Рассказы

Ван Пелт Джеймс

Содержание:

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

 

Что узнала Уина

Уина отошла в сторону от всех остальных — туда, где было глубже. Течение тянуло за края одежды, грозя вот-вот сбить с ног, однако она еще не была готова. Быть может, кто-нибудь все-таки заметит ее, спросит, почему она пребывает в одиночестве и что делает вблизи от опасных вод. Но этого не случилось, хотя она задержалась на месте, опустив пальцы в реку, ощущая, как холодный поток раздвигает их своими крохотными рыбьими плавниками. Прищурясь, она поглядела против солнца; каждая рябинка сверкала бриллиантовым блеском, ослепляя ее, и середина реки казалась не водой, а искрящейся лентой.

Она облизнула губы: они вдруг пересохли, хотя еще не было жарко, да и лоб ее вдруг зарделся.

Никто не придет. Им все равно — что бы она ни задумала. До самого заката они будут заниматься своими делами: собирать цветы, есть плоды и предаваться любви. Она закрыла глаза. Интересно, страшно ли будет упасть в эту сверкающую ленту или этот поступок сулит ей волнующее переживание. Восстанет ли она потом в блеске тысячи бриллиантов, так что все побоятся смотреть на нее? Уина сделала еще шажок на глубину. Вода уже доходила до живота, уже тянула за руки. Пойдем со мной, говорила вода. Погрузись в меня и останься во мне.

Так она и поступила, и вода приняла ее.

Какое-то мгновение течение казалось ей мирным, оно подхватило Уину, и девушка поняла, что сделала правильный выбор. Никогда более, просыпаясь утром, она не будет убеждать себя в том, что ночной страх — это только сон, не будет заставлять себя думать, что пропавшие друзья вовсе не пропали, а прячутся где-то. Она восхитилась, ощутив небывалую легкость. Река несла ее, словно облачко: даже ребенок не мог бы мечтать о более мягкой колыбели.

И тут Уина вдохнула воды. Легкие обожгло. Глаза выкатились. Она замахала руками и забрыкала ногами. Новый удушающий поток хлынул в горло. Такого просто не могло быть! Лицо ее вынырнуло на поверхность. Уина завизжала, завидев своих друзей, а потом вновь провалилась под воду. В ушах ревело: течение ударяло о скалы, волны сталкивались друг с другом на бурливом стрежне. Рука ее цеплялась за воздух, соблазнительно близкий, однако ни одно движение не могло поднять ее к поверхности. Намокшая рубашка тянула вниз всем своим весом. И тут поток сам подбросил ее вверх, открыв нос и рот для короткого глотка смешанного с пеной воздуха. А на берегу никто и не пошевелился. Никто не намеревался помогать ей!

Впрочем, она заранее знала, что помощи не последует, подобного побуждения просто не было в их природе.

И тут на Уину снизошло спокойствие. Ей по-прежнему было больно, однако внутренне она расслабилась, ощущая приближение конца. Унесшая ее с собой река сулила именно конец, и Уина поняла, что возврата не будет. Свет в ее глазах померк.

И тут нечто стиснуло ее руку. Рывок. Колоссальная сила выдернула Уину из воды. Воздух! Можно было вздохнуть, однако она сумела только закашляться. Оказалось, что ее несут. Огромные руки охватывали ее до тех пор, пока она не оказалась на берегу ручья. Там спаситель аккуратно опустил Уину на землю. Камень согрел ее спину, ладони прикоснулись к теплой поверхности, голова привалилась к ласковому жару. На фоне неба вырисовывалась странная фигура. Голова Уины пошла кругом — она просто не могла сфокусировать взгляд, — однако прежде чем лишиться чувств, поняла: перед ней великан.

Жизнь Уины ничем как будто бы не отличалась от жизни остальных элоев. Матери вырастили ее, она играла с другими детьми, вовремя научилась остерегаться ядовитых ягод, достигла роста взрослой женщины, ложилась с мальчиками, когда хотела этого, любила солнце и боялась ночи. Различие — если оно существовало — заключалось в ее рассеянности, готовности подчиниться любопытству, уводившему ее за пределы серого дома, потребности оплакать друзей. И она плакала, чем немало удивляла остальных. В те утренние часы, когда обнаруживалось отсутствие кого-нибудь из элоев, все прочие отправлялись купаться или играть в траве, а она уединялась. Ей не хватало слов, которыми можно было бы описать происходившее, но друзья исчезали. Под покровом тьмы являлись морлоки и забирали их. Друзья никогда не возвращались. Она не находила слов, чтобы описать пустоту в груди. И Уина воображала себя возвышающейся над морлоками, забывшей о страхе, держащей солнце в руках — она шагала в сторону морлоков, и те бежали.

Удостоверившись в том, что Уина не собирается умирать, великан принялся облачаться в странные одежды, застегивая их на круглые костяные пластинки. Глядя на то, как он одевается, Уина ощутила, что страх перед грядущей ночью на мгновение исчез из ее сердца. Незнакомец был по-настоящему огромен — тело его высилось над нею более чем на ее собственный рост, — а еще широк и крепок. На округлом лице от уголков глаз и рта разбегались морщинки. Волосы его оказались на удивление прямыми. И она совершенно не поняла слов, сказанных великаном. Когда Уина не сумела ответить, он качнул головой, оставил дальнейшие попытки и отправился прочь. Уина последовала за ним, стараясь держаться поодаль, незамеченной. Скоро она поняла, что великан обследует землю, явно разыскивая что-то. Великан ходил расширяющимися кругами, останавливался лишь у самой воды и поворачивал назад. Строения вызывали в нем интерес, даже пустые, в которых на памяти Уины никто не жил. В том числе и тот темный пустующий дом.

Великан двигался с такой целеустремленностью! Ей еще не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь переходил с места на место подобным образом: словно новое было куда интереснее старого.

Кем было это странное создание? Чего ему было нужно здесь? И как могло оно, не ведая страха, входить в темный дом?

Уина решила разузнать побольше. Она поискала среди кустов цветы, чтобы сплести их в ожерелье. Ловкие пальцы легко справились с работой. Раз великан спас ее из реки, он, безусловно, не причинит ей зла; и если он не боится темноты, возможно, возле него она будет в безопасности. Закончив дело, Уина приблизилась к великану, и он позволил надеть ему на шею венок.

День они провели, сидя под каменным навесом. Уина принялась учиться его языку, однако узнала недостаточно слов, чтобы задавать вопросы. Он называл ей камень, траву, дерево — все, на что мог указать пальцем, — а потом научил именам всего, что есть на лице, руках и ногах.

Когда после полудня великан вновь отправился бродить по окрестностям, Уина попыталась держаться возле него, однако передвигался он чересчур быстро и слишком далеко отходил от серого дома. Солнце уже спускалось к горизонту, и хотя Уина звала великана, он не возвращался. Она бросилась к серому дому в тот самый миг, когда край солнца коснулся леса. Сумрак хлынул на землю, и сердце ее застыло. Ведь гигант остался снаружи один, и ночь была уже недалеко.

Никто не спрашивал ее о том, кто этот незнакомец или что ему нужно. Элои праздно болтали о собственных делах, и хотя Уина провела совершенно необычный день, никто не задал ей ни одного вопроса. Тогда она попыталась завязать разговор сама:

— Гигант входил в темные дома! Гигант остался снаружи после захода солнца!

Однако никто не проявил интереса.

Позже, вечером, после того как элои отправились спать, Уина все сидела, разглядывая пронзавшую стену тень дверного проема. Вернется ли он сегодня, или этой же ночью в дом вступит нечто другое? Луна была на ущербе — в четвертой четверти. Через несколько ночей она исчезнет совсем. Бежать бессмысленно. Уине оставалось только лежать… лежать тихо и надеяться, что морлоки пройдут мимо. Это было все, на что мог рассчитывать каждый из элоев.

И вдруг в двери возникла фигура. Уина охнула, так внезапно это случилось. Она уже почти успела забыть, насколько незнакомец был велик ростом. Отыскав себе место, гигант лег. Уина поднялась, осторожно ступая, двинулась между спящими элоями и устроилась возле него. Великан сперва удивился, а потом позволил ей положить голову на его руку и скоро уснул. Уина тихо лежала с открытыми глазами. Даже дыхание его было огромным — оно казалось ей грохотом. Уина ощущала тепло, исходившее от его груди. Рука его, находившаяся в каком-то футе от ее лица, лежала ладонью вверх, и каждый согнутый палец казался наполненным силой. Она приложила к его ладони собственную ладошку, такую крошечную.

Когда Уина была юной — еще до того, как узнала о ночи, — она построила на ручье плотину. Позади серого дома по неглубокой долинке петлял ручеек, вливавшийся в широкую реку. И ей не хотелось ходить далеко к воде, чтобы искупаться. Глупое занятие. Ведь когда она возвращалась к дому после купания, ей было почти так же жарко, как и до похода к реке. Поэтому она принялась собирать округлые камни и укладывать их в воду. Методично она возводила свою стену, и когда та перегородила ручей, уровень воды повысился. Когда солнце покатилось к горизонту, за построенной стеной образовался целый водоем.

Утром она привела к запруде нескольких друзей.

— Смотрите, — сказал один из них, — Уина отыскала для нас пруд, где можно играть.

— Я не отыскала его, — ответила она. — Я сделала его своими руками.

— А зачем ты его сделала?

Уина не находила ответа на этот вопрос. Как могла она передать то чувство, с которым следила за поднимающейся водой? Понемногу та поглощала берег перед плотиной. Запруда становилась все глубже. Наполнялось и ее сердце. Радостно было видеть, как останавливается бурливая вода. Если возвести каменную стену повыше, в запруде сможет искупаться всякий житель серого дома. Вообще, они могли бы купаться в любом обнаруженном ими ручье!

Однако она не умела сказать всего этого. Весь день друзья Уины плескались в устроенном ею водоеме, но на следующий день, как всегда, отправились к реке. И Уина проломила брешь в собственноручно возведенной стене.

Утром незнакомец позавтракал вместе с элоями, пытаясь поговорить с ними, однако им скоро сделалось скучно, и с незнакомцем осталась только Уина. Она назвала ему слова, означавшие каждый плод, напиток, стол, подушку, дверь и окно. В ответ он назвал ей свои. После они вместе вышли наружу, и она последовала за великаном, исследовавшим строения и без всякого страха нырявшим в самые темные из них, — туда, куда, как знала Уина, выходили проделанные морлоками ходы, — однако это ничуть не смущало его, несмотря на все ее мольбы.

Откуда явился он? Какая тайна делала его столь бесстрашным? И чем дольше следовала Уина за гигантом, тем в большее изумление приходила.

После полудня он привел ее к крылатой статуе. Великан направился в обход. Уина опустилась на гладкую каменную скамью и принялась ждать. Возвратившись, спутник толкнул бронзовый постамент, и она заметила на его лице разочарование. Великан очевидным образом стремился войти внутрь. Зачем ему это? Ведь и это место принадлежало морлокам. И если бы он знал, как открывается путь внутрь, то увидел бы перед собой лишь ход, уводящий во тьму, откуда не возвращался ни один из элоев.

Уина соскочила со скамьи. Припав ухом к основанию статуи, гигант постучал по металлу костяшками пальцев. Передвинувшись на какой-нибудь фут, он вновь повторил движение. Уина прикоснулась к его спине:

— Что ты ищешь? Ты разбудишь морлоков.

Им еще не хватало слов, чтобы понимать друг друга, и великан показал ей следы, оставленные на лужайке. В двадцати футах от пьедестала на земле побывало нечто тяжелое. Гигант изобразил, как несут увесистый предмет, и показал на вмятины в земле. Уина поняла. Нечто, принадлежавшее незнакомцу, занесли внутрь, а потом морлоки закрыли за собой дверь. С помощью жестов и нескольких известных им обоим слов он сумел объяснить ей, что морлоки украли «механизм», машину, в которой путешествовал гигант. Уина попыталась представить, на что похожа такая машина. Где Же он вошел в свой механизм, и почему на траве не осталось следов, свидетельствующих о том, как попала сюда эта машина? Частые в последние дни дожди и грозы с градом размягчили землю, на которой оставляли отметки даже их собственные ноги, но где же хотя бы одна борозда, оставленная движением машины. Или она способна летать? Уина спросила великана, не с неба ли он явился. После нескольких попыток он понял и расхохотался; раскатистый звук сперва испугал ее, но великан, заметив ее страх, оборвал смех.

Не зная, что сказать, Уина погладила незнакомца по руке. Если бы только она могла научиться тому, что знает он, то, возможно, сумела бы без ужаса встретить ночь. Впервые с того мгновения, когда она отдалась во власть реки, Уина поняла: леденящее прикосновение воды уходит в прошлое. Поток наконец перестал душить ее. Она сумела по-настоящему вдохнуть.

Вечером, невзирая на ее протесты, великан остался ночевать под открытым небом вдали от серого дома. Неужели он не подозревает о приближающемся новолунии? Тем не менее гигант действительно решил спать на траве, возле крылатого изваяния. Уина попыталась справиться с собой. Спутник ее опустился на землю без тени страха. Он закрыл глаза. Ему было все равно, рядом она или нет. Ведь он был великаном, и ему ничто не грозило. Поглядев на тени, залегшие в кустах, на потемневший небосвод, она устроилась рядом с ним.

…Все о мальчиках Уина узнала однажды весенним утром, собирая цветы. Она увязалась за стайкой подростков, рассыпавшейся по склону холма, и наконец осталась вдвоем с мальчиком, не слишком-то ей знакомым. Ночевал он в другом доме, у него была своя компания, однако он оказался таким милым… Они как раз шли вокруг груды заросшего лозой щебня, и он улыбнулся ей. Уина ответила улыбкой и повернула к невысоким кустам собирать розоватые пушистые цветы.

Что-то мягкое коснулось ее уха. Уина оглянулась. Мальчик вновь бросил в нее цветком и улыбнулся. Она тоже кинула одну маргаритку, и скоро они уже барахтались в мягкой траве.

Уина знала, что происходит. Более опытные девушки говорили об этом, а взрослые занимались любовью открыто, однако ей самой еще не приходилось делать ничего подобного. Некоторые девочки говорили, что в первый раз им было больно. Поэтому, задирая рубашку повыше, Уина чуточку побаивалась, однако боли она не почувствовала, и все закончилось еще до того, как она успела ощутить что-либо особенное. Тем не менее ей было приятно, и весь тот день они ходили вместе, держались за руки и целовались.

Мальчика звали Тони, и, когда наступил вечер, Уина попросила его остаться спать в сером доме. Стало темно, и они вместе уснули посреди других элоев. Колени его уютно упирались сзади в ее ноги, а теплые руки охватывали ее грудь.

Позже, когда вокруг воцарилась почти полная чернота, нечто пробудило Уину. Она не шевельнулась. Как и все остальные элои. Они никогда не делали этого. Страх уже владел ее телом, отрезая связь с мышцами, парализуя. В глухой тьме над элоями двигались призрачные фигуры. Паучьи силуэты, бледные тени, поднявшиеся из глубин. Один из призраков оказался возле нее. Под ногой сухо скрипнул пол. Призрак склонялся над ней, свистело чужое дыхание. Рука прикоснулась к ее плечу, и она провалилась внутрь себя. Уина не могла шевельнуться, не могла вздохнуть. Но что-то скользнуло по ее спине и отодвинуло Тони. Его левую руку вытащили из-под нее, другая безвольно проехала по ее груди.

А потом морлок отошел, уложив Тони на плечи, словно мертвую тварь. Тони не издал даже звука.

Утром никто не упоминал об исчезнувших друзьях. Уина огляделась. Вокруг нее поднимались, ели припасенные плоды, разговаривали, готовились к купанию или игре. Уина не могла ни с кем говорить. Грудь ее что-то сжимало, наполняло легкие, выхлестывало в горло, давило на глаза. А потом она расплакалась.

Уходя, элои поглядывали на подругу, однако никто из них не попросил у нее объяснения. А потом все они ушли, и ее горькие рыдания наполнили огромный зал…

За пару дней Уина выучила язык гиганта — в той же мере, как и он ее собственный. Великан продолжал свои исследования, а она внимательно следила за ним. Великан знал многое, он был властен над вещами. Заклинившая дверь в буром сооружении, почти целиком заросшем деревьями и колючими кустами, буквально околдовала его. Уина ожидала, что же он сделает. Действия гиганта заворожили ее. Оказавшись перед препятствием, он не сдался, как поступил бы элой — нет, он бился над задачей, покуда не разрешил ее. Как же он поступил? Дверь в бурое сооружение всегда оставалась закрытой. Войти в здание было немыслимо, это знал всякий, и тем не менее великан принялся подкапывать дверь, горстями извлекая снизу почву и камешки. Запустив пальцы в щель, он потянул. И дверь сдвинулась с места! Тогда великан отыскал прочный сук, вставил его в зазор и как следует надавил. Дверь поддалась. Бросив сук, он протиснулся внутрь дома.

Уина долго разглядывала брошенную ветвь. Она вновь, как в юности, смотрела на ручей, журчавший позади серого дома. Тогда возникла задача: ей не хотелось идти до реки, чтобы искупаться. Нашлось и решение: поставить препятствие и ждать, пока образуется запруда.

Уина нагнулась к ветви, провела пальцами по грубой коре, ощупала место, где дверь ободрала кору до зеленого луба. Растерла сок между пальцами. Пахнуло свежестью.

Морлоки… вот в чем заключается теперь задача, подумала она. Где же решение?

Гигант вновь появился снаружи, лицо его было испачкано.

— Пусто, — проговорил он. — Что же случилось с вашим народом? Теми, кто построил эти удивительные здания?

Великан махнул рукой. С места, на котором они стояли, видно было с полдюжины других зданий. Некоторые служили домами, где ночевали элои. Другие походили на то бурое здание, возле которого они находились — заброшенное, бесполезное, темное место, куда элои никогда не заглядывали.

— Мы не строим, — пояснила она. — Дома эти находятся здесь с того самого дня, когда был рожден мир.

Великан покачал головой.

— Нет, Уина. Дома эти были построены людьми. Твоим народом, как я подозреваю, тысячи лет назад. Потомками моих современников.

С печальным выражением лица он проговорил, обращаясь скорее к себе самому, чем к Уине:

— Что же случилось с ними?

К полудню Уина слишком утомилась и уже не успевала за великаном. Она вернулась в серый дом, чтобы поесть. В задумчивости она жевала плод, освещенная теплым светом, вливавшимся в окна, расположенные под самым потолком серого дома. Юноша, знакомый Уине, (хотя она никогда не разговаривала с ним), сел рядом с ней.

— Ты беседуешь с великаном? Что ты услышала от него?

Она внимательно поглядела на юношу. Он был моложе ее на год или два. Ясные глаза, полные любопытства, каких она никогда не видела на лицах элоев. За все дни, проведенные ею с великаном, никто из элоев не заинтересовался этим странным незнакомцем.

— Он задает много вопросов, — объяснила она.

— О чем?

— А почему ты хочешь это знать?

Вокруг них ели, играли, занимались праздной болтовней другие элои.

Юноша посмотрел в землю.

— Прости, если я обеспокоил тебя. Просто… ну, иногда… мне хочется побольше узнать о том или другом.

Оба они умолкли. Уина ощущала, что юноша готов броситься наутек.

— Мне тоже, — призналась она.

Он с признательностью поглядел на нее.

— В самом деле? А мне казалось, что я один такой.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Блити.

— Рада познакомиться с тобой, Блити.

Весь остаток дня она отвечала на его вопросы, пока не наступил вечер, и тогда Уина вышла из дома, чтобы найти гиганта, по-прежнему предпочитавшего ночевать вдали от серого дома, не опасаясь ни морлоков, ни приближения новой луны.

На пятый день знакомства с Уиной великан прошествовал к одному из входов, который использовали морлоки, — невысокой круглой стенке, ограждавшей бездонную шахту, прикрытую прочным каменным куполом. Подобных в округе насчитывалась не одна дюжина.

— Я вернусь, Уина, — сказал он и поцеловал ее в лоб.

Сперва Уина не поняла его намерений, однако когда великан перекинул ногу через стенку, она вцепилась в рукав его рубашки.

— Нельзя спускаться вниз. Там морлоки!

Отмахнувшись, он исчез в шахте. Содрогаясь всем телом, Уина поглядела вниз, великан уже спустился на изрядное количество футов. Он улыбнулся ей и продолжил спуск. Уина провожала его взглядом до тех пор, пока он не исчез во мраке. Снизу доносился размеренный гул, и она ощущала течение втягиваемого в шахту воздуха.

До этого самого мгновения она полагала, что ее интерес к гиганту вызван желанием почерпнуть новые знания, однако, вглядываясь во тьму, Уина поняла, что волнуется за него. Она не хотела, чтобы он погиб.

Сев на траву возле купола, она решила ждать. Вскоре явился Блити и уселся с нею рядом. Очевидно, он украдкой следил за ними.

— Он вернется? — спросил паренек.

— Разве такое возможно? — Уина сорвала травинку и туго обернула ее вокруг пальца, так, что та лопнула.

— Ведь он великан, — проговорил Блити с уверенностью. Уина ощутила легкое удивление.

— В самом деле, — отозвалась она, не веря, впрочем, в то, что незнакомец вернется.

— Он научит нас защищаться от морлоков.

Ошеломленная, Уина поглядела на Блити. Ей самой в голову приходили подобные мысли, однако услышать подобное от элоя!..

Тем не менее она не верила в его возвращение до того самого мгновения, когда рука великана появилась на краю стенки, а потом он выбрался наружу и мешком повалился на траву.

Со слезами радости Уина принялась целовать его лицо и руки, а великан смеялся и прижимал ее к себе. Затем он откинулся на спину и уснул. Уина сидела возле него и держала за руку, пока он не проснулся.

* * *

В тот день после полудня гигант приступил к своим исследованиям с удвоенной энергией. Он ничего не говорил Уине, однако его явно тревожило нечто увиденное под землей. В каждом из зданий он обследовал двери и разбитые окна. Во многих из них обнаруживались проделанные морлоками ходы, и он с отвращением выбирался оттуда. На этот раз, увидев, что Уина устала, он взял ее на руки и усадил на плечо.

Уина обхватила рукой его голову. Гигант твердым шагом удалялся от серого дома, длинные ноги его пожирали расстояние с потрясающей скоростью. Спустя какое-то время она поняла, что он направляется к далекому сооружению, огромному зеленому зданию, которое не посещал ни один из элоев. Впрочем, скоро солнце опустилось за холмы, и воздух сделался прохладным.

— Нам пора возвращаться, — сказала она. Над головой на потемневшем небе уже вспыхивали первые звезды. Она крепко держалась за голову великана, но он молчал. Незнакомец как будто не знал усталости. Уина подумала, что им, возможно, придется идти всю ночь. Сумеют ли морлоки догнать великана? И посмеют ли наброситься на него? Ведь он уже спускался в их логово и вернулся, не получив даже царапины; может быть, его вообще нельзя ранить. Вероятно, морлоки попросту боялись его — как трепетала перед ними она сама.

Думая обо всем этом, Уина наблюдала наступление ночи. Может быть, у гиганта вовсе не было своей собственной тайны. Если защитой ему служил только собственный рост, ей оставалось лишь вернуться к реке и утопиться. Она вспомнила то умиротворяющее мгновение, тот успокоительный голос воды, когда течение забрало ее с собой. А потом припомнился первый удушающий глоток. Уина поежилась. Неужели утонуть лучше, чем ощущать этот страх, когда ничто не могло сдвинуть ее с места, когда руки и ноги отказывались повиноваться ей, когда морлоки ползали среди элоев?

Но великан не останавливался. И Уина, припав щекой к его голове, закрыла глаза, чтобы не видеть тысячи звезд. Незаметно для себя она уснула.

Утром они продолжили путь.

Через некоторое время великан промолвил:

— Я пришел сюда издалека.

Уина шагала рядом. Гигант сбросил ботинки и чуть прихрамывал. Она ответила, тщательно подбирая слова:

— Я знаю. Ты прибыл сюда в машине, которую украли морлоки.

Великан остановился, сел и принялся растирать пятку. На ней оказался багровый синяк.

— Моя машина путешествует не через расстояние, а сквозь время, — проговорил он.

Уина не знала, что сказать, а потому просто улыбнулась и закивала.

— Мой дом стоял возле того места, где теперь находится крылатая статуя. Где мы видели на земле вмятины, оставленные моей машиной, — продолжил великан. — Не сдвинувшись с места ни на один дюйм, я пересек… — он запнулся, подыскивая подходящее слово, — множество жизней. Много, много человеческих жизней миновало за время моего путешествия. Так много, что мир полностью изменился. Прежде здесь не было всех этих домов. На их месте находился Лондон, великий город, и я жил там среди многих людей, подобных мне самому. В нашем городе были огромные машины, исполнявшие за нас всяческую работу. Они изготавливали для нас инструменты. Переносили с места на место, так что ходить не было никакой нужды. Мы посылали сообщения на огромные расстояния и без промедления узнавали о том, что произошло в других частях нашего мира.

Он все говорил о крае, откуда явился, и Уина ненадолго задумалась о том, как можно путешествовать во времени. Неужели незнакомец и впрямь прожил множество жизней? Впрочем, существенным был лишь один вопрос:

— А там были морлоки?

Гигант покачал головой:

— У нас были свои собственные демоны.

Зеленое здание высилось перед ними на холме позади заросшей деревьями долины. Идти оставалось совсем немного. Великан поглядел напротив — на ту сторону ложбины, мимо зеленого дома.

— И мы сражались с ними. Мы не ждали, позволяя им пожирать нас. — Он вытер рот. — Люди никогда не были мясным скотом!

— Не понимаю… мясным скотом?

