будешь изображать турка, — предложил я.

— Почему это? — обиделся Сосо. — Я что? Похож на турка?

— Он похож на дитя Эллады, — уточнила Александра, прося, чтобы я прекратил травмировать собой психику друзей.

— Пойду я, — вмешался Мойша Могилевский и натянул на свой выразительный шнобель солнцезащитные очки. — У вас рожи проходимцев из Засрацка, исключая из списка, конечно, Александру, — и чмокнул ручку девушки, подлец.

— Как это?! — обиженно заорали я и «дитя Эллады». — У нас вовсе не такие лица, как он говорит, да, Сашенька?..

— Интеллект налицо, — засмеялась девушка.

Миха был тверд, как кремень, если мы хотим добиться результата, то следует действовать не нахрапом, а интеллигентно, используя знание других языков, кроме родной матери. И какие же он, полиглот, мать его так, знает слоганы?

— Dtynаhаjl nhаjjkаl olаkh drаtoyаuo hаj njаjаiiаklаol, мать, проговорил господин Могилевский.

Надо ли говорить, что мы потеряли дар речи. Что это значит, господи? Иврит, неучи, коротко ответствовал наш товарищ, за исключением «мать». Да, согласились мы, наша «мать» не переводится не на какие иные благородные языки мира.

Меж тем наш танк на колесах подкатил к звездному мотелю, сверкающему огнями в душном вечере, точно космический челнок на космодроме, снаряжающийся к подозрительным кольцам Сатурна. У стеклянных дверей бились наши земные, но перламутровые потаскушки.

— Вах, какие розанчики, — цокнул Сосо.

— Здесь хорошо pick up the mushroom, — задумчиво проговорил Могилевский.

— Чего?!

— Здесь, говорю, хорошо собирать грибы, — наш друг-полиглот выбирался из авто. — Саша, будь добра, проследи, чтобы эти джентельмены не делали резких движений, — и отправился прочь.

Что он имел ввиду, мы не поняли. Для нас работа прежде всего, успел крикнуть я удаляющейся фигуре, заметив, что она удивительным образом преобразилась: не тюха азиатский шлендахлендал к сияющим мраморным ступеням, а гранд иберийский, понимаешь.

— Никогда не подозревал об актерском таланте у Мойшы, — заметил спутникам.

На что получил банальный ответ: жить захочешь, через ушко проскочишь. С этим утверждением трудно было спорить. Либо мимикрируй, либо слопают с потрохами и не подавятся. Я представил нашу «Победу» пирожком, где вкусным мясным фаршем были мы.

— Ну и шутки у тебя, Ванечка, — обиделась Саша. — Я не хочу быть начинкой. Я сама кого угодно проглочу.

— А я вот бы от пирога не отказался, — замечтался Сосо. — С грибами.

— Лучше с котятами, — гнул я свою линию, вызывая новое возмущение.

— С собаками, балда, — огрызнулся князь и начал было рассказывать о специальных питомниках в КНДР, где выращивают песиков для выдающихся руководителей партии и правительства, которые жирные, как зайцы и по вкусу напоминают…

— Кто жирные? — решила уточить Александра. — Руководители партии и правительства?..

— Не… собаки, — невозмутимо ответил князь, любитель деликатеса. — А вкус у них… пальчики оближешь.

— Ну вас, живодеры, — рассердилась девушка и выказала желание покинуть наше навязчивое общество. Хотя бы на время.

Не успела. Мы увидели: из живой и вязкой массы у дверей «Метрополя» вырывается джентельмен мира Мойша Могилевский и спешит к машине. Мы испугались — что такое? И, перетрухав, были правы: наш приятель плюхнулся на сидение и приказал давить на газ.

— Куда?

— В Склиф!

— В институт Склифософского, — изумились мы, — а что такое?

— Что-что, Субайсис наш там.

— Живой?!

— Вроде бы.

— Черт подери, Мойша, — заорали мы, — объяснись толком, что с ним?!.

— Что-что? Отравился Субайсис.

— Как это? — открыли мы рты.

— Обыкновенно. Пирогом с грибами, кажется?

— С грибами? — и мы с Сосо, переглянувшись, начали неудержимо хохотать, а, может, с котятами или зайцевидными собаками?

Господин Могилевский от удивления покрутил пальцем у своего виска: в чем дело, друзья мои, вы что белены объелись? Белены-белены, гоготали мы. На это Александра передернула плечами и заявила, что мы все с большой придурью и путь наш должен лежать в клинику имени Кащенко, где, таких как мы, лечат оздоровительными электрическими разрядами, пропуская его через весь скелет: трац-трац-тра-та-тац и ты полноправный член общества, то есть идиот.

Когда мы успокоились, то узнали, что смех наш весьма неуместен, потому, что господин Субайсис очень даже плох и находится в реанимации. И у нас, заметил господин Могилевский, должен возникнуть естественный вопрос: кому нужно, чтобы тот, с кем мы мечтали о встрече, неожиданно находится на своем последнем жизненном рубеже, похожем на бруствер окопа, разделяющим оптимистические полки Жизни и рати Смерти.

— Вот только не надо красивых слов, — завопили мы на такие завитушечные слоганы полиглота. — Лучше скажи, что делать-то?

— Предлагаю навестить пациента. Как его лучшие друзья.

— С передачей, — пошутили, жестокосердечные.

— С чем?

— Ну там пирожков с опятами-котятами, можно мариновых огурчиков к водочки…

— Тьфу на вас, стервецы, — расстроился Миша, обращаясь за сочувствием к девушке. — Разве можно с такими раздолбаями иметь дело?

— Нет, нельзя, — заметила Саша. — Они таки у меня дождутся, что я их потравлю газом глубокого поражения, — и для вящей убедительности продемонстрировала нам баллончик.

Мы занервничали, как тараканы, предчувствующие скорую дустовую атаку, и со всей ответственностью заявили, что больше не будет так нескладно шутить. На этом все закончилось — мы подкатили к шлагбауму, перекрывающему путь в больничный комплекс, напоминающим сотами светящих окон преснопамятный многопалубный «Титаник».

Князь Мамиашвили протянул пятнистой охране хрустящий пропуск, вмиг открывающий все запоры и ворота в этой несложной жизни, и мы проследовали вглубь территории.

Найдя приемный покой и раздавая хрустящие пропускные квиточки всем, кто был способен нам помочь лучше ориентироваться в больничных лабиринтах, я и Сосо проникли в палату, где находился нужный нам страдальческий объект. Только на пять минут, предупредила медсестричка Соня, сделавшая вид, что верит в нашу благонадежность к больному, который лежал на койке, как на постаменте, и прибалтийским напряженным лицом был бесцветен. Капельница с золотым раствором через трубки питала ослабленный организм. Как говорится, люблю грибочки в собственном соку-с!

— Эй, — потревожил чужую руку. — Как дела? Хорошо?

— Ты ещё спроси о здоровье, — оскалился Сосо. — Зачем он нам? Труп и то лучше.

— Не действуй нам на нервы, — прошипел я, заметив, как подрагивают веки любителя мухоморов. — Эй, мы ваши друзья.

— Тр-р-уздья, — разлепил губы господин Субайсис и у него невольно получилось «груздья».

Было смешно. Князю Мамишвили и он, давясь смехом, удалился в коридор флиртовать с медсестричкой Соней. А я остался, хотя, признаться, толком не понимал зачем мы потревожили несчастного?

Дежурный врач Петренко подтвердил диагноз, а на вопрос, не может ли такого быть, что нашего друга потравили умышленно, как крысу, пожал плечами и ответил, что признаков преднамеренного отравления он не наблюдает. Крупный врач был похож на добродушного вислоусого хохла, и ему верилось. Тем не менее я сам хотел убедиться, что господин Субайсис не имеет никакого отношения к сложным и опасным проблемам, которые возникли у нас.

Вглядываясь в мутные зрачки пациента, я поинтересовался, сам ли он заказал себе ужин и не было ли рядом кого-либо? Я говорил на тарабарщине, потому что больной не понимал, что от него хотят, кроме анализов. Его полулетальное состояние и общая больничная обстановка убеждали, что мы пошли по неверной тропе в своих поисках. Господин Субайсис оказался лишь нашим случайным попутчиком. Со слабым желудком. Но теперь эта версия отработана и можно начинать новую.

Я покинул палату, оставив господина из шовинистической к нам Литвы в глубоком недоумении, что за странное посещение с бессмысленными вопросами и главное — без гостинца, а ведь так хочется после подобной тотальной потравки нежно-жареных рябчиков, анчоусов в собственном соку и соплистых устриц с простуженным шампанским!

Увы, не всегда наши мечты сбываются. Грезишь о кипучем, лопающемся пу-пу-пузырьками божественном напитке, а тебе тыкают в хайло резиновые трубки, пропуская через них вонюче-прокисший лечебный раствор. Брр!

— Ничего, — успокоил я друзей, — теперь будем знать, куда обращаться в таких случаях. Вон, Сосо подружился со всем медперсоналом.

— Это мне обошлось в круглую сумму, — огрызнулся князь. — Вычту из твоего гонорара, порнограф.

— Был бы из чего вычитать. Как бы нас не вычли из этой жизни, резонно заметил я и мы, летящие на своем автомобильном болиде по празднично-ночному городу, призадумались над тем, что такая малоутешительная перспектива вполне возможна.

И очень даже возможна, если не соблюдать первое правило в этой милой и чудной жизни: no pick up the mushroоm. Что значит: не собирать, блядь, грибы в местах опасных для жизни.

Новый день начался для меня с катастрофы — ну, это я, пожалуй, подпускаю для красного словца. Ничего страшного не случилось. Я ждал телефонного звонка от информационных источников Исидоры и поэтому бегал к аппарату, как ученая собака академика Павлова к миске с непроваренным геркулесом, получающая (это я про пса) условный сигнал и пинок в бок от естествоиспытателей. И добегался — цапнув трубку, услышал родной голос одной из бывших жен.

— Лопухин, — это была Асоль, — как тебе не стыдно? Как ты можешь жить в таких экстремальных условиях?!

— Я заплатил за три месяца вперед, — заорал в ответ. — На эту сумму можешь купить ребенку остров!

— Какой остров? — изумилась б/у супруга. — Ты что, совсем там… вместе с котом?

— А это не твое дело, родная моя?! Что хочу, то и делаю! Делаю то, что хочу!

— Это я вижу. Собственными глазами. Журналюга проклятый, — и услышал знакомую роматическую капель.

О, боже мой, что же я такое натворил, что Асоль выдвинула столь весомый аргумент, как слезы? И что же в конце концов выяснилось? Проклятье! Такое могло произойти только со мной, разгильдяем из разгильдяев.

Помнится, при последней встрече, когда я подарил дочери и её подружке Юлечке Титовой роликовые коньки, мне пришлось брякнуть бывшему тестю о будущей якобы скандальной статейки, которая вот-вот выйдет в газете «Правда». Под псевдонимом Папандопуло. И что же? Сегодня по утру открывает уважаемый Аристарх Сидорович любимую газетенку, чтобы культурно сделать вместе с ней нового дня глоток (кофе), и натыкается на статью, подписанную этим самым бесхитростным псевдонимом. Читает её самым внимательным образом, потом покрывается нездоровым свекольным цветом и, хватаясь за грудь, падает в кресло, как боец на деревянный топчан после охраны рубежов Родины. Оказывается, этот чертов спецкор ведет собственное расследование по «золоту партии» и подробно повествует, каким опасностям подвергается его персона от шантажа и угроз до откровенного мордобоя.

— Ты хочешь, чтобы тебя закатали в асфальт? — вопрошала бывшая супруга, накушавшаяся импортных киногамбургеров в ночи. — Подумай о ребенке. Как тебе не стыдно! Ты хочешь осиротить дочь! Мечтаешь об этом, да?!

— Заткнись, дура! — орал некрасиво и свое. — У тебя вместо мозгов геркулесовая каша!.. Повторяю: я живу своей жизнью. И потом — это не я! Нас двое… этих Папандопуло!.. Прекращай истерику! А папе советую не читать СМИ, и будет чувствовать себя, как Санта Клаус на Рождество!.. — И бросил трубку, чтобы тут же её поднять, услышав новый сигнал. — Асоль, не сыпь мне соль на раны. Черт бы вас всех побрал, оставите меня в покое или…

— Это таки не Асоль, молодой человек, — услышал незнакомый голос. Это Ося.

— Не знаю никакого е' Оси! — и шваркнул трубку на аппарат, чтобы глубоко задуматься и спросить себя: что ж ты, засоранец, делаешь, что ты делаешь, Мудак Иваныч этакий, делаешь-то что?!

К счастью, словесная экзекуция была прекращена — вновь раздался малиновый для уха перезвон и я услышал все тот же незнакомый голос со старческой хрипотцой:

— Это таки Ося, молодой человек. Мне бы можно господина Лопухина?

Я признался во всех грехах и облил помоями весь женский род. Мои извинения были приняты, после чего я узнал, что мой заказ выполнен и, если молодой человек таки готов его получить, то может прибыть на старое местечко, что у фонтана. Но по-новому времени от прежнего, когда я встречался с милейшими людьми: минус два часа. Я понял престарелого конспиратора и спросил, как я его узнаю?

— Я вас признаю, Иван Павлович, — усмехнулся мой невидимый собеседник. — Надеюсь, вы платежеспособны, как утверждают наши общие друзья?

— Они утверждают правильно, — проговорил с твердостью идиота. — Думаю, Осип, мы ещё потрудимся вместе на славу…

— Осип, хи-хи, — захихикал старичок. — А вы, Лопухин, веселый человек, буду рад с вами познакомиться.

Я бы тоже радовался, как ребенок роликам, когда за информационное фу-фу мне бы вручили три тысячи $. Не бог весть какая сумма, но посетить ресторацию «Метрополь» можно. Чтобы выдуть чашечку турецкого кофе. А потом поиметь орально и анально перламутровую блядь в покоях с обшивкой, напоминающей березовую рощицу в пору весеннего цветения.

Подозреваю, что подобные мысли обуревали князя Сосо Мамиашвили. Он возлежал на аэродромной софе в комнате у Софочки и делал вид, что спит, как комбайнер после трудной и трудовой вахты. Хотя от моего беспощадного ора в телефонную трубку проснулась вся столица, включая и наш коммунальный клоповник.

Присутствие любимой и любвеобильной женщины, пухленькой, как французская булка, не дало повторить товарищу все, что он думает о моих расточительных методах ведения дела. Он лишь попросил Софочку запомнить эту минуту, чтобы быть живой совестью, если я отпущенную сумму спущу в личных целях. Доверие — прежде всего, ответил я и зачем-то понюхал полученные новенькие ассигнации — у них был запах машинного масла.

После я и Александра выпили по чашки чая. Во время чаепития девушка поинтересовалась, почему я так орал, будто меня кастрировали? Вот именно, ответил я, каждый день кастрация, да, Ванечка? Секвестированный одноименной кот согласно мяукнул, мол, в самую, блядь, точку, хозяин, и утащился под пыльную тахту, чтобы в гордом одиночестве помечтать о заплесневевшей колбасе. А, возможно, все-таки и о душистой кошечке?

Я же поспешил на деловое свидание. Небесная печь ещё не раскочегарилась и было приятно гулять по прохладным улочкам старой Москвы. Незаметно для себя самого я пропитался духом этого огромного мегаполиса и, если поначалу он вызывал необъяснимую тревогу, то теперь мы прекрасно чувствовали друг друга. Будучи газетным гонцом за сенсациями, я облазил все улочки-переулочки-закоулочки и мог без проблем проникнуть на любую закрытую территорию.

Однажды я покусился на частную собственность Соединенных Штатов Америки — влез в строящийся кирпичный склеп нового посольства. Это был нетрезвый спор с коллегами в День Печати, в котором Ванюха Лопухин одержал безоговорочную победу. Я носился по крыше и вспоминал нашу матушку, а за мной бегали морские пехотинцы и кричали фак ю. Потом мы побратались и тяпнули виски с водкой на брудершафт с Джеком, Джусом, Джо и Ли Освальдом. А мои протрезвевшие коллеги прыгали за железным забором и матерились от зависти, страшась перейти государственную границу. Глупцы, они не понимали, что рубежи и пограничные столбы внутри у каждого из нас. Человек свободный не имеет границ.

Площадь встретила меня знакомым памятником основателю города, птицами мира, порхающими вокруг него, шумным фонтаном, все тем же уличным фотографом, похожим на грустного ослика из мультфильма, и кафешантаном. Я примостился на его пластмассовый стул и начал по привычке дуть из бутылки газированную водицу.

Размышляя о своих насущных делишках, требующих моральных и материальных затрат, я собственной шкурой почувствовал постороннее внимание. Трудно объяснить словами, но то, что меня, как буку, изучали сомневаться не приходилось.

Что за чертовщина? Кто посмел нарушить мое конституционное право на личную жизнь? Скучающим взором обвел площадь — ничего подозрительного: ковыляют детишки у фонтана, пенсионеры на лавочках изучают политическую обстановку в стране и мире с помощью отечественных дзын-дзе-бао, уличный старичок-фотограф щелкает влюбленную провинциальную парочку и через час они отхватят на веки вечные счастливое мгновение из своей молодой жизни.

Уверен, мне ничего не угрожает; в крайнем случае, галопом вниз по Тверской, зажимая карман с доллярами. Скорее дело в другом: пытаются понять на сколько я платежеспособный и честный малый.

Я вздохнул — что за времена, никакой веры человеку. И, закинув ногу на ногу, расслабился, как медуза на солнце, показывая всем своим видом, что готов для конструктивного диалога.

Это принесло успех. На меня упала тень и я с ленцой поднял глаза, чтобы повторить историческую фразу, мол, какая сволочь застилает от меня светило. И проглотил от удивления язык, когда услышал знакомый старческий с хрипотцой голосок:

— Присяду-ка я, молодой человек. В ногах правды нетуть. Приустал таки, — и на соседний стул опустился уличный фотограф, так похожий на грустного ослика. С оливковыми зрачками, вобравшим в себя всю мировую печаль.

— Здрастье, — глупо проговорил я. — Вы Ося?

— А вы Иван свет Павлович, — добродушно улыбнулся старичок и кивнул на мой «Nikon». — Вижу, мы с вами, Ваня, одного поля ягоды? Можно полюбопытствовать?

— Пожалуйста, — снял фотоаппарат. — Вроде талисмана.

— Добрая машинка, добрая, — вертел «Nikon» в своих руках. — А у меня уникальная «Русь». Из такой вождя всего мирового пролетариата… Не желаете полюбопытствовать?

Я вздохнул — черт-те чем приходится заниматься, но уважил старость и прогулялся до фонтана. Фотоаппарат и вправду был древним, из красного дерева, с потертым малиновым плюшем. Сколько судеб отпечаталось в его объективе, ей-ей… И с этой мыслью вернулся под зонтик. Старый мастер цокал языком и вертел «Nikon», как ребенок новую игрушку.

— Ох, умеют поганцы ладить, — вернул фотоаппарат. — Так, о чем мы это, молодой человек?

— О наших общих интересах.

— Да-да, — пошлепал пастернаковскими губами господин Трахберг. Снимки презабавные. Очень, — и пронзил взглядом, точно шилом. — Но должен предупредить: с огнем играете, милейший Иван Павлович.

— Кстати, — не выдержал я. — Откуда вам мое отчество?..

— А мы все знаем, Ваня, — захихикал, вновь превращаясь в дружелюбного старичка.

— Мы — это кто?

— Мафия, мой юный друг, мафия, которой нет и которая повсюду, — развел руками, как чудодей, желающий, чтобы я лицезрел местную «коза ностра».

— Ладно, дед, — обиделся я. — Ври, да не завирайся. Ты такой мафиози, как я, — кивнул на памятник, — Юрий свет Долгорукий. У меня свой интерес, у тебя — свой. У монумента свой. Какие могут быть проблемы?

— Ох, молодежь-молодежь, — опечалился мой собеседник. — Голый расчет…

— … и такие же жопы, — уточнил я.

— Эх, где вы, души прекрасные порывы, — продекламировал старый папарацци. — Нету, — развел руками. — Попрошу денежки, молодой человек, — и приоткрыл ладошку, как окошко в казенном доме, что на улице «Матросская тишина».

— А где информация?

— Вы мне не доверяете? — изумился старичок. — Не верить Оси Трахбергу? Какие нравы, ай-яя, какой континент? Куда мы катимся, хотел бы таки я знать?

— В светлое завтра, — твердо ответил. — Если, конечно, мы до него доживем.

В конце концов был найден консенсус, мать его, гнусного, так. Мне идет часть информации — я отдаю часть суммы, мне ещё кусочек информации — и я кус в стариковские кусалки, ну и так далее. Пока стороны не окажутся при своих интересах.

Надо признаться, что дедушка русской фотографии сработал добросовестно — в моих руках оказалась подробная биографическая справка на некого господина Берековского: когда и где родился, как учился в школе, какое высшее учебное заведение закончил и в каком году, состоял ли в КПСС, был-не был, привлекался или нет, на ком женился, какого любовника и как имеет по вторникам, а какой имеет его по четвергам; а также родные детишки, любимые увлечения, грешки и слабости, членство в одной из партии демократического толка. И еще: трудится наш герой на банковской ниве. Генеральным директором коммерческого банка «Дельта» (название условное), его тело постоянно охраняется шестью головорезами. По тайному списку входит в десятку самых богатых людей республики. Жаден, скрытен, хитер и любит пение певчих птичек. Ко всему прилагается домашний адрес и номера телефонов.