— Конечно же, — проговорил великан, обратив взгляд к Уине. Спутник казался усталым. Она подумала, что он, возможно, не спал всю ночь. — Вы питаетесь молоком и медом. Вы превратились в упитанных тельцов. О чем думает стадо, запертое в своих стойлах или идущее по длинному коридору на бойню?

Лицо его раскраснелось. Уина прикоснулась к руке великана. Она не поняла кое-каких слов, но ощутила их смысл.

— Вы сражались со своими собственными морлоками?

— В известном смысле, да. — Он стиснул ее руку. — Не знаю только, зачем я рассказываю тебе об этих вещах, моя милая Уина. Ты не в состоянии понять их. Эволюция лишила тебя разума. Ты ведешь здесь прекрасную жизнь. Прекрасную, бездумную, хотя и мрачную по сути своей. Быть может, мне лучше не рисовать истинную картину.

Он поднялся и скривился, ступив на больную ногу.

— Оставайся счастливой.

«Но я ведь не счастлива, — подумала Уина. — Я все время боюсь. Чему ты можешь научить меня? Что ты знаешь?» Однако она не умела задавать таких вопросов. Великан взял ее за руку, и они направились вниз по склону холма к зеленому дому.

Уина шла возле своего спутника, пытаясь постичь новую мысль. Они сражались со своими демонами, так сказал гигант. Если бы он только показал ей, каким образом это происходило.

Зеленое здание оказалось колоссальным! Уина никогда не видала столь внушительного сооружения. Потолок первой из комнат растворялся в тенях, и свет длинными копьями пронзал сумрак, пробиваясь сквозь находившиеся высоко над полом окна. Гигант остановился возле груды костей — столь древних, что под его рукой многие из них рассыпались в пыль.

— Мы попали в музей. А кости эти принадлежали динозавру, — объяснил он.

Отойдя к стене зала, великан принялся стирать пыль с покосившихся полок. Уина огляделась. Вокруг громоздились стеклянные витрины, внутри которых находились камни, зубы животных и прочие предметы, назначения которых она не понимала. Гигант взволнованно переходил от витрины к витрине, поднимая в воздух целые облака пыли.

Наконец он сказал:

— Вот сера. Если мы сумеем отыскать селитру, можно будет устроить морлокам маленький сюрприз.

Однако он не стал объяснять, что именно имеет в виду. Великан переходил из зала в зал. Притихшая и полная ожидания Уина следовала за ним. Конечно же, спутник ее отыщет здесь инструмент, с помощью которого можно бороться с морлоками. Им более не придется бояться ночи новолуния.

Углубляясь все дальше и дальше в недра зеленого здания, великан никак не мог отыскать ничего полезного, а в залах постепенно становилось темней и темней. Уина старалась держаться поближе к нему, она старательно вглядывалась в темные уголки залов, в зловещие тени, затаившиеся под столами и за механизмами, мимо которых они проходили. Несколько раз она видела цепочки узких следов на пыльном полу. Великан не замечал ничего, пока в залах, вдалеке, не зазвучала крадущаяся поступь. Тогда, схватив Уину за руку, он огляделся и, заметив металлический стержень, торчавший из бесполезной ржавой машины, выломал его. Взвесив железку на руке, он проговорил:

— Теперь у меня есть оружие.

Уина попыталась преодолеть разочарование. Проделать такой путь, чтобы обзавестись обыкновенной дубиной? И не найти никаких инструментов из тех, о которых он говорил? Никаких машин, готовых исполнить его приказ? Всего лишь дубинка? Но дубинки не способны спасти элоев, даже если Уина сумеет уговорить своих собратьев воспользоваться ими. Как только солнце сядет, страх превратит их в камень, как произошло в ту ночь, когда морлоки унесли Тони с собой. Во тьме элои не способны защищаться.

Гигант проговорил:

— Маленькая Уина, мы скоро выйдем из этого дома.

Теперь он буквально метался по залам. Уина не отставала от него. Грязь не пропускала свет в окна, к тому же день приближался к концу. В почти не поврежденной галерее гигант отыскал вещь, воистину обрадовавшую его — коробок спичек. Великан заплясал от восторга, вздымая ногами тучи пыли. В другом шкафу он нашел закупоренную банку и открыл ее. Едкий запах содержимого доставил спутнику Уины не меньшую радость.

— Камфара, — проговорил он. — Она горит.

Уина не знала, что означает слово «горит», однако спички она узнала. В первые дни пребывания среди элоев великан развлекал их, чиркая о камень и демонстрируя желтый огонек, что выплясывал на конце тонкой палочки. Почему великан так обрадовался, Уина не знала. Куда важней было то, что солнечный свет за окнами померк. Предстояла ночь новолуния, а она приметила внутри огромного здания слишком много признаков посещения его морлоками. Скоро те полезут наверх из своих подземных нор, а гигант еще не обнаружил ничего более полезного, чем дубина и эта светящаяся игрушка. Сумеет ли он защитить ее? Да и станет ли это делать?

Там, возле реки, элои невозмутимо смотрели, как вода уносит ее. Она кричала, однако никто из них даже не пошевелился. Так зачем великану помогать ей сейчас? Зачем он вообще вызволил ее из реки? Не выпуская руки спутника, Уина отправилась в обратный путь по собственным следам, и наконец они вышли наружу через разбитые двери. Диск солнца уже частично скрылся за горизонтом. К тому времени, когда они достигли опушки леса, воцарилась ночь. Великан непонятно зачем принялся собирать ветви и сучья и набрал полную охапку. Уина до боли в глазах вглядывалась в лес. Неужели среди деревьев действительно маячит белый силуэт? Вот и еще один. Даже гигант заметил светлые тени, метавшиеся от куста к кусту. Лес был полон шелеста раздвигаемых морлоками ветвей. Со всех сторон до слуха Уины доносился хруст сучьев, ломающихся под незримой поступью.

Великан опустил хворост на землю. Потом чиркнул спичкой, пробудив к жизни желтый крошечный огонек. Уине еще не приходилось видеть горящую спичку ночью. Огонек оказался на удивление ярким. Потом без промедления великан поднес спичку к сухим ветвям. Тонкие палочки окутал светящийся желтый пар. Веточки вспыхнули, и над деревом восстало нечто яркое, гибкое и подвижное. Завороженная, Уина наклонилась вперед. Что это, подумала она. Перед ней сверкало нечто прекрасное, подобное кусочку скатившегося на землю солнца или играющей бриллиантами ленте на самой середине реки. Нечто испускало свет, и Уина потянулась к нему. Гигант остановил ее руку. Однако она уже успела ощутить тепло. Это и есть солнце, подумала она. Значит, великан умеет превращать ночь в день! И на мгновение Уина забыла об окружавшей их гнетущей тьме, о шелесте шагов, наполнявшем лес.

— Это огонь, — объяснил великан. — Выходит, ты не знакома с ним?

В голосе его Уина слышала несомненное удивление, словно для великана все это было обычным делом.

Скоро огонь охватил все ветви. От него исходил треск; время от времени резкий хлопок посылал вверх облачко искр. Возле ноги Уины приземлился огонек, пульсировавший жаром, словно крохотное сердце.

— Пошли, — схватив Уину за руку, великан повлек ее в лес. Она обернулась. Пламя отползало от устроенного великаном костра к находившимся невдалеке кустам. Огонь шипел в листве, но чем дальше отходили они, тем ниже опускались языки пламени.

— Если мы успеем покинуть лес, то окажемся в безопасности, — пояснил он.

Уина подняла глаза к небу. Между ветвей не заметно было и луча лунного света. Лишь изредка на них поглядывала случайная звезда. Уина прислушалась к себе: страх приказывал ей лечь и притихнуть. Спрячься, скройся с глаз, — кричал он. Стань незаметной! — повелевал он. Притихни, свернись клубком, тогда уцелеешь. Она ощутила какое-то мягкое прикосновение к шее. Метнувшись, Уина налетела на ногу гиганта, однако ничего угрожающего не заметила. Неужели это был всего лишь листок?

Вокруг них захрустели сучки. Уже совсем рядом бормотали неразборчивые голоса. Каждый новый звук заставлял Уину обращаться в слух. Она вновь ощутила прикосновение. И горло ее перехватило.

А потом великан выпустил ее руку из своей.

Выбора более не оставалось. Она не могла противиться страху — с тем же успехом можно было стараться не моргнуть, если запорошило глаза, или не дышать, как тогда, когда река захватила ее. Уина опустилась на землю. Лежи тихо, — приказал ей страх. Умри. И они пройдут мимо тебя.

Однако в сердце ее рыдал другой голос. Она проиграла. Морлоки схватят ее. И ничему нельзя обучиться у гиганта — длинноногого, облаченного в странную одежду человека, рассказывающего о путешествии во времени. Он просто рослый мужчина с дубинкой, а чем может помочь дубинка элоям, падающим ниц от страха перед опасностью, которую приносит с собой тьма?

Морлок коснулся ее. Нечто мягкое проползло по ее руке и опустилось на талию. Уина не видела ничего, вокруг было темно, как в пещере. За страхом она ощущала сожаление. Если бы она могла сейчас заплакать, то заплакала бы. Никто из элоев не стал бы этого делать.

А потом вдруг вспыхнул свет. Морлок зашипел, выпустил ее руку и бросился прочь. Чуть приоткрыв глаза, она заметила, что великан поджег чуточку камфары, и крошечного огонька хватило, чтобы отогнать прочь морлоков. Гигант принялся обламывать ветви с деревьев, наваливая их на мерцающий холмик. Вскоре росшие вокруг деревья осветил дымный костер. Тем не менее Уина не могла шевельнуться. Она все ощущала прикосновение морлока к своему телу.

Великан поднял ее и что-то сказал, но Уина не открывала глаз. Страх переполнял ее. Он стискивал горло. Не показывай им, что ты жива, — говорил страх. Вскоре гигант опустил Уину. Он сел возле огня, и через какое-то мгновение подбородок его прикоснулся к груди. Великан уснул.

Уина долгое время лежала на боку, не замечая неудобно подвернутой руки. Уткнувшись носом в сухую листву, она глядела в огонь. Постепенно страх оставил ее. Веселое пламя подпрыгивало к самым ветвям. Зеленые листья сворачивались, вспыхивали и исчезали в дыму. Она подползла поближе к гиганту. На земле возле него лежал коробок со спичками. Должно быть, он выронил их. Уина покрепче зажала коробок в кулаке и припала головой к ноге гиганта. От костра исходило тепло. Едкий дым окутывал их обоих. Языки пламени завораживали ее своей игрой. Они плясали, словно речные волны, ни на мгновение не замирая на месте.

Проснулась она от крика. Кричал гигант, а вокруг было темно. Огонь погас. Уина слышала, как он бежит, выкрикивая на ходу нечто непонятное. Мимо нее проскользнуло какое-то создание, за ним — другое. Лес буквально кишел морлоками, и странные голоса их терзали воздух. Тело ее застыло на месте. Один из морлоков наступил на ее ногу, направляясь к гиганту. Звякнула, ударившись о кость металлическая дубинка, и один из голосов умолк. Преодолевая страх, Уина улыбнулась. Итак, дубинка все-таки помогла великану. И морлоков можно остановить. Улыбка соскользнула с ее лица. Никто из элоев так и не узнает об этом. Да и что толку в этом знании? Ведь морлоки приходят ночью, когда правит страх.

Во тьме раздавались новые удары. Теперь они не были столь громкими. Гигант уходил куда-то в сторону; судя по звукам, сражение с морлоками не прекращалось. Она надеялась, что ее друг сумеет уцелеть. Он ведь спускался в самое логово морлоков без всякого оружия и невредимым вышел оттуда. Ну а с дубинкой в руках он будет просто непобедимым.

Теперь она осталась в одиночестве, и, возможно, морлоки не заметят ее, если она сохранит полную неподвижность… однако лес буквально кишел врагами. Их шаги и воркующие голоса звучали повсюду. Гигант вырвется на свободу, и тогда они заберут ее.

Уина попыталась справиться со страхом. Если бы только она могла пошевелиться! Спички так и остались в ее руке. Легкое, не требующее никаких усилий движение — и она зажжет одну из них. Во всяком случае, она попробует. Пальцы ее ощущали коробок. Я могу сжать его, подумала Уина и заставила свои пальцы сомкнуться вокруг крошечного предмета. Победа! Дыхание ее сделалось прерывистым. Она попыталась представить себе солнце, сияющее над поросшими травой лугами, игру бриллиантовых волн в реке. Преодолевая боль, она перекатилась на спину. Боль стала острей — словно кто-то заставлял ее замереть. С губ ее сорвался стон. И Уина напрягла все свои силы — так что лицо скривилось, а в глазах побагровело.

Приближавшийся рев заглушил голоса морлоков, не слышен стал и голос гиганта. Рев порывом ветра налетал от деревьев, и глаза Уины вдруг открылись. Оказалось, что все вокруг действительно сделалось красным. Лес горел, должно быть, его поджег, разгоревшись, их первый костер. И теперь за деревьями она видела подступавшую все ближе стену огня. Свет разрушил путы, сковывавшие ее тело. Уина села. На крошечную прогалину выскочил морлок; из огромных глаз его струились слезы. Наткнувшись на дерево, он завопил от боли и бросился прямо в пламя.

Уина встала и стряхнула со своей рубашки сучки и листья. Огонь не торопился перепрыгнуть с дерева на дерево, и она без труда держалась перед ним. Время от времени мимо нее пробегал очередной ослепленный светом морлок; некоторые из них направлялись прямо к огню, другие нарезали круги. Она держалась подальше от них.

* * *

Когда настало утро, пожар в лесу не погас. Уина так и не сумела отыскать гиганта. Утомленная, она побрела к дому, однако до него простирались мили и мили пути, а нести ее теперь теперь было некому. Когда солнце стало над ее головой, она ощутила, что просто не в силах идти дальше, а потому улеглась на траве и мгновенно уснула.

Вечером, возле крылатой статуи, ее встретил Блити. Голодная и сбившая ноги Уина опустилась на ту самую скамейку, где сидела несколько дней назад, когда гигант выстукивал металлический постамент.

— Сегодня двери открылись, и я увидел за ними машину, — проговорил Блити, устраиваясь на скамье возле подруги. — Гигант вошел внутрь. А потом двери закрылись… должно быть, морлоки расправились с ним.

Уина завела руки за голову и потянулась. Ей никогда еще не приходилось идти целый день. Ноющее тело сделалось удивительно негибким.

— Нет. Думаю, он первым успел к своей машине, — проговорила она. Гигант объяснил ей, что умеет путешествовать во времени, и она представила себе, как ее незнакомый друг исчезает посреди обступивших его морлоков.

— Так или иначе, он не вернется, — проговорил Блити. Плечи его поникли. — Мы ничего не узнали и остались такими же беспомощными, как прежде.

Он поглядел на солнце, уже опускавшееся за горизонт.

— Наступает ночь. Пора возвращаться домой.

Вершины дальних холмов стали розовыми. Цепочка тонких облаков на западе занялась ярким огнем.

Уина ответила:

— И опять — нет. Нам нужно собрать дерево и сложить его у входа в дом.

Она ощупала коробок со спичками. Их было достаточно, чтобы они сумели пережить это новолуние; впрочем, огонь нетрудно было поддерживать постоянно. У них еще оставалось время, чтобы научиться самостоятельно добывать огонь.

— Спасти нас может только гигант, — проговорил Блити.

Уина поглядела на него. Гигант говорил ей, что эти сооружения построил ее народ. Люди, которым прежде были подвластны великие орудия. Прежде ночь принадлежала им самим. И если она понимает это, если об этом догадался Блити, найдутся и другие.

— Мы справимся сами.

 

Подвинься!

Задыхаясь от давки и смрада потных тел, Тойас Мидтманн, детектив Шотган-Сити, упустил момент начала драки. Давка была такая, что приходилось работать локтями и при этом закрывать глаза, чтобы не видеть массу голов, покачивающихся в такт движению монорельса. Толпа неохотно раздвигалась, давая ему место. Коп, ненавидящий людей, не должен находиться на службе общества, думал он. Будь он львом, разгуливающим по африканской саванне, где на горизонте поднимаются горы, окутанные жарким маревом… вот это счастье!

В себя его привели всполошенные голоса.

Он поднял глаза к камерам слежения, трем шарикам с черными линзами, свисавшим с потолка. Две подмигивали красным глазком, но одна, что висела прямо над головой, тускло мерцала. Значит, либо в самом деле отключилась, либо индикатор не работал. Однако двое крутых парней, сцепившихся всего в нескольких ярдах от него, плевать на все хотели, тем более на камеры. Тойас протиснулся мимо парочки типов в аккуратных деловых костюмчиках, старавшихся подобраться поближе, чтобы поглазеть на драку. Однако остальные попятились и окончательно его сдавили. Коп поерзал, пытаясь вытащить электрошокер из кобуры, но верзила в сером пальто навалился на его руку.

— Ты на меня с ножом попер? — заорал молодой головорез тому, кто постарше. Его лицо и бритая голова были на редкость правдоподобно разрисованы сценами лесного пожара. Языки пламени обрамляли холодные голубые глаза. Он многозначительно постучал по лезвию дуэльного кинжала, висевшего на груди чуть пониже плеча рукояткой вниз, так, чтобы можно было быстрее его выхватить.

Второй, с темной бородой, затянутый в светлую кожу, деликатно держал свой кинжал большим и указательным пальцами, то вдвигая, то выдвигая его из ножен.

— А ты тянешь на меня?!

Их окружали лица: жадные, заинтересованные, любопытные, принадлежавшие, в основном, обитателям Шотган-Сити. Все мгновенно подались назад, расчистив пространство фута в четыре. Позади счастливчиков, стоявших в первых рядах, толпились менее удачливые, привставая на цыпочки, заглядывая поверх голов. Монорельс раскачивался. Мимо окон пролетало здание за зданием.

Сцена, на миг превратившаяся в живую картину, казалось, застыла во времени и пространстве. Человек в светлой коже повернул нож так, что лезвие зловеще блеснуло. Парень с огненным лицом положил руку на рукоять.

— Стоять всем! — завопил Тойас. — Полиция!

Дуэлянт с огненным лицом повернулся к нему, и монорельс тряхнуло. Его противник рванулся вперед, держа лезвие ближе к уху.

Кто-то взвизгнул. Пассажиры толкались так сильно, что Тойас на миг задохнулся. Монорельс подкатил к платформе и остановился. Двери впереди открылись, выпуская пассажиров. Позади него двери распахнулись, впуская пассажиров. Тойаса несло вместе с толпой. Он вертел головой, пытаясь углядеть парней. Ничего подозрительного. Только множество людей, стоящих на бегущих дорожках и эскалаторах, осаждающих киоски с соевыми продуктами и напитками.

Не пройдя и десяти футов, он споткнулся о тело. Парень с огненным лицом, лежа на спине, смотрел в небо пустыми глазами. Тойас для порядка пощупал пульс, хотя знал, что он мертв. Ножевая рана слева почти не кровоточила. Лезвие прошло через сердце. На редкость меткий удар для дуэльного кинжала, длина которого по закону не должна была превышать трех дюймов.

Шея была теплой и податливой. Влажной от пота. Тойас предположил, что парень погиб еще до того, как вышел из монорельса, но толпа вынесла его и дотащила до этого места, а потом разделилась. По щекам трупа по-прежнему ползли сполохи пламени. Фосфоресцирующие картинки еще жили на мертвой коже. Фальшивый огонь. Не дающий тепла.

Какая-то женщина задела Тойаса плечом. Несмотря на ее широко раскрытые глаза, он был уверен, что она его не видит.

— Осторожнее, — крикнул он. — Здесь убийство.

Но люди все шли и шли. Скорчившись над телом, он видел мелькавшие ноги и колени. Из расплющенной бумажной чашки медленно вытекал кофе, пока кто-то не отшвырнул ее пинком.

Тойас нажал языком на переключатель рации, вмонтированный в зуб, и вызвал труповозку, а также приказал установить слежку за монорельсом и просмотреть пленку с видеокамер, хотя весьма сомневался, что много увидит, разве что море затылков и смазанные лица. Еще один труп из пятнадцати — двадцати в день только на этом монорельсовом маршруте.

Писклявые голоса зазвенели в ухе: массовые волновые беспорядки докатились до Айдахо-спрингс, в Диллоне и Шотган-Сити бандиты захватили заложников. Потом посыпалась дюжина оповещений всех постов и патрульных служб о розыске преступника. Пока Тойас ждал, еще один коп потребовал перевозку для мертвеца. И так далее и тому подобное. Монотонное перечисление совершаемых каждую минуту преступлений продолжалось. Тойас почти не слушал, сосредоточившись только на своих вызовах, но вынужденное безделье действовало на нервы.

Люди переступали через труп. Тойас, как мог, отталкивал их, молясь, чтобы труповозка поскорее прибыла. Но людские волны неустанно накатывали: стадо покорно брело своим путем.

К тому времени как Тойас прибыл в «Беллами Лэбз», где ему предстояло арестовать Ринну Лавдей за незаконные генетические эксперименты, кончившиеся попыткой самоубийства, он превратился в некое подобие автомата…

О самом здании сказать было нечего. Бегущие дорожки, матово-серебристая облицовка дверей. Тойас поднял голову: небо, светящаяся синяя лента, разрезанная переходами и мостами, простиралось над крышами зданий. Тойас помчался вверх по магнитным рельсам. Толпа снова сгрудилась вокруг него, над ним, под ним, обдавая смрадом рыбы и дезодорантов, потной кожи. И Тойас снова подумал, что здесь не место воину масаи. Ему бы следовало шагать по травяному ковру с копьем в руках, ощущая себя хозяином своей судьбы. Правда, вряд ли в мире остались хоть какие-то масаи, во всяком случае, на покрытых травой равнинах.

Дверной сканер дал добро на вход, и он очутился в широком коридоре, битком набитом перепуганными сотрудниками лаборатории. Молодой человек в медицинском халате резко повернулся, заслышав шаги. Что-то в его взгляде поразило Тойаса. Глаза парня растерянно бегали, а сам он буквально трясся. Нарисованная на щеке роза медленно вращалась, и Тойас вспомнил о мертвеце, по лицу которого полз огонь.

— Все будет хорошо, — утешил Тойас. — Это наша работа. Подобные случаи не так уж редки.

Младший детектив Клэнси махнул ему рукой с дальнего конца коридора. В новом мундире он выглядел совсем коротышкой, хотя нашивки полицейской академии ярко поблескивали.

— Она закрылась в задней комнате, на другой стороне лаборатории, вместе с пузырьком чего-то ядовитого. Никто не знает, что это такое.

Он вытащил электрошокер и, нервно похлопывая им по ладони, добавил:

— Я решил подождать вашего прихода.

— Ее лаборатория там?

Через узкое окно возле двери был виден еще один коридор с рядом дверей.

Клэнси кивнул и вытер рукавом лоб.

— Говорят, она взяла с собой все образцы ДНК. Может, с какими-то заразными болезнями, понятия не имею. Что-то экзотическое и неизлечимое. Вроде бы кожа слезает клочьями.

Тойас покачал головой.

— В генетических лабораториях подобного не водится. Худшее, что она сможет сделать — изуродовать твой рододендрон.

Дрожащий голос позади него выдавил:

— Ее специализация — модификации поведения животных на генетической основе и естественное ориентирование. Она находит характерные черты, которые нам нравятся в одних животных, и пытается заменить ими те черты, которые мы считаем неприятными в других.

Тойас обернулся. Еще один в медицинском халате. Близко посаженные глаза. Лет пятьдесят. На груди бейдж с именем «Хирохито Бливинс».

Бливинс протянул руку.

— Лавдей работает над проблемой голубей в городе. Превосходный ум. Чудесный человек, но чрезвычайно амбициозна. Узурпировала всю лабораторию, а это свыше ста квадратных футов площади. Остальных она просто выжила. Говорит, что ненавидит скученность. Мол, эти дармоеды ничего не делают. Обычно в лаборатории такого размера работают трое сотрудников. Но мы оставили все, как есть. Гении имеют право на эксцентричность.

Тойас попытался отступить, но коридор был чересчур переполнен.

— Не могли бы вы приказать этим людям разойтись по домам? Они мешают.

Бливинс покачал головой.

— Это почасовики. Стоит им покинуть здание, как они автоматически лишаются дневного заработка.

Тойас потер глаза, усилием воли загоняя обратно в глотку раздраженный вопль. Клэнси загрузил протокол и график личностных характеристик и профессиональных способностей Лавдей в карманный компьютер Тойаса. Коэффициент интеллекта буквально зашкаливает, но в университете особыми успехами не отличалась. Была полностью загружена все последние четыре года — редкость для большинства служащих. Безупречные характеристики. Прекрасные результаты. Должно быть, действительно ценный работник… В юности пыталась покончить с собой.

Клэнси через плечо Тойаса всмотрелся в экран.

— Какая серьезная дамочка.

На экране как раз появилось изображение Лавдей. Неулыбчивая блондинка с худым лицом, лет двадцати пяти.

— С чего это вдруг она так завелась? — спросил он.

— Я говорил с ней очень спокойно, а она вдруг словно помешалась, — принялся объяснять Бливинс. — Схватила пюпитр и швырнула мне в голову. Поверьте, без всякого повода. Она очень неуравновешенна. И всегда была такой, но без нее мы не можем обойтись.

Тойас предположил, что беседа была далеко не столь невинной, но вслух своих соображений не высказал. В протоколе значилось: Бливинс подал жалобу на несанкционированное использование компьютера. В памяти компьютера хранились записи о многочасовых исследованиях на человеческих наборах генов.

— Но ведь это вне сферы ее деятельности, не так ли? — задал вопрос Тойас.

— О, да, — кивнул Бливинс. — Совершенно иное направление. Она работает в области естественного ориентирования животных. Ее последний контракт — мутаген для ослабленной формы птичьей инфлюэнцы, необходимый в связи с проблемой голубей. Исследование людских генетических наборов не является частью ее контракта. Кроме того, она воровала компьютерное время и лабораторную площадь. Все отражено в моем докладе.

Тойас отдал Клэнси электрошокер и открыл дверь в опустевший коридор.

— А тогда? Почему она пыталась покончить с собой?

Клэнси взглянул на свой дисплей.

— Не сказано, но ее родители погибли за два года до этого. — Он стал читать дальше. — Похоже, их прикончили в ресторане. Кроме них были убиты еще шестеро. В отчете имена не упомянуты. Возможна связь.

— Дай мне час.

Дверь закрылась. Тойас прошел мимо открытых помещений к лаборатории Лавдей, вытащил наушник, и литания преступлений оборвалась. Его каблуки звонко стучали по полу, и он наконец сообразил, что не слышит людских голосов. В полицейском участке стоял непрерывный гомон, на улицах и в магазинах шел неутомимый торг, его крохотная квартирка в Шотган-Сити не могла защитить от звукового прилива ни днем, ни ночью. Ему почти никогда не удавалось побыть в одиночестве. Весь междугорный коридор, соединяющий города от Денвера до Солт-Лейк-Сити, едва не лопался под натиском людей. Толпа заполнила даже двойные туннели Эйзенхауэра, где располагался Шотган-Сити с его дорогами, домами и магазинами.

Тойас замедлил шаг, чтобы как следует насладиться тишиной. Глубоко вздохнул. Здесь воздух пах антисептиком, чистотой и немного химикатами. Не такой душный и сырой, как в монорельсе.

Он вышел на середину вестибюля и подумал, что если раскинет руки, словно крылья, то не достанет до стен. В своей квартирке он хранил пленку с фильмом: большой фламинго, взлетающий с берега озера Самбуру. Огромная птица упорно пробивается к небесам. Здесь он мог повернуться на каблуках с распростертыми руками — и ни к чему не прикоснуться.

Тойас огляделся. Клэнси и остальные пялились в стекло у него за спиной. Поэтому он держал руки опущенными, хотя впервые за сегодняшний день позволил себе расслабиться. Если бы в монорельсе не было такой давки! Если бы там было немного посвободнее, никакой схватки не случилось бы. Парень с огненным лицом и сейчас был бы жив, и языки пламени по-прежнему ползли бы по лбу и щекам. До того как началась схватка, те, кто был поближе, старались отодвинуться, но остальные напирали, не желая пропустить зрелище. Головы тряслись с каждым толчком монорельса, шеи вытягивались. Они хотели видеть, а те, кто был ближе, боялись за свою жизнь. Но никто не попытался остановить дерущихся. Тойас подумал, что всех их нужно было арестовать. Сообщники. Пособники убийцы.

Большинство людей носили кинжалы. Старики, дети, священники. Нож был модным аксессуаром. И пусть за пределами дуэльных залов его ношение было запрещено, никто не обращал на это внимания. Хорошо еще, что монорельс вовремя остановился у платформы. Давка, запах крови… вполне могла начаться цепная реакция с непредсказуемым исходом. Массовая резня… из-за чего? Из страха? Ненависти? Истерии? Неважно. Подобные вещи случались и раньше. Вроде стихийных беспорядков. Без всякого объяснения. Насилие вспыхивает в одном месте, перебрасывается в другое, оставляя за собой смерть и разрушения, и катится все дальше и дальше. Некоторые длились неделями и, подобно лесному пожару, охватывали десятки городов.

Дверь лаборатории Лавдей была прикрыта неплотно. Тойас распахнул ее ногой, позволяя панораме развернуться перед глазами, по мере того как открывается дверь. Женщины здесь не было. Длинный стол посредине чист, на полу валяется пюпитр — единственный признак беспорядка. На стене между открытыми шкафами, заполненными приборами и оборудованием, висят несколько постеров. Только оживленные животными пейзажи. Стадо коров мирно пасется на закате, спины кажутся золотистыми в косом свете. Сотня бизонов, настороженно подняв головы, смотрит в сторону, туда, где, кажется, вот-вот появится волк. Тойас коснулся постера, и он зашуршал под пальцами. Настоящий картон. Очень дорого.

— Ринна Лавдей! — позвал Тойас, подумав, что полузакрытая дверь в глубине лаборатории, должно быть, ведет в ее офис. Свет был погашен. — Меня зовут Тойас. Полиция Шотган-Сити. Ринна, мне нужно с вами поговорить. Ваши друзья тревожатся за вас.

— Бливинс не друг, — произнес голос из темноты. Горький смех. — Он жлоб, крохобор. Все подсчитывает убытки. В данный момент сокрушается о потерянном рабочем дне.

Шорох. Звон металла о металл.

— Тойас? Хорошее африканское имя. Вы крыса или змея, офицер Тойас?

Тойас присел на край стола. Ему нравилась пустая комната. Ему нравились постеры. И нет причин спешить. Пока никто не вызвал его по компьютеру, он недосягаем.

— Не знаю. Какая разница? — спросил он.

Она не ответила.

— Должно быть, хорошо работать одной в такой большой комнате?

Бливинс был прав насчет помещения: футов десять на десять, следовательно, на два фута длиннее и на четыре фута шире, чем его квартира в Шотган-Сити.

— Говорят, вы собираетесь убить себя.

Лавдей не ответила. Из лаборатории есть только один выход, а для этого нужно пройти мимо копа, так что ей не выбраться. Тойас вытянул ноги.

— Возможно, — выдавила она наконец. И при этом голос вовсе не казался напряженным. Усталым — пожалуй. Но не напряженным. — Крысы убивают себя. В отличие от змей, — добавила она.

— По какой-то определенной причине?

— Генетика. Это кроется в генах.

— Не знал, что животные способны покончить с собой, — покачал головой Тойас.

Она учтива. Вежлива. Немного сдержанна, пожалуй, но и только.

Собеседница шмыгнула носом в темноте и высморкалась.

— Не хотите выйти на свет и поговорить? — спросил он.

— Не люблю людей.

— А кто любит?

Тойас поднялся. Обошел комнату. Поразительно! Шаг за шагом без того, чтобы наткнуться на кого-то! Он легонько провел ладонью по стене.

— Змеи, — запоздало ответила она.

— Они любят людей?

— Нет, друг друга. Можете наполнить ящик змеями, и те не почувствуют разницы. Сотни змей проводят целую зиму в одной норе. Как-то писали о техасском фермере, который копал колодец и дорылся до их логова. Шар из спящих змей толщиной в десять футов!

Тойас наморщил лоб. Беседа принимала странный оборот. Но стандартная процедура в таких случаях была ясна: следует заставить предполагаемую жертву разговориться.

— Однако люди не змеи.

— Совершенно с вами согласна. По крайней мере, большинство из них, — заключила она, словно выиграла спор. — Но нельзя же их избегать! В следующем месяце я должна была отправиться в поход. Уже зарезервировала место в группе. Держала его четыре года. Три дня и две ночи в настоящем лесу. К тому же можно отделиться от группы и бродить повсюду в одиночестве. Говорят, там есть ручей и озеро. Я сама видела проспект. Представляете: один, всего один человек сидит на камне у самого края луга.

Тойас сочувственно кивнул. Последние три года он посылал запрос на разрешение посетить Маунтин-Кения-парк. Он хотел видеть Kere Nyaga.

Лавдей чихнула:

— Простите, аллергия, — извинилась она, сморкаясь. — Они аннулировали мою заявку.

— Почему?

Тойас остановился перед большим компьютерным монитором: скрученные цепи и полосы сплетаются друг с другом, у каждого изгиба буквенные и цифровые обозначения. Он поднял глаза к надписи вверху: сегмент гена человека, L14d.

— Люди не стремятся на природу. Парк закрыли. И не только его. Не осталось места, куда можно было бы сбежать. Слишком много людей-крыс. Нам следует избавиться от крыс.

Тойас вскинул голову и пристально уставился на дверь кабинета. Последнее заявление прозвучало как-то странно: то ли зловеще, то ли отчаянно. Он вспомнил опасения Клэнси. Неужели тот прав, и она создала новую болезнь? Вряд ли, конечно: малейший намек на подобное событие должен вызывать сотни проверок системы… но, может, она придумала, как обвести отдел безопасности вокруг пальца.

Он сунул руку в карман, нащупал комп и нажал кнопку экстренного вызова полиции. Сейчас спецотряд изолирует здание. Видимо, одному детективу не под силу отговорить эту особу от самоубийства. Вскоре десятки экспертов начнут изучать ее заметки и память компьютера, проверяя все, над чем она трудилась за время пребывания в лаборатории.

— Поэтому вы решили покончить с собой? Потому что лишились летнего отдыха?

— Нет. Дело не в этом.

Зловещие нотки в ее голосе куда-то испарились. Сейчас он казался просто измученным.

— Эксперимент не удался. Я думала, что решила проблему, но ничего не вышло. Я не смогла изменить крысу. Врачу Крыса, исцелися сам!

— Бливинс сказал, что вы работали с голубями.

Ринна рассмеялась.

— Эти дурацкие голуби! Знаете, чего требовал от меня город? Сделать, так, чтобы голуби не гадили повсюду! Миллионы долларов в год тратятся на очистку зданий. Они заключили со мной контракт на изменение этой неприятной привычки голубей. Думаю, я решила эту проблему. Голуби — неряхи. В отличие от кошек. Разрез там, соединение здесь, и все голуби начнут закапывать свой помет в землю. Нет, мой личный эксперимент я поставила на себе. И он провалился. Я генетически резистивна.

— Как это понимать? — переспросил полицейский, в основном, чтобы заставить ее говорить, пока не подойдет подкрепление.

Она опять чихнула.

— Гены не всех людей податливы. Некоторые сопротивляются мутагенным факторам лучше, чем остальные.

Скрипнул стул. Бледная рука появилась на дверной ручке, и дверь распахнулась.

— Вы один?

Она стояла в тени.

Он кивнул.

Постояв несколько минут неподвижно, — он чувствовал на себе ее взгляд, изучающий, оценивающий, — она сказала:

— У меня агорафобия. В сильной форме. Знаете, что это такое?

— Да.

Она ступила через порог, держась спиной к стене. Изображение на компьютере ей не льстило. Даже в резком свете ламп ее лицо было мягче, моложе. На щеках два красных пятна.

— Трудно дышать, когда вы здесь.

В руках ничего не было: ни яда, ни оружия. Ничего пугающего. Но, может, в кармане халата спрятан шприц? Стоит нажать, и…

Тойас двинулся в другой конец комнаты.

— Вы всегда были такой?

Она коснулась кнопки рядом с компьютером, и на экране появилась двойная спираль.

— С самого детства. Доктора называют это посттравматическим расстройством, выражающимся в страхе перед обществом. После гибели родителей мне стало хуже. Крысы в ящике.

— Крысы?

Она впервые взглянула прямо на него: глаза воспаленные, с лихорадочным блеском.

— Крысы вполне уживаются друг с другом, но не тогда, когда их чересчур много. Тогда они начинают кусаться и даже убивать собратьев. В отличие от змей. Среди стадных животных такого не наблюдается. Они вполне мирно ведут себя в загонах. Это генетическое. Маму и папу убили в ресторане. Ножами для масла и вилками. Ящик оказался переполнен. Крысы их достали. Так кто вы, крыса или змея?

В коридоре послышался шум, и дверь разлетелась в щепки. Лавдей взвизгнула, отпрыгнув к двери кабинета, но не успела увернуться от летевшего в нее клубка. И упала, накрытая тонкой сетью, Оперативники в масках ворвались в комнату. Сколько их? Пятнадцать? Двадцать? Тойас отскочил к стене.

— Она сказала что-нибудь? — крикнул кто-то. — Угрожала?

Еще один сунул ему в руки респиратор, но Тойас не стал его надевать. Оперативники открывали ящики, совали внутрь хоботки генетических сканеров; ручные приборы всасывали воздух в крошечные автоматизированные аналитические камеры.

— Ничего, — невнятно обронил один из оперативников из-под респиратора.

— Голубиная ДНК, — вмешался другой.

— Опять голубь. И кошка. У меня тут кошка.

От двери раздался голос Бливинса, переминавшегося за широкими спинами оперативников.

— Это разрешено! У нас есть соответствующие документы!

Он следовал за офицерами, показывая свидетельства на каждую очередную находку: собака, корова, осьминог, москит, еще что-то. Но никаких змей. Тойас покачал головой. Почему нет змей? Ведь именно этим, по ее словам, занималась Лавдей. Да и о крысах что-то не слышно.

Лавдей продолжала визжать.

— Что вы ищете? — спросил Тойас, морщась от сверлящего уши звука. — Могу я помочь?

Он двинулся по стене к Лавдей. Два офицера держали ее, пока третий водил сканером по стянутому сетью халату.

— В карманах ничего. Она чиста.

Офицер, обыскивавший Лавдей, поднял глаза на Тойаса.

— Если она создала патоген, значит, нуждается в способе его распространения. Порошки, таблетки, жидкий спрей. Другая команда обыскивает ее квартиру.

Второй офицер с размаху ударил коленом в спину Лавдей, заставив ее истерически вскрикнуть. Тойас схватил его за шиворот и оттащил.

— Она ведь не сопротивляется!

Из-под респиратора были видны только глаза незнакомца, темные и загадочные. Тойасу показалось, что тому нравится причинять боль. Лавдей замолчала.

Они сорвали со стен постеры, просканировали стены за ними. Опустошили шкафы. Разбили банки. Разлили и рассыпали химикаты. Разрезали обложки канцелярских книг. Всего за четверть часа лаборатория перестала существовать. Но смертельных вирусов или доказательств, что она работала над чем-то подобным, так и не нашли.

Из кабинета вышел офицер с расплавленным карманным компом Лавдей.

— Она сожгла его, — объявил он. — Мы, скорее всего, так и не узнаем, что там было.

Он бросил останки компа в пластиковый пакет для дальнейшего исследования.

Тойас держался поближе к Лавдей, сжимая ее ладонь.

— Она всего лишь хотела поехать в парк, — пробормотал он. Вокруг мелькали колени и ноги. Он отталкивал их, чтобы никто не наступил на несчастную. И почему-то вспомнил о мертвом парне из монорельса. Этим людям нечего делать здесь. Они пугают женщину, и от этого у него по спине ползет озноб. Слишком тесно. Слишком много насилия.

Офицеры встали возле Лавдей, обсуждая, куда следует ее отвезти — в полицию для допроса или в больницу на обследование. Женщина дышала через рот.

— Офицер Тойас, — прошептала она, — мне нужно высморкаться.

Скрученная по рукам и ногам, с заложенным носом, она казалась на редкость жалкой.

Тойас нашел салфетку в своей сумке и поднес к ее носу. Она шумно высморкалась. Когда Лавдей подняли, держа за руки и за ноги, она повернула голову, и ее покрасневшие глаза встретились с взглядом копа.

— Спасибо, — всхлипнула она, чихнув прямо ему в лицо.

После того как бригада ушла, Тойас оглядел комнату. Мусор подмели, но разбитое стекло тонкой пылью покрывало край лабораторного стола. Они забрали компьютер и записи ученой дамы. Постер болтался на одном гвозде. Тойас повесил его обратно. Овцы на склоне холма — такая огромная отара, что даже травы не видно. Только головы и спины. Из середины поднималась одинокая роза. Зелень листьев резко контрастировала с черным и белым руном овец.

Этой ночью Тойас не смог уснуть. Постоянный гул бегущей дорожки не давал покоя. Он ощущал, как толпа, толкаясь и теснясь, непрерывно течет за дверью. Он пытался рассматривать гравюры на стене: ярко освещенная гора Килиманджаро, восход солнца над Индийским океаном у побережья Кении, одинокий жираф. Но и это не помогало. Даже выключив свет, он, казалось, слышал дыхание соседей слева и справа. Тяжесть соседей сверху словно прогибала потолок. Иногда он слышал, как они ритмично двигаются в постели. И квартирка у них была не больше его собственной.

Наконец он задремал. И видел во сне, как ползет по длинному подземному туннелю: влажная глина падает ему на шею, скользит под ладонями. Дюжина поворотов — и туннель сузился. Теснее… еще теснее… пока не приходится ползти на животе. И тут потолок исчез. Пальцы впились в земляной край. Тусклый свет разлился по огромной комнате прямо под ним, где тысячи нагих людей, сплетаясь в объятиях, медленно двигались, словно гигантский живой клубок. Те, кто поближе, разделились, чтобы дать ему место в общей массе. Он выскользнул из дыры, положил ладони на руки и ноги, втягиваясь внутрь. Никто не проснулся, но некоторые подвинулись, позволяя ему глубоко внедриться в их неясное мерцание. Он уперся коленом в плечо, пробрался между двумя спинами: чужие ребра и позвоночники скользили по нему. Он плавал в море людей до тех пор, пока не оказался в самой середине. Хорошо. Теперь можно отдохнуть. Уютно и тесно, тепло и дружелюбно, мило и в самый раз… и тут он расслышал тихий треск, откуда-то из глубины. Началось что-то вроде вибрации. Нога над его головой похолодела. Бедро, прижатое к боку, стало скользким и чешуйчатым. Воздух гудел, и давление тел росло. Он задыхался. К его голове прижалась клыкастая морда с немигающими черными шариками глаз. Тварь проползла мимо. Змеи! Повсюду змеи! Ни одного человека.

Он застонал. Легкие ноют. Руки прижаты к бокам. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он метался в темноте, сбросив одеяло. Кулак колотил в стену, и сосед раздраженно застучал в ответ, бормоча проклятья. Тойас громко пыхтел. Нос заложило, горло саднило. При свете ночника он отыскал салфетки, высморкался, но нос так и не прочистил. Он выпил таблетки и, когда антигистамин и деконгестант подействовали, снова заснул, на этот раз без снов.

На следующее утро, переступив порог квартиры, он первым делом справился о Лавдей. Карманный компьютер, считав информацию, показал, что женщину отправили в больницу на обследование, где поместили в отдельную палату. Что же, ей это понравится. Против нее не выдвинули других обвинений, кроме нарушения общественного порядка. Мигающая панелька внизу экрана сообщала:

ПОД СЛЕДСТВИЕМ.

Еще на одной он прочитал:

ВОЗМОЖНАЯ БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ.

Он выключил компьютер, подождал свободного места и ступил на бегущую дорожку. Еще до того, как достичь символа, обозначающего границы Шотган-Сити и конца длинного туннеля, он чихнул раз десять.

— Простите, — повторял он раздраженным пассажирам. — Аллергия.

Деконгестант облегчал дыхание, но в носу свербило, а горло по-прежнему болело. Не сильно, но глотать трудно.

Он связался с полицейским участком и попросил прислать список порученных дел. Не так уж много. Всего три убийства. Во время поездки он все перебирал в памяти сон и, поразмыслив, справился о вчерашней драке. Как он и боялся, запись с видеокамеры не дала результатов. Ни лица преступника. Ни крови на ноже, ни свидетелей. Никакого особого сходства с другими подобными случаями, чтобы предположить серию. Возможно, случайное преступление. Один из многих актов насилия, совершенных человеком, никогда не делавшим ничего подобного ранее и не собиравшимся делать это впредь. Впрочем, вряд ли арест убийцы поможет мертвому парню.

Монорельс не остановился на первой платформе Диллона — слишком близок был очаг очередных беспорядков. Полиция перекрыла платформу, изменила маршрут бегущей дорожки и перегородила мосты и эскалаторы по всему району. Когда монорельс скользил мимо платформы, Тойас увидел орущих людей, толпившихся на краю и пытавшихся выйти. Крысы в ящике. Так назвала их Лавдей. Когда теснота становится невыносимой, крысы набрасываются друг на друга. Ящик слишком мал.

Лавдей спросила, кто он. Конечно же, он крыса.

Тойас снова чихнул. И даже не мог прикрыть рот рукой из-за давки. Стоявшая впереди него дама поежилась и вытерла затылок.

Мимо пролетела вторая платформа Диллона, а затем и третья. В вагоне поднялся злобный ропот. Людям, пропустившим остановку, предстояло брести вверх пешком, иначе до места работы не добраться. Большинство служащих были почасовиками. Им платили только за время, проведенное на службе, какой бы уважительной ни казалась причина отсутствия. Кто-то ткнул локтем соседа, завязалась перепалка, и несколько секунд вагон звенел яростными криками. Тойас судорожно стискивал свой комп. Набрав определенную комбинацию команд, он мог наполнить вагон сонным газом. Сколько времени прошло с тех пор, когда ему в последний раз делали прививку против газа? Действует ли она по сей день, останется ли он в сознании?

Крики постепенно стихли, он расслабился и облегченно сглотнул слюну. Горло болело.

В ухе квакнул сигнал вызова. Главное управление справлялось о его местопребывании.

— Чрезвычайное происшествие. Сойдите на Силверторн-4.

Тойас пожал плечами и поднес к носу салфетку. Монорельс сделал плавный поворот, и пассажиры послушно наклонились. Стоявший рядом человек пошатнулся и схватился за рукав Тойаса, чтобы не упасть.

— Простите, — буркнул он.

— Ничего.

Если не считать чиханья, Тойас чувствовал себя совсем неплохо. Не то что вчера, когда был готов ткнуть локтем каждого, кто посмел бы к нему прикоснуться. В конце концов люди не виноваты. Они опаздывают на работу.

Через минуту Силверторн, и он узнает, что там стряслось. Ну а тем временем он позволил мягкому покачиванию вагона убаюкать себя. Люди, прижатые к нему, двигались в едином ритме.

И тут Тойас увидел его, парня в светлой коже, вчерашнего головореза. Его рука опять покоилась на дуэльном кинжале. Тойас обратил внимание на поблескивающую полоску металла: это означало, что кинжал наполовину вынут из ножен. Парень вызывающе оглядывался. Темная борода всклокочена, глаза полыхают ненавистью. Тойас тронул языком передатчик и послал мысленный вызов. Еще несколько секунд ушло на то, чтобы вытащить из кобуры электрошокер. На этот раз его не застанут врасплох.

Монорельс замедлил ход у станции Силверторн. Парень свирепо разглядывал толпу, сжимая дуэльный кинжал, очевидно, в любую минуту готовясь выхватить его. Тойас поднял шокер. Если этот тип вынет кинжал, Тойас вовремя сумеет добраться до него. Невидимое противостояние продолжалось, пока монорельс не замедлил ход. Светлая Кожа на миг закрыл глаза, словно что-то его отпустило, и Тойас неожиданно понял. Вовсе не люди были объектом ненависти этого парня, а постоянная давка, чужие, бесцеремонные прикосновения. Он не хотел никого трогать, но так уж выходило. Крыса в ящике, готовая укусить, не умеющая держать в узде свои эмоции, и Тойас знал, что вчера он сам был на волосок от того, чтобы ударить ножом…

Двери открылись. На платформе выстроилась цепочка полисменов, стоявших заградительным барьером напротив выходивших из вагона пассажиров. Тойас пристроился позади парня, позволяя потоку нести себя. Он уже хотел опустить ладонь на плечо преступника, как его сдавили с обеих сторон.

Его развернули. На руках повисли полисмены. Тойас краем глаза увидел шлем, занесенный над его головой.

— Он уходит! — заорал Тойас, пытаясь вырваться. Но его держали крепко, и через стекло шлема он увидел, как Светлая Кожа ступил на бегущую дорожку. Полицейские окружили его, мешая пешеходам. Перед глазами поплыло лицо Бливинса, завинчивавшего шлем. Включился вентилятор, посылая по лбу волну сжатого воздуха, оставлявшего во рту сладковатый вкус. Полисмены молча потащили Тойаса в патрульную машину. Туда же сели Бливинс и какой-то офицер.

— Лавдей кашляла на вас? — спросил Бливинс. — Вы касались ее рук или лица? Подходили близко?

Офицер провел генетическим сканером по одежде Тойаса. На его плечах сверкали нашивки биотехника и капитанские погоны. Тойас никогда раньше не встречал капитанов и сейчас мучительно думал, что сказать.

— О черт, — выругался капитан. — Он влип по самые уши.

Бливинс побледнел.

— Это не наша вина. Мы тут ни при чем. Ее действия не были санкционированы лабораторией. Чистое пиратство!

— Что происходит? — удивился Тойас. Голова кружилась, все плыло, и он отстраненно гадал, успели ли они подмешать что-то в воздух.

— Если бы ваши люди сумели восстановить ее компьютер скорее, ничего бы этого не случилось! Вспомните, это мы доложили о ней!

Капитан откинулся на сиденье. Толчок означал, что машина поехала. Куда? Тойас прикрыл глаза, теперь уже уверенный, что его чем-то одурманили.

— Заткнись, Бливинс, — устало бросил капитан. — Суд решит, что делать с вашей компанией. Скажите лучше, как это остановить?

— Она связала мутаген с вирусом простуды. Это ее специальность, естественное планирование. Может, взять в карантин всю местность? Сдержать распространение?

Капитан обреченно вздохнул.

— Уже сделано.

— Это гены змеи? — осторожно выбирая слова, осведомился Тойас. — Она говорила что-то насчет змей. Теперь я умру?

Вопрос показался риторическим.

Бливинс повернулся к нему.

— Нет, не змеи. С чего бы это?.. Часть генетического набора коров. Мы пока еще не знаем, какая именно. И не поняли, чего она добивалась. Но это человеческий мутаген. У нее самой иммунитет.

Голова Тойаса бессильно болталась. Он был уверен, что они это видят, хотя вроде бы и не замечают. Мир казался маслянисто-мягким. И не все ли равно, куда его везут? Мотор машины жужжал, как рой африканских пчел, и он подумал о Кении. О бескрайних, продуваемых ветром равнинах, о давно вымерших животных. Только не о льве. Вместо этого он представил зебр, целое стадо, у водопоя. Жаль, что его там нет. Хорошо бы стоять вместе с ними, плечом к плечу, и тянуть теплую воду. Он почти чувствовал животных рядом, тесно прижимавшихся к нему полосатыми боками. Пыль, которую они подняли, уютным слоем ложилась на спину.