— Да, — задумался я. — Такого на арапа не возьмешь.

— Это ваши проблемы, Иван милейший Павлович, — поднимался старый папарацци из-за столика. — Повторяю: играете с огнем, можно подсмалить бейцала, мой юный друг. — Отмахнул ручкой на прощание. — Будет интерес, шарите через известных вам людей…

Мы раскланялись и старенький уличный фотограф похендыкал к своему рабочему месту. Вместе с капиталом, на который можно было прикупить дачный участок в Барвихе (4 га) и выращивать там длинноствольные огурцы да морозостойкие помидоры, чтобы после их полного полового созревания употреблять для здоровой и правильной пищи, укрепляющей сердечную мышцу.

Эх, и почему я такой честный малый, вручил бы дедку два доллара, ему бы хватило до конца его полнокровного существования. Нет, нельзя рисковать по такой безделице. Думаю, коль мы пришли за помощью в мир нам незнакомый и скрытый от глаз обывателя, то лучше не нарушать его законы. Хотя, как известно, у нас все законы, что дышло, куда Царь-батюшка, хмельны очи, повернет, туда и вышло.

Мы живем по своим законам, вот правда жизни нашего чудного народца. Такую он иногда вывернет душевную азиатскую потребность, что вся ухоженная и чистенькая пруссачья Европа от испуга пустит стыдливый пук.

И это правильно. Что можно ожидать от первой в мире страны по всевозможным мыслимым и немыслимым экспериментам? Мы первые везде — по морозам, нефти, лесу, водки, политическим партиям, государственной порнографии, кровопусканию и всеобщему распи()дяйству.

У нас взрываются атомные электростанции, уходят камнем в холодную бездну океанские секретные субмарины с ядерной начинкой, дотла сжигаются в газовом пламени пассажирские поезда, постоянно проводятся народные игры по обмену карманной наличности, знаменитый балет «Лебединое озеро» П.И. Чайковского демонстрируют по ТВ исключительно в дни путчей, национальный позор показывают всему миру, чтобы тот воочию убедился в меткости и боевой готовности гвардейских танковых соединений, и так далее.

Словом, все народы мира и Европы, пока слегка потравленные нашим мирным атомом, затаив дыхание, с напряжением ждут, что ещё им преподнесет уму непостижимое наше азиатское раздолбайство. И они, безусловно, правы в своем жалком, мещанском геце, то бишь страхе. Мы — страна неожиданных, иногда самых нелепых и диких событий с точки зрения цивилизованного бюргера, жизнь которого размерена, как дорожная разметка на скоростном бетонном бане Бонн-Кельн, как теплое пиво по утрам, как скунсовый шнапс по вечерам и добропорядочная, плановая эякуляция по выходным дням. Скучно живете, господа.

То-то у нас — то ли бунт зреет, то ли дымок гражданской войны вьется, то ли выборы, которые хуже смерти, то ли Пушкинская культурная декада на целый год по Высшему соизволению… Как тут не вспомнить великие строки: «И все тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах… И рад бежать, да некуда!.. Ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.»

Вот что касается меня, то совесть моя чиста, как слеза младенца. Повторяю для тех, кто ещё не потерял веру в принципы демократического, блядь, централизма и справедливости. Я и мои друзья вынуждены жить в предлагаемых условиях. Мы водимся по законам этого жестокого мира, мы бы их отменили, да у нас нет народных мандатов на это. Мандаты у других, кто вполне удобно приткнулся ракушкой к днищу нашего современного лайнера, идущего полным ходом к своей закономерной гибели. И выбор у нас мал: либо глотать пирожки с пустыми обещаниями и делать вид, что ими сыт, либо воплощать свою мечту в явь…

На этой мысли я поднялся с ненадежного стула и прежде, чем продолжить прогулку, оглянулся на фонтан, близ которого нес свою трудовую вахту Ося Трахберг. Фонтан-то был и дети ковыляли вокруг него, ловя искусственный бриз ладошками, были пенсионеры, одурманенные солнцем и последними новостями с политических фронтов, а вот уличный старый папарацци отсутствовал.

А был ли дедушка, спросил я себя и похлопал по карману. К сожалению, был: вместо кредитоспособных ассигнаций имелась бумага, пустая для несведущего. Опытный конспиратор действовал отлично: лучше провалиться сквозь землю, чем покоится в ней в качестве брикета.

Вздохнув по причине бренности нашего бытия, я побрел вниз по Тверской. Васильковая мгла висела над Манежной площадью, развороченной до основания, как брюшина безнадежного больного. Что за наказание: у нас всякий государственный член мечтает оставить о себе память. В памяти народной. Такой вот, прошу прощения, менталитет. Сначала ударно строят, потом таким же образом взрывают, затем вновь воздвигают, чтобы с энтузиазмом стереть в известковую пыль, потом опять… и так до бесконечности.

Какая-то беспредельная порнография духа, которую понять человеку со стороны невозможно.

Скоро я обнаружил себя у знакомого здания. Ба! Преступник явился на место преступления? Улица была заставлена автомобильным стадом. В дубовых дверях Думы замечалось столпотворение — у депутатов выдался обеденный перерыв и каждый из них, видимо, торопился скушать заслуженно отработанную кремлевскую сосиску. У кареты «скорой помощи» суетилась бригада в белых халатах. Боже, какое несчастье; кажется один из народных слуг занеможил, обожрамши. И случился с ним крепкий, как наш амбарный замок, запор.

Непроходимость — она, сука, не признает депутатского иммунитета или кремлевской неприкосновенности. Ей все равно в каких кишках организоваться бамбуковой пробкой. И вот везут в ЦКБ несчастного кремлевского мечтателя, синюшного такого, точно он не рупор, к примеру, дум царевых, а опечаленная, бритая, куриная тушка из USA, вырванная горячими ветрами дружбы из глубокой заморозки времен Великой депрессии (1929–1932 гг.).

Эскулапы Центральной клинической больницы, безусловно, специалисты отличные, если зарежут, то с профессиональными улыбками и качественно. То есть навсегда. Однако иногда и они теряются перед всевельможным пациентом. С импортной курой в жопе, образно выражаясь. Такого касторкой не ублажишь. А пилюли? Что пилюли? Химия, от неё известно, что синее. И, кажется, все пациент готов к отходу в мир иной, поскольку отказался от отечественного «ноу-хау», которым пользовались ещё в эпоху Золотой орды, когда заостренный дрын использовали в качестве самого надежного лекарственного средства. Но тут, как небесная Божья благодать, — указ по всея Руси великой: а назначить придворного, понимаешь, трубадура послом на Мавританию, или там в Тель-Авив, или к черту на кулички. От такого отечественного благословения и радости кремлевский пациент выпуливает бамбуковую пробку, как пулю, в лоб пассивной медицине и, дрепеща, улетает служить на теплые во всех отношениях острова. Хор-р-рошо!

Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. Островов для всех желающих покинуть родную сторонку не хватит. Проще всего сбежать от нужд собственного народа. А кто будет живодерские реформы для него проводить? (Понятно, что реформы называю условно.) Кто будет заниматься проблемами первоначального накопления капитала? Понимаю, трудно и опасно. Ничего не спасает — ни бронированные автомобили, ни такие же бронированные затылки, ни бронежилеты, ни двери из танковой стали № 1999-бис и прочие приятные, но иллюзорные атрибуты защиты. Какая-нибудь пчелка калибром 5, 45 мм прожжужит у вашего ушка, сочно спрыснутого поутру «Star-1» из г. Парижа и вот вы уже стартуете в незнакомое…

Что душа упасла — на тот свет понесла. То есть, как говорит наш находчивый и привычным к неожиданным уборкам, то бишь похоронам, народцем: все, пи()дец! А народ наш знает своих героев и что говорить в тех или иных случаях. И вот уже опечаленные друзья счастливчика (ах, какая легкая смерть!) провожают взглядами ореховую скорлупу гроба в свежевырытую щель земной коры. И уезжают на поминки в трудных размышлениях: кто следующий? В неуютный шарик.

Может, поэтому у нас нет прорыва в светлое будущее для всего общества? Каждый занят только своими проблемами. Как выжить, отстреливая конкурентов морально, так и физически.

Нет, в нашем случае, по возможности, никакой пальбы на улицах, никаких тротиловых шашечек под днище автомобилей, никаких грязных угроз, будем действовать интеллигентно и с улыбкой, если, конечно, её не сотрут раньше времени. Нам, дилетантам.

Мое возвращение в клоповник было кстати. Потому что друзья, решив, что меня лишили не только выданной суммы, но и головы, садились за праздничный стол с бутылкой доброго вина «Улыбка», чтобы помянуть мою грешную душу добрым словом.

Больше всех переживал князь Сосо Мамиашвили, хотя понятно о чем он более всего волновался. Мой приход вызвал удивление, точно я не ко времени вернулся из потустороннего похода.

— Ну, вы, блин, даете, — обиделся я, плюхнувшись на кота. — Я жизнью рисковал, а вы тут, — и цапнул бутылку. — Предлагаю вести здоровый образ жизни!

И шутки ради взмахнул стеклянной гранатой. В сторону открытого окна. И неудачно. Для присутствующих в комнате. Но счастливо для хануриков, сидящих в позах роденовских Мыслителей у взрыхленной клумбы. Они приняли бутылку, как дар от НЛО, и возмущенные вопли Сосо оставили без внимания. Потом гневные взоры товарищей по общему делу оборотились на меня. Я извлек прикупленную в трудах справку и доложил им об успешных итогах.

— Вах, и это все?! — возмутился князь. — За эту филькину грамоту… Я бы лучше с Сосочкой, в смысле Софочкой, на Багамы, да, дорогая?

— Да, — согласилась та, облизываясь. — Я никогда не была тама.

— И никогда не будете, — огрызнулся. — С таким корыстным подходом.

— А что нам дает эта информация? — господин Могилевский был сдержан в чувствах, однако тоже плохо вникал в суть проблемы. — Что нам дает любовь господина Берековского к певчим птичкам?

— Да, — поддержала его Александра. — Я тоже люблю птичек, и что?

— Но он ещё кое-что любит, друзья мои, — напомнил я.

— И все-таки мелкий шантаж, — поморщился Миха. — От чего ушли, к тому и пришли. Успех, как видно, налицо.

— Никакого жопного шантажа, — и обрисовал рукой круг в воздухе. Господин банкир нам нужен для более глубокого познания наших реалий.

— Чего?

И я объяснил свою точку зрения на происходящие события. На мой взгляд, между покойным депутатом Жоховым и ныне здравствующим господином Берековским существовала не только любовная интрижка. Был какой-то общий интерес. Конечно же, материального толка. Депутат и банкир в одном флаконе — это, согласитесь, гремучая смесь. Думаю, кто-то сознательно встряхнул этот флакон и мы имеем то, что имеем.

— А что мы имеем? — вмешался Сосо. — Один труп и много убытков.

— Лишите его слова, — потребовал у друзей, — он мешает мне думать.

— Вах, он думает. Только вот чем?..

— Сам такой, — находчиво отвечал я.

После такой неоригинальной пикировки мы обсудили план наших дальнейших действия. Я и Александра разрабатываем версию о том, что банкир Берековский жулик и подлец, а, следовательно, занимается темными делишками, о которых желательно бы знать нам. Для будущей доверительной беседы с директором «Дельта» — банком, широко известному нашему вкладчику своими крупными процентными ставками.

Остальные же начинают проверять на благонадежность господина Лиськина, популярного шоу-бизнесмена, любителя проводить грандиозные эстрадные представления на стадионах страны (для быдла) и в ночных столичных клубах (для рафинированных сексуальных меньшинств).

— А у него алиби, — вспомнил объективный Мойша.

— Алиби только у покойников, — строго заметил и позволил себе развить мысль о том, что впредь никакого доверия. Никому, даже самому себе.

— Ну это ты, брат, зарапортовался, — ответили мои товарищи. — Имей совесть, сукин ты кот. Как жить, если не верить самому себе?

Я повинился, мол, знаете мою слабость говорить красиво, однако убедительная просьба действовать без накладок и, по возможности, удачно. Меня подняли на смех — без накладок, говоришь, да ты, Ёхан Палыч, первый закрутишь такую спираль, что после с ней всем миром не совладать; лучше уж помолчи и подумай о душе, порнограф скверный, из-за которого, кстати, нет никому удобной жизни. На этом мы закончили наши разговоры и трезво пообедали жареной картошечкой с овощным салатом, выпили разжиженного молочка, и поспешили выполнять планы народа по выявлению паразитирующих кровопийцев на его трудовом теле.

Эх, Лопухин, будь проще, слышу голоса, бери «Калаш» и вперед на приступ банковских цитаделей, накромсай гадов кучу. Увы, не могу. Сначала врага надо узнать в лицо, а уже потом… Такова правда жизни, господа. От неё никуда. А правда у нас, как известно, уныла и безрадостна, и похожа на бухгалтерскую отчетность, где дебет сходится с кредитом. Вот никто не хочет заниматься честным расчетом, а все время норовит приукрасить действительность. Этим занимается весь наш современный, извините, истеблишмент: от политиков до деятелей, понимааешь, искусства. Вроде дали право говорить свободно, ан нет — или гордое антарктическое безмолвие, или неприкрытая ложь. А чтобы народ знал, что не так все ху… во в обновленной республике, буквально каждый день проводятся фестивали, презентации и легкие фур-фур-фуршетики. Для общепитовского жора.

О, какой бомонд?! Какие люди?! Какие знакомые и выразительные рожи?! Кто это, граждане? Ах, это наша гребаная (читать слово без двух первых буковок) интеллигенция. Да-да, политика, наука, театр, кино! На любой вкус и выбор, хотя все одном зловонном флаконе «Красная Москва».

На окраинах империи войны, а высокосветская статс-дама, похожая габаритами на боцмана со шхуны «Star», вякает в микрофон о мире. И вся светская параша ей аплодирует, чтобы затем с чувством выполненного долга пожирать паюсную икру и салат, блядь, оливье. В неограниченном количестве. Уверенно считая, что смысл жизни заключается именно в приеме этого дармового харча.

Жрите-жрите, господа, давитесь, услаждайте себя иллюзиями, все равно ваша конечная остановка — выгребная яма вечности. И поэтому прежде, чем загнать в свой пломбированный хавальник кусок территории золотого прииска или нефтегазового месторождений, или лесных угодий, подумайте о своем пищеварительном тракте. Умирать от заворота кишок не страшно. Страшно жить. В постоянном страхе.

А то, что господин Берековский опасался за свою шкуру было заметно невооруженным глазом. За двое суток, которые мы с Александрой посвятили этому субъекту, следя за каждым его шагом, убедили нас: мы на правильном пути. И наши подозрения верны.

Господин Берековский был малый упитанный, небольшого росточка, да неукротимой энергии. Как и все недомерки, он постоянно доказывал миру свою состоятельность. С помощью своего верного друга «Nikon» я отщелкал пленку и мы имели возможность на фото подробно видеть рыль противника. Трапецивидная челюсть была, точно у опереточного щелкунчика, а маленькие глаза блистали злостью, как у взбесившейся цацы — это, напомню, такая порода собак.

— Типичный расхититель социалистической собственности, — заявил Мойша Могилевский, — у такого вырвать кусок будет непросто.

— А мы не ищем легких путей, — отвечал я, и мы с Сашей уезжали продолжать изучения современных нравов, меняя «Победу» на «Вольво» и наоборот, чтобы никто не догадался. Из охраны стоянки огромного монстровидного здания из стекла, бетона и мрамора, простершегося на целый городской квартал. В одном из его этажей и находился офис банка «Дельта» с рабочим кабинетом директора.

На кладбище мы не торопились и поэтому вели аккуратное наружное наблюдение. Господин банкир передвигался по городу на трех автомобилях — на «Мерседесе» и двух джипах с телохранителями. Зрелище было дивным для случайных прохожих: появляется гражданин росточком метр с кепкой, а вокруг него квадратные люди с такими суровыми взглядами, что возникает единственное желание уступить им место на общественном клозете.

Уважал и любил себя господин Берековский, теша себя надеждой, что возможная пуля снайпера первым делом уткнется в его биологических защитников. Умник, он не знал, что, когда цвиркает смерть, то в такой ситуации все равны и даже хранителям его тела хочется жить. Думаю, он прекрасно это понимал, да был вынужден жить по законам времени, когда количество головорезов соответствовало статусу охраняемой ими персоны.

На третий день мы все-таки отправились на кладбище. На своей старушке «Победе». Нет, поначалу мы покатили вслед за чужими авто, рассчитывая, что поездка будет, как и прежде, недолгой и в центре города. Но — проклятье, когда кортеж направился в сторону области, я обнаружил, что бензобак пуст, как и моя беспамятная жопа. По этому поводу Александра заметила, что мне нельзя доверить ровным счетом ничего, даже кормление рыбок пираний.

— А при чем тут пираньи?! — взбеленился, выруливая на станцию техобслуживания, — у меня кот и они его сожрут!..

— Стоп! — закричала девушка, и вовремя: наш танк накатывал на «Вольво», заглатывающей бензиновую порцию.

— Ба! — завопил, узнав редакционную машину и её водителя. — Вася! Какими судьбами?

— О! Ванёк! — он тоже обрадовался, держа «пистолет» у горловины бензобака. — Хороша зверюга, — кивнул на «Победу», заговорщически подмигнув. — Частным извозом промышляешь?

— Вася, это любовь, — отвечал. — А ты какими судьбами?

— Да, на кладбище Кунцевское тяну. Щусь приказал, — пожал плечами. Какого-то депутягу замочили… Ты чего, Ванюха? Во, гулена-шалена!..

Взвизгнув от радости, прыгнул на три вершка; от чувств облазал родного шоферюгу и кинулся платить за нефтепродукт. Как сам не догадался господину Берековскому по статусу полагается присутствовать на похоронах товарища по общему делу. И любви. Вот почему он так был опечален сегодня поутру. Но с букетом алых роз. А мы-то решили, что направляется на день рождения к юному любовнику Ермакову, о котором мы узнали из аналитической справочке, предоставленной нам честным гражданином О. Трахбергом. Ан нет совсем даже наоборот. Ну и хорошо; в том смысле, конечно, что благодаря случаю мы не потеряли объект.

Прибыв к месту горького события, я и моя спутница обнаружили, что депутат пользовался большой любовью и уважением со стороны оставшихся жить коллег и друзей. Стоянка была забита современными колымагами и создавалось впечатление, что мы прибыли на загородный авторынок. Властолюбивая публика в темных костюмах от Валентино тянулась вдоль кирпичной стены к воротам. В глубине кладбищенского парка фальшивил оркестр радио и телевидения. Хлопотали бригады ТВ и как бы независимые журналисты. Многих я знал и многие знали меня. С постными лицами, соответствующим печальному событию, мы приветствовали друг друга.

Я познакомил Александру с журналюгами, известными своими криминальными расследованиями, и это произвело на неё должное впечатление. Более того, меня любовно обхлопывали, как старое стеганное одеяло, извлеченное из комода летним деньком, и спрашивали о делах. Я отвечал, что помаленьку папараццию. Меня не понимали, а после вникали и добродушно посмеивались.

Повстречался мне и Костька Славич, примерный мальчик нашего «потока», мы с ним когда-то дружили и любили пить пиво у памятника первому журналисту России Михайло Ломоносову, потом наши пути-дорожки разошлись. У моего приятеля был папа, занимающий высокий пост в Агенстве печати и новости, куда он и пристроил чадо. На хлебное местечко. С поездками в страны дальнего, как сейчас говорят, зарубежья. А я остался, чтобы быть свидетелем всех наших исторических катаклизмов. Каждому, как говорится, свой гардероб. И что теперь?

— Там смертельная скука, — ответил Костька Славич. — Ребята, даже не представляете, как они живут? Как в пластмассовом ведре…

— А у нас смертельные забавы, — и мы отправились освещать непосредственное действо, происходящее у свежей могилы.

Что бы там не говорили, а все похороны похожи. Во всяком случае, принцип один: живые прощаются с нарумяненной куклой, говоря о ней только прочувствованные и хорошие слова; потом по традиции закидывают могильную яму горстями холодного суглинка… смотрят, как хекающие гробокопатели обкультуривают могилку, закладывая её венками и цветами; и скоро перед взором как бы огорченной публики предстает веселенький шалашик с трепыхающимися от ветра атласными ленточками.

Усопший депутатик в гробовой лодке интересовал меня меньше всех. С такими не поговоришь по душам, а вот с оставшимися…

Господин Берековский тоже произнес короткую речь, из которой следовало, что святее его товарища и друга нет на этой грешной земле. С этим никто не спорил, даже я, хотя имел полное моральное право утверждать обратное.

Публика была, повторяю, самая высокопоставленная: замечались знакомые по ТВ лица тех, кто нес тяжелое и ответственное бремя, служа демократическому, понимаешь, народовластию. Среди них я заметил господина Щусева, который считал своим гражданским долгом посетить такое мероприятие. Тусовка — она и между гранитных плит с крестами это самое.