На секунду тонкое волоконце страха зацепилось за край сознания. Губы едва разомкнулись, с трудом произнося слова:

— Меня не запрут?..

Он увидел себя брошенным в пустую больничную палату. Инфекционный бокс. Не к кому прислониться. Некого коснуться. Некому руку протянуть.

Перед тем как отключиться окончательно, он еще успел сказать:

— Не позволяйте им держать меня… одного.

 

Инфоман

Санджи держал Марлиссу под постоянным наблюдением с помощью поискового робота, а Консьерж регулярно нашептывал свежую информацию. В момент заключения сделки на сорок комплектов Консьерж сообщил, что ее машину засекла камера дорожного наблюдения на пересечении Дивисадеро и Пайн. Он сидел в своей конторе, утопая в кожаном кресле и задрав ноги. Впрочем, с таким же успехом он мог быть и дома, и на прогулке в парке, и даже в самолете, купаясь в поступающей информации.

Незадолго до этого Санджи воспроизвел некоторые из ее телефонных звонков. На прошлой неделе она сказала: «Давай пообедаем вместе? Было бы здорово». Он проиграл запись несколько раз, вслушиваясь в ее чистое контральто. «Было бы здорово… было бы здорово… было бы здорово…»

Санджи хотел знать, куда она направляется. Он изучил схемы ее перемещений за последнюю неделю, за все понедельники предыдущего месяца, за пятые числа каждого месяца в течение года. Информация плыла в воздухе между ним и столом: все данные о ней, собранные за год встреч. Нет соответствия.

Он подтвердил доставку комплектов и параллельно уточнил, не резервировала ли она какие-либо услуги и не исчерпан ли ее кредит. Ничего такого. Он отметил текущее время для последующего анализа. В этот момент Консьерж сообщил, что она находится в районе Дивисадеро и Ломбард.

— Опять следишь за Марлиссой, приятель? — спросил Реймонд, входя. — Ты просто одержим.

Он присел на край стола. Как обычно, его галстук не подходил к рубашке, а пиджак вышел из моды много лет назад. Вместо того, чтобы имплантировать новые волосы, он зачесывал редкие пряди на свою проплешину.

— Где твои очки? — взорвался Санджи. — Ты что, больше здесь не работаешь? — Он свернул досье на Марлиссу, перевел поиск в фоновый режим. Перед ним возник новый блок данных, целиком из зеленых цифр: склады по состоянию на полдень, информация по грузам и системе доставки. Он встал, разгладил полы пиджака и взглянул на себя в зеркало. Идеальный бизнесмен. Прическа с аккуратным пробором. Бодрый, деловой вид.

— Работаю, если есть над чем работать, — буркнул Реймонд. — Я же просто пиарщик. Возня с бумагами, минимальный уровень ответственности. И если нет особенной спешки, эту работу может выполнять любой старшеклассник. — Он пожал плечами. — Пойдем лучше позавтракаем.

Консьерж пропищал короткое сообщение о трафике на шоссе и ожидаемом времени прибытия грузовиков. Прикосновением к сенсору на своем столе Санджи уведомил водителей.

— У меня есть резервный счет «на представительские», — сообщил Реймонд. Угощаю.

Санджи перевел стол в автоматический режим, оставив на его совести рутинные звонки, переадресацию электронной почты, а также передачу всех данных Консьержу, который был представлен черным, размером с бумажник, футляром на его поясе. Он уточнил, какое фирменное блюдо подают сегодня в ресторанчике «Риферс» — месте, популярном у деловых людей, — и на ходу сделал заказ.

— А что заказать тебе?

Мягкие лучи света просачивались через редкие облака над Сан-Франциско, освещая многоэтажные жилые здания и деревья.

— Неужели ты никогда не выключаешь эту штуку?.. — поинтересовался Реймонд. — Я сделаю заказ, когда будем на месте.

Санджи рассмеялся. Они пробирались через очереди к палаткам с гамбургерами и хот-догами.

— Да ты настоящий луддит! Нас уже ждал бы стол, накрытый в полном соответствии с заказом. Весь обед — пятнадцать минут.

Они двинулись вниз по большому пологому холму: очки Санджи, подпрыгивающие на каждом шагу, проинформировали его, что Марлисса воспользовалась кредиткой и припарковала машину на стоянке, неподалеку от пересечения Дивисадеро и бульвара Марино. Пробежал столбик данных о погоде: 65 по Фаренгейту, влажность 86 процентов, порывистый ветер с залива. Должно быть, ужасно холодно. Перед его глазами возник перечень маленьких ресторанов и магазинчиков, до которых она могла бы добраться пешком, — все в историческом районе Сан-Франциско: почти везде в целях безопасности установлено видеонаблюдение. Это можно использовать. Он снял данные с ее медицинского монитора: пульс ровный, более сто ударов в минуту. Учащенное дыхание. Идет пешком. Слегка понижено содержание сахара в крови. Вероятно, собирается позавтракать. Но почему в Центре? Зачем она изменяет своим привычкам? Что это значит для их отношений?

Она должна сделать покупку, и тогда он узнает, где она находится.

Санджи произвел быстрое сканирование ее инфосистем. Насколько он мог судить, она не интересовалась данными о нем с момента вчерашнего ужина. Означает ли это, что он ей безразличен?

— А может, я еще просто не знаю, что хочу съесть, — с вызовом заявил Реймонд.

— Именно об этом я и говорю. Ты мог бы решить сейчас, а не терять время за столом. Ты совершенно не способен решать несколько задач разом.

Они двигались в потоке пешеходов, который практически полностью состоял из людей в очках. Многие работали на ходу, передавая речевые сообщения, скользя глазами по строчкам данных. Реймонд же переводил взгляд с одного дома на другой. Санджи знал, что он интересуется архитектурой. Но для него оставалось загадкой, почему нельзя получить всю ту же информацию из Сети. Реймонду, очевидно, просто нравилось рассматривать дома.

— Ты уже сделал ей предложение? — неожиданно спросил Реймонд.

Санджи наморщил лоб. Вопрос ребром.

— Да, вчера вечером.

— И что она?

Они перешли улицу и достигли ресторана «Риферс».

— День добрый, господа, — сказала дверь, открываясь перед ними. — Ваш столик уже готов.

На полу замерцала направляющая линия, показывая им дорогу к столику. Стены ресторана транслировали запись рок-концерта на свежем воздухе, и звуки музыки скрадывали разговоры за соседними столиками.

— Она хочет подумать, — сказал Санджи. — И сегодня обещала дать ответ… Учитывая мои тридцать два, я мог бы не так сильно нервничать…

— Тридцать два, и ни разу не был женат. Если говорить о возрасте, ты едва покинул компанию подростков…

Они сели.

— Меню, пожалуйста, — обратился Реймонд к столу.

Через минуту появился недовольный официант с бумажной версией перечня блюд.

— Вы у нас впервые? В ресторане есть гораздо более удобный электронный дисплей, предназначенный специально для владельцев Консьержей.

— Сынок, тебе придется вернуться к нам еще раз, потому что своего Консьержа я оставил на службе. — У официанта отвисла челюсть, и Реймонд добавил: — Полагаю, ты здесь недавно. Я бываю в этом заведении дважды в неделю — и так уже четыре года.

На несколько секунд взгляд официанта стал рассеянным, как у любого человека, считывающего информацию с очков.

— Кто же вы?

— Я плачу наличными, — ухмыльнулся Реймонд.

— Так вы из этих! — фыркнул официант, как будто ему все стало ясно, и демонстративно удалился.

— Где ты берешь наличные? — заинтересовался Санджи.

— В банке. Достаточно появиться там лично, показать документы, и пожалуйста. Но вообще-то наличные они держат для туристов.

Санджи покачал головой. Еще одна странность Реймонда. Если бы не талант, парень давно бы вылетел со службы.

— Но зачем создавать себе трудности? Официант вернулся с блокнотом в руке.

— Я еще не выбрал, — сообщил ему Реймонд. Официант повернулся на каблуках, всем своим видом выражая презрение. — Пожалуй, мальчик не получит чаевых.

Санджи разгладил салфетку. Разговоры людей, обедающих за соседними столиками, внезапно стали слышны. На сцену поднималась следующая группа. У основания площадки колыхалось море голов.

— Вудсток, — сказал Реймонд. — Две тысячи четырнадцатый год. Мне нравятся классические записи. Как-то они крутили старый концерт «The Who», который закончился беспорядками. Интересное ощущение — жевать креветок, в то время как копы лупят ребят дубинками по головам.

— Такова жизнь, — заключил Санджи.

Он вернулся к досье Марлиссы. Ее пульс упал, но новой информации не поступало, если не считать того, что она покинула стоянку пятнадцать минут назад.

Ей сделали предложение, а на следующий день она исчезает с непонятной целью. И главный вопрос — что у нее на уме?

— Ты сейчас работаешь или следишь за Марлиссой? Санджи быстро выключил дисплей, чувствуя себя виноватым.

— Как ты догадался?

— Глаза начинают двигаться хаотично. Санджи вздохнул.

— Это должно быть невыносимо — жить в отрыве от Сети. Знаешь ли ты, где в данный момент твоя жена? Проверял ли с утра, все ли в порядке с детьми?

Реймонд отложил меню.

— Где же этот чертов официант, когда я уже готов заказать обед?.. Нет, не проверял. Даже не знаю, как ты это делаешь. Невозможно постоянно контролировать все действия своих близких. Верный путь к безумию.

Частота пульса Марлиссы вновь замерцала на дисплее. Анализ показывал, что она сидит или стоит, вероятно, завтракает. Одна ли?..

— По закону у меня есть право на всю доступную информацию! Просто нелепо не пользоваться этим!

«Капля» в ухе Санджи коротко пискнула, привлекая его внимание, и появилась новая бегущая строка. Дальневосточное отделение сообщало о падении цен на сырье. Заказав прямо сейчас, он мог сэкономить семь процентов, вложить эти деньги в ценные бумаги и заработать еще полтора. Пару секунд он размышлял, не упадут ли цены еще ниже, но, решив, что если и упадут, то не слишком, сделал заказ и перевел деньги на указанные счета.

Тем временем в левом верхнем углу поля зрения открылось окошко видеотрансляции. Поисковый робот обнаружил Марлиссу. Зернистое изображение, полученное от банковской системы наблюдения: она шла по улице, кутаясь в воротник плаща. Ветер трепал ее длинные рыжие волосы.

Быстрый запрос позволил определить, что банк находится в полуквартале от автостоянки. Консьерж обнаружил три ресторана, в которых она могла позавтракать. Все три — для туристов, привлеченных дарами моря. Но она ни за что не платила. Если она не собиралась завтракать, то что же она там делает? Марлисса вышла из поля зрения первой камеры, и Консьерж переключился на другую. Камера смотрела ей в спину, и через минуту Марлисса исчезла из виду, повернув за угол.

— Полагаю, — озадаченно сказал Реймонд, — до полудня о тебе можно не беспокоиться. Старик, ты же практически впадаешь в транс, когда занят этой штуковиной!

Санджи смутился.

— Информация всегда в цене, ее никогда не бывает достаточно. Именно поэтому вся информация доступна. Частной информации нет.

— Это, возможно, имеет смысл, когда речь идет о деловых отношениях или государственной политике. А ты пытаешься прочесть ее мысли… Ага, вот и он!

Официант выглядел скучающим.

— В меню ничего не сказано о том, какое у вас сегодня блюдо дня.

— Атлантический пилобрюх, — сказал официант, закатывая глаза.

— Хорошо, пусть будет пилобрюх.

Санджи подался вперед, обращаясь к Реймонду:

— Как же ты не понимаешь! Если любишь человека, хочешь знать о нем все! Как иначе я докажу ей, что она мне не безразлична?

— Раньше это называли преследованием.

— Не говори ерунды. Преследование — это когда угрожают. А я всего лишь пользуюсь доступной информацией. Ей известно, что я могу это делать… все это делают! Скорее всего, она этого ожидает. Мы плаваем в бульоне информации.

— Если хочешь знать мое мнение: в делах сердечных чем больше тебе известно, тем больше от тебя скрыто.

Санджи откинулся на стуле. Появился официант, толкая тележку с дымящимися блюдами. Он выставил тарелки на стол.

— Черт, что ты этим пытаешься сказать?

Реймонд улыбнулся, разделывая атлантического пилобрюха.

— Иногда лучше не знать меню, пока не сядешь за стол.

После этого они ели молча под крики толпы рок-фанатов. В поле зрения Санджи мелькали цифры: расписание доставки, расписание смен, биржевые сводки. «Капля» в ухе нашептывала отчеты о состоянии дел. Закончив трапезу, он уже не мог вспомнить, что именно съел.

Вернувшись на работу, Санджи включил таймер в правом верхнем углу обзора. Через четыре часа встреча с Марлиссой.

Она отправилась домой. В ее доме не было видеокамер, но система безопасности сообщила о том, что потребление электричества возросло — Марлисса зажгла свет. Потребление воды свидетельствовало о том, что она приняла душ. И после — ничего. Ровный пульс. Ее Консьерж работал в режиме энергосбережения.

В расстройстве он барабанил пальцами по столу. Почему она не следит за ним? Насколько он мог судить, за год их знакомства она ни разу не проверила, что он делает! «Неудивительно, — подумал Санджи, — что она не может дать ответ. Она меня не знает!» Его передернуло от приступа острой боли в желудке. Медицинский монитор указывал на расстройство пищеварения, предлагая принять противокислотное средство. Санджи стало интересно, какое из блюд могло спровоцировать такую реакцию. Впрочем, днем ранее было нечто подобное, так что виновата не еда…

… Он лежал в постели, представляя ее рядом с собой. Санджи провел ладонью по простыне на той половине кровати, которая могла достаться Марлиссе. Простыня была гладкая и холодная. Он попытался восстановить ощущение той минуты, когда еще не сделал ей предложения, но готовился к этому. Он едва мог поверить, что ему хватило самообладания произнести нужные слова… А сейчас приступ боли. Отток желудочного сока. Ее нет рядом и, возможно, не будет никогда.

Санджи надел очки, активировал Консьержа и начал обработку данных. Зеленые буквы проплывали перед его глазами. Щебет кратких сообщений в ухе. Через некоторое время он включил поискового робота. Подобно пауку, робот прял миллиарды нитей информации, и вскоре Санджи просто купался в цифрах. Обилие цифр. Медицинские карты, покупки в магазинах, чеки, налоговые декларации, счета за коммунальные услуги, займы, банковские балансы, даже информация школьных лет. Плюс видеозаписи, которые он нашел и сохранил. Марлисса в магазине. Марлисса в парке. Марлисса в тысячах мест.

Но нигде ни единого намека на то, какой ответ она даст на его предложение.

Санджи смял листы бумаги. Неужели здесь нет ответа? Какой информации не хватает, чтобы его узнать?

От пристального изучения данных у него заболели глаза. Он моргнул и потряс головой. Затем просмотрел несколько каталогов, рассматривая обручальные кольца. Полистал туристические рекламки. Южноамериканские пляжные курорты. Европейские туры. Что ей придется по душе? Он запросил цветочный магазин, но тут же разорвал связь. Марлисса сказала, что ей нужно подумать. Цветы будут выглядеть назойливо. Или все-таки романтично?..

Он предался мечтам о сенсорах, имплантированных в мозг каждого человека. Сенсорах, хитроумно настроенных на отслеживание эмоций и мыслей. Вот это была бы настоящая информация! Никакого гадания на кофейной гуще.

Таймер с неумолимостью сползающего ледника отсчитывал минуты.

Марлисса ждала его около морского музея. В сумраке позади нее восстановленная шхуна, закрепленная в доке тремя постоянными трапами, вздымала оголенные мачты к облачному небу. Санджи шагал быстро. От резких порывов ветра не спасала даже куртка, и он вдруг осознал, что не был у моря уже много месяцев. Встреча у рыбацкой пристани была идеей Марлиссы.

— Мне нравятся чайки, — сказала она.

Он соотнес чаек с информацией из базы данных, собранных на Марлиссу, и обнаружил, что девушка оклеила первую квартиру, которую снимала за много лет до их встречи, обоями с маяками, моллюсками-наутилусами и чайками.

— Я по тебе соскучился, — сказал он, когда они обнялись, и тут же пожалел о своих словах. Прошел всего день. Получалось, что он в ней нуждается.

— И я по тебе, — она взяла его за руку, и они двинулись к магазинам и аттракционам для туристов. Слева от них, в заливе, грузовой транспорт на воздушной подушке промчался мимо острова Алькатрас. Санджи почувствовал, что вопрос, ответ на который еще не был получен, стоит между ними, словно зловредный джинн.

Чтобы как-то себя занять, он угрюмо отметил температуру воздуха и прочитал прогноз погоды. И хотя она шла рядом, он не мог устоять перед прослушиванием записи: «Давай пообедаем вместе? Было бы здорово». Чтобы подбодрить себя, он зациклил воспроизведение: «Было бы здорово… было бы здорово… было бы здорово…»

Рядом с ним она была безмолвным шифром. Рыжие волосы растрепались, скрывая большую часть лица. Сбоку видны лишь край щеки и часть носа. Что-то не так. Пока они шли, Санджи несколько раз украдкой бросал на нее взгляд. И наконец понял. Нет очков! Он быстро уточнил ситуацию. Ее Консьерж остался дома!

Он небрежно поднял руку и снял свои очки. Заморгал, сощурившись на ветру, который впервые обдал его незащищенное лицо. Сунул очки в карман, а затем отключил Консьержа. «Капля» в ухе умолкла.

Они прошли мимо придорожных лотков, торгующих дешевыми футболками и местными безделушками. Рестораны источали запахи крабов и пива. Туристы стояли в очередях. Она провела его лабиринтом сувенирных лавочек, затем по дощатому настилу, вдоль маленькой гавани. Рыболовные суда покачивались в свете огней дока. Уже совсем стемнело Здания частично закрыли их от ветра, и Санджи понемногу начал согреваться.

— Я иногда прихожу сюда, когда мне нужно подумать, — она села на деревянную скамейку и, когда он устроился рядом, посмотрела ему прямо в глаза, впервые с начала прогулки. И протянула руку к его щеке.

— Санджи… — Ее пальцы скользнули по коже, от виска к уголку его рта. — Я никогда не видела тебя без очков.

В следующую секунду они уже целовались. Он чувствовал ее мягкие губы, слышал прерывистое дыхание. Через минуту он осознал, что Марлисса плачет. Его лицо стало мокрым от ее слез. Он удивленно дотронулся до слезы на ее щеке.

— Я думала, что ты никогда их не снимешь. — Она хихикнула, неожиданно тонко для своего низкого голоса. — О, Санджи, я с радостью выйду за тебя!

И они снова целовались, долго, безмолвно. Санджи почувствовал, как внизу под ними плещутся волны, разбиваясь о сваи и едва заметно покачивая скамейку. Над заливом кричали чайки. Он крепко обнял Марлиссу; обоих трясло от волнения, от переполнявших невероятных эмоций. Санджи понял, что навсегда запомнит этот момент.

Трудно было определить, сколько они так просидели, когда Марлисса выпрямилась и отстранилась от него. Она вытерла лицо.

— Хочу привести себя в порядок. Не возражаешь? Здесь за углом есть ресторанчик, я быстро.

— Конечно же, иди, — сказал он, и даже эти простые слова показались ему особенными, потому что теперь он говорил с женщиной, которая согласилась. Все стало другим: воздух, звуки, жизнь. — Я буду ждать, — зачем-то добавил он.

Она поцеловала его в щеку, улыбнулась и пошла по направлению к зданию. Ее каблучки стучали по деревянным доскам настила.

Санджи откинулся на спинку скамейки и вытянул ноги. Вздохнул. Ему было хорошо.

Затем он заметил небольшой бокс, закрепленный примерно на середине осветительной мачты, стоявшей чуть дальше в глубине дока: полицейский прибор, инфракрасная камера, ведущая наблюдение только по ночам.

Он огляделся.

Это место просто кишело приборами для наблюдения. Доступными приборами. Он скользнул рукой в карман, погладил очки. И оживил Консьержа.

Он расширил область поиска, переходя от прибора к прибору. Вот фасад здания, за которым находится его скамейка. Вот торец. Дверь в ресторан. Санджи отмотал запись видеокамеры на пару минут и увидел Марлиссу, входящую в эту дверь. Он подстроил робота, расширяя область поиска. Марлисса зашла в туалет. Сушилка для рук потребляла энергию.

Ему стало интересно, о чем она думает. Жалеет ли, что согласилась выйти за него? Будет ли любить его всегда? Чтобы ответить на эти вопросы, понадобится огромный объем данных. Придется активно собирать информацию.

Когда она вышла, он вернул очки в карман, но оставил включенным Консьержа.

И поискового робота, которому теперь предстояло работать всегда.

 

Далеко от Изумрудного острова

Волоча за собой сумку с приборами, Делани ползла между гладкой внутренней стенкой «Искупителя» и внешней шершавой оболочкой. Ее высокая, широкоплечая, как у регбиста, фигура не слишком подходила для таких маневров. Она позавидовала тоненькой Сьерре, которая ползла следом. Снова плечо Делани оцарапал металл, и она чуть не вскрикнула, но тут же сжала губы: во мгле впереди, куда не доставал свет фонаря над ее лбом, двигалось что-то темное. Она затаила дыхание, и тут оно попало в луч. Робот-обходчик прошмыгнул дальше.

Делани расслабилась и сказала через плечо:

— По моим расчетам, мы уже покойницы.

Ее фонарь освещал путь впереди, напоминавший широкий, но очень низкий рудничный забой. В воздухе стоял затхлый металлический запах. Ей вспомнились гремлины, и томминокеры, и гномы. Им бы тут понравилось: разгуливать невидимками по космолету-ковчегу, подстраивая всякие пакости. Она улыбнулась при этой мысли, но лишь на секунду. Внутреннее пространство серого корпуса поглощало свет, не отбрасывало теней и царапало ее ладони, пока она ползла. «В следующий раз надо будет надеть перчатки и наколенники», — подумала она.

Сьерра в нескольких футах позади буркнула:

— Но мы же не покойницы. И значит, ничего особенного не произошло.

Делани сверилась с монитором на запястье. Они были уже почти там, где, по ее мнению, пролегала трещина от удара.

— Вот это меня и беспокоит. Я с самого начала говорила, что команды для этих космолетов подбирались по неверному принципу. Слишком они однородны. Чисто научный анализ порождает «слепые пятна». Мы априори считаем, что у любого явления должно быть рациональное объяснение, а это неразумно. Иссушает великое чудо живой жизни. На космолете творились очень странные вещи. Звуки за стенками. Инструменты не на своем месте. Исчезающая еда. Помнишь, как Ямасита потерял очки? Неделю не мог их отыскать, а затем нашел на середине своего стола. — Она проползла вперед еще десять футов. Естественно, участок напряженности находится между двумя лючками. — И помнишь радугу в день нашего отлета? Я вижу в ней знамение, и очень грустно, что, когда я говорю о нем, ты читаешь мне лекции о свойствах света и рефракции. Командам обеспечили этническое разнообразие, но не разнообразие в образе мыслей.

— Ты стосковалась по дому, ирландочка. Только и всего.

— Это не тоска по дому. Просто наши жизни такие… такие запрограммированные. Даже наша генетика. Когда мы доберемся до места назначения, компьютер будет контролировать наше размножение, сканировать наши гены, приспосабливать их к требованиям среды обитания, вертеть и крутить нами, чтобы охранять наше здоровье. Только Богу известно, к чему все это приведет. Мы позволяем компьютеру принимать самостоятельные решения. Я же считаю, что быть людьми — это допускать в свою жизнь элемент случайности и ждать чудес.

— Случайность и чудеса, — сказала Сьерра, — преподнесли нам мутаген и заставили бежать с Земли. И вообще, мне нравится, что делает компьютер. Ты пробовала новые помидоры? Ботаник утверждает, что они более резистентны к болезням и потребляют вдвое меньше воды. Вот что происходит, когда даешь компьютеру возможность принимать самостоятельные решения. В старину люди придумывали богов, потому что пытались понять, что движет их миром. А мы свой создали сами… Далеко еще?

— Мы уже на месте. — Делани опять сверилась с монитором, однако поверхность выглядела абсолютно неповрежденной. Она подтянула сумку поближе и извлекла из нее хитроумный тестер прочности металлов.

Да, ее мучает тоска по дому. Когда они отправились в полет год назад (это по субъективному времени, а вообще-то ремонтные бригады спали все 2600 лет, пробуждаясь только на две недели каждые ето лет), ностальгия казалась детской причудой. А теперь Делани тосковала по холмам, где она выросла. Больше не будет ветра с залива Тробреага и Лох-Суилли, несущего привкус соли и дыхание далеких штормов Северной Атлантики. Не будет вересковых холмов.

— Робы, — сказала Сьерра, — обшарили тут все, но не сообщили ни о каких трещинах.

— Я должна осмотреть сама. — Делани прикрепила два трансмиттера величиной с большой палец к стенке корпуса на расстоянии ярда друг от друга, затем нажала кнопку диагностического прибора, и низкочастотный импульс показал, что корпус тут цел, но дальше выявил сложную систему трещин глубиной в три фута, тянущихся до внешней поверхности и космического вакуума. Дальше прибор не измерял, но Делани представила себе пустоту световых лет до Земли и Ирландии и световых лет до пункта прибытия.

Она попыталась вспомнить ощущение утреннего тумана, когда в последний раз стояла на тысячелетней стене в древней круглой крепости Грианан-Эйлич, ожидая, чтобы небо прояснилось. В погожие дни оттуда можно было увидеть эстуарий Суилли, полуостров Инишоуэн и значительную часть Дерри. Но туман так и не рассеялся. Ее пальцы скользили по прохладным гладким камням. Она услышала шорох за спиной, веселый смешок. Она обернулась: никого. Нигде. И было так просто поверить, что мир не исчерпывается очевидным, когда она в одиночестве бродила по краю, овеянному столькими сказаниями.

— Здесь ничего нет, — сказала она, продвинулась вперед на шесть футов и опять прикрепила датчики.

— Как и указал компьютер. Почему ты не хочешь признать, что корпус выдержал удар — в полном соответствии со своей конструкцией? При столкновении сила удара смещается по касательной. Значит, камешек не может пробить корпус.

— На одной четвертой скорости света даже крупинка несет огромный заряд кинетической энергии, а это была отнюдь не космическая пылинка. Согласно данным, камешек не уступал шарику игорных автоматов. Космолет должен был бы разлететься вдребезги, как фарфоровое яичко. — Она снова прочла результаты проверки. Трещины только на фут не достигли внутренней поверхности.

— Не понимаю, почему ты ищешь пробоину в корпусе, когда ее там нет? Иначе мы уже были бы заморожены, высушены и упакованы в вакууме.

Делани продвинулась дальше.

— Правильно. Вот и цифры говорят мне, что мы должны были разлететься на кусочки, но не разлетелись, и я хочу выяснить, почему.

— Ну, технические характеристики оказались заниженными. Делани увидела трещину, прежде чем ее монитор подал сигнал. Текстура корпуса слагалась из миллионов переплетенных углеродно-металлических нитей, обеспечивавших кораблю высокую прочность. Разумеется, ему требовалась особая надежность, чтобы выдержать четыре тысячи лет полета и доставить почти все время спящую команду, замороженные эмбрионы и все оборудование, необходимое для ее колонизации, на немыслимо далекую планету. Фонарь осветил трещину — длинный зигзаг на шершавой поверхности. И монитор подтвердил: трещины, возникшие при столкновении, протянулись до этого места в сотнях ярдов от места удара по корпусу.

Тонкая, как волосок, трещина постепенно расширялась до толщины ногтя, достигая в длину четырех футов. Делани извернулась, направив луч на стенку.

Сьерра охнула.

— Господи! Ты была права, но она никак не может достигать поверхности.

Делани не отозвалась. Монитор сообщил ей все данные. Она прижала палец к трещине, потом рассмотрела рубец на коже.

— Мы все должны были погибнуть.

— Робы… — неуверенно предположила Сьерра.

— Вышли из строя. Два часа полной отключки, пока корабль восстанавливал энергию и выводил нас из сна. К тому же они сваривают повреждения на корпусе, а не здесь.

Она отстегнула нож от пояса с инструментами и всунула кончик в трещину. Увидеть что-нибудь оказалось трудно, щель была слишком узкой, но ее глубина вроде бы не превышала полудюйма. Нож уперся во что-то. Она снова вогнала его в щель. Что-то чуть подалось, но несомненно не металл. Нож как будто уперся в дерево. Она покачала лезвие, а когда вытащила его, острие было выпачкано в чем-то белом.

— Что это? — спросила Сьерра.

— Нам надо вернуться в лабораторию. — Делани соскоблила белый налет в конверт и запечатала его.

Дежурство Делани подходило к концу, когда начальник смены Ямасита остановился у ее поста. Непричесанные волосы падали ему на лоб, под глазами темнели круги усталости.

— Сьерра говорит, вы нашли трещину в корпусе. Это так?

— Она была загерметизирована, но дело не в том…

— То есть она не была сквозной, благодарение Богу. Ремонтная бригада занята приведением корпуса в полный порядок. Если постараться, через несколько дней мы снова заснем, однако это сильно нарушило расписание. Сейчас комитет решает, разбудить ли следующую бригаду раньше срока или не нарушать цикла. Это означает дополнительные семнадцать лет до проведения следующего осмотра, зато мы вернемся в нормальную колею. Вдобавок есть опасность, что в нас угодит еще один камешек, а ведь этого вообще не должно было произойти.

Делани подвинула к нему блокнот.

— Вы не посмотрите мои расчеты?

Он взял блокнот одной рукой, другой потер лоб.

— Вы не могли бы показать мне их на компьютере? У вас жуткий почерк.

Она скрестила руки на груди.

— На компьютере я получаю другие данные. Он вернул ей блокнот.

— Значит, вы допустили ошибку.

— Трещина внутри не была заварена.

— Но и не дала «течи». Просто робы-обходчики ее пропустили. В те часы система испытывала перегрузки.

— Мы все должны были погибнуть.

— Робы… — неуверенно предположила Сьерра.

— Вышли из строя. Два часа полной отключки, пока корабль восстанавливал энергию и выводил нас из сна. К тому же они сваривают повреждения на корпусе, а не здесь.

Она отстегнула нож от пояса с инструментами и всунула кончик в трещину. Увидеть что-нибудь оказалось трудно, шель была слишком узкой, но ее глубина вроде бы не превышала полудюйма. Нож уперся во что-то. Она снова вогнала его в щель. Что-то чуть подалось, но несомненно не металл. Нож как будто уперся в дерево. Она покачала лезвие, а когда вытащила его, острие было выпачкано в чем-то белом.

— Что это? — спросила Сьерра.

— Нам надо вернуться в лабораторию. — Делани соскоблила белый налет в конверт и запечатала его.

Дежурство Делани подходило к концу, когда начальник смены Ямасита остановился у ее поста. Непричесанные волосы падали ему на лоб, под глазами темнели круги усталости.

— Сьерра говорит, вы нашли трещину в корпусе. Это так?

— Она была загерметизирована, но дело не в том…

— То есть она не была сквозной, благодарение Богу. Ремонтная бригада занята приведением корпуса в полный порядок. Если постараться, через несколько дней мы снова заснем, однако это сильно нарушило расписание. Сейчас комитет решает, разбудить ли следующую бригаду раньше срока или не нарушать цикла. Это означает дополнительные семнадцать лет до проведения следующего осмотра, зато мы вернемся в нормальную колею. Вдобавок есть опасность, что в нас угодит еще один камешек, а ведь этого вообще не должно было произойти.

Делани подвинула к нему блокнот.

— Вы не посмотрите мои расчеты?

Он взял блокнот одной рукой, другой потер лоб.

— Вы не могли бы показать мне их на компьютере? У вас жуткий почерк.

Она скрестила руки на груди.

— На компьютере я получаю другие данные. Он вернул ей блокнот.

— Значит, вы допустили ошибку.

— Трещина внутри не была заварена.

— Но и не дала «течи». Просто робы-обходчики ее пропустили. В те часы система испытывала перегрузки.

И прежде чем она успела ответить возмущенным взглядом, он ушел. Она откинулась на спинку кресла, положив блокнот на колени. Над монитором висела панорама ее родных мест: длинная гряда зеленых холмов, вся в солнечных пятнах и бегущих тенях облаков. На переднем плане выбеленный, крытый соломой коттедж. Летом она бродила по холмам, где воздух был наполнен благоуханием вереска, клевера и других цветов, обрызганных росой. Изумрудным островом называли люди Ирландию, и как верно! Месяц перед отлетом она провела у моря в Бандоране на юге Донегола, где пляж с трех сторон окружали скалы. Волны выбили в камне сказочные зеленовато-синие барельефы, а за ними громоздились холмы, такие зеленые!

Она переключилась на анализ белого вещества, которое обнаружила в трещине, поручила компьютеру определить его и провести сравнения. Компьютер установил: пластмасса того же состава, что и та, которая использовалась почти во всех неметаллических частях космолета. Каким образом пластмасса закупорила смертоносную щель? Что спасло космолет в течение тех двух часов, пока робы-обходчики были отключены?

Она нажала несколько клавиш, и на экране появилась хронология событий. В ноль-сто часов камешек размером с игральный шарик врезался в «Искупитель». Подача энергии робам и основным корабельным системам прекратилась. Включились не зависимые от компьютера системы, приступив к «оживлению» одной из ремонтных бригад. Через час пятьдесят минут компьютер вновь начал контролировать корабль. Робы задвигались, а через десять минут проснулась бригада под вопли клаксонов и мигание аварийных лампочек.

Делани постучала пальцем по монитору. В записи робы сновали повсюду. Они должны были обнаружить щель, которую нашла она. Пропустить ее они не могли. Но к тому моменту она уже была заделана.

Матрас Делани стал слишком жестким. Неудивительно. Ему ведь 2600 лет, как и одеялам, простыням, да и всей одежде. Все на корабле выглядело обветшалым. Планировщики и инженеры создавали «Искупитель», опираясь на теорию и надежды. Смогут ли люди выдержать регулярное погружение в сон, напоминающий смерть, и благополучно завершить полет, длящийся 4000 лет? Сможет ли космолет сам ремонтировать себя в зависимости от обстоятельств? Смогут ли ремонтные бригады обновлять космолет сотни раз за срок, который требуется для того, чтобы добраться до дальней звезды.

Пытаясь уснуть, она думала о компьютере: созданный с огромным резервным запасом интеллект, пронизывающий весь космолет, способный к самостоятельным решениям, контролирующий все системы, руководящий миниатюрными робами многоцелевого назначения, которые снуют по проходам, как трудолюбивые мыши. Что делает компьютер, пока ремонтники спят? Почему ее собственные вычисления не соответствуют цифрам, выданным компьютером? И самый тревожный вопрос: каким образом пластмасса, которая спасла им жизнь, оказалась в трещине, не обнаруженной робами?

После долгих часов метания с боку на бок в поисках удобного положения она погрузилась в полубессознательное состояние, уже не отличая шум корабля от стука крови в собственных ушах. Она начала лениво вспоминать давнего любовника, умершего на Земле почти три тысячи лет назад. Она выбрала его за то, что он был вылитый Уильям Батлер Йитс1 — длинное лицо за черными очками в проволочной оправе. Делани попросила его почитать ей стихи. Погружаясь в сон, она слышала его голос, и ей привиделось, что он и правда Уильям Батлер Йитс и сидит на камне у тропы, ведущей на гору с плоской вершиной — на Белбалбин. Нет, не старый Йитс, написавший «Второе Пришествие» с его пророческим «безобразным зверем», который трусит к Вифлеему для кощунственного рождения — поистине, безобразный зверь-мутаген, который понудил их строить космолеты-ковчеги и посылать в небо в надежде, что не все человеческое обречено на гибель. Нет, не он, но молодой человек лет двадцати пяти, тот, который собирал ирландские народные сказания и мечтал построить глинобитный домик в Иннисфри, где он мог бы жить на гудящей пчелами лесной прогалине.

В одной руке Йитс держал трость, а на коленях у него лежала раскрытая книга.

— Что ты ищешь, девушка, в это утро небывалой красоты?

Но прежде чем она успела ответить, задул ветер, и Йитс исчез в вихре. У нее за спиной кто-то засмеялся. Она обернулась: длинная тропа, уводившая вниз, в долину, была пустынна, но вокруг торчало много известняковых валунов, за которыми могло бы прятаться неведомое существо. Она с дрожью подумала, что здесь должны обитать гномы или сиды, волшебный народец холмов, и тут же вспомнила, что далеко не все сиды добрые. Сколько рассказов о младенцах, украденных из колыбелей, куда на их место подкладывался камень, и о путниках, бесследно пропадавших на дороге, считавшейся безопасной.

Царство этих низших духов могло таить гибель, а его обитатели становиться жестокими.

Голос Йитса донесся с соломенной кровли:

— Задаешься вопросом, пришли ли эти волшебные создания вместе с нами из старого края или то, что обитает в этом новом доме, подарило им жизнь? Они с нами потому, что мы верим в них, или мы верим в них потому, что они здесь?

В глубине складского модуля Делани нашла то, что искала — запас полихлоридного сырья, основу десятков пластмасс, которые могли потребоваться космолету. Сырье хранилось в Шести колоссальных чанах на низких и широких ножках. Сьерра неторопливо следовала за ней.

— Не понимаю, какой смысл шарить здесь. Уже сотни лет на склад никто не заглядывал.

Низкий потолок помещения глушил звук их шагов. Светильники утопленные в стенах, освещали верх чанов, а все остальное тонуло в темноте. Делани чудилось, что за ними из глубокого сумрака следят стальные глаза народца холмов. Она помотала головой, потом нажала на защелку первого чана и попробовала его открыть. Крышка сначала не поддавалась, потом заскрипели петли, и она поднялась. По самые края чан был полон белыми крупинками. Она зачерпнула горсть и задумалась. Между ее пальцев, словно песок, сыпалась пластмасса, совсем такая же, как та, которую она обнаружила в трещине корпуса. Под давлением воздуха внутри корабля пластмасса затвердела, герметизируя щель. Если бы это была не паутина трещин, а дыра, пластмассу вместе с воздухом всосал бы вакуум но в паутину трещин пластмасса набилась битком, расширилась и зашпаклевала их.

Только как она туда попала?

Делани потерла лоб. В старинных сказаниях гномы иногда оказывали услуги достойным семьям. В каждой культуре были свои истории о маленьком народце, носившем разные названия: эльфы, феи, пери, дриады, нимфы, карлики, гномы, брауни, гоблины, никсы, кобольды и гремлины.

В ее сне Йитс спросил, откуда они взялись. Следовали они за людьми из селения в селение или возникали спонтанно из недр земных? Былая Земля теперь уже мертва или находится на пороге смерти. Возможно ли, что на борту «Искупителя» кроме детально заинвентаризированных запасов всего необходимого находится нечто тайное?

Как оно существовало все эти столетия?

— Ты проверила потребление воздуха, как я просила? — поинтересовалась Делани.

Сьерра выглянула из-за чана.

— Угу. Никто на этом корабле не дышит без нашего ведома, А также не ест, не пьет и не испражняется. Полагаю, ты скажешь, что это свидетельствует в пользу сверхъестественной природы наших помощников?

— Мне нравится идея сверхъестественного. Но это вовсе не значит, будто я верю подобному объяснению. Но каким образом пластмасса попала в трещину?

— Кто-нибудь из робов сделал это, а компьютер не зафиксировал.

Судя по тону Сьерры, она и сама видела слабость такого предположения, Делани опустила крышку чана и щелкнула замком.

— Ага! — сказала Сьерра. — Погляди-ка сюда!

Делани пробежала мимо чанов и втиснулась между последним и выдвижными ящиками, из которых состояла стена склада, туда, где на коленях стояла Сьерра.

— Как видишь, никакого чуда! Миром по-прежнему управляет рациональность.

На полу белела кучка пластмассы, просыпавшейся из дырочки с задней стороны чана.

— Следовательно, пластмасса была не только в чанах, — сказала Сьерра.

Делани тоже упала на колени и сунула палец в дырку, вызвав миниатюрную лавину.

— Хм! Отсюда до трещины в корпусе расстояние немалое. Кто-то же доставил туда пластмассу.

— Одна загадка отгадана, на очереди другая, — ехидно заметила Сьерра. Может быть, на этот раз удача окажется на нашей стороне?

— Ирландская удача? — спросила Делани. — Из вентиляционной трубы у нее над головой донеслось легкое царапанье, словно прутиками по металлу. Она посмотрела вверх. — Ты слышала?

Сьерра подняла голову.

— Нет. Что именно?

Делани затаила дыхание, ожидая, чтобы звук повторился.

— Не думаю, что это роб. — Она указала на белую пирамидку на полу. — И почему, собственно, робы до сих пор этого не засекли?

Сьерра прислонилась спиной к ящику, нервно вглядываясь в потолок.

— Ты уверена, что что-то слышала?

По помещению разнесся четкий лязг тонкого металла, будто по вентиляционной трубе передвигалось что-то тяжелое.

— Робы — само совершенство. Они никогда ничего не пропускают. — Сьерра встала, обхватив себя руками, словно замерзла.

— Давай вернемся на пост. Я хочу кое-что проверить.

Прежде чем закрыть дверь модуля, Делани оглянулась. Никого.

— Нам необходимо взвесить все теоретические возможности. Мог ли кто-нибудь из ремонтников не спать во время столкновения? Сьерра сверилась со своим монитором.

— Согласно компьютерным данным, таких не было.

— Мог компьютер ошибиться?

— Он не только следит за тем, где все находятся в каждый данный момент, но для каждой спальной капсулы ведется запись всех ее включений и отключений. Я проверила все пятьдесят капсул нашей смены, а также сто пятьдесят капсул остальных трех. Никто из ремонтников не просыпался.

— Может ли находиться на борту кто-то, кто не пользуется спальными капсулами? Сьерра засмеялась.

— Ему было бы уже две тысячи шестьсот лет с хвостиком. — Ее тон стал серьезным. — Я сделала анализ всех журналов дежурств с начала полета. Примерно девятьсот лет назад в них начали появляться упоминания необъяснимых явлений. И не только об инструментах не на своем месте. Одежда лежала не там. Открытые двери, которые должны были быть закрытыми. Починки, произведенные без команды компьютера. Если ты заглянешь в индивидуальные ежедневники, то найдешь в них десятки странных записей. Члены бригад сообщали об ощущении, будто за ними наблюдают, кое-кто уголком глаза замечал непонятное движение. Знаешь, мне как-то не по себе. А компьютер ничего не сообщает. Может быть, с нами действительно летят гремлины?

— Гномы, — рассеяно поправила Делани. — Что-то мы упускаем. Какой-то фактор. Приходи завтра. Мне нужна твоя помощь. Сьерра как будто расстроилась.

— Ямасита говорит, что через двое суток мы вернемся в спальные капсулы. Мне не хочется оставлять корабль на милость призраков. Как ты думаешь, они приходят поглазеть на нас?

Сьерра зябко вздрогнула.

— Так кто же из нас махнул рукой на рациональность?

— Обитай на борту кто-то еще, компьютер это зафиксировал бы, но в нем ничего нет. Но кто-то же законопатил трещину пластмассой, и твои гномы лучшее объяснение. Мы летим на корабле либо захваченном нечистой силой, либо изначально кишащем нечистью. — Сьерра стиснула кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Сегодня спать не буду. Я больше никогда не буду спать.

— Приходи завтра, — Делани положила руку ей на плечо и ощутила дрожь напряженных мышц.

Когда Сьерра ушла, Делани собрала все, что ей требовалось. Сначала в кухню за хлебом и сыром, потом на склад электроники. В заключение она посетила криогенное хранилище, где каждый ящик содержал замороженные яйцеклетки в ожидании развития уже на новой планете — ее будущий животный мир. Делани искала около часа, открывая ящик за ящиком, пока не обнаружила пропажу некоторых яйцеклеток.

Размещая оборудование в лазе неподалеку от того места, где она нашла загерметизированную щель, Делани вдруг вспомнила утверждение Йитса, что волшебный народец не способен без помощи смертных даже перебрасываться мячом: сами они слишком бесплотны и не могут поднять мяча.

Когда Сьерра вошла в помещение, Делани увидела, что подруга действительно не засыпала. Лицо у нее осунулось, волосы остались непричесанными.

— Вчера ночью я проиграла на компьютере миллиард вариантов, и ни один ничего не объясняет. Какая уж тут рациональность!

Делани улыбнулась. Впервые за много дней она ощущала радостное возбуждение.

— У меня кое-что записано на видео, и я хочу, чтобы ты посмотрела. Сядь поудобнее.

Сьерра рухнула в кресло.

— Больше двух минут я не выдержу и засну.

— Думаю, это тебя разбудит. — Делани нажала кнопку, и на ее настольном мониторе возникло изображение. Сьерра наклонилась вперед.

— Что это? Вроде бы хлеб и что-то еще.

— Сыр. — Делани нажала пуск, одним глазом следя за счетчиком кадров. Смотри внимательно.

Сьерра недоуменно покачала головой.

— Где это? Почему освещение такое скверное?

— Ремонтный ход.

— Там же нет камер. Передачу ведет роб?

— Нет. Камера, которую я установила там для прямой передачи сюда. А теперь внимание! Они уставились на экран.

— Вот! — воскликнула Делани. С одной стороны высунулся длинный мохнатый темный силуэт, ухватил кусок хлеба и исчез.

— Что за черт? — Сьерра вцепилась в край стола, почти прижав лицо к монитору. Делани даже не заметила, как она вскочила с кресла.

— Подожди, это еще не все.

На этот раз оно двигалось медленнее. Существо оказалось близко к камере и не в фокусе. Оно заслонило объектив, и экран залила чернота. Затем оно повернулось и скорчилось перед сыром, по-прежнему темное и неясное. Но потом выпрямилось, держа в охапке оставшийся хлеб с сыром, и посмотрело прямо в камеру, словно ощутив, что за ним подглядывают. На миг освещение оказалось идеальным: глаза существа обрели четкость, как и его большая круглая голова. Короткая толстая шея. Кисти, завершающие мохнатые руки, были безволосыми с крохотными коготками. И тут оно снова исчезло.

Сьерра ахнула.

— Это… это гном? Делани засмеялась.

— Нет, это мышь. Вернее ее прапрапрадед был мышью.

— Мышь! О чем ты? Да оно высотой не меньше полутора футов. — Сьерра ткнула в экран монитора, на который Делани вернула изображение лица в темноте и рук, обхвативших хлеб с сыром.

— Я проанализировала все данные, которые ты собрала вчера вечером. Отсутствие каких-либо свидетельств. Никаких намеков на увеличение в потреблении воздуха, пиши или воды. Ничто не указывало, что на борту космолета находятся посторонние существа, и тем не менее было очевидно, что мы здесь не одни. И знаешь, какой общий знаменатель присутствовал во всех моих безуспешных розысках?

— Нет, — с недоумением сказала Сьерра.

— Да компьютер же! Все мои вопросы проходили через компьютер. Поиски велись через компьютер. Решающими оказались данные о столкновении. Когда я получила цифры независимо от него, они указывали силу удара, который вызвал обнаруженную нами трещину, но компьютер упорно выдавал мне заметно меньшие цифры, Компьютер не хотел, чтобы мы отыскали трещину.

— Ты думаешь, что компьютер создал гномов?!

— Да. Из мышиных яйцеклеток. В криогенном зале я нашла пустые капсулки. Когда я представила компьютеру доказательства, на меня посыпались прямо-таки дюжины блокированных файлов. Полная программа их выведения. В глубинах шахт обслуживания, доступных робам, но куда мы не заглядываем, создан питомник гномов. И чтобы скрыть их существование, все данные были подделаны.

Сьерра опустилась на стул. Ее взгляд блуждал по сторонам. Делани догадалась, что она не находит нужных слов.

— Но зачем компьютеру понадобилось… — Сьерра умолкла. — Погоди секунду, дай мне подумать. Видимо, он вычислил возможность именно той ситуации, в которой мы оказались, когда энергия отключилась полностью. Ему дана возможность принимать самостоятельные решения без нашего вмешательства. И он решил, что требуется всегда бодрствующая, наделенная интеллектом рабочая сила. — Она засмеялась. — И компьютер не ошибся. Мы сегодня живы потому, что гномы заполнили трещину пластмассой. Господи, это же великолепно! Как ты думаешь, они смышленые? Как компьютер связывается с ними? Биологи с ума сойдут! Ты уже сказала Ямасите? Мне не терпится посмотреть на его лицо. Ничего сверхъестественного, и я могу выспаться.

Сьерра выбежала вон, прежде чем Делани успела открыть рот.

Она посмотрела на ирландский пейзаж, украшающий ее стену, и вспомнила, что она чувствовала, поглаживая древние сказочные камни Грианана-Эйлича, когда побывала там в последний раз. Теория Сьерры была вполне логичной, а возможно, и верной, но ей вспомнились боги легенд и сказаний, и она представила себе, как они ждали в тоскливом одиночестве на пустынной Земле. И пока век сменялся веком, они несомненно начали скучать. Тут она представила себе компьютер, год за годом властвующий над безжизненными отсеками космолета. Способен ли и он испытывать скуку? Одиночество?

Ну а гномы? Им предстоит еще 1400 лет, прежде чем «Искупитель» прибудет на планету. Пока команда спит, годы идут медленно. Что будут делать гномы в течение этого срока? На ее мониторе застыло в неподвижности изображение, которое ей удалось поймать — маленькое существо держит полную охапку еды, его глаза отражают тусклый свет, мерцающий в темном мире под ее миром. Не все истории о сидах хорошо кончались. Волшебный народец ирландских легенд жил не для того, чтобы служить людям. У них были свои желания, свои замыслы. Нет ли у этих новосотворенных созданий собственных надежд?

Делани закрыла глаза и вздохнула. Она нашла рациональное объяснение пусть удивительное и волшебное, но тем не менее вполне рациональное. Столь далеко от Ирландии, столь далеко от Изумрудного острова… Нет, она не была уверена, что заснет так же беззаботно, как Сьерра.

 

Последние О-формы

Вокруг простиралась темная долина Миссисипи. Окна болот на горизонте поблескивали под луной как серебряные монетки, сверкавшие сквозь заросли черных деревьев или запутавшиеся в изгороди из рельсов, тянувшейся на много миль. В воздухе пахло сырым мхом и тухлой рыбой. Запах был тяжелым, как мокрое полотенце, но уж лучше такой, чем тот, что распространяется от клеток с животными к полудню, когда солнце бьет в брезентовую крышу фургонов, притулившихся в редкой тени. Ночные переезды удобнее. Тревин до минуты рассчитал расстояния. Скоро они проедут Рокси, затем почти подряд Гамбург, Макнейр и Гарристон. В Файетте есть симпатичная забегаловка, где можно позавтракать, но для этого пришлось бы свернуть с трассы, а стоит чуть задержаться, и они попадут в самую гущу утренних пробок под Виксбургом. Нет уж, надо ехать, ехать до следующего городка, который, может быть, спасет их шоу.