Я хотел было подойти к нему и предложить скандальный материалец с фото, да передумал: не дай Бог, хватит моего бывшего руководителя сердечный удар и… Нет, пусть живет, как живет, и мучается.

Наконец во всю мощь оркестр грянул «Прощание славянки», и живые поняли, что пора возвращаться к своим проблемам, которых выше крыше. И ещё выше. Многие торопились и поэтому, не выдержав толчеи, перепрыгивали через могилы. Божьи старушки на паперти неистово крестились, отпуская грехи, по причине удивительной платежеспособности грешников.

— Ну и что дальше, граф? — спросила Саша, когда мы медленно покатили в общей автомобильной колонне. — Так и будем, как собачий хвост?

— Туда торопишься? — кивнул на кирпичную стену кладбища, бесконечно тянувшуюся за боковым стеклом. — Что-что, а покормить фауну всегда успеем, ам-ам…

— Прекрати.

— Терпи. Бог терпел и нам велел.

— И долго терпеть, иерей?

Я выматерился. Про себя. Если хочешь провалить дело, возьми в долю женщину. Не успеешь будущий доход подсчитать, как тебя уже ведут в расход. Пришлось прочитать спутнице лекцию о вредной привычке торопиться под кладбищенские лютики. Зачем? Жизнь прекрасна, и прожить её надо с удовольствием, как это делает наш подопечный.

— Он живет, а мы подсматриваем, — морщилась Александра, — какое фи-фи.

— Мы ищем пути-дорожки к его бизнесу, — сказал я. — Найдем и тоже будем жить.

— А если он честный, как папа римский?

— У нас и папа римский брал бы взятки борзыми щенками, — отрезал. Лучше подумай, кто бы нам помог информацией?

— О папе римском?

— И о папе римском тоже.

Не понимаю, как этой девушке удалось стать активным участником нашего криминального образа жизни? Проклятые грозы в койке, и теперь ничего нельзя сделать. Дурная примета, когда дама на корабле, но ещё хуже, когда задает под руку вопросы, на которые трудно ответить…

Вечером выяснилось, что мы имеем дело не только с пошлым лавочником, но и возвышенным, блядь, меломаном — господин Берековский отправился в… концертный зал имени П.И. Чайковского. С очередным букетом алых роз. Создавалось такое впечатление, что он выращивает эти бутончике в каком-то своем южном дендрарии.

Когда машины банкира остановились у знакомого зала с колоннадами и я понял, что нас ждет Шестой концерт И.С. Баха, то заметно занервничал.

— Проведем хороший вечерок, — не поняла Александра. — А в чем дело, папарацци?

Помявшись, поведал в лицах трагикомическую историю, случившуюся в мою студенческую бытность.

Учился на нашем «потоке» по творческому обмену некто Хулио из солнечной Иберии, сын одного из деятелей коммунистической партии. Тогда существовала подобная практика: пока отцы гнили в казематах за свои убеждения, их дети получали интернациональную помощь в полном объеме гуманитарных наук. Был Хулио толстеньким и волосатым, как обезьяна в тропиках, но и был очень мил, весел и умел находить общий язык с противоположным полом. То есть обладал таким любвеобилием, что мы ему в подметки не годились со своей пролеткультовской простотой. И вот однажды он решил обаять девушку по имени Стелла. И была та Стелла необыкновенной фригидной стервочкой и меломанкой. К тому же блюла свою девичью честь, как коммунист партбилет. И по этому поводу вышел не слишком благородный спор между мной и Хулио.

Да-да, было и такое в моей биографии. Я решил попросту заработать сто баксов и пустил слух, что Хулио окажется жидок против нашей забронированной комсомолки, любительницы Баха, но никак ни траха. Естественно, слушок достиг ушей нашего интернационального товарища и он, как истинный любитель траха, но никак ни Баха, поспешил ко мне, чтобы ударить по рукам. И мы ударили при всем честном народе. Тут же возникли новые ставки: многие надеялись на непреклонность соотечественницы, а многие верили в горячий темперамент испанского сеньора. А срок исполнения всех желаний был оговорен в неделю. Шесть дней и пять ночей наш Хулио бился с неприступной крепостью. И все тщетно — ни слова, ни цветы, ни пение народных иберийских шансонет у двери члена ВЛКСМ не смогли тронуть его (в смысле, ее) бессердечного сердечка. Наконец кто-то догадался дать гранду добрый совет — пригласить недотрогу в концертный зал П.И. Чайковского на программу классической музыки, посвященной ХХ съезду работников рыбного хозяйства. Отчаявшийся Хулио решился на этот шаг. И о чудо — милая, но мужественная девушка с благодарностью приняла приглашение.

Надо ли говорить, что академические стены дрогнули от подозрительного наплыва студенчества, любителей тараньки, которое жаждало зрелища. И оно его получило.

Во-первых, Хулио убил всю заинтересованную публику своим фраком, это было великолепное платье особенно на джинсово-потертом фоне. Потом — букет великолепных роз в двадцать один бутончик. У недоверчивой Стеллы от такого внимания голова пошла кругом, как, впрочем, и у всех её подружек, успевших познать Хулио и его секретное оружие в штанах.

Ну хорошо. Походила влюбленная парочка по фойе, не обращая внимания на нищее и голодное студенчество. Как говорится, все с нетерпением ждали пьяно, форто, сольфеджио, сопрано и так далее. От такой нервной обстановки многие бегали в буфет, чтобы промочить горло и сделать новые ставки. Кто на Хулио, а кто на Людвига ван Бетховена.

Наконец публику приглашают в зал. Приятный такой, прохладный. С портретами осноположников фуг и гамм. Сцена опять же с белым, как пароход, роялем. Словом, красиво. Сели в плюшивые кресла. Стеллочка по сторонам ах-ах, как божественно! Si-si, думает свое Хулио, после концертной программы ты не так, пташка моя, заахаешь, чтобы провалиться мне на месте; ну, такую вставлю фугу — в гамму!..

Тут вытанцовывает на сцену дамочка, похожая на одряхлевшего тушканчика, и скверным голосом сообщает:

— Бр-р-рамс, минор с мажором, без альта, виолончели и скрипки. Рояль.

И удаляется, точно ей пришпилили ягодицы английской булавкой. Брамс, так Брамс-епамс, какая разница, думает свое Хулио, выдержу испытание, а там заслуженная награда.

В это время на сцене появляется пузанчик по фамилии Писин. Во фраке. И с бабочкой. И очень похожий на Хулио. Да-да, всему студенчеству показалось, что это он, наш любвеобильный синьор, на подмостках. Что за чертовщина?! Нет, вроде сидит. В партере и обществе приятном. А пузанчик поклонился и плюх за рояль. Обмер, как перед вечностью. И — бац-бац-бац! Ручками по клавишам. Как белым, так и черным. Туда-сюда — сюда-туда. Живенько так. Мрак. В смысле, повальный звуковой перетрах, от коего у Хулио мурашки по спине забегали в такт гаммам. Мука — не музыка. Ко всему манерная стервочка опускает свою голову в кудряшках на его плечо и повторяет с чувственным предыханием:

— Ах, как божественно!

И чувствует Хулио к своему ужасу, как его фуга поднимается, точно штык в руках бойца-антифашиста. В полный рост. Во взятых напрокат портках. Все выше и выше. Пришлось несчастному программкой свое бесчинство прикрыть.

Кое-как первый акт этой музыкальной фиесты нашим интернациональным другом был вынесен. Больше всего раздражало, что на сцену выходила тушканчикообразная тетка с напоминанием о том, что будет исполняться. Только к гаммам привыкнешь — все, конец номера и в полной тишине цокает этот вертлявый зверек, чтобы визгливым голосом сообщить:

— Гендель. Адажио без сопрано.

Понятно, что часть молодой публики и Хулио притомились от такого садистского развлечения, и почувствовали глубокое облегчение, когда эта самая тушкан-мадам объявила:

— Ант-р-р-ракт, засранцы!..

О какое счастье! И все мы (с Хулио впереди) ринулись в буфет, чтобы восстановить баланс и гармонию в ослабленных организмах.

И случилось то, что должно было случиться. Я угостил товарища рюмочкой коньяка, он — меня. Он — меня, я — его. Я — его, он — меня. И так далее. Тут дают первый звонок, мол, засранцы второй раз, по своим местам.

— Только не в эту пыточную музыкальную шкатулку, — сказал я Хулио. Готов признать свое поражение, будем считать, что поимел ты Стеллу, а вот слабо выйти на сцену и сбацать испанскую народную мурку.

— Не слабо, — отвечает товарищ, — и очень, ик, даже не слабо. Мурка моя любимая песнь.

Ударили по рукам. Кто был рядом, тут же сладил новые ставки. Дальнейший ход событий был полукриминален. Мы пробрались в служебное помещение, нашли гримуборную маэстро Писина. Придвинули к двери шкаф, подвернувшийся кстати, и пошли на визгливый голос чучундры, объявляющей очередной цирковой номер. Публика (ее большинство) кашляла и переговаривалась в ожидании маэстро. Тот задерживался — гению можно все. Что такое пять минут паузы перед вечностью? Наконец — вот он! Однако что такое, почему мастер так потемнел обликом и шаг его весьма нетрезв? Не обращая внимание на волнение в зале, маэстро меж тем хлопнулся на табурет, как в лужу, обмер перед тенями великих и… рявкнула такая мурка, что у публики волосы встали дыбом. Дама-тушканчик хлопнулась в обморок, выпав из-за кулис на сцену. С публикой (ее большинством) сделался столбняк. И пока общество находилось в глубокой депрессии, проклятый гаер сбацал малинка-калинка, раскинулось море широкое, королева красоты, ленка-енька, буги-вуги.

Я же держал оборону у двери, но оказался слаб перед нарядом милиции с автоматическим оружием. Получив прикладом удар по ребрам, укатился под рояль. Где и помогал Хулио, цепляясь за ножки инструмента и утверждая ором, что он поданный ОАЭ. Si-si, ик, поддерживал меня товарищ. Отряд правопорядка вынужден был таскать бесценный музыкальный инструмент по сцене вместе с заявителями, пока не выяснилось, что они самым хамским образом клевещут. На дружеские Объединенные Арабские Эмираты. Словом, случился свинский, гадский и возмутительный скандал.

— Врешь ты все, Ванечка, — смеялась Александра. — Такого не может быть?

— Было же, — потрогал ребра.

— И что Стелла? Осталась старой девой?

— Отдалась Хулио. Когда женила его на себе. И уехали они в солнечную Иберию, а я остался, — вздохнул. — И занимаюсь черт знает чем.

— Это точно, — проговорила спутница. — И я вместе с тобой.

— Значит, завтра идем на овощную базу? — пошутил.

— После того, как… — решительно открыла дверцу автомобиля. Надеюсь, тебя, родной, не потянет на сцену. По старой памяти.

— Не. Разве только в буфет.

И мы, посмеиваясь, отправились повышать свой культурный уровень в области классического музона. Билеты в кассе отсутствовали, но были в руках хлипкого меломана с ужимками клакера. По фойе гуляла светская публика, готовая к приему духовной пищи. Господин Берековский находился в хорошем расположении духа и рядом с дамами постбальзаковского возраста, на дряблых выях коих сияли бриллиантовые колье. Два телохранителя банкира изо всех сил старались придать своим бандитским физиям осмысленность. Это у них получалось, когда, очевидно, вспоминали счастливое детство.

Моя спутница чувствовала себя, как рыба в воде, лучше не сказать. Раскланялась с тремя нафталинными старушками, участницами крестьянского восстания 1861 года, поприветствовала взмахом руки театрального критика с напудренным лицом, защебетала с бесполыми подружками…

Я почувствовал себя чужим на этом искрящемся празднике жизни и отправился в известное местечко, где легко восстанавливался душевный баланс. Рюмка коньяка — и мир расцветает над тобой, как шелковый парашютик над любителем воздушных ям.

Эх-ма, хорошо летать под свободным небесным куполом, единственное, что огорчает — это приближающаяся панцирная твердь, о которую очень даже можно крепко ебзнуться всем своим слабым скелетом. Не напоминает ли этот казус всю нашу жизнь. Мы рождаемся в мир с радостной верой в бессмертие, и живем, пунцовея и наливаясь жизненной силой, не подозревая, что совсем скоро наступит унылая пора увядания… Брр!

Лучше об этом не думать, и я пропускаю ещё одну рюмашечку для оптимизма. Ничего, живы будем, не помрем. Полетаем ещё под куполом шапито, если представить, что мы все участники циркового представления.

Третий звонок призвал меня подняться, чтобы выступить с отдельной развлекательной программой? А почему бы и нет, ха-ха? Жаль, что Хулио в своей Иберии, мы бы повторили свой уникальный номер. Эх, какие отчаянные молодцы гибнут в женских вулканических жерлах. Держись, Хулио, я, ик, с тобой! И легким пританцовывающим шагом выпал из буфета.

О, что такое, господа? В полупустом фойе наблюдалась производственная суета телохранителей, они окружили восторженно-праздничную, галдящую группку; и среди прелестных женских головок я к своему удивлению…

— Эй, Александра, — сделал шаг и наткнулся на преграду, а точнее на спину телохранителя, похожую на Великую Китайскую Стену. — В чем дело, товарищ? — возмутился.

— Тихо стоять, — процедила ВКС.

— Чего стоять-то, мне туда надо?

— Минуточку.

От возмущения я потерял дар речи. Ничего себе — у нас свобода передвижения или её уже отменили постановлением очередного обдолбанного от большого ума правительства?

Пока я бунтовал у ВКС, щебечущая группка женсостава последовала в директорскую ложу. Мои попытки присоединиться к прелестницам оказались тщетными. Я обозвал телохранителей популярными парнокопытными, что не произвело на них никакого впечатления, и отправился в зал, откуда доносились инициативные гаммы. Плюхнувшись в кресло последнего ряда, я с обходительной настойчивостью вырвал театральный бинокль из рук невыразительной меломанки и с его помощью нашел господина Берековского, сидящего перед сценой с экзальтированным видом, потом перевел окуляры на директорскую ложу — там цвел дамский цветник. Я начал было рассматривать живые, блядь, орхидеи, да пришедшая в себя любительница сольфеджио уцепилась в бинокль, как цаца в отполированную кость, и мне пришлось уступить… Я всегда уступаю женщинам в их критические дни.

Делать нечего и под звуковую капель фортепьяно я забылся в легкой коньячной полудреме. И причудилось мне, что сижу вместе с милой Сашенькой в знаменитой мраморной едальни-херальни «Метрополя», где бушует стихия ресторанно-кофейного празднества. По залу плавают воздушные шары, пенится шампанское, лоснятся щеки…

— Великая жратва, — морщится любимая, одетая в строгий и деловой костюм с гибкой бриллиантовой брошкой, похожей на знак $, в петличке.

— Как говорится, по барабану и палочки, — примирительно замечаю. Люди отдыхают.

— Отдыхают, — хекает. — Зачем мы здесь?

— Ты же хотела быть, как все, — и смотрю на сцену: столб света ниспадает на белый рояль. — Помнишь анекдот? «Хорошее местечко попалось на концерте в филармонии? Нет, там нет хороших мест — отовсюду слышится музыка.»

Александра хотела ответить, но её опередил торжествующий вопль публики:

— Великий Хулио! Ху! Ху! Хулио! — скандировали истерические дамы, хлопая в ладоши.

К роялю спешил импульсивный, толстенький и родной для меня Хулио. Ба, дружище, хотел я его поприветствовать, но испанский синьор, расправив фалды фрака, сел за рояль. Наступила благоговейная тишина. И грянула мурка. Публика взвизгнула от счастья. Я пожал плечами — как быстро, однако, меняются вкусы.

Потом звучит последний аккорд и маэстро, сдержанно поклонившись, удаляется за кулисы. Я успеваю заметить на его потном лице младенческую улыбку. Кому улыбается великий Хулио — ни мне ли? Не выдержав, признаюсь спутнице, что знаю его. С самой лучшей стороны.

— Да? — радуется Александра. — Я тоже хочу с великим Хулио познакомиться.

— Я бы не советовал. Любвеобилен, как донхуан. Ты не устоишь, и я буду вынужден ломать ему пальчики… Хрусть-хрусть…

— Нет-нет, устою.

— Ой, смотри, девка, — вздыхаю, — все вы обещаете. Кто слишком высоко взял, тот не закончит песню.

— Ну, Ванечка…

И мы идем за кулисы. Нас встречает привычный мир балагана, непостоянства, декламаций и актерского нахальства. Мелькают оголенные тела девушек варьете. Курит старая клоунская чета. На декорациях спит художник с обиженным лицом непризнанного гения. Капризничает кастрированный тенор. Меня все знают и радостно приветствуют:

— А, папарацци! Щелкни фотку, порнограф! Ха-ха!

Я отмахиваюсь — мы к великому Хулио. Где этот сукин сын, надеюсь, встретит нас без своих неожиданностей? Это как повезет, хихикают актеры, кажись, у него кто-то есть? Но я настойчиво стучу в дверь гримуборной.

— Кого там дьявол принес? — слышу знакомый голос интернационального товарища. — Я занят, у меня люди, мама-миа!

— Открывай, Хулио, — рычу. — Это я — Ванечка, старый твой дружак! Вспомни нашу мурку?

— Не может быть? Ваньо? — и дверь распахивается: на пороге мой друг в атласно-театральном халате, опоясанном карминным кушаком с торчащим из-под него огромным револьвером. — О, si-si, Лопухин! Какими судьбами? — И мы обнимаемся. — О, какая девушка, Ваньо? И какая у неё прелестная брошка, как $.

— Это Александра, — и вижу у стола, закиданного алыми розами, господина Берековского с двумя телохранителями. — Прости, мы не одни?

— Ааа, — восторженно кричит Хулио. — Познакомься, подлец из подлецов. Из немцев, небось? Всем говорит, что честный человек, а мне предлагает коробку из-под бумаги для ксерокса. И четыреста пятьдесят шесть миллионов в ней! Рубликами! А, каков кучерявый черт!

— Авансом, — лепечет господин Берековский.

— А за что? — интересуюсь.

— Чтобы я лоббировал, понимаешь, его интересы перед одной уважаемой гражданкой нашего Отечества. Не выйдет, милейший, и не надейся, — вырывает из-под кушака револьвер. — Попрошу вон из помещения!

— Меня не так поняли, великий Хулио, — лебезит господин директор банка, пятясь с телохранителями к двери. — Я хотел как лучше.

— А получилось как всегда, — смеется гаер и предлагает. — Сашенька, не желаете огреть сие недоразумение по репке. — И оружие уже в девичьих руках. — Не бойтесь, мадонна моя. Револьвер пуляет гнилыми яблоками — изобретение меломана, хи-хи.

— Я не боюсь, — говорит нерешительно Александра, целясь в живот неприятеля. — А вдруг промахнусь?

— Ничего! На счет три, — хлопает в ладоши мой импозантный товарищ. Раз! Два! Три!..

Девушка нажимает на курок и… шквал аплодисментов рвет меня из сновидения. Проклятие? Где это я?! Что со мной?

Ах, да — культурная музыкальная программа и я в ней, как фрачный пингвин под жарким барбарисом. Ага, вся та же неутомимая мадам объявляет антракт. Замечательно, можно перевести дух и пойти в буфет. Увы, моя мечта не осуществилась — я увидел, как господин Берековский устремился из зала с букетом алых роз. Куда это, гражданин? А второе отделение?

Разумеется, чтобы утолить свое нездоровое любопытство, я ринулся вслед за поклонником высоких муз. И что же? Успеваю заметить — директор с пылающим факельным букетом исчезает в дверях ложи, охраняемой телохранителями. Ничего себе: алые розы — розы любви, уткнулся я в спины ВКС.

— Эй, господа вертухаи, там моя жена, — потребовал к себе внимания.

— И чего?

— Пригласите.

— Отдыхай, — передернули лицевые мускулы и сделали угрожающий шаг.

Я умнее ничего не придумал, как, отступая, привел в боевое состояние «Nikon». Телохранители насторожились, считая, видно, что они не фотогеничны. И неизвестно, чем бы закончилось наше противостояние, да из ложи предстали представительницы высшего света и среди них была Александра. С таким растрепанным видом, будто она присутствовала на спиритическом сеансе и увидела воочию бледный дух Иоганна Себастьяна. Сделав мне незаметный знак, она вышла вон из фойе. Что случилось? Кажется, наш музыкальный вечер прерывается на самом интересном месте?

На улице уже вовсю фланировала сумеречная сирень, и мы имели возможность свободно сидеть в салоне старой «Победы» и уточнять наши действия.

Первым моим вопросом, естественно, был вопрос о женском клубе, который неожиданно организовался в директорской ложе? Что за дамы света и полусвета, так надежно охраняемые.

— Ванечка, — сочувственно проговорила Александра. — Я отвечу, если ты будешь держать язык за зубами.

— Обещаю, — клацнул челюстью.

— Почему-то я тебе не верю, родной?

— Саша, как тебе не стыдно, — обиделся. — Мы в одной лодке…

— … в одной койке, — уточнила и ответила все-таки на мой вопрос.

Буду банален, у меня перехватило дыхание — мама родная, не может быть? Вот это полеты во сне и наяву? Какие взбрыки судьбы? Надо же предупреждать, милая моя; знал бы, не задавал свои дурацкие вопросы.

Почему так занервничал? А дело в том, что стерва-судьба преподнесла нам сюрприз в лице дочери одного из высших политических и государственных деятелей, решившей по случаю усладить слух классическими музыкальными произведениями. Впрочем, что тут удивительного? Живые все люди, имеющие свои слабости и пристрастия. Занимательно другое: наш пройдоха Берековский прекрасно был осведомлен о посещении дамы Д. (в целях конспирации будем так называть героиню данного эпизода) концертного зала. И проник в директорскую ложу с одной целью — конфиденциально переговорить с особой, к мнению которой прислушивается сам отец родной.

— Да? — задумался. — Сон в руку.

— Ты о чем, Ванечка?

— Не обращай внимания, — отмахнувшись, удивился: сама-то Александра откуда знает Д.; неужели воспитывались в одном партийном детсадике?

— Какая разница, — не пожелала отвечать. — Там все друг друга хорошо знают.

— Где это там?

— Там, — кивнула на сумеречные небеса, освещенные рекламными огнями.

— Хм, кажется, мы влипли, — проговорил я. — По самые уши.

— Ты о чем?

— Если Берековский имеет подходы к твоей подружке…

— … приятельницы, — уточнила.

— … то нам прямая дорога на овощехранилище. Фасовать морковь.

— Думаю, ты, лапуша, заблуждаешься, — засмеялась. — Плохо знаешь нравы высшего света, как и банкир. Больше, чем уверена, будет ему отворот-поворот, да пинок…

— Хотелось бы в это верить, — задумался я. — А нельзя ли узнать у твоей приятельницы, что от нее…

— Ваня! — прервала. — Научись свои проблемы решать сам. — И посмотрела, точно этимолог на гусеничный кокон; во всяком случае, я почувствовал себя неуютно под этим просветительским и взыскательным взглядом.

— Понял вас, — обиделся. — И это правильно: не будем ждать милости у неба, — и утопил кнопки на телефончике. — Алле! Сосо, что там у вас?

Ничего интересно, кацо, последовал ответ, господин Лиськин занимается своим шоу-бизнесом и в ус не дует. Сейчас находится в казино «Подкова» и транжирит капитал на зеленом сукне игрового стола.

— Он ещё вас не узнает, друзья мои?

— Вроде нет.

— Можете заканчивать развлекательную программу, князь. Встречаемся у кактуса.

— А что случилось, граф?

— Ничего, — признался. — Просто пора менять тактику и стратегию.

— Чего менять? — не поняли меня.

— Жизнь, — отрезал, — свою и чужую.

Когда закончил переговоры, моя спутница заметила, что ей не нравится мое воинственно-истерическое настроение. Подобные делишки надо обтяпывать с холодной головой. Я взорвался: ситуация неподвижна, как антарктические льды с белыми голодными медведями и научно-исследовательскими станциями «Мир», выступающими полпредами советской полярной науки. Моя ошибка в том, что я надеялся с помощью наружного наблюдения «зацепить» подозреваемых персон. И что? Ровным счетом ничего. Кроме одного — я узнал, с какими великосветскими особами дружит моя спутница.

— Дурачок, это нельзя назвать дружбой, — повторила Александра. Так… товарищи…

— Мне бы такого товарища…

— … в койку, — усмехнулась девушка.

— Вот только не надо этого… цинизма, понимаешь, — зарапортовался.

— О, боже, Ванечка, — захохотала Саша. — От тебя ли я слышу такие слова?

Неизвестно, чем бы закончился наш спор о дружбе и любви между мальчиками и девочками, да неожиданно появился господин Берековский. С букетом роз, который он от всего сердца запихал в урну. Я глянул на Александру, она — на меня: ба, какие страсти! Вот тебе, товарищ, и алые розы — розы любви.

Заметно расстроенный банкир плюхнулся в свой бронированный лимузин, и я понял, что нас ждут интересные события. Быть может. И не ошибся. Хотя ещё чуть-чуть и я бы некрасиво лопухнулся, убравшись восвояси. А так — полет по вечерним проспектам и площадям, трассирующие залпы за лобовым стеклом, напряженное и посему постаревшее лицо моей спутницы, нервные переговоры по телефону с группой князя Мамиашвили и наконец… есть!

Ё мое! Что и требовалось доказать! Казино «Подкова». Ведь нутром чувствовал связь между господами бизнесменами. И вот она, связь, материализуется.

Лимузин и джип банковского дома «Дельта» паркуются на стоянке, и господин Берековский окружении своих головотяпных телохранителей шествует в учреждение нового культурного отдыха. Не ожидает ли его там плановая встреча с гражданином Лиськиным? Конечно же, ожидает.

Правда, нельзя сказать, что встретились сердечные друзья. Если судить по их напряженным лицам… Кажется, между сторонами существует распря? Дорого бы отдал, чтобы узнать её причину? Увы, мы не были готовы к подобной встречи на высшем уровне и слонялись по культурному центру, как продувшиеся в пух и прах клиенты. А господа коммерсанты уединились в спецзону, куда прорваться даже с огнеметом наперевес не представлялось возможным.

— Господа, делайте свои ставки, — требовал голос крупье. — Ставки сделаны, господа.

Вот именно — как можно так играть, Ваня, не имея ни одной фишки в руках? Даже у князя Мамиашвили они в наличии — он отважно под визг любимой Софочки запускает их на черное и красное и чувствует себя прекрасно. А у стойки бара находятся Александра с господином Могилевским и с безразличным видом отравляют организм кофе.

— Привет, — говорю я им. И бармену, похожему улыбкой на жителя Крайнего Севера. — Человек, водки.

— Нету-с.

— А что есть?

— Коктейль «Тайфун».

— Давай его, любезный, — вздыхаю и спрашиваю у друзей. — Как дела?

— Хреново, как понимаю, — отвечает Александра с обольстительной улыбкой.

— А что ты предлагаешь, командир? — проявляет интерес к создавшейся ситуации Мойша.

— Продраться по воздуховоду и подслушать, — и получаю удлиненный стакан с лимонной жидкостью, где плавают ломтики ананаса. — Это что, человек?

— «Тайфун», однако, — отвечает бармен.

— Ты кто? Ёхын Палыч?

— Я — нанаец, однако.

— Ванечка, что пристал, как банный лист, — вмешивается Саша. — Отдыхай самостоятельно.

— Сейчас затайфуню и вперед на приступ, — вытащив из стакана тростинку, заглатываю обжигающую жидкость. — Крепка, как бронь танка!

— Не советую, — говорит девушка.

— Что? Пить?

— Идти на приступ.

— Почему?

— Уши потеряешь, родной. Вместе с репкой. И потом: нет здесь воздуховода.

— Жаль, — вздыхаю. — Я бы пополз. Даже в позе Трендэленбурга.

— В какой позе, милый?

— Миха, объясни, — прошу товарища и направляюсь к столу, где в рулетке галопирует шарик судьбы.

Что наша жизнь, сказал классик, игра. И был прав. Почему большинство из нас, находясь в трезвом здравии, пытается испытать свою судьбу, дуясь в азартные игры. Трудно объяснить. Наверно, такова природа нашего труженика, уверенного, что госпожа Удача отметит только его, халифа на вечность.

— Господа, делайте свои ставки, — с педантичностью идиота повторял пухленький крупье, работая своей лопаткой, как добросовестный горняк в забое.

Глотая тропический «Тайфун», я внимательно следил за шариком, который метался в круглой лунке с цифирью. Культурная публика с обреченным вниманием следила за его сумбурным ходом. Мои друзья Сосо и Софочка, кажется, побеждали — пизанские башенки из цветных фишек возвышались под их мелькающими локотками. Неожиданно я почувствовал беглое прикосновение к плечу. Что такое?! Кто мешает отдыхать мне, недоверчивому Ёхану Палычу? Оглянулся и увидел деву — она была юна и прелестна.

— Ты кто? — спросил я.

— Я твоя удача, — улыбнулась дива.

— Что за е' шутки?

— Отнюдь, граф Лопухин. Сделайте ставку на цифру 23, и все будет хорошо.

— Сомневаюсь я.

— Не сомневайся, умник, делай, что говорю.

— А почему на 23?

— Не задавай глупых вопросов, козел.

— Ну смотри, девка, ежели что, я тебя в позу Трендэленбурга…

— Делай ставку, Ёхан, блядский, Палыч!

И я сделал. Никто не успел и глазом моргнуть, особенно князь Сосо Мамиашвили, из-под локотка коего я вырвал самую высокую пизанскую башенку из фишек и плюхнул её на зеленое сукно стола. На цифру 23. Когда мой друг понял, что в мановение ока потерял основную часть своего состояния, то пообещал сквозь зубы, что секвистирует мне яйца. А шарик между тем уже прыгал в загоне рулетки. Секунда — точно вечность. И наконец — плюмп-ц: 23!

— Есть! — полоумно заорал я и, словно от моего вопля относительная тишина ночного клуба лопнула уличным свинцовым тяжелым взрывом.

На автостоянках панически запели сигналы тревоги. Где-то со звоном обваливались стеклянные водопады. Публика нервно поднялась из-за столов. Из воздуха, окрашенного далеким пламенем, возник тучный распорядитель, отмахивающий ручками:

— Господа! Небольшое недоразумение! Какие времена, сами знаете. Ничего страшного, господа. Продолжаем игру и культурный отдых.

— Вот именно! — поддержал я его с необыкновенной горячностью. Двадцать три! Плати по счетчику, пупсик, и не думай о секундах свысока!

— В чем дело? — поинтересовался распорядитель у задумчивого крупье.

— Вот — 23 плюхнуло, — продолжал свою реквизиционную политику. — Так, господа? У меня свидетели. А тут — взрыв. А игра продолжается, так?

— Я свидетельница! — взвизгнула Софочка и хотела вцепиться зубами в нижнюю часть распорядителя.

Тот успел отвернуться и, поморщившись, сделал знак крупье — плати, сука неискусная. Сосо Мамиашвили изменился лицом, когда под его локотки лопатка подгребла фишки в количестве несчетном. Я пнул его под бок: а ты боялся, князь, сейчас мы с тобой… И почувствовал на плече беглое и знакомое прикосновение — а, мадемуазель Удача?

— Какая цифирь, дорогуша? — поинтересовался. — Испугалась, чай, позы…

— Догадайтесь, что взорвали, — остановил меня напряженный голос Александры. — И что вы тут ждете? Или мы делом занимаемся, или…

— О, а где она, Удача?.. — оглянулся. — Черт! Что происходит?

— Ванечка, совсем плохой?

— Банкира подняли в воздух, что ли?

— Его джип, — последовал ответ. — Вы как хотите, а мы с Мишей уезжаем из этого вертепа.

— Не будем испытывать судьбу, — согласился князь, кидая фишки в карманы пиджака, как зряшную мелочь. — Славненько погуляли, теперь можно и отдохнуть.

— Э-э, а поменять, — заволновался я. — Все так славненько, что мне сейчас будет дурно.

— Пить меньше надо, граф, — и Сосо удалился в кассу. Вместе с Софочкой, выступающей в качестве телохранительницы.

Я плюнул от огорчения на зазевавшегося крупье и отправился за Александрой. Вон из вертепа, как она выразилась. Не знаю, мне здесь понравилось. Тропический «Тайфун», прелестное видение с цифрой «23» на минетных губах, шарик в лузе с такой же цифирью… и взрыв именно в ту секунду, когда шарик прекратил свой бег.

Бог мой, что это значит, протрезвел я. Что за потусторонняя чертовщина?.. Мистика… Я невольно перевел взгляд с утонченных ножек спутницы на часы: 23 часа 04 минуты. Ну надо же — то ли нелепая случайность, то ли?.. Да у нас алиби, как у папы римского перед прихожанками. Ничего не понимаю?

На стоянке веселеньким пламенем догорал развороченный остов танкового джипа. У ограды томились зеваки, они же висели на балконах и в открытых окнах. Непосредственные участники азартных игр поспешно разъезжались в ночь на своем уцелевшем транспорте. Никто не хотел давать свидетельских показаний государству.

Я порадовался тому, что догадался оставить «Победу» в противоположной сторонке от машин банка «Дельта». Как знал, что быть такому зажигательному раздраю. Интересно, что же произошло между господами бизнесменами, пока я отдыхал по полной программе? Скорее всего, уговор не состоялся и в доказательство своих серьезных намерений шоу-бой Лиськин развлек мирную публику неурочным фейерверком во славу нарождающейся в муках новой демократической республики. Как говорится, виват, Россия! И это правильно праздник всегда должен быть. И чем больше празднований, тем счастливее и веселее жизнь. У организаторов этих беспредельных торжеств.

После столь романтического и пламенного завершения трудного дня ни у одного из нас не возникло желания проследить за господином банкиром, равно как и за его решительным оппонентом. А то, что между ними приключилась горячая полемика — не было никакого сомнения. Мою версию показательной экзекуции подтвердили все. И решив, что на сегодня достаточно эмоциональных зарядов, могущих перейди в тротиловые, мы поспешили в свой любимый и надежный коммунальный клоповник. Что может быть милее старых кирпичных стен, способных выдержать ракетный удар «Шилок». И «Тайфунов» (которые не коктейли) тоже.

Следующий денек затеялся продолжением минувшего. Таким же странным и невнятным. Когда я выпытал у Мамиашвили сумму, с Божьей помощью вынесенную нами из подвалов казино, то крепко задумался. Моя мечта прикупить островок 6x6 кв. м. вполне могла осуществиться. О чем я и поведал друзьям. Меня подняли на смех — родина напружается из последних сил для реформаторского радикального рывка, а я радею о личном благосостоянии. Нехорошо, товарищ, где ваша патриотическая сознательность?

— И потом, друзья мои, — выступил князь, — как думаем выступать против гангстеров? С голыми руками? Или с газовым пистолетом. Одним на всех? Или с агрегатом нашего папарацци?

— Какой ты агрегат имеешь ввиду? — вылез я.

— Мы лишаем тебя слова, — поспешил Мойша и полностью согласился с предыдущим оратором, задавшего риторические вопросы. — Да, надо вооружаться. До зубов.

И что же? Софочка пожелала владеть пулеметом «Максим»: буду, сказала, как Анка. Будущая экономистка видела себя с американским винчестером М16, господин Могилевский грезил об отечественной базуке «Муха», а я попросил самую мощную пушку, в смысле пистолет, чтобы ка-а-ак жахнуть.

— Все понятно, — улыбнулся Сосо, как врач-психиатр. — Детишки думают, что все это игрушки. Стрельнуть просто, да труп может обзавестись в кустах.

— А ты не пугай, — возмутились все. — Сам-то не боишься?

— Нет.

— Такой бесстрашный, да?

— Опытный, да, — ответил наш товарищ; и на очередной вопрос: откуда такой опыт, дал исчерпывающую информацию — был телохранителем у господина Гамсахурдиа и с боями выходил из окружения, когда его хозяина решили свергнуть по приказу тоталитарной Москвы.

— Ничего себе, кацо, фруктовый бизнес, — восхитился я.

— И фруктовый бизнес тоже, — многозначительно проговорил Сосо. Постараюсь выполнить ваши пожелания, друзья мои, но в пределах моей компетенции, — и ушел, такой таинственный и мужественный. Вместе с Софочкой, защищающей его с тыла.

А мы остались размышлять о дальнейших своих полукриминальных действиях. Итак, нами получены прямые доказательства творческой связи между банковским делом и шоу-бизнесом. Некий общий интерес заставил двух господ провести вечеринку за коктейлем «Тайфун». И вместо того, чтобы делать ставки на зеленом поле игрового стола…

— А если джип подорвали не по приказу шоумена? — задумался Миха Могилевский. — Откуда такая уверенность, Палыч?

— Тогда кто? — удивился я и снова начал доказывать свою теорию возникновения рукотворной огненной стихии у «Подковы»: допустим, господин Берековский имел определенные обязательства перед господином Лиськиным; чтобы их выполнить, он обратился с покорной просьбой к державной особе Д., пытаясь обаять ту букетом роз, однако столь хитроумный ход расстроился по причинам нам неизвестным, и за свою неповоротливость банковскому тузу пришлось платить неустойку.

— Хорошо излагаешь, собака, — заметил Мойша. — А если это стечение обстоятельств?

— Что?

— Все.

— Если бы ты видел, как банкир пихал букет в урну.

— И что это доказывает?

— Ничего не доказывает. Тебе, тупому! — не выдержал я. — А мне доказывает все.

— Что все?

— Я его убью! — заорал я. — И мне за это ничего не будет!

Девушка Саша повисла на моих руках. Кот стрельнул на шкаф, взбив пыльное облачко. А господин Могилевский заметил, что более дилетантского отношения к делу он ещё не встречал.

— Ах, он не встречал, — возмущался я, — так отправляйся в свою Малайзию и делай бизнес на скандинавках, которые наши хохлушки, да-да, и продавай их оптом и в розницу американским морским пехотинцам.

— Ванечка, ты бредишь, — засмеялась Александра.

— Отнюдь, это правда, — был тверд я, как Павлик Морозов перед лицом ЧК.

На такие мои откровения Мойша невозмутимо пожал плечами и ответил, что все наоборот: он выдавал скандинавок за хохлушек и продавал их порциями, как галушки, новому украинскому флоту, прибывшему в Малайзию с дружеским визитом.

— Чего? — вытянулся лицом.

— Ну и раздолбаи вы, мальчики, — отмахнулась Александра, — может, хватит хреновиной заниматься?

— А чем заниматься?

— Я бы сказала, — ответила девушка, — да воспитание не позволяет, — и удалилась прочь; наверно, чтобы не мешать нам лучше думать?

Спору нет, будущая экономистка была права — мы не торопились, хотя какой может быть спех, когда любая оплошность…

Слишком уж высока ставка, чтобы торопиться поставить фишку своей планиды на сукно стола, за которым скалится старушка Смерть и, как крупье, сгребает косой чужие жизни.

— Ты чего, Лопухин? — прервали мое высокопарное видение.

— А что, Миха?

— Будто сидишь на собственных поминках.

Вот именно, промолчал я, если мы и дальше так будем бултыхаться в проруби нашей бесконечной жизни, то подобная малоутешительная перспектива вполне возможна. Мы плетемся за событиями, а не воздействуем на них. Вот в чем ошибка.

— Не пора ли нам принять более активное участие в историческом разделе сладкого пирога. А, дорогой друг?

— Давно пора, — буркнул Могилевский, обидевшийся, должно быть, за мои откровения по поводу прибыльного бизнеса в далекой, теплой и манговой Малайзии.

— А не войти ли нам в клетку с тигром? — предложил я.

— Куда войти?

— В банк. И взять интервью у господина Берековского. По вопросу, скажем, кредитования по программе «Аграрная России». Кажется, есть такая программа?

— Программа есть, а овоща на плечах у тебя, Ванечка, нет.

— Почему?

— В качестве кого будешь выступать? Спецкора журнала «Голубое счастье»?

— А что? Нашему банкиру эта тема близка. И даже очень близка и знакома.

— Не усложняй, — поморщился Могилевский. — У тебя же миллион приятелей во всех СМИ?

— Ба, Ёхан Палыч! — хлопнул себя по лбу, вызвав тем самым депрессивный скок у кота, доверчиво вернувшегося со шкафа под мои ноги. — Конечно же! Есть такой Костька Славич. Наш человек. Правда, малость такой… Пай-мальчик, да мы его отрихтуем.

Найдя записную книжку, похожую на пиццу, оставленную привередой на столе привозного заведения, я кинулся в коридор к телефону. (Сотовый унесла Сашенька, чтобы, очевидно, поговорить с подругами о последних новостях моды.)

У аппарата мирно шепелявила старушка Марфа Максимовна о ценах на пшенку и серебряную форель. Сообщив бабульке, что проценщица Фаина Фуиновна плюнула в её супчик ядовитой слюной, я поимел возможность накрутить диск. И удачно — мой приятель бодрствовал в редакции, как солдат на передовой. Не вдаваясь в подробности, я изложил суть проблемы.

— Можно, конечно, — задумался Костька. — Вопрос в другом: захочет ли оказать нам честь господин Берековский?

— А почему бы и нет? — горячился. — Навешай ему лапшы. Ты умеешь это делать хорошо.

— Что умею делать? — обиделся коллега. — Кто уж лапшу вешает, так это ты, Ванька.

— Речь не об этом, родной. Прости, если, что не так, — повинился. Услади слух гада. Папу попроси…

— Ничего не обещаю…

— Спасибо, родина не забудет твоего подвига.

— Иди ты к черту!

— Пошел, — и радостно кинул трубку, предчувствуя удачу.

И услышал, как на кухне разворачиваются бои местного значения. Не знаем мы, как наше словцо отзовется, не знаем. Плюхнешь этакое на страницах СМИ, а после с изумлением обнаруживаешь, что НАТО подтягивает ядерные войска к границам любимой отчизны. Что такое? А все просто — не понравилось сухопарым генералам, мать их фак ю, что их обозвали мировыми держимордами и жандармами нарождающейся, понимаешь, демократии. Как говорится, правда глаза колет империалистам…

Однако здесь, дома, кажется, я погорячился. Хотел было пойти на кухню, чтобы признаться в лихоимстве перед боевыми старушками, да из своей комнаты появилась Сашенька.