Он потянулся через сиденье к мешку с продуктами, лежавшему между ним и Каприс. Она спала, приткнувшись младенческой светлой головкой к двери. Крошечные ручки сжимали открытую на коленях «Одиссею» на древнегреческом. Если бы не спала, глянула бы на карту и с точностью до минуты сказала, сколько осталось ехать до Майерсвиля на той же скорости и сколько — с точностью до унции — дизеля осталось у них в баке. И взглядом пришпилила бы его к стене. «Почему бы тебе самому не сообразить?» — так и спрашивают глаза маленькой девочки. Он подумал, не припрятать ли телефонный справочник, который она подкладывает под себя, чтобы смотреть в окно. Будет тогда знать. Может, она и выглядит как двухлетняя, но на самом-то деле ей двенадцать, а душа у нее — сорокалетнего налогового инспектора.

На дне мешка, под пустой коробкой из-под пончиков, нашлась вяленая говядина. Перец почти забивал вкус, а о слабом металлическом привкусе, пробивавшемся сквозь него, лучше не думать. Кто знает, что это за мясо. Маловероятно, что где-то еще остались на забой коровы оригинального типа, или О-коровы.

За длинным изгибом дороги из мрака выплыл знак ограничения скорости в пределах города. Тревин притормозил и поехал медленнее. Полиция Рокси пользовалась недоброй славой за искусные ловушки для нарушителей, а денег, чтобы откупиться, у него не хватит. В зеркале заднего вида показались подтянувшиеся ближе машины — второй фургон и легковушка с командой подсобных рабочих мастера Харди.

На пустом перекрестке Рокси мигал желтым светофор, а под редкими фонарями виднелись ряды запертых наглухо магазинов. Четыре квартала по центру города, еще миля мимо обветшалых домов и выстроившихся вдоль дороги трейлеров, мимо дворов, где в лунном свете мелькали сломанные стиральные машины и кипы угольных брикетов. Из-за решетчатой изгороди машину Тревина облаяли. Он притормозил, чтобы поглядеть, кто это. Профессиональное любопытство. В свете фонаря над крыльцом животное напоминало О-пса, оригинальную форму, причем старую, судя по неуклюжим движениям. Таких уже немного осталось. После появления мутагена… Тревин задумался, как хозяин, который держит О-собаку во дворе, ладит с соседями — не завидуют ли ему.

Младенческий голосок возгласил:

— Если в Майерсвиле мы не наберем двух тысяч шестисот долларов, придется продавать фургон, папа.

— Никогда не называй меня папой, слышишь! — Он молча проехал длинный изгиб. На двухполосных шоссе часто нет обочины, так что отвлекаться на повороте небезопасно. — Я думал, ты спишь. И между прочим, хватит и тысячи.

Каприс закрыла книгу. В темноте кабины Тревин не видел ее глаз, но знал, что они холодны, как голубой арктический лед. Она сказала:

— На дизельное топливо тысячи, конечно, хватит, но мы уже сколько недель не платили по счетам. Подсобники не потерпят новой задержки жалованья, после того, что ты им наобещал в Галфпорте. Квартальный налог просрочен, а федералов, в отличие от прочих кредиторов, не уговоришь потерпеть пару месяцев. Корма для животных хватит дней на десять, но тигрозели и крокомыши нужно свежее мясо, они без него подохнут. В две шестьсот мы уложимся, но только-только.

Тревин ощерился. Он уже много лет не умилялся младенческому голоску и детской картавости, а смысл ее слов почти всегда состоял в критике или сарказме. Жить рядом с ней — все равно что постоянно держать при полной неуверенности в себе адвоката ростом с бутылку.

— Стало быть, нам надо налопатить… — он наморщил лоб, — две тысячи шестьсот разделить на четыре с половиной…

— Пятьсот семьдесят восемь. И у тебя еще останется лишний доллар на чашку кофе, — подсказала Каприс. — Столько мы не набирали с прошлой осенней ярмарки, но и тогда заработали только на том, что в Натчезе раньше времени закрылся праздник пивоваров. Хвала Всевышнему за Луизиану с ее антиалкогольным законодательством! Нам пора признать, что шоу прогорело, избавиться от инвентаря, продать оборудование и расплатиться с работниками.

Она повернула к себе лампочку, укрепленную на гибком штативе на приборной доске, и снова открыла книгу.

— Если мы продержимся до Роздэйла… — Он помнил визит в Роздэйл семилетней давности. Городок тогда зазывал их. Присылал письма и е-мэйлы. Выслали в Новый Орлеан комитет встречающих, включив в него красавицу брюнетку, которая за обедом ущипнула его под столом.

— Не продержимся, — отрезала Каприс.

Тревин вспомнил, как приятно было ощутить на бедре ее горячую руку. Он тогда чуть не подскочил на стуле, покраснев до ушей.

— Народ соберется на соевый фестиваль. Все из сои. Соевый пирог, соевое пиво, соевое мороженое… — Он хихикнул. — Надо почиститься. Я еще проедусь по главной улице с соевой королевой Роздэйла!

— Мы покойники. Пощупай свой пульс, — посоветовала она, не отрываясь от книги.

И соевая королева в Роздэйле тоже была приветлива и полна благодарности за то, что они привезли в город зверинец. Он задумался, не уехала ли она из города. Надо будет ее поискать.

— Да, если доживем до соевого фестиваля, то отменно заработаем. Я перекрашу фургоны. Одно хорошее представление, и мы снова на плаву. Народ любит, когда мы въезжаем в город с музыкой. Лучшее в мире шоу невиданных зверей! Помнишь, как о нас написали в «Ньюсуик»? Господи, вот это был день!

Он снова выглянул в окно. Луна уже коснулась горизонта и мчалась за ними, огромная, как надувной мяч, как начищенный до блеска поднос, катившийся вместе с ними сквозь ночь вниз по Миссисипи. Река лежала в двадцати милях западнее. Но и здесь ощущался запах речной дельты. Она еще сомневается, что они сделают большой сбор! «Я ей покажу, — думал он. — Сотру с младенческого личика эту презрительную усмешку. Я ей покажу — в Майерсвиле, а потом в Роздэйле. Деньги на столе не поместятся. Мешками будем грести. Она еще увидит». Он с ухмылкой вытянул еще один кусок говядины и сжевал, уже не замечая вкуса.

Тревин привел свой караван в Майерсвиль к половине одиннадцатого. Въезжая в город, он искал глазами афиши и плакаты. Коробку с ними он выслал заранее, за две недели, и если парень, которого он нанял, сделал свою работу, они должны висеть на каждом углу, но он увидел всего одну афишу, да и то разорванную чуть ли не пополам. Было несколько баннеров, приветствующих софтбольные команды, прибывшие на региональный весенний турнир, и отели украсились вывесками: «Мест нет». Значит, толпа собралась. Он включил музыку, и она хлынула из колонки на крыше фургона. «Зоопарк в городе! Приходите посмотреть на зверей!» Но, кроме пары бездельников, сидевших перед парикмахерской и проводивших их холодными взглядами, никто, похоже, и не заметил их прибытия.

— Не могут же они играть в мяч сутки напролет, а, Каприс? Нужно же им чем-то заняться в перерывах между матчами.

Она хмыкнула. Рядом с ней на сиденье стоял открытый лэптоп, и она загоняла в гроссбух счета и расписки.

Ярмарочная площадь располагалась на северном краю городка, рядом со стадионом. Смотритель стоянки встретил их в воротах и взобрался на приступку, чтобы дотянуться до окна кабины.

— Плата за место — сто долларов, — донеслось из-под широких полей соломенной шляпы, которая, если судить по ее виду, совершила немало кругосветных путешествий.

Тревин побарабанил пальцами по баранке, но сохранил спокойствие.

— Мы внесли плату вперед.

Смотритель пожал плечами:

— Сто долларов, или ищите себе другое место.

Каприс через колени Тревина подтянулась к окну и спросила, старательно подражая мужскому голосу:

— Чек выписывать на Майерсвильскую городскую стоянку или на округ Иссаквена?

Опешивший смотритель поднял голову так резко, что она не успела пригнуться. Его старое лицо было таким же пыльным, как и шляпа.

— Наличные. Чеков не принимаем.

— Так я и думала, — сказала она Тревину, отодвигаясь от окна. — Дай ему двадцатку. И потребуй, чтобы обеспечил переносный туалет и электричество. Мы их заказывали.

Тревин швырнул смотрителю бумажку, и тот поймал ее на лету, спрыгивая с подножки.

— Эй, мистер, — спросил он, — сколько лет вашей малышке?

— Миллион десять, засранец, — буркнул Тревин, отпуская сцепление громоздкой машины. — Я тебе говорил не показываться никому на глаза! Наживем беду, если местные узнают, что у нас за бухгалтера мутант. Существует, знаешь ли, трудовое законодательство. И вообще, зачем ты велела мне дать ему деньги? На них можно было купить мяса дня на два.

Каприс, встав на колени, выглядывала в окно.

— Он сторож, а со сторожами лучше не ссориться. Эге, они здесь расчистили местность. В прошлый раз, когда мы здесь были, между стоянкой и рекой росли деревья.

Тревин налег на баранку. На малой скорости машина с трудом слушалась руля.

— Кому нужны кусты и деревья рядом с местом, где играют в софтбол? Один неудачный бросок, и мяч навсегда пропадает в зарослях…

За ярмарочным полем начиналась насыпная дамба — до самой Миссисипи, лежавшей в ста ярдах широкой грязной равниной, размеченной полосами грязно-серой пены, тающей под утренним солнцем. Вверх по течению, так далеко, что не слышно было тарахтения двигателя, ползла баржа. Тревин с одобрением отметил протянувшуюся на сколько видел глаз десятифутовую решетчатую загородку между собой и рекой. Кто знает, какие твари выползают оттуда по ночам?

Как всегда, почти целый день ушел на то, чтобы устроиться на новом месте. Клетки в восемь футов высотой с крупными животными, вонявшие горячим мехом и немытыми поддонами, первыми достали из полутрейлеров. Сонная, полумертвая на вид тигрозель — длинноногое копытное, на плечах которой при почти полном отсутствии шеи торчала внушительная саблезубая морда, едва приоткрыла глаза, когда ее клетку опускали на вязкую землю, и тихонько загуркала. Тревин проверил поилку.

— Сразу завесьте ее брезентом, — приказал он мастеру Харперу — крупному брюзгливому мужчине, носившему наизнанку старую футболку с рок-концерта. — В этом трейлере жара градусов сто двадцать, — добавил Тревин.

Любовно поглядывая на тигрозель, он вспоминал, как купил ее на иллинойской ферме. Она — один из первых родившихся в Америке мутантов. Это было еще до того, как мутаген распознали и дали ему название. Еще до того, как он превратился в эпидемию. Сестричка тигрозели была почти такой же необыкновенной — толстые ноги, чешуйчатая шкура и длинная, узкая голова гончей, — но фермер прирезал ее прежде, чем подоспел Тревин. Их мать, обыкновеннейшая корова, жевала жвачку, со смутным недоумением глядя на своих деток.

— Что за чертовщина с моей коровой? — все повторял тот фермер, пока они торговались. Когда Тревин ему заплатил, он спросил: — Позвонить вам, если родится еще что-нибудь чудное?

Тревин почуял прибыль. Он брал по двадцать долларов с посетителя и получал по десять тысяч в неделю в июне и в июле, показывая тигрозель в кузове своего пикапа. «Может, — думал он, — я и не семи пядей во лбу, но зато умею делать деньги». К концу того лета родился «Экзотический разъездной зверинец доктора Тревина». В тот год Каприс ездила рядом с ним в детском креслице. Ее мама умерла при родах. В августе они ехали на север, из Сенотобии к Мемфису, и тогда одиннадцатимесячная Каприс сказала свои первые слова: «Разве здесь разрешена скорость восемьдесят в час?» Уже тогда в ее голоске звучала злая ирония. Тревин чуть не перевернул фургон.

Крокомышь, когда ее вынимали, рычала и грызла прутья решетки, колотясь мохнатым рылом о металл. Налегая двухсотфунтовой тушей на дверцу, она едва не вывернула клетку из рук подсобных рабочих.

— Берегите руки! — рявкнул на подчиненных Харпер. — Не то, если захотите написать мамочке, будете привязывать карандаш к культе!

Следом выгрузили остальных животных: ежеящерицу, деформированную лягушку-быка, постоянно менявшую цвета своей влажной бородавчатой кожи, гуся-единорога величиной с дикую индейку, расхаживавшего на четырех тонких ногах, горстями разбрасывая мохнатые перья, растущие под блестящим перламутровым рогом, и всех остальных малышей-мутантов — неузнаваемое потомство кошек, белок, лошадей, обезьян, тюленей и других животных, собранных Тревином для своего зверинца. Большие и маленькие клетки, аквариумы, террариумы, маленькие загоны, птичьи клетки, шесты с привязью — все, что нужно для выставки.

К закату устроили и накормили последнее животное. Над крышами трейлеров развевались цирковые флаги. На столбах развесили громкоговорители.

Сторож побродил среди клеток, глубоко засунув руки в карманы. Он держался свободно и дружелюбно, будто и не он поутру нагрел их на двадцатку.

— Если вы здесь останетесь на ночь, лучше после заката сидите по фургонам.

— Это еще почему? — подозрительно спросил Тревин.

Сторож мотнул головой в сторону реки, ставшей под закатным небом красной, как струя крови.

— Пару дней назад вода высоко поднималась, выше изгороди. Дамба выдержала, но какой-нибудь зубастый мутоид мог плюхнуться на нашу сторону. До того дошло, что наступишь в лужу — и того гляди, кто-нибудь откусит от тебя кусман. Добровольцы из гражданской обороны каждый день обходят берега, выискивают самых неуживчивых тварей, но старушка Миссисипи — большая река. Ружье-то у вас есть?

Тревин пожал плечами:

— Бейсбольная бита. Может, нам повезет пополнить коллекцию. На турнир по софтболу большая толпа соберется?

— Двадцать две команды. Мы установили запасные скамьи для зрителей.

Тревин кивнул. Если запустить музыку с раннего утра, можно приманить зрителей, дожидающихся начала игры. Что может быть лучше небольшого развлечения по утренней прохладе?

Через пару минут сторож удалился. Тревин с удовольствием смотрел, как он уходит. У него сложилось впечатление, что старик высматривает, что бы стянуть.

После ужина Каприс забралась на верхнюю полку. С ее короткими ножками это было трудное предприятие. Тревин скинул с себя одеяло. В десять вечера температура все еще была за девяносто и ни намека на ветерок. Большая часть животных угомонилась. Только тигрозель все ворковала в своей клетке, испуская нежные мелодичные звуки, совсем не соответствующие ее свирепой наружности.

— Завтра на глаза не лезь, серьезно предупреждаю, — сказал Тревин, выключив свет. — Нечего народ распугивать.

Каприс громко фыркнула:

— Довольно забавно, что мне нельзя показываться на глаза в зверинце мутантов. Мне надоело скрываться, как какой-нибудь воровке. Еще пятьдесят лет, и таких, как ты, вообще не останется. Мог бы уже и смириться с неизбежностью. Я — это будущее.

Тревин заложил руки за голову и уставился вверх, на ее полку. Сквозь жалюзи на окне он слышал, как плещется Миссисипи. Вдали послышался крик зверя — нечто среднее между свистом и приступом кашля. Он попробовал вообразить, какое животное может издавать подобные звуки. Наконец он отозвался:

— Никому не нравятся люди-мутанты, по крайней мере те, что похожи на людей.

— А почему? — спросила она, и в голосе ее на этот раз не было сарказма. — Я вовсе не плохая, если со мной познакомиться. Мы могли бы поговорить о книгах или о философии. У меня есть разум — не только тело.

Зверь в темноте кричал снова и снова. Последний крик оборвался на середине. Кончину крикуна обозначил шум тяжелых ударов и плеск воды.

— Наверно, им грустно тебя видеть, Каприс.

— И тебе от меня грустно?

В темной кабине казалось, что говорит обычная двухлетка. Ему вспомнилось время, когда она действительно была маленькой, когда он еще считал ее нормальным ребенком, не зная, что она никогда не «вырастет», что анализ ДНК покажет, что она не человек. Когда она еще не разговаривала с ним свысока и не заставляла его чувствовать себя дураком под взглядом своих голубых кукольных глаз.

Когда он не запрещал ей называть его папой. Тогда ему казалось, что она немного похожа на свою мать. Он все еще видел след этого сходства, когда Каприс причесывала волосы или засыпала, дыша приоткрытым ртом, точно как ее мать. При мысли о тех временах у него перехватило горло.

— Нет, Каприс. Мне от тебя не грустно.

Через несколько часов, когда Каприс давно уснула, Тревин задремал и увидел сон, в котором его заворачивали в горячую простыню в турецкой бане. Отбросив простыню, он увидел вокруг себя толпу кредиторов, требовавших возврата долгов, — и никто из них не был человеком.

Тревин встал до рассвета, чтобы накормить животных. Едва ли не главное в содержании зоопарка — это выяснить, какое животное что ест. То, что родители были, скажем, лошадьми О-формы, вовсе не значит, что подойдет сено. Каприс вела для него подробное досье: вес животного, сколько корма оно съедает в день, какие витаминные добавки оказывают наилучшее действие. Такова проза жизни хозяина зверинца.

Он вывалил ведро кукурузы в кормушку свиногорба. Тот хрюкнул и выбрался из своей конуры, не похожий ни на свинью, ни на какое другое известное Тревину животное. Глаза-блюдца с благодарностью взглянули на хозяина, прежде чем зверь зарылся мордой в кормушку.

Он шел вдоль рядов. Мучные черви в одну клетку, крупа в другую. Кости от мясника. Собачий корм. Тухлая рыба. Гнилые овощи. Ячмень. Тигрозель попробовала кусок вырезки, который он бросил в клетку, облизнула мясо мягким язычком, так похожим на кошачий, и, деликатно откусив кусочек, довольно заворковала.

В конце ряда, обращенном к реке, две клетки оказались выбиты с подставок и смяты в лепешку. Черная кровь и куски мяса налипли на погнутые прутья, а животные, содержавшиеся в клетках — слепые создания с кожистыми крыльями, — пропали. Тревин вздохнул и обошел клетки, присматриваясь к земле. На влажном участке почвы отпечаталась перепончатая лапа — фут в поперечнике и четыре глубоких следа когтей. Пара не столь четких отпечатков нашлась ближе к реке. Тревин пощупал пальцем след, яму в полдюйма глубиной. Земля была влажной, но твердой. Понадобилось солидное усилие, чтобы вдавить в нее на полдюйма палец. Он подивился весу зверя и мысленно отметил, что на следующую ночь надо убрать клетки с мелкими животными в фургоны. Тревин опять вздохнул.

К восьми часам поле для софтбола было полно народа. Игроки разминались за ограждением. Как из-под земли вырастали палатки для игроков и киоски. Тревин улыбнулся и включил музыку. Над фургонами поднялся баннер: «ЭКЗОТИЧЕСКИЙ ЗВЕРИНЕЦ ДОКТОРА ТРЕВИНА! ЧУДЕСА ПРИРОДЫ! ПОУЧИТЕЛЬНО! УВЛЕКАТЕЛЬНО!» К полудню набралось пятнадцать платных посетителей.

Оставив Харди стеречь кассу, Тревин нагрузил коробку рекламой, повесил на ремень пистолет-степлер и зашагал по стадиону, раздавая листовки. Жарко было как в парной, и на всем поле только игроки не прятались под навесами или зонтами. Несколько человек угощали его пивом — раз он выпил, — но листовки, сморщившиеся от сырости, тотчас исчезали под скамьями и холодильниками.

— В первый день турнира у нас особые скидки, — говорил он. — Два бакса за одного, или три за вас и вашего друга. — Рубаха у него прилипла к спине. — И после заката, когда станет прохладней, еще будет открыто. Такое зрелище, люди, пропустить никак нельзя.

Особа лет двадцати с покрасневшими на жаре щеками и связанными в хвост светлыми волосами огрызнулась:

— Я еще платить буду за напоминание, чтоб его! — Она смяла листок и уронила на землю.

Один из ее приятелей, сидевший на земле, зажав пиво между коленей, вмешался:

— Оставь его в покое, Дорис. Человек пытается заработать на жизнь.

Тревин сказал:

— О нас писали в «Ньюсуик». Может, вы читали?

— Может, попозже и заглянем, дружище, — откликнулся игрок с площадки.

Дорис щелкнула крышкой пивной банки.

— Может, если к вечеру снег пойдет.

— Может, и пойдет, — в тон ей ответил Тревин и направился в сторону городка по ту сторону ноля.

Солнце кололо кожу на голове огненными иголками. Через сто ярдов он уже горько жалел, что не надел шляпу, но возвращаться за ней было поздно.

Он прикрепил плакат к первому лопавшемуся телефонному столбу.

— Вот так! Немножко рекламы, и мы будем грести монету лопатами.

Он говорил сам с собой. Мостовая мерцала в белом знойном мареве, а он переходил от столба к столбу, мимо хозяйственного магазина, мимо винного, мимо баптистской церкви — надпись на шатре — «СТРАДАЮТ ДЕТИ», мимо бассейна и магазина автотоваров. Он заходил в каждую лавку и просил хозяина повесить его афишу. За главной улицей в несколько рядов стояли многоквартирные дома. Тревин прошел по одной улочке и вернулся обратно по следующей, пришпиливая афиши и с одобрением поглядывая на оконные решетки.

— Осторожность никогда не повредит, — приговаривал он.

Голова кружилась от жары. Пиво, похоже, испарялось из всех пор сразу, и тело стало липким. Солнце било его в спину. Волшебное число — пятьсот семьдесят восемь, думал он. Оно повторялось, как строчка песни. Пусть будет шестьсот для ровного счета. Пусть шестьсот человек к нам в зверинец придут, к нам придут, к нам придут…

Когда он наконец вернулся, солнце уже спускалось к горизонту. Тревин едва волочил ноги, зато все афиши разошлись.

Настал вечер. Тревин ждал у кассы в наряде директора зоопарка: красный мундир с широкими золотыми эполетами. Коробочка с разменной монетой открылась с веселым звоном, рулон билетов был на месте. Цирковая музыка негромко лилась из колонок, в темноте над рекой мигали светляки. «Забавно, — подумал он, — почему это мутаген поражает только крупных позвоночных и не действует на млекопитающих вроде мышей, на мелких ящериц, рыб, насекомых и растения? А впрочем, куда еще мутировать жуку? Они и всегда выглядели как пришельцы». Он хихикнул про себя, в ушах еще отдавалась маршевая песенка, под которую он расхаживал по городу: шестьсот человек, приходите к нам, приходите к нам…

Тревин провожал взглядом каждую проезжавшую по шоссе машину, ждал, что она затормозит и свернет к зверинцу.

С заката до полуночи входные билеты купили двадцать посетителей — большей частью игроки, обнаружившие, что в Майерсвиле нет никакой ночной жизни. Небо затянули тучи, в их глубине, похожей на клубки серой блестящей шерсти, сверкали молнии.

Тревин крутил рулон билетов на стержне: туда-обратно. Мимо прошаркала на выход пожилая пара: фермеры, комбинезоны измазаны жирной почвой Миссисипи.

Странные у вас тут звери, мистер, — сказал старик. Его жена кивнула. — Только мы таких же странных навидались за последние годы на собственном поле. Я уж стал забывать, как выглядят нормальные О-формы.

— Слишком близко к реке, — сказала жена. — Вон он, наш дом. — Она указала на маленькую ферму под одиноким фонарем, прямо за площадкой для игр.

Тревин задумался, часто ли ей приходится откидывать залетевшие мячи со своего крыльца.

Тоненькая пачка банкнот в денежном ящике зашелестела под пальцами Тревина.

«Казалось бы, деньги должны дождем сыпаться, — рассуждал он. — Мы бы должны купаться в деньгах». Старая пара стояла рядом, поглядывая на клетки. Они напомнили Тревину его собственных родителей — не видом, а тем лее стойким терпением. Они никуда не торопились.

Причин заводить с ними разговор не было, но и другого дела не нашлось.

— Я был здесь несколько лет назад, — обратился он к фермерам. — Отлично заработал. Что случилось?

Жена взяла мужа за руку.

— Город умирает, мистер. Умирает снизу вверх. С прошлой осени закрыты все начальные школы. В них некому учиться. Если хотите увидеть настоящий зверинец, посетите иссакенскую окружную детскую больницу. Наказание родителям. Хотя не так уж многие решаются заводить детей.

— Или как их там теперь называть, — вставил старик. — Ваш зоопарк наводит на грустные мысли.

— Хотя, как я слышала, у вас есть кое-что особенное, — с хитринкой заметила женщина.

— Вы видели крокомышь? — встрепенулся Тревин. — С ней связана целая история. И еще тигрозель. Ее вы посмотрели?

— Посмотрели, — разочарованно протянула она.

Старики забрались в свой пикап, и он после дюжины скрежещущих рывков стартера ожил, задребезжал прочь.

— Я нашла в Виксбурге покупателя на фургон, — сказала Каприс.

Тревин развернулся как ужаленный. Она стояла в тени билетной кассы, зажав под мышкой ноутбук.

— Я тебе говорил: не лезь на глаза!

— А кто меня увидит? Тебе не заманить посетителей даже на скидку. — Она обвела взглядом пустую площадку. — Нам даже не придется его доставлять. Он на следующей неделе будет здесь по другому делу. Я все проведу через Интернет: и продажу оформлю, и деньги получу.

Фермерский пикап с единственным работающим стоп-сигналом, проехав не больше двухсот ярдов, свернул с шоссе на проселок, ведущий к их дому.

— А с животными что будем делать? — Тревин чуть не плакал.

— Безобидных выпустим. Опасных убьем.

Тревин вытер глаза. Она притопнула ногой.