— Вперед, порнограф, — решительно скомандовала.

— Куда это?

— Только без лишних вопросов, Лопухин. Не нервируй меня, раньше времени. Теперь-то прекрасно понимаю твоих бывших жен… Какие несчастные женщины.

— Вот только не это! — вскричал я. — И мне должны перезвонить, черт подери! По нашему, кстати, делу.

— Ваня, не нагружай меня, пожалуйста, — вскинула руки. — У нас встреча встреч. По нашему, кстати, делу.

Тут по кишке коридора тропическим тайфуном провьюжили старушки, активно охайдакивающие друг дружку прочными отечественными чугунными сковородами и скабрезными речами. Больше всех доставалось буржуазной Фаине Фуиновне, как классовому врагу обнищавшего вконец пролетариата.

Александра попыталась вмешаться в коммунальную склоку и, чтобы спасти её от профессионального удара чугунной ракетки, я утащил любимую в свою комнату. А там — Мойша Могилевский скучает с котом. Ба! Родной, ты нам-то и нужен.

— Зачем? — испугался, готовясь к самому худшему.

— Не бойся, — успокоили его, — оставляем дежурить у телефона.

— А вы куда?

— Не загружай меня собой, пожалуйста, — вскинул руки. — Если бы я сам знал, куда нас черт несет!

… Какой русский не любит быстрой езды во время полуденного часа пика на столичных магистралях? Все любят и поэтому стоят в глубоких эшелоннированных пробках, похожих на запор в больном организме.

Чтобы избежать подобной неприятности, мы с Сашей поменялись местами она села за штурвальное колесо «Победы», а я побежал впереди автомобиля. Во всяком случае, так себя ощущал, прыгая на штурвальном переднем месте и прокладывая маршрут между проходных двориков и переулочков.

Как мы не передавили всех пенсионеров и юных пионеров (бывших), это осталось для меня загадкой. Оказывается, мой любимый город кишел добровольцами, мечтающими найти под рифлеными колесами легкий конец, в смысле, смерть.

Ан нет — мастерство водителя и штурмана оказались на высоте и нам удалось благополучно добраться до бульварного кольца, где, как призналась наконец моя спутница, нас ожидала конфиденциальная встреча.

— С кем? — выказал закономерный интерес.

— С тем, милый, кто владеет информацией по господину банкиру. Ты же этого хотел?

— Всю жизнь мечтал, — признался, — но к чему такая гонка, милая? Почему бы нам не провести встречу вечерком… под сенью прохладных, так сказать, лип.

— Не говори красиво, Лопухин, тебе это не идет, — отрезала любимая. Дело в том, что наш информатор улетает в Париж… через три часа.

— Ах, Париж-Париж, — поцокал с удовольствием, — тоже хочу в Париж.

— Тебе-то зачем, порнограф?

— Чтобы увидеть это пендюха-ха-ханное местечко и умереть.

— Зачем умирать, Ванечка, если можно жить, и жить счастливо.

С таким утверждением трудно было спорить, впрочем, я и не спорил, хотя на мой непросвещенный взгляд: Париж — та же деревня, только выхоленная, как салон мадам Делакруа, и с Эйфелевой башней, похожей, извините, на ажурные женские трусы. Если, конечно, глядеть издали.

— Лопухин, никогда не быть тебе графом, — подвела неутешительный итог Саша.

— А кем мне быть?

— Порнографом, — и, припарковав авто к чугунной ограде бульвара, открыла дверцу. — Нас ждут, товарищ. Будь вежлив. И не хами, если даже очень захочется.

— Могет, ещё побрить щеки? — возмутился. — Что за китайские церемонии?

— Так надо.

— Ибуибу дэ да дао муди!

— Не матерись!

— Дорогая, эта китайская фраза в нашей транскрипции: «Шаг за шагом к намеченной цели!»

— Я тебя предупредила, друг китайского народа, — и показала разводной ключ. — Игры у стеночки закончились, если тебе это не понятно, свободен, была неприятно строга — где ты, моя девочка в грозу?

«По двору бежит теленок. Как он весел. Как он легок. Я прочту его судьбу в белом пятнышке на лбу. Здесь ему дают редиску, свежих листьев два пучка.», — выбирался из машины, декламируя самому себе стихи из раннего себя.

Был полдень, и над городом висела удушливая от бензино-газовых испарений жара. Асфальт плавился, как пластилин в руках ребенка. Сидящие под бульварными пыльными деревьями горожане были похожи на апатичные куклы из некондиционной ваты. В троллейбусах, как в огромных аквариумах, плавали потные и дешевые лица пассажиров, не выражающих никаких чувств, кроме мировой обреченности и безропотности судьбе.

Взмах аристократической ручки отвлек меня от столь глобального мироощущения — Александра уже находилась близ мощного «Мерседеса»; у его открытой дверцы замечался вальяжный человек. Глаза предохранял солнцезащитными очками, олицетворяя собой подлинного реформатора, способного секвестировать головушки соотечественников, коль будет на то Высшее соизволение. Приближаясь к нему, я почувствовал убогость своего допотопного мышления, сирость душевных порывов, ущербность джинсовых потертых шкер и помойной майки.

— Савелло, — мелко усмехнулся, протягивая реформаторскую длань для рукопожатия, как того требовал демократический устав его партии. — Аркадий Аркадьевич. Можно — Аркадий.

Привет, враг народа, — сказал я. (Про себя.) — Можно — Ваня, — и тоже протянул руку.

— Лопухин, — уточнила Александра, наступив мне на ногу, пытавшемуся исправить ударение. — Иван у нас журналист, я говорила. И папарацци.

И снова наступила на ногу, когда я хотел уточнить: порнограф-с. Молодой реформатор, согласно кивнув, мол, знаем-знаем мы это сучье племя, отстреливать их надо, как собак взбесившихся, и сделал учтивый жест в сторону салона. Я нырнул в его прохладу, как будто в деревенский погреб. Невидимый кондиционер трудился во всю славу japan техники. Такого количества технических прибамбасов на один квадратный метр полезной площади я не видел никогда — возникало впечатление, что нахожусь в космическом отсеке и сейчас помимо своей воли отправлюсь к далекой и неизвестной звезде. Мою озадаченность истолковали неверно:

— Здесь прослушки нет, — ухмыльнулся Савелло. — Более того, самое надежное местечко. На планете. Во всех смыслах.

— Как в погребе, — брякнул я. — Хорошо. Вот бы ещё бутылочку пива. Для счастья.

— Ванечка, — с укоризной проговорила Александра.

— Боржоми, — и реформатор открыл потайную дверцу мобильного холодильника.

Я понял, если есть рай на земле, то он находится именно здесь, в этом лимузине. И запотевшая бутылка с минеральной водой из горных источников была тому доказательство. И пластмассовый стаканчик цвета розового фламинго для разового употребления. От которого я отказался, посчитав за глумление над собой, крестьянским сыном.

— Спасибо, — проговорил после того, как восстановил водный баланс организма. — Красиво жить не запретишь, господа. Но как говорится, ближе к телу, — чувствовал себя крепостным мальцом в графской карете для выездов в высший свет, куда угодил по недомыслию.

Господин Савелло открыл папочку и спросил, что меня интересует? Все, был честен я. Значит, ничего, верно заметил мой собеседник. Все, что касается коммерческой деятельности господина Берековского. А как далеко вы, молодой человек, готовы идти? Мы готовы идти до победного конца, твердо заявил я, в смысле финала. Хм, задумался молодой реформатор, ну что ж, покропим вам ваши карты; надеюсь, это пойдет на пользу всему нашему обществу.

— А как я надеюсь, — брякнул под шумный вздох любимой.

Через четверть часа общеобразовательной лекции у меня появилось единственное желание: найти г-на Берековского и удавить голыми руками. Предоставленные документы утверждали, что более омерзительной гадины на свободных просторах нашей замордованной родины трудно сыскать. Банк «Дельта» делал деньги практически из воздуха — здесь и похищение госсредств по поддельным чекам «Россия», здесь и аферы с облигациями внутреннего валютного займа, здесь «игры» с кредитованием.

Основную помощь в деяниях нувориша оказывали высокопоставленные чмо из Министерства финансов. Система выкачивания бюджетного капитала была проста, как советская честная копейка, за которую можно было выпить стакан газводы без сиропа или купить коробку спичек. К примеру, есть такая программа «Дети России». Средства на выполнение этой программы выделяют из госбюджета. И в рамках её должны построить несколько, скажем, интернатов для детей инвалидов. И что делает Минфин и его очень ответственные работники? Элементарно, блядь. Министерство заключает договор с коммерческим банком «Дельта», согласно которому последний кредитует это самое строительство под 40 процентов годовых. Естественно, никакого строительства не ведется. А зачем? Дети подождут, а свои личные и шкурные интересы нет. Короче говоря, «навар» банка составляет всего-ничего — более миллиарда рубликов. И это только по одной программе. А таких подобных с десяток.

— А есть аграрная, что ли, программа? — поинтересовался я.

— Разумеется, — последовал утвердительный ответ. — И суммы там на порядок выше. А что такое?

— Нет, это так, — отмахнулся, дивясь своей прозорливости. — Во гниды!..

— Это все эмоции, Лопухин, — осклабился реформатор. — Там так не играют, молодой человек.

— А как? На шкуре народной заместо барабана?

— По барабану и палочки, — засмеялся Савелло.

Я вздрагиваю — черт, где эту фразу уже слышал? Или сам произносил? Пить меньше надо боржоми, а то чувствую, что ситуация выходит из-под контроля. И я не знаю, что делать?

— И что делать? — откровенно спрашиваю. — Что я, Ванёк, могу сделать, если сама держава не в состоянии себя оборонить?

— Может держава себя защищать, может, — проговаривает с улыбкой мой собеседник, — но не хочет.

— Почему?

— Высокая политика, — поднимает указательный палец. — Вам как откровенно, господин журналист? Или в форме завуалированной?

— Лучше первое. Люблю правду, какая бы она голая ни была.

И что же услышал? Банальная, надо сказать, истина. Что оптимальное средство управлением государством — это голод. На сытый желудок заводятся опасные для власти мысли и желания, а так — все жизненные силы народонаселения уходит на добычу пропитания и выживания в условиях как бы новой формации. Самое гениальное изобретение последних лет несвоевременная выплата зарплаты. Рассудительные головы, находящиеся при рычагах финансовых потоков, нашли самый элементарный и эффективный способ обогащения власти придержащей, посчитав, что народец у нас продувной и терпеливый — как-нибудь перебьется с хлеба на воду. И расчет оказался верным. Народ живет почти как при коммунизме: деньги отменили, а в магазинах все есть.

— И сколько можно хапать ртом и жопой? — удивился я. — Неужто брюхо бездонно?

— Природа такая человека, — пожал плечами молодой реформатор. Сколько бы ни было, всегда мало. А если вдруг и заведется правдолюбец, то Система или его купит за сто, скажем, тысяч долларов, как провинциального лоха, или подставит в бане с девочками-мальчиками, или сделает чик-чик. Сладил пальцами характерный жест, заключив. — Деньги, компрамат и кровь, господа, лучший цементирующий материал.

— Ну хорошо, хотя ничего хорошего, — проговорил я. — У нас интерес материальный, а у вас?

— А у меня спортивный, — улыбнулся и, аккуратно чмокнув Александру в ручку, пошутил. — Когда меня просят такие люди, то рад бы отказать, да не могу.

Я прервал любезности новым вопросом — можно ли нам воспользоваться документами? Это ксерокопии, ответил господин Савелло, а это, значит, легкомысленная бумага, не имеющая никакой ценности.

— А где оригинал?

— Способный мальчик, — покачивая головой, обратился к Александре. — Мы бы взяли его в свою команду. Только он не пойдет.

— Так, где же оригинал? — повторил вопрос и принял ответ: в спецсейфах Министерства финансов. Вырвать документы оттуда нет никакой возможности. Так что проблема, как говорится, имеет место быть.

Но кто из нас не любит кроссворды и ребусы, без них наша жизнь была бы скучна и пресна, как любовь без потливого сопливого животного совокупления и феерического оргазма.

— Вот именно, — вспомнил я. — Если мы не решим кроссворд, то предъявим веселые картинки.

— Фотки, — уточнила девушка.

— Да-да, — понял господин Савелло. — Но не тот размах, господа, не тот. Кабанчика надо откормить от пуза, а ужо после… харакири.

— Это как получится, — развел руками. — Скотобойцы мы, признаться, хреновые, только учимся. А за помощь благодарствуем-с.

— Какая там помощь, — был самокритичен новый знакомый. — Так, для ориентации… на холмистой местности, — и напомнил. — Еще такая мелочь: многие банки находятся под прикрытием. МВД, ФСБ, ГРУ, бандиты. Так что, подумайте, прежде, чем нырять.

— Да, — почесал затылок, — кажется, мимо кассы? А все так хорошо начиналось, — и взял в руки «Nikon». — А много голубизны в высших, понимаешь, эшелонах власти?

— Хватает, — поморщился господин Савелло и глянул на часы. — Простите, октябрята, — и открыл дверцу. Глубоко вздохнув, я начал движение из уютного погребка в расплавленный день. — Александра, надеюсь, я полностью удовлетворил ваше любопытство?

— Более чем, — любимая выбрасывала колени в жаркий полдень. — Спасибо от лица всего трудового народа. Да, Ваня?

— Ага, — задумался, как неразумный сын всего трудового народа.

И пока я размышлял о нашем темном и опасном будущем, вокруг происходили совсем удивительные события — неожиданно из летнего марева материализовались полные сил люди с крепкими лицами, имеющим клеймо сотрудников спецслужб. В мановение ока они загрузились в служебный транспорт — и лакированные авто улетучились, подобно случайным облакам в палящей высоте.

Я открыл рот — ничего себе фокусы наяву? Или это сон? Нет, явь, если судить по оплавленному, как сыр, моему жалкому состоянию.

Боже мой, кажется, я болен устойчивой формой олигофрении. Иначе трудно объяснить мое поведение с той минуты, когда взял в руки «Nikon». Не лучше ли пристроиться в фотоартель и вместе со стареньким Осей Трахбергом отщелкивать влюбленные пары из Засрацка и прилегающих к нему привольных областей, врать про «птичку» обворованных властью имущих детишкам из неимущих интернатов, просить бодриться увядающих, как гвоздики, революционеров-старичков, запечатлевать на дембелевскую память обтерханных солдатиков срочной службы…

— Ваня, что случилось? — услышал голос Александры. — Потерял что?

Что я мог ответить? Да, потерял себя, как кошелек, но, боюсь, меня не поймут. Моя спутница из другого и фантастического мира. Каким-то странным образом она залетела на нашу запыленную, расплавленную от жарыни и горя, проклятую Богом планету, чтобы провести необходимые исследовательские работы, а после пропасть в глубине непроницаемой неизвестности.

— Что с тобой? — повторила вопрос, когда мы уже катили в перетопленной печи нашей «Победы». — Много впечатлений?

— Слушай, а он кто? — не выдержал я, крутящий баранку. — Чего он такой был… с тобой?

— А он всегда такой. Со всеми.

— Ах, всегда такой?

— Ванечка, ревнуешь? — искренне засмеялась. — Ты что, дурачок? Я люблю тебя таким, какой ты есть.

— От меня пахнет, как от помойного кота, — был честен. — И вообще.

— А мне нравятся твои недостатки, — кокетничала. — Народ не выбирают, с ним живут.

— Вот-вот, — кислился я. — Не нравится мне такая бескорыстность. Не нравиться.

— Иван, ты себя не утомил, как Отелло, когда душил Дездемону?

— И правильно, что душил, — выразил свое отношение к классике. Кстати, почему он не снял очки?

— Кто? Отелло?

— Этот Савелло! — точно выматерился. — Аркадий Аркадьевич!

Девушка подпрыгнув на сидении обезьянкой на пружинке, возмущенно всплеснула руками: вот так благодарность за хлопоты. Вместо того, чтобы думать о решении дальнейших сложных алгебраических уравнений с тремя неизвестными, Ванюха занимается арифметическими упражнениями для подготовительного класса начальной школы.

— Вот именно: с тремя неизвестными, — взъярился я. — Откуда ты его знаешь — это первое? Трахалась — это второе? И третье: зачем тебе, кукла, все это наше говно?

— Дурак в кубе, — ответила находчиво, прекратив обращать на меня внимания.

И была права: у меня дурная наследственность — моя кровь замешена на гари бескрайних азиатских солончаков с галопирующими табунами диких лошадей, на весенних грязевых потоках, несущих обглоданные стервятниками трупы скота и кочевников, на холодных и выстуженных ночах с мертвым зимним небом, похожим на плотный саван; у меня выразительные скулы раба, их нельзя отрихтовать учебой в престижных кембриджах и гарвардах; я не умею быть сдержанным в чувствах и быть куртуазным, как рояль; под моими обгрызанными ногтями грязь веков, что, разумеется, не является большим достоинством, но я такой, какой есть.

И принимать меня нужно именно таким — графским выблядком своего трудового народа. И вместе со своим народом я в меру развратен и хитер, в меру глуп и благоразумен; я — порнограф конца века, то бишь летописец смутных дней. И, согласитесь, господа, это занятие не самое дрянное. Случаются дела куда худее, в чем нетрудно убедиться, оглянувшись в скорбном сочувствии к этому истлевающему, как кости, миру.

…По возвращению в наше коммунальное сообщество мы обнаружили, что события продолжают развиваться по закону Мэрфи, то бишь по закону бутерброда, падающего на пол маслом. Плюм — приятного аппетита!..

Во-первых, боевые старушки и проценщица Фаина Фуиновна объединились, как ООН перед угрозой планетарного голода, и пытались выказать свои претензии. Мне. Во-вторых, господин Могилевский самым бесстыдным образом дрых на тахте, выгнав кота на подоконник. И в-третьих, оскорбленная Саша тотчас же удалилась в свою светелку, посчитав свою миссию выполненной сполна.

Я кое-как отбился от старушек, заявив, что они меня не так поняли. Потом выгнал Мойшу с Голланских высот, то бишь тахты, и вернул туда силой орущего и царапающего косматого и обожаемого Ванечку.

— Отпусти кота, ирод, — потребовал любитель животных. — Ему было хорошо там, на окошке… На скознячке…

— А лучше всего было тебе, — вредничал я. — И это вместо того, чтобы держать ушки на макушке…

— Ёхан Палыч, шел бы ты тундрой, однако, — не выдержал моего инициативного напора. — Приняты все звонки и даже более того…

— Как это? — насторожился. — Что значит: «более того»?

И выяснилось, что за мое короткое отсутствие обо мне, любимом, вспомнили, тут господин Могилевский вытащил записную книжку и зачитал список: 1. Из библиотеки Н.А. Некрасова, чтобы вернул журнальную подшивку «Северных широт», 2. Из домоуправления, чтобы уплатил за комнату, 3. Из «Голубого счастья», чтобы посетил их в обозримом будущем, 4. Из страхового общества «Шанс», чтобы…

— … чтобы застраховал свою жизнь, — завопил не своим голосом. Хватит издеваться! Меня интересуют звонки по нашему делу, умник, и только они!

— Тогда верни кота, где взял, — сказал Мойша.

Как меня не хватил удар от возмущения, не знаю. Повезло, потому что в коридоре брызнул телефонный сигнал и я устремился к аппарату. И кто это был? По закону подлости. Если бы позвонили из Ватикана и предложили пожертвовать будущий гонорар за новые срамные снимки, я был бы только счастлив и рад, но служки Господни еще, видать, не знали о простом российском пареньке и папарацци Ванечке Лопухине, и поэтому звонила… Асоль Цырлова.

О, боги, вздрогнул я и хотел закричать, что меня нет дома. Однако сквозь треск и шум на линии, похожий на серебристый дождик, услышал голос дочери. Что такое, детка?! И выяснилось, что деда отъезжает в госпиталь для лечения, его надо сопровождать, и у меня появилась внеочередная возможность погулять с Марией.

— А тетя Ая не может?

— Она работает, папа. У неё операции на собачках.

— А тетя Аура?

— Уехала на дачу. Еще вчера.

— Тогда больше нет вопросов, — ответил я. — Скоро буду.

— А я на роликах буду, да, па?

Вот так всегда, вздохнул я, жизнь диктует свои законы и от них удрать ещё никому не удавалось. Что делать: дети — это святое, и я засобирался на свидание. Черт, у семи нянек ребенок без присмотра: одна с любимым папой, вторая режет псов, а потом штопает их, как чулки, а третья выращивает редиску и петрушку на собственном мелкособственническом огородике с дырявым нужником. И каждая считает, что она занимается самым важным на свете делом, а Лопухин валяет ваньку… Ну бабы, гималайского Ёхана на вас нет!

Когда господин Могилевский понял, что я не шучу и удаляюсь по чрезвычайному делу, то признался — был сигнал от Константина Славича, который просил передать: работа с известным мне лицом идет полным ходом, хотя от срочной встречи оно, лицо, пока отказывается. Убедительная просьба со стороны журналиста Славича созвониться, чтобы выработать единую тактику поведения.

— Тактика у нас одна: раздавить гадину, — сказал я и, выбежав в коридор, вспомнил об Александре.

Помимо многих недостатков, у меня есть одно достоинство: я не злопамятный и, когда чувствую, что меня занесло на вираже, то готов сбить скорость и повиниться перед пешеходом, которому в горячке отдавил ногу. Такой вот невозможный, но благородный характер.

Я пошкрябался в дверь соседки, мол, люди мы не местные, бедствуем, сиротки, уж дайте на пропитание, люди добрые.

Сашенька отдыхала — услаждала слух «Танцами с саблями» товарища композитора Хачатуряна. Эта классическая музона, на мой взгляд, полностью соответствовала душевному состоянию воительницы-победительницы. Я представил остроконечные янычарские сабельки в ласковых руках любимой и решил, что лучше будет, если повинюсь во всех смертных грехах.

— Ну виноват, — повесил буйную головушку. — Ну, что теперь не жить? Не дружить? Не любить? Не пить? И дела не делать?.. Поехали с Машкой познакомлю. У неё все мои положительные качества.

— В следующий раз я тебя, сукиного сына, кастрирую, как ты кота, простила и спрятала «сабли» в ножны. — Тебе, Ванечка, надо или учиться хорошим манерам, или лечиться в психлечебнице грязью…

— … чтобы в князи, в смысле, в графы, — обрадовался я, пытаясь приложиться к дамской ручке, как это совсем недавно делал молодой царедворец, находящийся, очевидно, уже на борту авиалайнера Air France эх, Париж-Париж…

— Подлиза, — сказала Александра. — И беспринципный к тому же. Убила бы.

Я не оспаривал этих утверждений. По принципиальным, кстати, соображения. Как показывает всесветный опыт, женщина — друг человека. А какие могут быть споры между друзьями?

Отбив очередную атаку неугомонных боевых бабуль, требующих компенсацию за моральный урон в виде серебряной форели, я и Саша поспешили в душегубку имени «Победа» — давненько не плавились, как отвратно рекламированный и омерзительный на вкус суррогатный маргарин «Rama» в пастях лживых домохозяек.

Наша поездка была скорой — на магистралях наблюдалось временное перемирие перед вечерними баталиями. Мирная обстановка на дорогах и мой виноватый вид повлияли на Александру самым благородным образом. Спутница была мила, и я наконец узнал то, что хотел узнать.

Молодой реформатор, летящий уже у термоядерного светила, но в прохладной дюралюминиевой птичке, есть товарищ по экспериментальным опытам её б/у супруга Любошица. Между ними, Аркадием и Александрой, приятельские отношения, и все мои домыслы…

А что касается духовитого добра, растекающегося по всем нашим весям и городам, то нельзя жить в чане с дерьмом, делая вид, что находишься меж грядок с розанчиками роз.

— Прости, — снова повинился. — Должно, жара на меня так подействовала.

— Будем считать, что жара, — засмеялась.

— Надеюсь, скоро пройдут грозовые дожди…

— Грозовые дожди?

Я объяснился, вспомнив первую нашу ночь; Саша подивилась диковинным образам и сказала, что с моим сочинительным даром привирать надо срочно строчить романы о нашей действительности. Так оно и будет, согласился я, и первый опус, знаешь как будет называться?

— «Ёхан Палыч — герой нашего времени».

— Не-а.

— «Граф Лопухин — как зеркало капитализма»?

— Отнюдь.

— Тогда не знаю.

— Подсказываю: чем я занимаюсь?

— Вместе со мной… черт знает чем.

— Посмотри на меня, — и поправил на своем животе фотоаппарат. — Думай, родная?

— Ах «Папарацци»! — и захлопала в ладоши.

— Вот и нет, — прервал её радость. — Кто в нашей варварской сторонке правильно осмыслит «папарацци»? Подумают, что это из жизни древних римлян патриций… А кому это интересно сейчас? Никому.

— Ну тебя, романист хренов.

— Угадала-угадала, — признался. — В принципе. Потому, что в переводе это будет «Порнограф».

— «Порнограф»? — переспросила. — А что — мне нравиться. Я бы такую книжку купила. Про нашу, как понимаю, жизнь. Везде и всюду, — отмахнула рукой в открытое окошко, — «порнуха». В широком смысле этого слова.

— Будешь моим редактором, — решил я. — А то, не дай Бог, угодит мой нетленный труд в нежные SS-ские ручки какой-нибудь рафинадной мадамулечки, доказывай после, что не рыжий. И сам себя не секвестировал.

— Сегодня рыжий цвет самый модный, — заметила Александра. — А твоя кастрация будет только на пользу общему делу.

— Нет, только не это, — скукожился за баранкой.

— Надо, Ванёк, надо! — и «клацала» пальцами близ моего причинного места.

За столь беспечным трепом мы подкатили к жилому дому, хорошо знакомому. Мне. Стоял тот дом, напомню, почти на самом Садовом кольце и комнаты с окнами выходящими на окольцованную магистраль были похожи на камеру пыток. И провел я в такой камере лет пять. Думаю, после этого мне не страшны ни Лефортово, ни Бутырка, ни прочие лечебно-санаторные учреждения.

Чтобы не травмировать собой бывшую тещу и Асоль, я притормозил авто на углу дома — дети на роликах выписывали кренделя, и среди них была моя дочь, тепличный лопушок. С помощью мобильного телефона я установил связь с квартирой Цырловых и сообщил о своем прибытии. И скором убытии в ЦПКиО имени М. Горького. Получив «добро», проклаксонил — на крякающие звуки прикатила вся детская ватага. Окружила дедушку советского автомобилестроения, будто бронтозаврика, пробудившегося из глубин мезозойской эры.

— Па! — несказанно удивилась Мария. — Ты купил такую старую машинку?

— Это тети Саши, — открыл дверцу. — Садись и знакомься.

— О боже! — проговорила Александра. — Я уже тетя.

— А я на роликах, — вспомнила Мария.

— Ничего, Маша — машина наша, — сказала «тетя».

— А вы папина новая жена? — спросил непосредственный ребенок, удобно угнездывающийся на заднем сидении.

— Я?.. — запнулась Александра. — Я папин друг.

— Друг?

— Сердечная подруга.

— Ааа, — проговорила дочь. — Хорошо! — И принялась отмахивать руками малолетним «роллерам», тянувшимся за нашей колымагой.

Что тут сказать: наши дети все видят и понимают; с ними лучше вести себя на равных, иначе можно попасть впросак. Когда наш «бронтозаврик» покатил по Садовому, я перевел дух и поинтересовался здоровьем дедушки. По мнению дочери, тот слопал трехдневные бабушкины пирожки, потом прочитал газетку и ему сделось худо. На это я банально заметил, что обжорство и чтение прессы к добру не приводит.

— А деда сказал, что ты шалопай, — вспомнила Мария. — Это кто?

— Тетя Саша лучше знает, — ответил я. — Да, тетенька?

Александра закатила глаза от возмущения, но была вынуждена объяснить, что «шалопаем» называют того, кто все на свете путает и шалит, точно маленький ребенок. Тогда это про папу, вздохнула дочь, огорчив тем самым меня. Как говорится, устами младенца…

Хотя, если настоящие события начнут разворачиваться в том же криминальном духе, будет не до шалостей и шуток. Какая может быть шутиха, когда над ушами поют прощальную песни пули, а тела счастливчиков делятся на молекулярные частицы при химических реакциях в тротиловых шашечках.

Пока я рассуждал на тему нашего трагифарсового бытия, «Победа» скатилась с горки Крымского моста.

— О, карусель! — закричала дочь. — Приехали, еханы-палы!

Да уж, приехали, зачесал с яростью перегретый затылок: ребенок, видать, брал от меня не только все хорошее.

Культурный же отдых нам удался, благодаря материальной поддержки тети Саши. По-моему, у тех, кто определил цены на аттракционы, не было собственных детей или они не любили чужих.

— Ничего, прорвемся, — заявила Александра, и они вместе с Марией дали своим душам порезвиться.

Глядя на верчение бесконечных каруселей, у меня закружилась голова, а мужественным астролетчицам хоть бы хны — летают. Чтобы не упасть в фонтан, я сел в тенек лип и замечтался о том прекрасном денечке, когда, имея полный чемодан шуршащей «зелени», мы втроем пустимся в путешествие к теплым песочным отмелям, горбящимся в океанских просторах. Заковыка лишь в одном сцапать чемоданчик. Или коробку из-под бумаги для ксерокса. И вперед — в рай.

Есть даже доброволец, мечтающий отдать мешок с американской «капустой» взамен на личное благополучие. Дело остается за малым — добыть «товар», способный его захватить до нервной дрожжи в членах. Можно предъявить фотокарточки, где он занимается гимнастикой с депутатом, да цена им копейка в базарный день. Коль в стране правит бал его величество Порнуха, то охальными вещдоками мало кого удивишь. Разве что законопослушного обывателя, пока ещё не привыкшего к таким откровенным издержкам демократического времечки. Ныне, когда голая жопа тоже стала аргументом в игрищах политического истеблишмента, то козырять ею следует в последнюю очередь.

Что там говорить, широко шагает по республике порнография как тела, так и духа. И уже трудно понять, кто из нас больше порнографичен развратная, как шлюха, власть или мы, граждане, к ней приспособляющиеся?

Восторженный голосок дочери привлекает меня — мчит, родной, на роликовых коньках, рассекая угловатым и подвижным корпусом горячий воздух. Капли пота на юном и чистом лбу…

— Класс! — закладывает дерзкий вираж. — И тетя Саша классная!

— Полет нормальный? — я тоже радуюсь, но сдержанно, сочувствуя приближающей Александре. — Этот день тетя запомнит на всю жизнь.

— Жизнь продолжается, — отвечает отважная воздухоплавательница, покачиваясь. — В следующий раз прыгнем с вышки, — и показывает на длинную стрелу крана, с платформы которого любители острых ощущений имеют гарантированный шанс махнуть в пропасть, чтобы после нескольких сумасшедших секунд полета обвиснуть обкакавшимся коконом на эластичном тросе. Вниз мозгами к твердолобой планете.

— Не, — пугается ребенок. — Я ещё жить хочу. — И гонит к тележке с мороженым, пользуясь удачным стечением обстоятельств.

Покупаем пломбиры, от них тянет далекой заснеженной зимой. У выхода сидят фотографы с маленькими медвежатами. У зверей мелкие и внимательные брусинки глаз; в них таится тишина леса, прощальный рев мамы-медведицы, звук огненного грома, запах гари и горя…

— Па! Я хочу с мишками, — требует дочь. — Какие хорошенькие, — и тянет к ним ладошки. — Сфотай меня с тетей Сашей?

— Тяпнет, — предупреждает фотограф.

— А сколько прокат топтыжек? — интересуюсь. — И чтобы не тяпали.

Проблема решается за полцены, и я запечатлеваю своим «Nikon» прекрасное мгновение: двух любимых и дорогих с лесными зверюхами.

К сожалению, праздники имеют свойства заканчиваться. Возвращаемся к прогретой, как примус, «Победе». Ребенок плюхается на сидение и заявляет, что не хочет возвращаться домой.

— Почему?

— Там скучно-о-о и бабушка все кормит-кормит.

— Не мороженым? — уточняю.

— Кашами, — признается дочь, — ненавижу манку, вот.

Тогда я прошу тетю Сашу провести разъяснительную беседу о том, что у каждого человека есть свои обязательства перед родителями, друзьями, родиной, наконец.

— Вот только не надо о родине, — требует Александра, и они, сидящие на заднем сидении, начинают шушукаться, как две близкие подружки.

Все не так и плохо, говорю себе. Наши дети вырастут и не будут повторять наших ошибок — они не будут лгать. Не будет даже лжи во спасении. Не будет иллюзий, которыми живем мы.

Например, мои мечты весьма и весьма утопичны. Я хочу вырвать жирный кус из прожорливой хавы Системы. Реально ли это? Не есть ли вся наша затея безумным предприятием, похожим на прыжок с вышки аттракциона без охранительного троса. Плюмп-ц — костей не соберешь!

С другой стороны — прозябать в вечном фекальном состоянии, плавая в ароматных стоках. Недопустимый шик. А потом — кто-то же должен пугать гадин, присосавшихся к телу родного отечества…

Тут я поймал себя на мысли, что думаю слишком красиво. Что за наказание; право, неисправимый краснобай. Проще надо быть, Иван Павлович, и народ тебя поймет, как одного из своих ярких представителей… Тьфу, опять витиеватый слог? И даже не слог — а слоган, мать его так!.. тьфу!

— Папа, ты верблюд? — слышу голос Марии.

Вот именно, верблюд, только запыленной животине куда легче, у него два горба и мало пьет, то есть ведет трезвый образ жизни. Затайфуню при благоприятном случае, решаю я, и на этом наше путешествие заканчивается. Детвора вновь окружает авто, желая помацать его бока и зеркальные бамперы. Вызвав по космической связи семью Цырловых, докладываю о благополучном прибытии. И скором убытии в неизвестном направлении. Мария прощается с тетей Сашей и просит, чтобы мы приезжали почаще, а лучше каждый день.

— Деточка, — разводит руками тетя, — у нас много дел.

— Какое безобразие, — повторяет дочь услышанную фразу, — ребенок предоставлен самому себе.

Мы смеемся, каемся, что будем исправляться; тетя Саша обещает навестить при удобном случае, если, конечно, мама и бабушка не будут возражать.

— Ура! — хлопает в ладоши дочь. — У меня будет уже как бы четыре мамы. Молодец, папа!

От такой похвалы я рдею, как бархатное знамя за трудные бои на интимном фронте, и нажимаю на акселератор. Александра смеется от всей души, отмахивая девочке, оставшейся в окружении подружек, похожих на гномиков из сказочной страны, где нет боли, нет крови, нет смерти…

— Папа у нас молодец, — повторяет любимая. — Наш пострел, всюду поспел. Один хороший ребеночек и четыре…

— Можешь не продолжать. Ты первая и единственная.

— Что-то вериться с трудом?

— Тогда заблуждался, а теперь любовь до гроба.

— Вот до гроба не надо, Ёхан Палыч, — испугалась девушка. — В том смысле, что крути руль и не гляди на меня, как донхуан на мадонну.

И была права — на столичные магистрали уже выехали «каскадеры» и «чайники», заклятые друзья, мечтающие друг друга подрезать и свинтить с маршрута. Хотя наша танковая «Победа» выступала отдельным номером, и я бы хотел посмотреть на дурака, трясущегося в своей пластмассовой коробке, который бы дерзнул на таран дедушки советского автомобилестроения.

Мои рассуждения на эту тему успокоили спутницу и мы благополучно добрались до пункта назначения, напугав, правда, до смерти провинциального юношу с байроновским и неустрашимым романтическим блёком в глазах. Этот кудрявый балдюк не соблюдал правила уличного движения и нахальной походочкой переходил дорожное полотно на красный свет светофора, мол, авто не нижненовгородские трамваи, объедут. Пришлось наказать самоуверенного буффона — крякающий звук клаксона подбросил хама на три вершка и он совершил тройной прыжок с установлением нового мирового рекорда, чтобы спасти свою репутацию и молодое здоровье.

В пункте назначения, то бишь нашем дворике, мы увидели «Вольво» со скучающим СосоМамиашвили.

— Как дела, князь? — после свидания с дочерью я всегда был доброжелателен, как иерей после крещения.

— В самом лучшем виде, генацвале. Собираемся на пленэр.

— Куда?

— На природу.

— А зачем?

— Надо.

— Что, значит, надо, кацо?

— Надо, значит, надо.

— Толком можешь объяснить?

— Не могу.

— Тогда иди к черту вместе со своей природой!..

И пока мы таким малосодержательным образом препирались, появились господин Могилевский и мадам Софочка, перли, как выяснилось, сумку с провиантом. И куда это вы, поинтересовался я. На пленэр. Куда? На природу. Ааа!

От нервного стресса меня спасла Александра. Она посекретничала с князем и вовремя остановила меня, ищущего дрын, чтобы с помощь его…

— Ты хочешь пострелять? — поинтересовалась любимая.

— В кого? — не понял.

— Ни в кого. Просто так.

— А зачем?

— Набить руку. И пристрелять оружие.

— Какое оружие?

— Такое. Ты что, Ваня, все забыл?

— Все помню. А что забыл?

— Ты тупой, — потеряла выдержку, — или ещё тупее?

После такого оскорбления я начал воспринимать действительность такой, какая она есть, вспомнив, что на наш победный выигрыш в казино князь решил приобрести малый оружейный арсенал. Я думал — шутка. Ан нет — и теперь возникла идея проверить боеспособность отряда на пересеченной местности. А почему бы и нет; на войне как на войне. Пусть победит сильнейший.

— А где пушки? — вспомнил закон об оружии.

— Где надо, — ответил Сосо, косясь на автомобильчик.

— А если того… проверка?

— Откупимся, генацвале.

И мы отправились в поход, чтобы в тишине областного бурелома испробовать современные пугачи. Надо признаться, я не ожидал, что мой друг окажется таким ответственным товарищем: для себя он добыл автомат «Калашникова» и десяток рожков, для господина Могилевского инкрустированный кольт производства США, для меня — родной убойный «Стечкин», которым можно валить полки, для наших же изнеженных дамочек два ТТ, удобных для таскания в ридикюле; к тому же обзавелся по случаю несколькими килограммами фруктов (с детонаторами).

Как может относиться бывший боец спецназначения к оружию? Вопрос излишний. С любовью и нежностью, как к даме, которая дает понятно что, а взамен ничего не требует. И поэтому к действу, происходящему в захолустном уголке подмосковной чащи, я отнесся с душевным спокойствием. Развел костерок для шашлыка, упрятал бутылочку водочки в родничок, послушал как трещат выстрелы и эхом отзываются гортанные распоряжения князя, взявшего на себя обязательства отца-командира.

Видно, на меня подействовал лесной воздух, насыщенный хвойным кислородом. Было ощущение, что тяпнул родной, настоянной на шишках. Мне стало смешно и я, вооружившись тяжелым «Стечкиным», принялся долбить из него под ноги господина Могилевского, нервируя его, энергично танцующего мурку с визжащими девочками.

О них отдельный разговор. Поначалу вообще не хотели брать в руки шпаллеры, заявив, что уничтожат врага своим обаянием. Пришлось провести просветительскую беседу о преимуществах железного ствола перед мужским, так сказать, естеством. Неудивительно, что Софочка меня поняла первая. Да, сказала она, я его уже люблю всем сердцем, и хотела тиснуть стволину в свой многоопытный ротик. Я заметил, что лучше этого не делать, а, если появится такое желание, то проще затолкнуть дуло в насильника, чтобы тот частью собственного гадкого организма понял, какие антипатичные чувства испытывает честная барышня, силой знакомясь с нетрадиционными способами любви в кустах жасмина.

— Заткнись, Лопухин, или я за себя не отвечаю, — потребовала Александра, вырывая ТТ из рук отца-командира. — А ну… как из него?

— Вот и хорошо, родная моя, — проговорил я. — Теперь за тебя буду спокоен, как Сосо за Сосочку, в смысле Софочку.

— Иди отсюда, пока живой, вах-трах, — возмутился Мамиашвили и принялся учить девушек правильному обращению с оружием. С одной целью, чтобы пристрелить меня, как собаку. При удобном случае.

То есть было много веселых шуток и пальбы. Когда костерок пропылал, я нашампурил ломтики альпийского сочного барашка и принялся жарить их на малиновых углях. Из-за деревьев выходили стыдливые сумерки. Строгий экзамен венчал короткие, но эффективные курсы молодого бойца, и скоро мы расселись у костерка, чтобы отметить открытие охотничьего сезона.

Эх, как было хорошо! Барашек был нежен, как облачка, проплывающие над нами, водочка вкусна, как родниковая водица, хвойный воздух божественен, а сиреневая мга скрадывала наши будущие проблемы. Их не было, проблем. Будто мы находились на другой планете, где, как и в сказочной стране детства, не было боли, не было крови, не было смерти. Эх, как было хорошо, елы-палы! И казалось, так будет всегда.

Да трель спутникового телефончика нарушила тишину и вечность заповедного уголка. Князь переместил аппарат к своему бесстрашному лицу классического воина, послушал суету звука и…

— Тебя, папарацци.

И я понял, что события начинают принимать необратимый процесс — боек жизни лязгнул, если говорить высоким штилем, заслав в стволы обстоятельств пули. Теперь остается выяснить: для кого они предназначены? Кому улыбнется удача, а кому — трудолюбивые могильные черви?

Единственным посторонним человеком, который знал номерок нашего спутникового телефона, был примерный пай-мальчик Славич. И это был он:

— Привет, Ванечка. Хорошая новость — нас ждут в полдень. Ты готов?

— Всегда готов.

— Можно вопрос?

— З-з-задавай!

— А зачем тебе этот барыга?

— Этого никто не знает, друзья мои. Даже я.