— Послушай, сейчас не время сентиментальничать! Зоопарк прогорел. Так или иначе, ты очень скоро все потеряешь. Если уж ты так упрям, продай пока фургон, и продержимся еще несколько недель. Может, даже целый сезон, если будем экономить.

Тревин отвел глаза. Светлячки все мигали над рекой.

— Мне надо на что-то решаться, — тяжело проговорил он.

Она открыла ноутбук.

— Я уже решила. Вот что поместится в один фургон. Я уже расплатилась с Харди и его рабочими чеками с отстроченным платежом.

— А оборудование, клетки?

— Свалка отсюда к северу.

Не послышалась ли ему нотка торжества в ее голосе? Тревин взял ноутбук. Она уронила руки, вздернула подбородок, не сводя с него глаз. Огни зоопарка бросали длинные тени на ее лицо. «Пнуть бы ее», — подумал он, и секунду от этой мысли у него дрожали колени.

Ом сунул ноутбук себе под мышку.

— Иди спать.

Каприс открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала и крепко сжала губы. Отвернулась и ушла.

Она уже давно скрылась в кабине, а Тревин все сидел на табуретке, уткнув подбородок в ладони, и смотрел, как кружит под фонарями мошкара. Тигрозель присела на задние лапы, настороженно уставившись в сторону реки. Тревину вспомнилась попавшаяся однажды на глаза жутковатая карикатура. Пара старых уродов сидит на телеге, полной трупов. Тот, что держит поводья, говорит другому: «Знаешь, ведь как только чума кончится, мы останемся без работы».

Тигрозель привстала, вытянувшись всем телом к реке. Нервно обошла клетку по кругу, но смотрела все время в темноту. Тревин напрягся. Что она там видит? Долгую минуту картина не менялась: насекомые вьются вокруг тихо гудящих светильников над клетками, металл блестит в темноте, тигрозель ходит по клетке, под рукой у Тревина полированное дерево кассового прилавка, а за всем этим ядовито бормочет Миссисипи.

За клетками со стороны реки от ночной темноты отделился клок мрака. Тревин моргнул, зачарованный до неподвижности. Волосы у него на затылке зашевелились. Короткорукое существо ростом выше человеческого оглядело зверинец, потом по-медвежьи упало на четыре лапы. Только шкура у него влажно блестела, как у саламандры. Треугольная морда опустилась к земле, шевельнулась над сырой грязью, словно ловя след. Добравшись до первой клетки с маленькой змеелаской, речной зверь поднялся на дыбы, ухватив клетку перепончатыми передними лапами. В мгновение ока клетка превратилась в нечто неузнаваемое, а змееласки как не бывало.

— Эй! — завопил Тревин, стряхнув оцепенение.

Тварь взглянула на него. Выхватив из-под прилавка бейсбольную биту, Тревин шагнул вперед. Тварь отвернулась, занявшись следующей клеткой. Кровь бросилась Тревину в лицо.

— Ну нет, черт тебя побери!

Он уже бежал, вскинув биту над головой.

— Прочь! Убирайся! — Бита шмякнула тварь по мясистому плечу.

Тварь взвизгнула.

Тревин отшатнулся, и выронил биту, чтобы заткнуть уши. Новый вопль, громкий, как свисток локомотива. На дюжину ударов сердца зверь застыл над ним, подняв лапы, потом, как будто забыв о его присутствии, перешел к следующей клетке, одним рывком выломав решетку.

У Тревина еще звенело в ушах, но он подхватил упавшую биту и снова замахнулся. Зверь оскалил зубы — десятки блестящих иголок на треугольных челюстях. Тревин ткнул зверя в бок. Тог согнулся, выказав поразительную гибкость, распялил пасть и оглушительно рявкнул. Тревин, опять замахнулся… промах. Чудовище зацепило его за ногу, порвав штаны на бедре. Тревин чудом устоял.

Зверь неуклюже отступал, пятился вниз по склону к изгороди перед дамбой. Тревин опять взмахнул битой. Мимо! Тварь завыла и попыталась обойти его сбоку. Тревин метнулся в сторону, остерегаясь поскользнуться на глине. Стоит упасть, и… Тварь ринулась на него, разинув пасть, но тут же отскочила от поднятой биты, как пес, который угрожает, но побаивается кусить. Тревин, рывками втягивая воздух, тыкал в него концом биты. За спиной послышалась полицейская сирена, взревел мотор, но он не решился оглянуться. Он теснил тварь, держа биту наготове.

Зверь долго уворачивался, прежде чем его удалось прижать к изгороди. Тут кошмарное создание остановилось и, выгнув спину, стало подниматься. И тогда Тревин, перехватив биту двумя руками, рубанул его по голове. Через рукоять биты он почувствовал, как хрустнул череп, и тварь содрогающимся студнем плюхнулась в грязь.

Тревин еще секунду постоял, чувствуя, как колотится сердце, и сел рядом.

Над ним, под огнями зверинца, перекликались люди. Игроки? Или горожане? Мигалка полицейской машины переключалась с синего на красный, три-четыре легковушки остановились у фургонов с включенными фарами. Очевидно, им было его не разглядеть, но у Тревина уже не осталось сил кричать. Наплевав на грязь, он откинулся на землю. Мертвый зверь пах кровью и речной тиной. Тревин тронул его ногой. Он уже готов был пожалеть, что убил тварь. Если бы удалось ее поймать, какое было бы украшение коллекции! Понемногу тяжелые удары в груди стихали. Грязь была мягкой и теплой. Тучи над головой немного разошлись, выпустив полную луну.

В зверинце переговаривались. Тревин вытянул шею, посмотрел. Люди шарили вокруг лучами фонариков. Спускались к нему. Тревин вздохнул. Все равно зоопарк он не спас. Настанет завтра, и один фургон придется оставить. Еще пара месяцев, и он потеряет все: второй фургон, животных. Особенно жалко ему будет тигрозель. Не въезжать ему больше в город под музыку, с развевающимися флагами, и никто больше не станет выстраиваться в очередь к его зверинцу. Не понадобится больше мундир с роскошными золотыми эполетами. «Ньюсуик» никогда больше не возьмет у него интервью. Все пропало. Лучше бы ему утонуть в грязи, пропасть, чем смотреть, как рушится жизнь.

Он сел, чтобы они не приняли его за мертвого; помахал рукой, когда первый луч фонаря отыскал его. С куртки капала грязная жижа. Первым подоспел полицейский.

— Боже всемогущий, какой здоровенный! — Коп направил луч на речного зверя.

— Говорил я, что от изгороди проку не будет, — сказал второй.

Все, кроме полицейских, держались поодаль. Первый коп перевернул труп. Лежа на спине с протянутыми по бокам короткими передними лапами, он вовсе не выглядел таким уж большим и грозным. Подтянулись еще люди: незнакомые горожане, пожилая пара с фермы за стадионом и наконец Каприс, с трудом удерживавшая в руках слишком большой для нее фонарь.

Первый полицейский встал на колени рядом с трупом, сдвинул шляпу на затылок и сказал так тихо, что услышать его мог только напарник:

— Эй, да вроде это мальчишка Андерсонов? Они уверяли, что с ним справляются.

— Он был вдвое меньше, но, сдается, ты прав. — Второй коп набросил куртку на морду твари, встал и долго рассматривал труп. — Не говори им ничего, ладно? Мэгги Андерсон моей жене двоюродная сестра.

— Не на что здесь смотреть, люди, — заявил громко первый. — С этим покончено. Все могут расходиться по домам.

Но толпа уже не интересовалась ими. Лучи фонариков обратились на Каприс.

— Это же маленькая девочка! — сказал кто-то, и люди придвинулись ближе.

Каприс направила свой фонарь в лицо горожанину, потом другому, третьему. И вдруг отчаянно бросилась к Тревину, спрятала лицо у него на груди.

— Что будем делать? — прошептала она.

— Тихо. Подыгрывай.

Тревин погладил ее по затылку и встал. Острая боль в ляжке — он что-то растянул. Мир был полон ярких огней, а закрыть глаза он не мог. Он прищурился против света.

— Это ваша девочка, мистер? — спросил кто-то.

Тревин прижал ее к себе. Маленькие ручки вцепились в край его мундира.

— Я десять лет не видел ребенка, — сказал другой голос.

Фонари сдвинулись ближе. Жена старого фермера шагнула в круг с просветлевшим лицом.

— Можно мне взять твою малышку на руки, сынок? Можно ее подержать? — Она протянула дрожащие руки.

— Я дам вам пятьдесят баксов, если позволите подержать ее на руках, — сказал кто-то из-за стены огней.

Тревин медленно повернулся в кругу фонарей и снова увидел перед собой лицо старухи. Перед его глазами возникла картина, сперва смутная, но проявляющаяся с каждой секундой. Оставшийся фургон, трейлер с комнатой, оформленной как детская. Обои с Винни-Пухом, как в яслях.

Колыбелька! Такая штуковина, которая крутится с музыкой — как ее там? — мобиль! Маленькое кресло-качалка. Детские песенки. И они ездят из города в город. А на баннерах написано: «ПОСЛЕДНЯЯ МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА О-ФОРМЫ», и они будут платить, еще как будут, и выстраиваться в очереди! Деньги посыплются дождем!

Тревин оторвал от себя вцепившуюся в его мундир Каприс.

— Все хорошо, милая. Тетя хорошая, она просто возьмет тебя на ручки. Я здесь.

Каприс смотрела на него с нескрываемым отчаянием. Может, и она уже видела трейлер с детской? И баннеры, и бесконечные очереди в маленьких городках?

Старая женщина приняла Каприс на руки, как драгоценную вазу.

— Все хорошо, маленькая. Все хорошо. — Она обернулась к Тревину. По ее щекам катились слезы. — Я всегда мечтала вот о такой внучке! Она у вас еще не говорит? Я целую вечность не слышала детского голоса. Она не говорит?

— Ну, Каприс, милая, скажи что-нибудь доброй тете.

Каприс поймала его взгляд. Даже в свете фонарей он видел ледяную голубизну ее глаз. Сколько ночей подряд, гоня по трассе, он слышал ее язвительный голос. «Продолжать нерентабельно, — говорил этот голосок двухлетки. — Пора признать неизбежное».

Она смотрела на него, губы у нее дрожали. Она подтянула кулачок к лицу. Все замерли. Тревин не слышал даже дыхания.

Каприс засунула в рот большой палец.

— Папа, — проговорила она с пальцем во рту. — Страшно, папа!

Тревин вздрогнул и вымученно улыбнулся:

— Ты моя умница.

— Папа, страшно!

На холме скулила тигрозель, а внизу, за дамбой, почти невидимая в свете фар, журчала и всхлипывала Миссисипи.

 

Долгий путь домой

Мариза прижималась спиной к двери, не позволяя открыть ее.

— Еще несколько минут — и они совершат скачок! — сказала она. — Тогда вы сможете отправляться домой!

— Война началась, — ответила Жаклин, инженер по телеметрии. Ее лицо раскраснелось, в глазах светился ужас. — Дело не во мне. Миссия состоялась… Они совершили скачок уже четыре часа назад!

Мариза проглотила комок в горле. Если Жаклин набросится на нее, Мариза едва ли с ней справится. Жаклин превосходила ее по весу на добрых тридцать фунтов. И никакие силы безопасности уже не примчатся на помощь.

— Жаклин, — сказала она, — мы уже зашли так далеко…

Инженер по телеметрии занесла кулак… Мариза напряглась, но не двинулась с места. Руки, стиснутые за спиной, дрожали. Какое-то время Жаклин продолжала потрясать кулаком в воздухе… Из-за ее спины за всем происходившим наблюдали остатки персонала Центра Управления Миссией. Большая часть пультов пустовала. На лицах оставшихся инженеров ничего не возможно было прочесть. Они слишком вымотались, чтобы что-то предпринимать, однако Мариза понимала: им хотелось смыться отсюда ничуть не меньше, чем Жаклин.

А та вдруг разжала кулак, уронила руку и закрыла глаза.

— Какая, собственно, разница… — прошептала она.

Мариза перевела дух.

— Настает величайший момент в истории человечества, — проговорила она. — И мы — его участники. Мы все равно ничего не можем сделать там. — Она кивнула на закрытую дверь у себя за спиной. — Мы не можем отменить происходящее, но можем стать свидетелями. Еще есть надежда!

Несколько мониторов показывали карту Соединенных Штатов Америки. И отдельно, в уголке, — Флориду. На обеих картах выделялись ярко-желтые участки. Пометка внизу гласила, что желтым обозначались территории, с которыми потеряна связь. И этот цвет охватывал крупнейшие города по всей стране и большую часть побережий — весь юг Тихоокеанского и север Атлантического. Что касается Флориды, лучистые желтые «солнышки» отмечали Майами и Джексонвилль… и вот, прямо на глазах у Маризы, такой же значок возник на месте Тампы.

Она подняла глаза к потолку ЦУМа с его полудюжиной окон верхнего света. Она знала: потолок в любой миг мог исчезнуть, раствориться в безумном свете. Собственно, Мариза ждала, что так оно и произойдет, причем уже давно, — и все-таки оставалась на рабочем месте, у своего пульта, записывая приходившие с четырехчасовым опозданием сигналы. Их подавал корабль «Пришествие», стремительно уносившийся за пределы Солнечной системы и уже пересекший орбиту Нептуна… Интересно, наступит ли конец абсолютно мгновенно и неожиданно? Или каким-то мгновением раньше она все-таки успеет понять, что «это» вот сейчас разразится?

Жаклин тяжело опустилась обратно в кресло, и Мариза вернулась за пульт. Данные телеметрии выглядели неплохо… Но точно так же дело обстояло и шесть лет назад, когда громадный корабль величественно покидал земную орбиту. Все четырнадцать тысяч человек на борту были здоровы духом и телом и полны энтузиазма. С тех пор на корабле произошло несколько смертей… чего и следовало ожидать. У кого-то прозевали ухудшение физического состояния. Двое совершили убийства. Еще двое покончили с собой… Но никаких серьезных технических неполадок на корабле не наблюдалось. Все оборудование работало великолепно. Настолько великолепно, что теперь — за несколько минут перед тем, как специальные генераторы, размещенные по всему кораблю, синхронным усилием должны были бросить его в гиперпространство, — ЦУМ, по существу, оказался не нужен. Так что Жаклин была кругом права…

Комната пропахла остывшим кофе и человеческим потом. Многие сотрудники просидели за своими пультами по двадцать и больше часов. По мере приближения заветной минуты, однако, они все чаще отрывались от работы, поглядывая на экраны. Бегущая строка демонстрировала цифры, не укладывавшиеся в сознание: примерные потери… уровень радиации… утраченные города…

Мариза уткнулась в свой дисплей и защелкала клавишами. Ее интересовали показания гиперпространственных двигателей. Все-таки человечество наконец отправлялось к звездам… Даже если Земли уже не будет, когда они вернутся — при условии, конечно, что они сумеют построить новый корабль и прилететь на нем назад.

— Оно даже и проще, когда у тебя нет семьи, — пробормотала Мариза себе под нос. Впрочем, она говорила неправду. Ее взрослый сын жил в Оушенсайде — дальнем южном пригороде Лос-Анджелеса. Правда, теперь их общение ограничивалось лишь телефонными звонками на Рождество, и время от времени Мариза поглядывала на фотографию сына, чтобы не забыть, как он вообще выглядит…

Неподалеку раздалось всхлипывание. Один из инженеров плакал, уронив голову на клавиатуру.

Единственным, кто казался полностью погруженным в работу, был доктор Смолли. Он то и дело переключал каналы, просматривая медицинские показатели космического экипажа. Сердечные ритмы членов команды тоненькими ниточками тянулись перед ним по экрану…

— Какая жалость, — сказал он, поймав взгляд Маризы, — что во время скачка никакая связь невозможна. Как они будут чувствовать себя в гиперпространстве? Вот бы узнать!

— Если он вообще получится, этот скачок… — простонала Жаклин.

— Через три минуты все станет ясно, — сказала Мариза. — Что бы здесь ни случилось — мы не погибнем!

Сквозь толстые стены ЦУМа глухо донеслось завывание сирен. Здание заметно тряхнуло. С края одного из столов на пол упала кофейная чашка.

— Может, если бы мы не выбросили столько денег в космос, а потратили их по делу, ничего этого и не произошло бы, — сказала Жаклин. — А то ободрали всю планету как липку, и ради чего?

Доктор Смолли все всматривался в медицинский дисплей.

— Они очень взволнованы, — сказал он. — У всей команды частит пульс! Нет, ну до чего дошла техника! — И он восторженно взмахнул рукой, указывая на экран. — Я каждого, можно сказать, насквозь вижу! Эти индивидуальные передатчики сообщают мне больше, чем осмотр в условиях стационара! Как бы я хотел туда, к ним…

— Покажите мне того, кто не хотел бы, — сказала Мариза.

— Есть у вас какой-нибудь соответствующий медицинский термин, доктор? — спросила Жаклин. — Ну, вот вы увидели что пациент безнадежен, и хотите предложить нечто неопробованное, но такое, что якобы может спасти? Вроде того, чем мы все тут занимаемся. Человечество умирает, и мы хватаемся за теорию…

Часы обратного отсчета на стене показывали чуть более двух минут. Пол снова затрясся, на сей раз — гораздо сильнее.

— Ну, пожалуйста… Хотя бы еще несколько секунд… — ни к кому не обращаясь, проговорила Мариза.

История в самом деле находилась на переломе. Первая долгожданная колониальная экспедиция к иной звездной системе — и разразившийся кошмар всеобщего ядерного конфликта. Единственными уцелевшими должны были остаться исследователи… Мариза принялась перечислять про себя имена: Годдард, фон Браун, Армстронг… ну и так далее.

Только так удавалось отодвинуть мысль о смерти, стучавшейся в двери.

— Все сплошной эксперимент! — сказала Жаклин. Она была близка к истерике. — Мы никогда не посылали даже вдесятеро меньшего корабля. Мы никогда не делали связку из нескольких гиперпространственных двигателей. А что, если их поля все-таки лягут вразнотык? Они ж его на части порвут вместо скачка…

— Денег не было на дополнительные проверки! — отрезала Мариза. — Вопрос стоял ребром. Все или ничего!

— Вы просто наслушались пораженцев, Жаклин, — вставил доктор Смолли. — Теория безупречна, математические выкладки безукоризненны. Один миг — и они унесутся за сотни световых лет от здешних проблем!

Мариза вцепилась в край монитора… Часы обратного отсчета показывали менее минуты. «Я представляю здесь человечество, — подумалось ей. — Я здесь от лица всех, кто когда-либо мечтал отправиться к звездам…»

Больше всего сейчас ей хотелось бы увидеть ночное небо.

Доктор Смолли так уткнулся в свой компьютер, как будто хотел в него нырнуть — туда, к ним. Жаклин неотрывно смотрела на экраны теленовостей с их картами, сплошь усеянными желтым. Вот картинки разом замигали… и изображение сменилось серой рябью помех. Жаклин прижала руки ко рту…

— Десять секунд! — сказала Мариза. — Все системы дают зеленый свет!

Часы тикали, отсчитывая последние секунды. В памяти Маризы пронеслось детство, проведенное с фильмами и книгами о космических путешествиях. Их действие разворачивалось в величественных декорациях Вселенной, а не как здесь, на крохотной сцене, освещенной лучами одного-единственного солнца!.. Если бы ей удалось отсюда улететь, не пришлось бы увидеть жуткое и кровавое самоубийство, которое все-таки совершило человечество. Первые бомбы стали взрываться вчера поутру. За завтраком, помнится, она еще думала, что все это — газетная утка. Ведь не могли же люди в самом деле пойти на подобную глупость?.. Однако репортажи продолжались, и скоро стало понятно — никто не шутил. Ни в малейшей степени не шутил…

Телеметристы впились глазами в приборы, отслеживая последние сигналы «Пришествия». Корабль, уже почти развивший третью космическую скорость — достаточную, чтобы преодолеть притяжение Солнца, — готовился к прыжку, основанному на парадоксальной физике гиперпространства.

— Три… два… один… — вслух произносил кто-то. На экране перед Маризой высветилась надпись «ОТСУТСТВИЕ СИГНАЛА». Все свидетельствовало о том, что корабль исчез. С разных концов комнаты послышались жидкие, усталые аплодисменты.

— Они прыгнули, — сказала Мариза. Она все пыталась представить себе, как потоки странных энергий из гиперпространственных двигателей раздвигают ткань мироздания, позволяя громадному кораблю развивать сверхсветовую скорость, и «Пришествие» исчезает в яркой световой вспышке…

На какой-то миг только это имело значение, а цифры потерь, радиация и желтые пятна на картах просто перестали существовать.

— Нет, — отрезвил ее голос доктора Смолли. — У меня тоже должны были пропасть все сигналы, но они идут!

И он ткнул пальцем в монитор. Мариза перекатилась вместе с креслом, чтобы видеть, о чем он говорит… На его экране по-прежнему пульсировали сердечные ритмы, компьютер продолжал записывать волны мозговой активности. Доктор переключил картинку, потом еще раз… Всюду то же самое.

— Это… как? — проговорила Мариза.

Жаклин уже стояла подле нее, остальные инженеры покинули свои места и сгрудились позади.

— Сигналы… Они слабеют, — выдохнула Жаклин.

— Нет-нет-нет, — сказал Смолли. Он быстро набрал на клавиатуре команду. Появилась сходная картинка с именами и разными показателями… не отражавшая никакой биологической активности.

— В чем дело, доктор? — спросила Мариза. Она в самом деле не понимала, что там у него за сигналы, ведь с «Пришествием» сейчас никакой связи быть не могло. И не будет впредь, так что они никогда не узнают, добрался ли корабль до места назначения. Скорость света и теория относительности воздвигали барьеры, непроходимые, как сама смерть.

— Это — их дыхание, — голосом бездушного компьютера пояснил врач. — И они не дышат. А вот, — он снова щелкнул по клавиатуре, — сердцебиение.

Теперь против многих имен вместо характерных пульсирующих всплесков тянулись ровные линии. Другие показывали редкие, медленные удары… и тоже пропадали с экрана. Смолли принялся переключать изображение. Да, теперь ни у кого не было пульса. Успокоились и мозговые ритмы…

Мариза положила руки на спинку кресла, в котором сидел доктор. Она чувствовала, как его трясет. Она попросила:

— Проверьте температуру тел.

Смолли вскинул голову, оглянулся на нее… Потом понял, кивнул — и вызвал показатели температуры внутренних тканей. Цифры на глазах становились все ниже…

— Это что, аномалия какая-то? — спросили сзади. — Почему мы получаем сигналы из гиперпространства?

— Корабль взорвался, — сказала Жаклин.

— Нет, — возразила Мариза. — Телеметрия нам об этом сообщила бы. — Теперь она держалась за докторское кресло, чтобы не упасть. — Сигналы настоящие и идут из нашей части пространства. — Ее лицо странно онемело, ноги были готовы отняться, она понимала какой-то частью своего сознания, что вот сейчас свалится. Но все же пояснила для тех, кто еще не понял: — «Пришествие» совершило скачок… а они — остались!

— Значит, все пошло по самому худшему варианту, — сказала Жаклин. — Была же вероятность, что связанные между собой генераторы сработают не так, как одиночный. Мы просто выбросили ребят в космос…

Ее голос сорвался.

— Они погибли, — сказала Мариза, и комната перед глазами медленно поплыла вправо. «Я падаю», — подумалось ей. Интересно, что увидел бы телескоп, если бы телескопы могли заглядывать так далеко?.. В смысле, после световой вспышки скачка? Четырнадцать тысяч тел, крутящихся в пустоте? Еще какие-то части корабля, не сумевшие улететь?..

Ее голова ударилась об пол, но почему-то не было больно. Ей вообще не было больно, зато сознание неведомо зачем сосредоточилось на бессмысленных мелочах: на шершавости плиточного пола и на том, как странно выглядели коллеги, смотревшие на нее сверху вниз. Потом их лица странным образом потемнели… «Какое странное явление», — подумала Мариза. И в последнюю секунду, остававшуюся ей до забвения, успела понять, что лица-то были ни при чем. Просто верхние окна вдруг налились немыслимо ярким светом, как будто прямо за ними находилась раскаленная солнечная поверхность.

«Мы не вырвались к звездам…» — мелькнула последняя мысль, оборванная жаром тысячи солнц, расплавившим потолок.

Она бы заплакала, да времени не хватило.