— Ясно, — усмехнулся невидимый, но знающий меня с лучшей стороны коллега. — Я уже для тебя раздвоился, Лопухин. Ну-ну. Надеюсь, это не новая авантюра с мордобоем? Потому, что бить будут нас…

— Упаси Боже, — перекрестился ополовиненным стаканом с родной и светлой. — Никаких эксцессов. Исключительно хочу познакомиться с интересным человеком, кристальным гражданином своего отечества…

— Все, Ванечка, отбой, — не выдержал такого глумления над словом Славич. — Будь здоров! По возможности побрейся, рожа твоя пьяная.

Я хотел достойно ответить, да не успел — сигнал отбоя. Чертыхнувшись, поднял стакан над тлеющими углями костерка — и показалось, в граненой посудине плещется кровь.

— Кровь, — и осмотрел родные лица товарищей. Они молчали. У них были незнакомые в свете костра лица. — Еще не поздно, — сказал я. — Да?

— Уже поздно, — проговорила Александра. — Кто спасет наши души?

— Никто, — сказала София.

— Кроме нас, — сказал Сосо.

— Тогда за нас, — сказал Миша.

И мы выпили за тех, кто решил оставить свои души на хранение в краю, пропитанном запахом хвои и дикого меда, тишиной ключа и остывающего разнотравья, дымом костра и беспечальной, быть может, жизнью невидимых для нас лесных обитателей.

Утром я побрился как того требовал статус представителя солидного газетного издания. План наших действий был следующим: познакомиться с господином директором лично. Во время встречи задать несколько провокационных вопросов, выслушать ответы на них. Так сказать, провести проверку боем.

Что из этого выйдет, никто не знает. Вся надежда на мою импровизационную дурь. То есть встреча будет трудной. По утверждению Костьки Славича, ему пришлось проявить максимум инициативы, чтобы некие высокие чины СМИ (его же собственный папа) оказали определенное «давление» на господина Берековского.

— Спасибо, друг, — сказал я коллеге, когда мы встретились за час до нашего часа Ч. — Родина не забудет твоего подвига.

— Ты это уже говорил, во-первых, а во-вторых, не надо падать на амбразуру, — ответил на это Славич. — Жертв не надо. А то вижу — ты готов.

— Что видишь?

— Форму одежды вижу, — поморщился.

— Форма как форма, — пошлепал себя по рваным джинсикам, притопнул немытыми со дня покупки кроссовками, обтер руки о майку, нестираную по причине лени, поправил на груди амулет «Nikon». — А потом: жертвы ожидаются со стороны коммерсанта.

— Так и знал, Ванечка, — испугался приятель. — Я в твои игры не играю, авантюрист!

— А ты конформист.

— Лучше быть живым конформистом…

Занудство было основной отрицательной чертой моего товарища. Вроде и профессионал, и малый славный, а вот куража репортерского…

Это как потенция — она либо есть, либо её нет. Нельзя быть клерком в журналистике. Журналюга сегодня — это и подлец, и смертник, и стервец, и великий иллюзионист, и философ, и гонец за последними новостями, и акушер нашего корчащегося в муках, прошу прощения за краснобайство, бытия.

Быть или не быть — вот в чем вопрос? Великий Шекспир был прав, вопрошая таким образом. Пусть это звучит нелепо и смешно, но, на мой взгляд, Принц Датский проводил собственное расследование убийства отца чисто журналистскими методами — активно психологическими, представляясь полубезумцем, и тем самым заставляя своих противников нервничать и открывать свою истинную личину. А после наносил разящие удары. И результат его деяний просто великолепный: торжествует истина, враг посрамлен, гора трупов. Правда, наш герой сам не уберегся от ядовитого укола судьбы. Как говорится, раз на раз не приходится. Так что мои будущие действия не были столь глупы и сумасбродны, как это могло показаться на первый взгляд. Классику, господа, надо читать, любить и следовать её убедительным рекомендациям.

По тщательно разработанному плану я должен был изображать экзальтированного папарацци, самоуверенного до идиотизма порнографа, недруга всякого здравого смысла, психопата, простодушного мудака, камикадзе, страстного борца за справедливость и независимость угнетаемых народностей мира… ну и так далее.

То есть я, как РГД-5, должен взорвать ситуацию, чтобы посеченный осколками враг занемог от такого хамского и неожиданного нападения, и начал предпринимать контрмеры, при этом открываясь. Нельзя сказать, что это была самая удачная мысль, но я настоял — всем нуворишам кажется, что они прикупили себе счастливой жизни, защищенной от неприятностей и постороннего вторжения. Кажется, нахапав, можно купить все и всех. Однако невозможно приобрести в личное пользование атмосферу, пропитанную пролетарской ненавистью к буржуинам — кровопийцам народным. Нельзя добыть по бросовой цене уверенности в завтрашний день. Не спрятать в кожаное портмоне купюру с водяными знаками стабильности. И поэтому каждый день — как последний. То ли пристрелят нетерпеливые конкуренты, то ли патологическая власть заметет на парашу, то ли народные массы пойдут на штурм Кремля, то ли явится паршивый скандалист в драных джинсиках «Levis» и примется ковыряться в делах, как хиромант в душе. Не жизнь с высокими порывами, а малоприятное зажиточное прозябание. Тут уж задумаешься, кем лучше быть в стране бесконечных экспериментов и постоянного секвестра.

Словом, все наши действия носили вполне продуманный характер. К тому же князь Мамиашвили нашпиговал мои тоже нестиранные носки «жучками», как природа иголками ежа, и прочитал лекцию об их удивительных возможностях вторгаться в частную жизнь каждого гражданина.

Я ещё хотел прихватить «Стечкина», да меня отговорили, мол, время для столь резких инициатив не пришло. Жаль, вздохнул, а как чертовски хочется прищучить какого-нибудь эксплуататора.

Меньше всех к акции был подготовлен Костька Славич. Во-первых, мы его щадили, а во-вторых, он играл роль резиновой уточки, которую охотники подсаживают на гладь, простите, озера, чтобы подманить натуральных крякв для их же благополучного истребления. В крайнем случае, моего приятеля оттузят за такое посредничество, к чему он, кстати, был готов. Морально, ха-ха.

И вот к часу назначенному я и Костька Славич прибыли к известному монстровидному зданию Бизнес-центра. На такси. Поскольку наши авто уже были задействованы в акции «Банкир» и дежурили у офисных стен. Я, атеист, перекрестился как бы про себя и мы переступили порог коммерческого заведения.

Получив в зубы пропуска, ранее заказанные, журналюги по этими квиточкам прошли в святая святых — огромный безвкусный холл с колоннадами, зеркалами и лестницей, уходящей в неизвестное.

Потом мы прошли к лифтным кабинам. Банк «Дельта» находился на двенадцатом этаже и пехом пыхтеть туда. Извините-извините. А вокруг тормошились людишки с ответственными и значимыми лицами. Они жили иллюзиями, что делают великое дело по общей коммерциализации республики, и потомки будут благодарны им за их беспорочный труд.

Кабина лифта была ультрасовременна, и я почувствовал себя пришельцем из планетарных загазованных недр. Ничего, успокоил себя, пусть господа хорошие привыкают к запаху навоженной земли, чай, позабыли, как вкусно она смердит?

По прибытию на этаж «12» мы обнаружили отряд секьюрити, защищающий телами бронетанковую дверь в дирекцию банка «Дельта». После проверки документов была вызвана субтильная и строгая дама, похожая на принцессу в глубоком обмороке. Ее чувства никак не прочитывались даже при моем пролетарском виде. Тетка сделала жест утонченной ручкой, мол, следуйте за мной, засоранцы беспородные, и мы топнули за ней. По ковровыми дорожкам, бесшумным, как наши мысли. Но каждый наш шаг обслуживался телеметрическими камерами: триперно-трахоматозный научно-технический прогресс на службе у человека! Во всю трудились невидимые кондиционеры и работники умственнно-банковского труда: в коридорах было прохладно и малолюдно.

Поход за золотым тельцем продолжался недолго — мадам открыла дубовую дверь с медной табличкой, утверждающей, что здесь трудится в поте гомосексуального яйца своего Генеральный директор «Дельта-банка» М. М. Берековский.

Я ощерился, готовясь воочию лицезреть вышеназванного любителя обдирать, как липку, детишек России, да куда там: мирная приемная, обитая карельской березкой, а в ней — три молодца. Один ломкий, как тропический бамбук, два других — атлетического телосложения, должно, мастера спорта по рукопашному бою под водой или гимнастическим упражнениям на батуте. Одеты были в униформу: пиджаки от голубого Версаче (пристреленного своим ревнивым и неистовым любовником, превратившегося в «машину убийств»), брюки и трусы от голубого Рабана (еще не пристреленного), скрипящие шузы от импульсивного Серджео Росси, галстуки от любвеобильной Никки Шпеерсон.

Поскольку я выступал отдельной программой, то взоры присутствующих обратились именно на меня. Опыт общения с представителями прессы у молодых людей отсутствовал и поэтому создавалось впечатление, что они увидали золотаря — труженика сельских нужников с говномером в руках. После минутного замешательства — гибкий юноша, похожий на Шахерезаду, и оказавшийся секретарем-референтом, доложил по селектору о нашем именитом прибытии.

— В вашем распоряжении двадцать пять минут, господа, — посчитал нужным напомнить.

— А фотоаппарат нужно оставить здесь, — улыбнулся один из атлетов.

— На каком основании? — возмутился я и занервничал. — Мы хотим хлопнуть, в смысле снять, тьфу… ну понятно, что… вашего босса. Так сказать, на рабочем месте.

— Не положено, — последовал ответ, но в корректной форме.

— Мы так не договаривались, да, Константин? — продолжал я артачиться. — Запросите хозяина, господа. Это мой хлеб, фак ю в натуре!

— Господа-господа, — вскинулся Шахерезада, и мука была на его девичьем лике цвета вешнего персика. — Вас ждут, а съемку производить только с разрешения господина директора.

— Естественно, — цыкнул я. — Нету базара. — И проследовал за Славичем в кабинет, где вершилась, прошу прощения, судьба нашей затраханной в пи()дец экономики.

Господин М. М. Берековский обнаруживался за огромным письменным столом, сработанным умельцами из уральского малахита. Строгая меблировка стеклянные шкафчики и столик, кожаные кресла, дорогая, не функционирующая телевидеоаппаратура — подчеркивали крайнюю деловитость хозяина кабинета. За его спиной на стене пласталось абстракционистское полотно, изображающее, на мой взгляд, овощной салат, некстати стравленный под ноги дорогих гостей.

— Да-да, — вскинулся радостным и лысоватым сперматозоидиком. Жду-жду, мои щелкоперчики! — И вырвался из-за каменного стола, словно из засады, где он успел затечь всеми своими членами. — Константин, возмужал! Молодцом! Отцу непременно привет, — тряс нам руки, пытаясь их оторвать. — А это твой товарищ… весьма-весьма рад познакомиться. Прошу садиться, указал на кресла. — Не желаете ли профуршетить?

Это было бы кстати, но помня великие заветы князя Мамиашвили, я сдержал свои естественные порывы, мол, на работе не пьем-с.

— Да-да, работа прежде всего, — взбодрился г-н Берековский, потирая сухие ладошки. — Слушаю вас, молодые люди, готов поделиться, так сказать, всеми секретами своего бизнеса.

— Всеми не надо, — пошутил Костька Славич. — Есть мысли о репортаже, что ли? С фотографиями, если можно. Один день из жизни…

— Один день и вся жизнь, — засмеялся банкир. — О, дети мои! Знали бы вы, каждый день — как последний.

Если бы не я сам отщелкал известные сцены в предсовнаркомовском (бывшем) номере, то никогда бы в жизни не поверил, что такой уважаемый человек обновленного общества способен на подобное половое безрассудство. Хотя присутствие у двери кабинета секретаря-ломаки с персиковыми девичьими ланитами утверждали, что наш герой имеет таки определенные прорехи в сексуальном воспитании.

Росточком господин банкир был мал и, как все малорослые члены общества, утверждался в этом мире за счет энергетического кипения и словесного поноса. Он и ему подобные говорят много и быстро, и верят в то, что говорят. Обманывают с необыкновенной легкостью, потому, что через миг, если это им не нужно, уже не помнят в какой короб и сколько килограммов лживого говна наложили. В этом смысле их несложно поймать за язык, но почему-то окружающие стесняются этого делать. Их главный принцип: никаких принципов. Они трудоголики, для них главная забота, веселящая душу, чтобы дело или человек приносил барыш. А какой прибыток в нашем случае? Наверно, господин директор рассчитывает получить дополнительные дивиденды от нашего репортажа? Или от дружбы со Славичем-старшим? Что ж, он их получит, душечка.

— Марк Маркович, — наконец выступил я, краснобай. — Надеюсь, вам можно задавать вопросы по всему спектру проблем, касающихся бизнеса, политики и так далее?

— Разумеется, дети мои, как говорится, вот я весь перед вами, подпрыгнул в кресле, — голенький.

Ну, голеньким мы вас, дружище, уже видели, сказал я себе. И поинтересовался мнением насчет устрашающей криминализации банковского бизнеса, напомнив, что вчера у казино «Подкова» подорвали джип его банковского дома.

— Что вы говорите? — удивился собеседник, валяя дурака. — Вы уверены, молодой человек?

— Говорят, — сдержанно уклонился, пытаясь незаметно извлечь из носка «жучок».

— Не может быть, — всплеснул ручками. — Мне бы доложили, у нас с этим строго.

— Значит, слушок, — понял я «ходы» противника.

— Это можно проверить, — выбросив тело из кресла, как из катапульты, поспешил к столу и каркнул в селектор. — Валенька, будь добр, пригласи Фирсова, — и посчитал нужным объяснить, что это начальник службы безопасности, уж он-то, голубь, владеет всей информацией.

— Странно, — проговорил я, — утверждают, что вы тоже были…

— Где?!

— В «Подкове»?

— Как?

— Казино так называется.

— Вот люди, — искренне возмутился Марк Маркович. — Друзья мои, я не играю в азартные игры.

— Действительно, Ваня, что ты к человеку… — нервно всхлипнул Костька Славич, чувствуя, что ласковый репортаж ни о чем не склеивается.

— А что я? — развел руками. — Это к слову. Живем, как на вулкане, — и сумел таки засадить «жучок» в кресло. — Черт знает что вокруг — взрывы, пальба…

— Лучшая защита от таких неприятностей — это глубокая нищета, позволил себе пошутить банкир. — Трудные времена, господа, трудные. Знаете, в армии, когда проводят широкомасштабные учения… ну как на войне… военачальники планируют, да-да, планирует процент потери среди солдатского состава. Процент смерти, так сказать. Ну там… ноль целых, две десятых. Три-четыре души… А? — указал глазами на потолок. — А у нас какой процент? Ого-го… На порядок выше, дорогие мои, на порядок.

— Верно, Марк Маркович, — снова выступил я. — На днях депутата пристрелили. Как его… Жохов, кажется? На Садовом, среди белого дня. Вот веселые дела, да?

Тень печали упала на чело нашего героя, он пожевал губами и более внимательно взглянул на меня, словно пытаясь понять, что за ехидна восседает в кресле — то ли простак-мудак, то ли журналюга-хитрюга, то ли чичероне отечественной мафии, прибывшей с познавательной целью?

Неожиданная телефонная трель сорвала все эти подозрительные размышления. (Мои друзья, действуя по плану, произвели этот своевременный звон. По личному аппарату господина Берковского.) Тот цапнул трубку и произнес:

— Да, слушаю?

Я изобразил скучающий видок, наблюдая краем глаза за реакцией героя на неприкрытый шантаж по поводу его тесно-телесной связи с господином Жоховым, когда тот ещё успешно выполнял свои депутатские обязательства. Надо признать: банкир достойно держал удар — отвечал сдержанно, не хлопоча лицом, как это часто делают политические лидеры в минуту опасности для их сладкой власти. В такие минуты они покрываются трупными пятнами, мечут из себя страшные громы и молнии, а также гневные тирады о своих врагах, покушающихся якобы на основы демократии, мол, несмотря ни на что, мы забьем последний осиновый кол в тушку коммунизма, мать вашу оппозиционеров так!

— К сожалению, я сейчас занят, но думаю, сумеем договориться, проговорил директор, заканчивая малосодержательную беседу. Слабый румянец проявился на его обвислых щечках, он их помял, потом вспомнил о нас. Вот… предлагают выгодную сделку… надо думать. — Взял себя в руки. Так, на чем мы остановились?

Я напомнил о том счастливчике, коего угостили свинцом от пуза. И депутатский иммунитет не выручил, вот беда какая. Беда-беда, согласились со мной, задумываясь о коротком нашем пути, могущем прекратиться в любой миг. Что наша жизнь — всего одно мгновение, но хоть на капельку продлится пусть.

В эту минуту общего огорчения на подмостках жизни появилось новое действующее лицо. Крепыш средних лет из бывших органов, когда-то обеспечивающих безопасность страны. Не выказывая никаких чувств, взглянул на гостей хозяина, то бишь нас. Если бы ему вдруг вздумалось поприветствовать нас рукопожатием, то, боюсь, случился бы казус, поскольку я зажимал в ладошке «жучок», не успев того засадить в чужой, скажем так, огород.

— Игорь Петрович, — всплеснул руками банкир, — чудные дела творятся у нас, как утверждают молодые люди.

— Я ничего не утверждал, — поспешил с опровержением Костька Славич.

— А что такое? — улыбнулись нам. — Не получили свои проценты?

Я едва не свалился с кресла — ничего себе шуточки. Или мы уже раскрыты службой безопасности и нам грозят известными «процентами смерти»? К счастью, оказалось, что это и правда шутка. Не слишком, на мой взгляд, удачная. И пока я переводил дух, господин директор объяснил суть проблемы.

— Увы, ошибочка вышла, граждане, — развел руками главный секьюрити. Мы не посещает увеселительных заведения. Принципиально. И времени нет, право.

— Совершенно верно, Игорь Петрович, — подтвердил господин Берековский. — Ох, эти наши щелкоперчики, такие фантазии?..

Каясь, я развел руками и засадил наконец «жучка» в бегемотную кожу кресла и, чтобы не терять темпа по прессингу противника, задал новой вопрос:

— А, говорят, вы, Марк Маркович, любите классическую музыку?

— Люблю, — последовал ответ с незначительной заминкой. — Я люблю все прекрасное, — и указал на абстракционистское полотно. — Вот, французский мастер… Как его?.. Мишель Платини… Как там бишь: «Рождение планеты Бурь». Впечатляет?.. Какая энергетика, экспрессия?..

— Красиво, — выступил Костька Славич, наступая на мою ногу в надежде остановить зарвавшегося чертового папарацци.

— Овощной салат, — сказал я, решая взламывать банковскую систему неожиданным (даже для себя) «ключиком». — А вы знаете, я что-то похожее видел у господина Лиськина.

— Да? — с прокисшей ухмылкой спросил банкир. — Не может быть? Это произведение оригинальное. В единственном экземпляре.

— Похожее, говорю.

— И хорошо вы знаете господина Лиськина? — спросил главный секьюрити, интересуясь моим «Nikon».

— Интервьюировал однажды. Между нами, господа, удивительный сноб… Позер и любит съемки, как модель, — и будто бы вспомнил. — Да, господа, надо запечатлеть, так сказать, трудовой процесс… — и поднялся на ноги.

— Не надо, — решительно проговорил главный телохранитель. — Лучше не надо.

— Почему, Игорь Петрович? — прикинулся я без труда валенком.

— Видите ли… как вас?

— Иван Палыч меня.

— Так вот, Иван Палыч, зачем господину Берековскому эта мирская суета и слава? Он не сноб и не позер, как некоторые члены общества, а человек ответственный, человек дела, человек, держащий, так сказать, руку на пульсе времени.

— Так вот… о таких людях… надо… держащих…

— Не надо!

— Как это не надо, когда надо. Которые держат.

— Что держат-то?

Пока мы столь драматически выясняли наши отношения, директор пригласил Костьку Славича к столу и там вел с ним беседу на отвлеченную тему. Не о банковских ли ставках? Какой там нынче процент жизни? А смерти?

В конце концов меня убедили в том, что лучше будет отложить фоторепортаж до лучших времен. Вот закончится период первичного накопления капитала, молвил главный секьюрити, тогда милости просим. Я засмеялся: тогда наша встреча первая и она же последняя.

— Ну, это как карта ляжет, Иван Палыч, — улыбнулся Фирсов.

— А утверждаете, что не балуетесь в азартные игры, — фамильярничал я.

— Вся жизнь — игра, — отвечали мне, цитируя классиков наизусть.

Словом, расставались мы заклятыми друзьями. Господин Берековский заметно расстроился от нашего вульгарного посещения, однако силился достойно держать пинки судьбы. Вот так всегда: ждешь приятной беседы о французском, блядь, абстракционизме, а тебя по лбу обухом отечественных проблем. А то, что они возникли, не было никакого сомнения. Хотя я продолжал валять дурака и делать вид, что вопросы банковского бизнеса волнуют меня, как покойника дожди, размывающие холмик его могилы.

— Прошу прощения, — наконец не выдержал директор. — У нас, кажется, Игорь Петрович, встреча в ХЕР ойле?

Конечно же, главный телохранитель подтвердил, что пора готовиться к выезду в нефтяной концерн, и мы, репортеришки, были вынуждены ретироваться.

Дальнейшее происходило с точностью наоборот — сначала мы раскланялись с Шахерезадой и двумя атлетами, потом с дамой, изображающую синтетическую принцессу, потом покинули банк «Дельта» через бронетанковую дверь и рухнули вниз, в кабине, естественно, лифта.

На жаркой улице, прыгая по бетонным ступенькам, как Мишель Платини по футбольной полянке, я победно вскинул руки к обжигающему светилу. Да здравствует солнце, да скроется тьма! Костька Славич не разделял мой радости, он вообще находился в скорбном бесчувствии:

— Ваня, ты вел себя, как последний идиот. И я тоже. Не понимаю цели нашей встречи? Какие вопросы? Кто, кого подорвал? Зачем все это?… какой-то… овощной салат?!. Нет, это невозможно. Ты меня подставил, да?

— Костенька, и не думал, — сочинял я. — Не сложилась встреча, ну бывает. Как-нибудь в следующий раз…

— Кстати, Берековский интересовался тобой?

— Надеюсь, ты дал самые лучшие рекомендации, — вел приятеля под ручку, чтобы он случайно не приметил Александры и всей нашей гоп-компании, плавящейся в автомобильных душегубках.

— Я сказал правду.

О, Боже, этого ещё не хватало — да выяснилось, что мой коллега был предельно уважителен к моей персоне, сообщив, что имел честь со мной учиться в университете и трудиться в молодежной газете. Мои методы сбора информации нетрадиционны и основываются на принципах американской журналистики, когда для газетчика нет никаких идеалов, никаких принципов, ничего святого и ради скандального материала он готов рисковать собственной головой.

Я похвалил товарища за верное представление нашего труда и предложил рвануть в Дом журналиста, чтобы пивком запалировать как бы неудавшийся культпоход. Скажу сразу: на это у меня были свои причины. За нами могли проследить те, у кого, возможно, возникли подозрения относительно истинных намерений нашего визита — это первое. Второе — я был не нужен своей боевой группе, принимающей напрямую радиоспектакль из жизни предпринимателей. И в-третьих, я должен был выступить в роли мелкого воришки…

— Пиво пить? Но если в допустимых пределах, — согласился Костька. — А то я тебя знаю.

— Только утолим жажду.

— А за чей счет? — вспомнил мой педантичный товарищ.

… Посещение Дома газетчика нам удалась. Поначалу меня не хотели пускать, посчитав, что я прибыл из областной помойки, где выполнял специальное задание редакции, но после взаимных саркастических оскорблений меня признали за своего и наступил праздник.

Ах, как было приятно сидеть в студеном погребке бара и потягивать пивцо. Ах, хороша, господа, эта наша блядская жизнь, от которой нам никуда. Даже индивидуальная кончина каждого из нас не в состоянии расстроить её гармоничный и вечный ход. И с этим фактом надо смириться и жить в свое удовольствие.

Быть, как сказал Шекспир устами Принца Датского, первого, напомню, журналиста просвещенной нашей цивилизации. Так выпьем же!..

Поскольку пили мы за счет заведения имени князя Сосо Мамиашвили, то мой приятель и коллега позволил себе утолить жажду на год вперед. А так как законы природы никто не отменял, то пришлось нам частенько выходить из-за столика, чтобы пожурчать в фаянсовые вазы Домжура. Иногда ходили вместе, иногда отдельно. И однажды, улучив момент, я извлек из репортерской сумки собутыльника записную книжку и экстрагировал, то бишь удалил, листочек с буковкой «Л», выполняя указание предусмотрительного Мойши Могилевского, который по его же утверждениям, был большим докой в вопросах безопасности.

Что и говорить, вечерок удался на славу — пиво для меня, что живая вода, и я вернулся в штаб нашего боевого отряда истребителей паразитирующей, ик, нечисти практически таким, каким из него убыл. Лишь запах хмеля и постоянное желание посетить сортир выдавали тайну моего праздного времяпрепровождения.

Новости же были сногсшибательные. Такие новости, что вся группа, исключая кота, находилась в полупридушенном состоянии, наконец вникнув в суть того, в какую увлекательную историю мы сумели вляпаться.

Я хотел подбодрить друзей добрым и незлым словом, это я умею, да они, чтобы у меня тоже исчезли последние иллюзии, пустили аудиозапись, которую удалось добыть, благодаря нашим общим героическим усилиям.

Внимательно её выслушав, я помчался галопом в коммунальный клозет, чтобы в его зловонной тишине подумать, как будем жить дальше? И будем ли жить? А вдруг уже угодили в пресловутый «процент смерти»?

Итак, при всех издержках наша акция удалась. «Жучки» в бегемотном кресле банкира функционировали, как искусственные спутники, и запись была отличной.

Чтобы упростить восприятие сценки после нашего убытия, перескажу её своими словами. Буду субъективен, как современные СМИ, но отступать от фактического положения вещей не буду.

Итак, журналюги удалились пить пиво в свой родной Дом. Главный секьюрити Фирсов усмехнулся им в спину:

— Что за петрушки?

Господин Берековский объяснил, правда, с некоторой неуверенностью, мол один ему хорошо известен, а вот второй… который хам и рвань…

— Не казачок засланный?

— От кого?

— От Лиськина.

— Может быть-может быть, — задумался банкир и вспомнил о телефонном шантаже.

Телохранитель богохульно выматерился, как извозчик, передавивший богомольных старушек, и приказал своей службе принести необходимую запись. Голос князя Сосо Мамиашвили звучал с акцентом, угрожающе и требовательно, мол, гони капитал, любитель клубнички, либо в противном случае…

— А я предупреждал, Марк, — проговорил секьюрити после тягостного молчания, — надо было выполнять все обязательства по программе «S».

— А я просил меня ознакомить с ней. Я привык работать с документами, а не с подтирками, — сварливо заныл банкир. — Сукины дети, хотят на чужом х… ю в рай въехать.

— Уговор дороже денег. А уговор был. Во всяком случае, ты так утверждал.

— Утверждал. Только почему я должен такие сумасшедшие деньги бухать неведомо куда? Они там экспериментируют, а мы все плати… На выборы БеНу отстегивали — отстегивали. А что теперь?..

— Теперь — вакуум, Марк Маркович. Что ты добился своими демаршами? Думал откупиться розочками. Тебя, мой хороший, никто не поддержал. Никто.

— Трусы и подлецы! Подлецы, батенька! Подлец на подлеце!.. Саркастически засмеялся. — Герои нашего времени — бандиты, банкиры, бляди! Три Бэ! БББ!

— Криком делу не помочь, Марк.

— И что предлагаешь, дорогой мой?

— Или быть, как все. Или уступить дорогу молодым. На кладбище, хекнул телохранитель.

— Предлагаешь войну? Вчера я видел, как нас били… Если гарантируешь победу, то пожалуйста.

— Какие могут быть гарантии в войне на выживание?

— И я про то, — размышлял Марк Маркович. — Не понимаю логики Лиськина. Обо всем же передоговорились.

— Передоговорились. Такой шантаж… с кино. И подрывами авто.

— А что, моя жопа кому-то мешает?

— Мешает — не мешает, это как повернуть.

— Ну, сука, этот Жохов, — в сердцах проговорил банкир. — Чтобы гореть ему в аду. Господи, прости меня грешного. Если бы не он…

— Был бы другой. Что теперь говорить?

— Такое стриптиз-шоу пристроил, — не успокаивался директор «Дельта-банка». — Вот, как чувствовал я. Продал, гадина. На весь мир ославил.

— А у тебя любовь, — усмехнулся Фирсов. — Купили нас, как лохов. А ведь я предупреждал, Марк; мало тебе мальчиков?

— Депутат — не мальчики, Игорек, — отмахнул рукой. — Я же хотел… Ааа, твоя правда, попался, как кур во щи.

— Вот мы имеем то, что имеем, — резюмировал телохранитель. — Нас имеют во все дырки.

— А нельзя, к примеру, Лиськина запроцентовать?

— Что?

— Записать в процент, так сказать, потерь.

— Опасно, Маркович, — поняли его. — И ты сам знаешь почему?

— Он мне, лис сучий, весь бизнес ломает! Такой рэкет! И на каком уровне? Слушай, а если он уже показывал кино, а? — И вспомнил посещение концертного зала имени П.И. Чайковского, когда к нему отнеслись с брезгливостью, как к плебею, и даже не приняли букет роз.

— Не думаю, что пленку крутили, — ответил секьюрити. — Да за строптивость надо платить, дорогой мой человек.

— Бандиты! — повторил представитель сексуальных меньшинств. — Молодые, ранние. Вот что они у меня получат, — продемонстрировал кукишы. — Я их сам за яйца возьму. Они Жохова зацинковали, они, знаю я, чувствую.

— К делу не приложишь чувства.

— Игорь, даю неделю — видео и фото должны быть наши. Все грехи отпускаю, как папа римский. В помощь «братву», бывших своих… Бабки не жалей, плачу за все. Сделай Лиськина, иначе…

— Он неприкасаемый.

— Да, еб… ть их всех, этих неприкасаемых. Р-р-реформаторы, сучары поднебесные! Думают, протоптали дорожку к пи… де, то можно все!

— Значит, война?

— Война.

— Победителей не будет, хозяин.

— Будут. Или мы, или они.

— Хорошо, хозяин. Воля ваша. Хотя проще играть по их правилам.

— Хватит! К тому же… издеваются, — от возмущения всплеснул руками. Сам же свидетель. — Глянул на абстракционистское полотно. — Ишь ты овощной салат! Я им покажу: овощной салат! Будет им такая кровавая окрошка!

На этом главный секьюрити удалился выполнять задание родины, а г-н Берековский занялся производственной текучкой, неинтересной для сторонних наблюдателей.

Так-так, сказал я себе, возвращаясь из гальюна в комнату, не желая того, мы с Костькой Славичем (если бы он знал!) явились запалом будущих гигантских кровопролитных побоищ за сферы влияния на предпринимательском шоу-фронте. Если сложить все мозаические кусочки последних событий, то складывается такая картина: господин Берековский стал жертвой заговора. Любовник-депутат, ха-ха, и некий известный шоумен Лиськин пристроили ему западню в гостиничном номере с березками. С одной целью — заснять на видео Марка Марковича в известной позе, чтобы банкир был сговорчивее в делах. Выполнив несложную роль подсадного селезня, депутат был благополучно и красиво отправлен в прекрасное далеко. Остались две заинтересованные стороны, которые имели свои интересы на одну проблему. В казино «Подкова» состоялась их напряженная встреча; в результате неё для любителя мужских, скажем так, конфигураций был устроен праздничный фейерверк. Не выдержав такой нервной обстановки, господин Берековский пошел на уступки, решив, видимо, выкупить видеокассету и поучаствовать таки в некой загадочной программе «S».

И что же? На следующий день появляется папарацци-оборвыш в моем лице, задает нелепые вопросы, намекая на какие-то обстоятельства, и ко всему прочему — новый шантаж. Теперь уже с фото.

Более дикой истории придумать трудно. Представляю, какие исступленные чувства обуревают господина директора «Дельта-банка». Он уверен, что противник наступает, нарушив новое соглашение, и поэтому высказался столь решительно за военные действия, образно выразившись про винегрет, то бишь кровавую окрошку. Ох, прольется кровушка…

И с этой мыслью я предстал перед своими друзьями. Энтузиазма в их рядах не наблюдалось и поэтому я задал естественный вопрос: в чем дело, первый день прошел так удачно, мы узнали не все, но многое…

— Мы узнали слишком много, — сказал господин Могилевский.

— Ну и что?

— В современных войнах не бывает победителей.

— Это я уже слышал, — самоуверенно проговорил я. — Не они все, а мы будем ими, победителями. Все только начинается, господа, а вы уже хлюпаете.

Мои товарищи возмутились — дело в том, что все наши шаги не были до конца просчитаны. Все делалось на авось. Во всяком случае, я засветился, как серповидный месяц на Ивана Купала. Найти меня не составит никакого труда. И что из этого? Я честный малый, что можно взять? Разве что кота, призрак бабки Ефросиньи, печатную машинку, да кактус.

— Про жизнь забыл, граф, — напомнил Сосо.

Я возмутился: хватит меня пугать страшилками, что страшиться на родной стороне Ваньке Лопухину, ему хватит ума поставить всех буржуев мира…

— Вот только про позу этого самого… как его, черт!.. ни слова, заорали все, наконец уразумев, что и на войне может быть счастливая жизнь.

— … на службу народу, — закончил я свою мысль и снова побежал в ватерклозет, вспоминая наши с Костькой Славичем посиделки в Доме журналистов.

И молясь над коммунальным унитазом, я вдруг испытал угрызения совести. Не знаю, что это за чувство, но почувствовал, будто североамериканский скунс оросил мою душу своим ароматичным дезодорантом из понятно чего… Уфф!

Ванечка, сказал я себе, ты поступил, как последняя сволочь, оставив приятеля один на один с проблемами, и очень неприятными. Мне хорошо, я защищен друзьями и оружием, а чем предохранен он, Славич? Высокопоставленным папой? Этого мало. Очевидно, я слишком заигрался, если позволил поставить коллегу в тревожную ситуацию, как фишку на цифру 23. Тогда нам удача была благожелательна, а что теперь?

Воротившись в комнату, я нашел свою расплющенную записную книжку и удалился в коридор, чтобы не мешать товарищам готовить праздничный ужин. Конечно же, аппарат был занят Фаиной Фуиновной и я открыто намекнул, что соседки посыпают её суп стрихнином. Проценщица обозвала меня нехорошим словом из трех букв, а именно «поц», а не то, что многим соотечественникам подумалось, но вечернюю беседу прекратила.

Закон подлости работал отменно — Славич не поднимал трубку и я долго слушал длинные и неприятные звуки. Попытался успокоить себя — иди дрыхнет, как сурок, или отключил аппарат, или убыл к любимой мамочке.

Помявшись, решил пожаловать в неожиданные гости. На машине туда-обратно полчаса. Никто из друзей не приметит моего отсутствия. Остается лишь прихватить «Стечкина». На всякий случай. На войне как на войне. Отныне будем просчитывать самые худые варианты.

Понятно, что моя конспирация провалилась с треском. Я вытащил пистолет из потайного местечка (в тахте) и уронил его на ногу Мойши, треплющего за ухом кота. Господин Могилевский и все остальные обратили внимание на мои телодвижения и попытки скроить хорошую мину при плохих обстоятельствах.

— И куда это вы, граф? — спросил князь. — На вечерний променад?

— Ну да!

— Помощь не нужна?

— Не. Я тут на минутку… подышать.

— И я хочу, — выступила Александра, — тоже подышать.

— Тогда возьми противогаз, — пошутил Сосо.

— И бронежилет, — хихикнул Миша.

— И зонтик, — напомнила Софочка.

— Лучше уж сразу ракетную установку, — брякнул я в сердцах. — «Земля воздух».

Надо ли говорить, что в старом авто нас оказалось трое: я, девушка и «Стечкин»; как говорится, проще женщину взять, чем отказать.

Поездка по мглистому и душному (собирался дождь) городу была скорой. В пору студенчества мы любили посещать уютную квартирку нашего Славича. С любимыми девушками. И пока обязательный хозяин на кухоньке изучал основы психологии, мы осваивали наощупь анатомические особенности женского тела и души.

Дом эпохи сталинской реконструкции громоздился на берегу Москвы-реки и казался дряхлым ржавым пароходом, осевшем на отмель. В оконных иллюминаторах умирал малярийный свет. На воде рябили искрящиеся дорожки от обжигающих глаз рекламных полотен. Отдыхающий люд прохаживал по набережной и казался тенями ушедших под пули беспощадного к врагам народа НКВД.

В подъезде был стойкий запах жизни — этот запах единственный в своем роде; его не встретишь в Амстердаме и Париже, в Гааге и Лиссабоне, в Вене и Цюрихе, в Токио и Вашингтоне; этот запах наш — он непобедим и вечен, он пахнет мылом, мочой, газетами, верой, нефтью, ацетоном, корыстью, бензином, красками, принципами, идеями, яростью, хлебом, любовью, силой духа, спермой, кофе, воблой, молодостью, наркотиками, гвоздями, гордостью, гневом, карамелью, старушками, свободой, смертью, колбасой, лекарствами, фруктами, детьми. В этом запахе наша сила и уверенность в завтрашний день, этого нельзя понять, не проходя каждый божий день через этот утвердительный запах жизни.

В лязгающей кабине старого лифта мы поднялись на двенадцатый этаж. 12 — отметил я про себя. На лестничной клетке было буднично и скучно. Я утопил кнопку звонка, не рассчитывая особенно услышать знакомое шлепание хозяина квартиры, которую подарили ему любимые родители на год совершеннолетия.

И очень удивился, когда услышал неуверенное движение в квартире. Что такое? И кто там? Я хотел цапнуть «Стечкин» и открыть огонь на поражение, да стальная дверь беспечно распахнулась — и на пороге он, Костька Славич, живее всех живых, только потрепанный и заспанный, как топтыгин после зимней спячки.

— Вы чего, ребята? — засмущался присутствием девушки, пряча себя в халат. — Это самое… хотите?

Я понял, что он имеет ввиду по старой памяти, и затолкал бузотера в уборную, чтобы он там подумал, как некрасиво отключать телефонные аппараты, волнуя тем самым друзей.

— Не отключал я, — признался. — Спал как убитый. На меня пиво… вроде снотворного.

— А глоток нового дня есть… или как?

— Чего есть?

— Кофе, балда.

И мы сели на кухне пить тонизирующий напиток, чтобы с новыми силами встретить будущий день. Было уютно, тихо и лимонился теплым светом ночник. За окном штормил ветер, нагоняя дождевые тучи. Издали громыхало, точно в небесах катили железнодорожные составы, груженные алюминиевыми брусками из Норильска.

— А чего вы, братцы, ко мне? — вспомнил Костька. — Чего случилось-то?

— Мимо ехали, — сказал я. — А дай, думаем…

И тут в коридорчике заволновался разболтанный звоночек. Кто-то спасался от непогоды? Или хотел любви с милой сокурсницей? Или пришли сопливые сборщики бутылок? Я остановил друга, желающего открыть дверь страждущим; я сам, родной, и легким шагом… к двери из стального листа.

В глазок увидел искаженную физиономию молоденькой барышни. Она скалилась перед собой, как жрица любви на Тверской, заманивающая клиента в свою чмокающую и опасную ротовую полость.

Под настойчивые и наглеющие звуки я вернулся на кухоньку. Мои друзья нервничали — что происходит, чертов папарацци? Ничего страшного, сказал я, Александра, вспомни уроки князя. Ты уверен, спросила девушка и открыла сумочку. А Костька Славич — рот, когда увидел ТТ.

— Так надо, — предупредил товарища, — не бойся, ты находишься под надежной защитой.

— Я не боюсь, — клацал челюстью, — а что такое, Ванечка?

— Скоро узнаем, потерпи, — и удалился тенью в комнату. Там была египетская тьма, но местность была хорошо знакома по сумасбродным ночам любви. С милыми и безотказными, как пони, сокурсницами.

Дверь на балкон была открыта, словно приглашая неожиданных гостей в неприступное жилье. Если развитие событий проходит по военным законам, то скоро должны предстать на балконных перильцах бойцы передового отряда имени красного командира Фирсова. Я снял предохранитель на «Стечкине» для их вежливой и возможной встречи.

Как в таких случаях утверждают хреновы романисты, время тянулось мучительно долго. Наступала гроза — в небе трещали искрящиеся сухие ветви гигантских молний. В такую погодку приятно лежать с любимой после сексуально-потливой потехи, тянуть сигаретку с марихуаной и бредить сказками о барвинковых Барбадосах. Или убивать того, кто выполняет заказ желающего вписать твое Ф.И.О. в бухгалтерскую книгу учета — в графу «потери».

Мощная молния исполосовала беременное брюхо небосвода и (после удара грома) оттуда обрушились потоки воды. Или потоки крови?

Порывы дождливого ветра рвались на балкон, окропляя старую рухлядь и кинутые, как одежда, надежды…

Потом на фоне разбушевавшегося ливня, штрихующего небо, как дети ватман, я увидел тень, она была подвижна, ловка и натренированна. Верно, это был профессионал своего непростого и трудного дела. У него все бы получилось, да вот незадача — это был не его вечер и рука Господа уже вписывала его имечко в свой толстый фолиант учета грешных душ, отправляющихся прямым ходом в преисподнюю.

— Эй, — сказал я счастливчику. — Хорошая погода, неправда ли?

Он меня не понял — я хотел только добра и сочувствия, что-что, а человеколюбия у меня не отнимать. Увы, мои добросердечные желания были истолкованы неверно. Боюсь, тому помешал «Стечкин», я о нем совершенно позабыл, держа в руках исключительно ради забавы.

Мой невинный вопрос и профилактический выстрел в лоб пробили нервной конвульсией лазутчика и я увидел нетвердый взмах его рук… и после… вздернутые к небу ноги в модных башмаках от Серджео Росси с кожаной итальянской подошвой.

Такая вот неприятность — труп в воздухе, а после на земле, однако спрашивается, какой дурак в наш кислотный дождик с громом и молнией носит столь ненадежную обувку? И вообще ходит на вечерний освежающий моцион без противогаза, бронежилета и ручной ракетной системы «Земля-воздух»?..