Ну ничего себе смерть… Кто, кроме нас, изведал подобный конец? Все произошло неожиданно. Стены вдруг замерцали, а потом просто пропали, и воздух вырвался наружу. Многое, находившееся внутри корабля, осталось на месте, оно было разорвано в клочья. Звезды завертелись вокруг нас, какое-то время мы продолжали их видеть… Мы и сейчас видим — каждый видит то, что видят все. Правда, стоит ли разделять «всех» и «каждого», если сознание сделалось общим? Четырнадцать тысяч человек замерзли в считанные мгновения, но мозговые нейроны продолжали выбрасывать микроимпульсы электричества в космический мороз, успев породить нечто вроде мегаорганизма. Мы все еще летим прочь от Солнца: слабенькая взаимная гравитация удерживает нас друг подле друга, мы то сталкиваемся, то расходимся, но недалеко. Плутон пронесся мимо быстрей мысли, и вот уже мы вошли в Облако Орта , но кому дано об этом узнать?.. Солнце ярко сияет позади нас — ярчайшая точка между другими светилами, — но в основном кругом царствует мрак… и чудовищный холод. И время длится, невзирая на то, что нам нечем более измерить его. Мы не можем отличить сутки от года, а год — от столетия. Мы мчимся прочь от Солнца. Прочь, прочь…

Джонатан поудобнее пристроил рюкзак на спине, тяжеловатым шагом спускаясь по склону. Потом потер ладони — было холодно. Он направлялся к поселению, называвшемуся Энсинитас. Хорошо все-таки, что он оставил в Левкадии свою тележку, наполненную товарами на продажу, — еще не хватало бы сейчас тащить ее за собой. Кричаще-яркие краски заката отгорели вот уже час назад, и в наступивших потемках Джонатан руководствовался лишь утоптанной дорожкой да размеренным звуком прибоя по правую руку. Луна еще не взошла, но в любом случае мало толку было бы от ее рассеянного света… А вот то, что с гребня последней горки он сумел рассмотреть огоньки Энсинитас, было хорошо. Стало быть, почти пришел. Джонатан размеренно шагал, насвистывая в такт ходьбе нехитрую песенку. Урожай был собран, и, похоже, Энсинитас ожидала не самая тяжелая зимовка. Этой весной они воздвигли две новые теплицы с искусственным освещением и сберегли достаточно семян для щедрого посева. Чего доброго, образуется даже излишек! В самый первый раз. Так что, если ему еще и удастся заключить сделку с жителями Оушенсайда, — у тех часть урожая слопала тля, — зима может оказаться даже выгодной…

К голосу морского прибоя добавились обрывки музыки, и Джонатан улыбнулся. Может, там будет и дочка Рэя Хансена, Фелиция. В прошлом году, помнится, она дважды с ним танцевала. И ему почудилось, что, когда они менялись партнерами, ее рука неохотно покинула его ладонь… Одна беда — тогда Фелиция была еще слишком молода для ухаживания. Зато теперь — совсем другое дело… В общем, вечер обещал быть приятным и полезным во всех отношениях. Даже ледяной ветер с океана казался каким-то… чистым, что ли. По крайней мере, не нес отчетливого дыхания смерти. Совсем не то, что во времена Джонатанова детства, когда все кругом только и называли море «вонючим»…

Он замедлил шаг, зная, что скоро поперек дорожки будут ворота. Летом эти ворота не давали разбрестись козьему стаду. Зимой, естественно, живность держали в хлевах, чтобы не замерзла. Да, Энсинитас — зажиточное поселение. Вон они сколько всего выращивают. Даже скотине на корм хватает… Джонатан в который раз подумал о том, что Фелиция станет ему отличной женой. Она такая крепкая и живая. И ее отец будет рад принять зятя в семью. Только представить себе — все время на столе козье молоко! С каждой едой!.. Джонатан вообразил себе сыр — непременное угощение на празднике урожая — и невольно облизнулся…

Да, но если она не захочет его в мужья?

Он совсем замедлил шаги и спросил себя: а кто он, собственно, такой, чтобы Фелиция его пожелала? Все верно, ему двадцать лет, и он — бизнесмен. Но он не имел возможности все время торчать рядом с ней и очаровывать девушку. А год — срок немалый… И потом, чего доброго, она не захочет путешествовать с ним от деревни к деревне, развозя товары. К тому же Фелиция — из тех девушек, кого называют «книжными». Джонатан слышал людские пересуды, но для него это было лишь частью ее девичьего очарования.

Он спрятал руки под мышками… И что это его вдруг пробрала такая дрожь? От внезапного порыва холодного ветра — или просто от страха?

Ворота гремели на ветру, и только поэтому он не врезался в них в темноте. Замерзшие пальцы кое-как одолели засов. Вот теперь из-за холма стала явственно доноситься музыка. Джонатан заторопился, снедаемый ужасом и надеждой.

— Добро пожаловать, Джонатан, — приветствовал его Рэй Хансен, стоявший в дверях.

Юноше показалось, что со времени их последней встречи Хансен здорово постарел. Впрочем, он всегда выглядел старым. Теперь ему, наверное, уже стукнуло сорок. «Солидный возраст», — с уважением подумал Джонатан. За спиной хозяина дома виднелись длинные столы с рассадой, отодвинутые к стенам. А в гостях, кажется, была вся деревня в полном составе. Пришли Ямишита и Куганы, Тэйлоры и Ван Гаи, Вашингтоны и Лафферти. Сто человек, если не больше.

Джонатан улыбнулся и сказал:

— Если позволите, сэр, я хотел бы увидеться с вашей дочкой.

Старик тускло улыбнулся в ответ.

— Вот сам и скажи ей об этом.

Джонатан подумал, уж не заболел ли Хансен. Точно, с того раза он здорово похудел. Наверное, что-нибудь с кровью. Сейчас у многих заболевания крови…

Оркестр весело заиграл, и пары начали выстраиваться для нового танца. Ведущий занял место на сцене. Фелиция, одетая в простое хлопковое платье, сидела с краю стола в другом конце длинной комнаты и потихоньку болтала ногами. Джонатан стал пробираться к ней, стараясь не мешать танцующим. А те все быстрей кружились под музыку: волосы развевались, руки перехватывали одна другую… Какая-то женщина налетела на Джонатана, он поспешно извинился, но она исчезла до того быстро, что он даже усомнился — слышала ли она его извинения.

Ему оставалось несколько шагов, когда Фелиция обернулась. Синие глаза смотрели прямо, светлые волосы — гладко зачесаны со лба… Была ли она рада ему? Уж конечно, она догадалась, зачем он пожаловал. Каждый раз, минуя Энсинитас, он оставлял ей записки. А при следующем посещении забирал ответы. Довольно пространные, но абсолютно невинные. Такие же «страстные» послания она могла бы писать собственному брату.

Джонатан молча сел с нею рядом. У него была для этого случая заготовлена целая речь… показавшаяся теперь, когда настал решительный миг, дурацкой и пустопорожней. Музыка смолкла, и жители деревни стали рассаживаться, тихо переговариваясь. Оркестр на временной сцене настраивал инструменты. Двое гитаристов сверялись с нотами, трубач незаметно вытряхивал слюну из трубы.

— Здорово тут у вас, — сказал Джонатан… и внутренне содрогнулся. Ему показалось, что он сморозил жуткую глупость.

— Точно. — Ее руки смирно лежали на коленях. — А как тебе путешествовалось?

Музыканты заиграли, толпа танцующих принялась выписывать знакомые па.

— Да тоже нормально. — Джонатан успел решить, что самым мудрым будет отсюда сбежать, причем как можно скорее. Одно дело — строить воздушные замки, таская свою тележку по прибрежным дорогам. И совсем другое — встретить Фелицию воплоти. — Я неплохой бизнес сделал в Оушенсайде…

— Интересно, наверное, столько всяких мест повидать?

Джонатан слегка приободрился.

— Ага, — сказал он. — Ты знаешь, я забирался даже севернее Оушенсайда. В самом Сан-Клементе разок побывал… Там еще стоит несколько зданий. Хотел и до Лос-Анджелеса добраться, но ты же знаешь, какой я осторожный!

Она искоса посмотрела на него, и Джонатан прокашлялся.

— Я хожу только по побережью, а в глубь страны не суюсь, еще не хватало. Ледник с гор Санта-Ана тянется почти до самого моря, но все говорят, что снега отступают. Все сходятся на том, что постепенно делается теплей!

Фелиция вздохнула.

— Есть пословица, — сказала она. — «Всякая пыль как поднялась, так и уляжется». Вот только поверить тяжеловато. Говорят, мол, «ядерная зима», а по мне — сущая «ядерная вечность». — Она рассеянно смотрела на танцующих. В этот миг она казалась Джонатану такой беззащитной. Она добавила: — И Энсинитас — такой крохотный…

Джонатан крепко стиснул пальцами край стола. У него так и чесался язык задать ей свой единственно важный вопрос, но он понимал — пока не время. Нельзя же, действительно, вот так взять и бухнуть!.. Тут его озарила светлая мысль.

— Я тебе подарок принес, — сказал он с большим облегчением. Стащил наконец с плеч рюкзак и поставил между ними на скамью. Откинул клапан — и Фелиция с любопытством заглянула внутрь.

— Книги!.. — восхитилась она. И даже в ладоши захлопала.

Джонатан порылся среди томиков. Конечно, тот, что он искал, обнаружился на самом дне рюкзака.

— Вот этот, по-моему, должен тебе особенно понравиться, — сказал он. — Только давай выйдем наружу, и там я его тебе вручу!

Он пытался проглотить комок в горле, но не мог — во рту совсем пересохло. Он казался себе таким глупым, таким неуклюжим…

Пока они шли мимо танцующих, она взяла его за руку. Ее пальцы устроились у него в ладони, словно в гнезде.

Прежде чем выйти из дома через заднюю дверь, Фелиция накинула шубку и зажгла незадуваемый фонарь, не боявшийся даже бури. Фитилек немного поморгал, потом уверенно разгорелся.

— Что же это за книжка?

Ветер хлестал его по лицу и был ощутимо соленым. Может, сегодня ночью выпадет снег. Первый раз в этом сезоне. Джонатан сунул руку за пазуху и вытащил томик.

— Вот. Самая дальняя даль от Энсинитас, какая только бывает.

Она открыла книжку. Это был справочник «Звезды и планеты» Петерсона в мягкой обложке. В свете лампы Джонатан увидел цветную фотографию туманности Конус — красноватый клубящийся фон, пронизанный белыми пузырьками звезд.

— Какая красота, Джонатан…

Они склонились над фотографией, соприкоснувшись лбами.

— Отец рассказывал мне про звезды, — сказала Фелиция. — Он видел их своими глазами… Когда был маленьким. В смысле, прежде чем настали скверные времена.

— А мне, — поднимая взгляд, ответил Джонатан, — папа говорил, что мы должны были отправиться к звездам. Его мама участвовала в пуске «Пришествия»… — Между тем небо перед глазами было беспросветно черно, словно пещерный свод. — Папа говорил, небо в те времена было синее. А у солнца были четкие края, точно у золотой денежки…

Он отвлекся и увидел, что лицо Фелиции отделяет от его собственного какой-то дюйм. Даже не успев ни о чем подумать, Джонатан чуть-чуть наклонился и поцеловал ее. Фелиция не отстранилась… И таким вот образом он получил ответ на свой вопрос, так и оставшийся непроизнесенным.

Чуть позже, прижимая ее к себе, он тихо проговорил:

— Говорят, со временем пепел уляжется. Тогда мы снова увидим звезды…

… Четыре года спустя стояла тихая ночь. Рэй-младший уже отправился спать, а Джонатан и Фелиция стояли на крылечке своего дома в Оушенсайде.

— Видишь? — Фелиция показывала ему что-то на небе. — Это то, что я думаю, или нет? Как тебе кажется?

Джонатан положил руку ей на плечо и привлек ее к себе.

— Мне кажется — да.

Яркая точка померцала немного… и разгорелась. К ней при соединилась другая…

Джонатан и Фелиция стояли на крыльце, пока холод не загнал их под крышу.

Мы ощущаем пространство. Нейтроны искрами пронзают наше общее тело. Нашу кожу обжигают гравитационные волны. Мы слышим пространство… Нет, не бесполезными застывшими органами телесного слуха — голосу Вселенной внимает само наше сознание. Звезды позванивают, как крохотные колокольчики. А еще у пространства есть вкус. Пыльный металлический вкус. Он не меняется. Мы же улетаем все дальше и движемся все медленней… И наконец совершенно утрачиваем скорость. Но мы не повисаем в равновесии, о нет! Солнце властно притягивает нас обратно. Мы всего лишь миновали свой апогей — и вот уже снова мчимся сквозь Облако Оорта, колыбель комет… Сколько лет мы уносились прочь?

— Опираться исключительно на устаревшие знания — большая ошибка! — Профессор Мацуи обращался к собранию академиков, заполнивших старый лекционный зал Нью-Беркли. — Новый зал был еще не готов; его обещали достроить в следующем году. Старый прослужил сто двадцать лет. Теперь его снесут, и профессор знал, что ему будет недоставать этих почтенных стен. — Мы прямо-таки зациклились на том, чтобы воссоздать старый мир, известный нам лишь по книгам и записям, и совершенно забываем, что нашу работу за нас никто делать не будет! Между тем у нас должно быть свое лицо. Свой технический прогресс, своя культура!

Говоря так, он радовался хорошей работе новой акустической системы. Голос у профессора был теперь далеко не такой зычный, как в молодости.

Мацуи покосился на доктора Чеснатта, представителя ведомства Восстановленных Технологий. Тот сидел со скучающим видом, записная книжка неоткрытой лежала перед ним на столе.

— Позвольте? — Доктор Чеснатт лениво поднял руку. — Вы что же, хотите, чтобы мы отказались от главнейших достижений предшественников? И при распределении бюджета предлагаете необоснованно рисковать, вкладывая деньги в ваши пресловутые «собственные изыскания», которые, возможно, не принесут никаких плодов, — вместо того чтобы благоразумно изучать нечто такое, что наверняка будет работать, ибо уже работало в прошлом? Я полагаю — всерьез думать о новых исследованиях можно будет только тогда, когда мы достигнем научного уровня предков, но никак не раньше. Вы же предлагаете нам попусту растратить драгоценное время и столь же драгоценные средства!

Мацуи дал себе мгновение передышки, обводя глазами собрание… Что думают остальные? За него они или против?.. От деление литературы разделилось поровну: на архивистов и творчески работающих писателей. Биология, социология, сельскохозяйственные науки, пожалуй, склонятся на его сторону, как и астрономия. А вот представители технических дисциплин и математики с физиками, скорее всего, пойдут на поводу у Чеснатта. К тому же он бывший председатель Медицинской школы, то есть вполне мог принудить своих коллег проголосовать по его, Чеснатта, разумению…

— Естественно, мы обязаны продолжить достойнейшую работу по изучению опыта предков, — сказал Мацуи. — Но если мы устремим на это все наши усилия и все финансирование, кто поручится, что мы не повторим все те же ошибки и окончательно не погубим наш мир? Мне думается, вы склонны всецело уповать на разум предшественников, упуская из виду сделанные ими просчеты. При таком подходе как бы не пришлось последовать за ними по пути, который однажды уже привел к ядерной катастрофе!

Чеснатт лишь хмыкнул в ответ.

— Можете сколько угодно вызывать призраков пресловутой ядерной катастрофы, коллега. Полагаю, вам известно, что историки так и не пришли к единому мнению о том, что же все-таки вызвало массовую гибель человечества. Возможно, атомная война оказалась лишь внешним симптомом иных, более глубоких проблем. Как же нам избежать подобной судьбы, если не ориентироваться на их высшие достижения?

То тут, то там начали согласно кивать.

Мацуи все-таки завершил речь, хоть и успел почувствовать, что ничего не добился. Чеснатт переманил аудиторию на свою сторону, и какие бы весомые аргументы он, Мацуи, ни приводил, в этом году Отделу исследований дополнительного финансирования не видать. Хорошо еще, если нынешние ассигнования не срежут…

Когда собрание закончилось, Мацуи торопливо покинул лекционный зал. Выслушивать лицемерные соболезнования у него никакого желания не было. «Кровопийцы, — думалось ему. — Будут якобы сочувствовать, а сами наверняка уже прикидывают, как бы им от нас для себя что-нибудь оттяпать…»

Ветер с моря пронизывал его тонкий плащ и раскачивал на столбах фонари. Ночное небо постепенно затягивала прозрачная пелена облаков.

— Погодите, профессор! — окликнули сзади.

Мацуи поморщился, но все-таки замедлил шаг. Отдуваясь, его нагнал Лейф Хендерсон, молодой преподаватель астрономии.

— Хорошая речь, сэр…

Мацуи хмуро кивнул.

— Вот только, боюсь, я зря сотрясал воздух.

— А я так не думаю, — возразил Хендерсон. — В нашем отделе тоже есть парочка сторонников Чеснатта, куда же без них, но я вам вот что скажу: студенты старших курсов как-то не горят желанием запечатлеть свои имена в науке, заново открывая все те же луны Юпитера. А первокурсники — те просто спят и видят, как бы сотворить нечто действительно новое!

Мацуи глубже засунул руки в карманы. Похоже, он делался староват для беспрестанных интриг, процветавших в университете.

Он сказал:

— Чеснатт кое в чем прав… Хотим мы того или нет, мы живем в гигантской тени познания прежних времен. Мы из нее, может быть, никогда так и не выберемся… В особенности если каждый раз, когда кто-нибудь претендует на открытие, наши интеллектуальные, так сказать, археологи будут тут же доказывать, что то же самое или по крайней мере похожее уже было сделано в прошлом. Где, спрашиваю я, настоящий стимул для новшеств?

Хендерсон пошел рядом с Мацуи.

— Однако наши предшественники были не всеведущи, — сказал он. — К примеру, они не смогли победить смерть. Да какое там, они с самими собой-то совладать не могли! — И молодой ученый поднял глаза к темному небу. — И, если на то пошло, они не сумели совершить межзвездного перелета. Мы уже лет пятьдесят как должны были бы получить сигналы с «Пришествия», если корабль благополучно вынырнул на той стороне. Или, еще вероятнее, они должны были бы уже вернуться. У них там было четыреста лет, чтобы сделать новые двигатели!

— Мне, — сказал Мацуи, — хочется думать, что сигналы пришли, но у наших приемников просто не хватило чувствительности их уловить. Или, возможно, триста пятьдесят световых лет — все-таки слишком большое расстояние для подобных сигналов. И они там гадают, почему мы не вышли на связь… почему не вылетели следом за ними. С их точки зрения, наш мир просто взял и намертво замолчал…

Пешеходная дорожка перед ними в этом месте делилась надвое. Корпуса физики и астрономии располагались по правую руку, административный — слева. Ученые остановились на развилке.

Мацуи посмотрел на такую знакомую дорожку… Он ходил по ней всю свою сознательную жизнь. Сперва студентом, потом выпускником-ассистентом, и наконец — профессором. С первых же дней своей преподавательской деятельности он придавал огромное значение творческой мысли. «В этом и состоит смысл науки! — доказывал он коллегам. — Древние достигли блистательных высот, но Время их поглотило. Настала нам пора совершать собственные ошибки…»

— Мир меняется, Хендерсон, — проговорил он задумчиво. — Еще лет десять, и население перевалит за миллиард. Четыре века назад мы пережили истребление, но все-таки избежали участи динозавров. Потом пробились сквозь второе Средневековье. Судя по всему, наш биологический вид предназначен для великих свершений… Но сколько дурацких шишек мы себе набиваем на этом пути!

И он с горечью топнул ногой.

Хендерсон некоторое время молчал. Было слышно, как вдалеке гремит о скалы прибой.

— Маятник раскачивается, профессор, — сказал он наконец. — В этом году победил Чеснатт, да, но будут и еще годы. Ради нового познания нам придется отрешиться от прошлого. Обязательно придется!

— Вот только я вряд ли до этого доживу, сынок, — усмехнулся Мацуи. — Как же мне не расстраиваться?.. У человечества есть определенные желания и потребности. Но каковы они и каким образом люди станут добиваться их осуществления, для меня так и останется тайной. Человеческая жизнь слишком коротка… Я не смогу увидеть общей картины. Вот бы узреть дальнюю перспективу, тогда ясно было бы, за что мы боролись!

Хендерсон не ответил.

— Прости, — сказал Мацуи. — Мы, старики, иногда делаемся болтливы… особенно на ночь глядя. Вот и на меня порой нападает желание пофилософствовать… Раньше для этого требовалось опрокинуть пару кружечек пива, но теперь хватает всего лишь прохладного вечера после неудачных бюджетных дебатов. Уж ты меня извини…

Хендерсон переступил с ноги на ногу.

— У нас в департаменте, — сказал он, — хотят присвоить ваше имя комете…

Глаза Мацуи внезапно наполнились слезами, по счастью оставшимися незамеченными в темноте.

— Очень мило с вашей стороны, Хендерсон…

Потом Мацуи ушел прочь, но, добравшись до своего жилища, не свернул на крыльцо. Он шел и шел вперед, пока не достиг крутого обрыва, нависавшего над океаном. Край скалы был огражден металлическими перилами. Их усеивали капельки выпавшей влаги. Мацуи положил руки на перила и ощутил их холод. Пена прибоя под луной, казалось, светилась… Мацуи стал думать о лунном свете на воде, об отражениях звезд. Волны с грохотом разбивались внизу, скала содрогалась, и был миг, когда Мацуи ощутил себя неотъемлемой частью той самой «общей картины», которую не надеялся обозреть, — исторического пути человечества на планете и самой планеты в Галактике. Живой, пульсирующей частицей…

Спустя время он вернулся в свой заваленный книгами коттедж. Позже выяснилось, что его предположения сбылись, — Чеснатт сменил его на посту главы нескольких комитетов, но Мацуи это уже не слишком расстраивало. Он помнил, как его руки лежали на холодных перилах, а луна казалась далеким прожектором, и он ощущал себя частицей Вселенной.

Мысли начинают двигаться медленней… Или успело произойти слишком много событий, так что нас начало клонить в сон? А может быть, наш караван просто растянулся — длинная вереница тел, обломков корабля и всякой всячины: книг, одеял, инструментов, сублимированных продуктов, обрывков бумаги… да мало ли чего человечество намеревалось захватить с собой к далекой звезде. Или это греет нас приблизившееся Солнце? Постепенно проходит переохлажденное состояние, благодаря которому сохранялось сознание и взаимосвязь. Зато мы знаем, что снова набираем скорость и мчимся к центру системы, когда-то давшей нам жизнь. Мы — все четырнадцать тысяч — проделали очень долгий путь. Туда, а потом обратно. Мы забыли свои отдельные мечты, но сберегли общую. Путешествовать. Найти путь к выходу из пещеры. Заглянуть за следующий холм… Обрываются последние мысли, но мы успеваем обменяться чувством, похожим на радость. Мы возвращаемся домой…

Капитан Фремария сидела с мужем на одеяле, расстеленном на холме, который возвышался над местом будущего старта. Прожектора, освещавшие корабль, были выключены, но она знала: там, внутри, продолжают трудиться рабочие команды. Они заправляют двигатели, в последний раз все проверяют… На рассвете старт.

— Рассматривай это просто как еще один полет, милый, — сказала Фремария мужу. — Ты же знаешь: мне доводилось летать на гораздо менее надежных машинах…

А у самой от мысли о предстоявшем задании екнуло сердце. Она прямо-таки слышала грохот реактивных двигателей… Получится ли у нее? Идея оседлать такую мощную машину никогда прежде не выглядела до такой степени крамольной. Пока шли тренировки, мысль о самом полете была отстраненно-теоретической. Однако — вон он, корабль. И часы тикают. И уже никуда не денешься. Временами Фремария чувствовала себя приговоренной.

— Не напоминай, — буркнул муж. — Я просто хочу увериться, что у тебя все будет в порядке. Вот бы какой-нибудь знак…

— Сама бы не отказалась получить его, — вздохнула она. Собственно, никто ведь ее силой в кабину не загонял. И, пока не заработают двигатели, еще не поздно будет сказать «нет».

— Если подумать, за нами ведь стоит такая история… — Муж придвинулся ближе и взял ее руку в свою. — После стольких веков человечество снова выходит в космос. Все только об этом и говорят, гадают, что будет потом. Отправимся ли мы на Луну? Или, может, на Марс? Осталось ли там хоть что-нибудь от старых колоний?.. — Он фыркнул. — Ну а мне только бы знать, что ты-то благополучно вернешься…

Фремария молча кивнула. Через три часа ей предстояло явиться в центр управления полетом. Там ее начнут готовить к размещению в орбитальной капсуле. Предполагалось, что космический аппарат совершит десять оборотов вокруг Земли, после чего опять войдет в атмосферу, и, если все пойдет хорошо, Фремария посадит короткокрылый корабль на авиабазе имени Мацуи.

— Я буду не так уж и далеко, — сказала она. — Если бы туда, наверх, ходил поезд, ты добрался бы ко мне всего за пару часов.

Муж рассмеялся, но смех прозвучал вымученно.

Ветра совсем не было — первый раз за несколько недель. Фремария самым пристальным образом следила за метеорологическими прогнозами, но пока все говорило о том, что старт корабля будет происходить в идеальных условиях. Вот и теперь в ночном небе не было видно ни облачка. Неровная линия горизонта очерчивала край бездонной чаши, усыпанной первозданными звездами.

— Даже не припомню настолько ясного неба, — сказал муж.

И тут тьму над ними рассек длинный мазок зеленого света.

— Загадай желание, — сказала Фремария.

— Уже. Сама знаешь какое… — И он сильно сжал ее руку.

По небу, пылая, пронесся еще один метеор, даже ярче первого.

— Редкое явление, — заметила Фремария. — Один за другим!

Он не успел ответить — сверкнул третий, а потом и четвертый. Все они пролетели с той же стороны, что и первый.

— Красота какая, — вырвалось у него.

Фремария откинулась на одеяло, чтобы лучше видеть.

— Метеорного дождя на сегодня не предсказывали, — заметила она. — А Леониды появятся еще через месяц!

Великолепный болид прочертил половину неба, прежде чем угаснуть.

Фремария прижалась к мужу, опустив голову ему на плечо… Небесная феерия продолжалась добрых два часа. Иногда метеоры вспыхивали целыми группами, а некоторые сгорали до того ярко, что даже отбрасывали тени. Потом они стали появляться все реже и реже… И наконец в небесах все опять успокоилось.

— Видела ты когда-нибудь нечто подобное? — спросил муж. — Или хоть слышала?

— Нет. — Фремария поневоле задумалась о непостижимых тайнах Вселенной. — Как хочешь, но это точно был знак!

— Точно. — Теперь он рассмеялся по-настоящему.

Фремария посмотрела на часы…

— Ну, мне пора.

Она встала и отряхнула брюки. Муж снова взял ее за руку, но мысли капитана Фремарии были уже заняты кораблем и полетом. Вновь и вновь она прокатывала в голове всю последовательность запуска. Не бывает и быть не может такого, что бы все прошло без сучка, без задоринки. Значит, в конечном итоге все будет зависеть от нее, от ее способности принять правильное решение и подчинить себе корабль. И она хотела совершить хороший полет. А потом еще и еще.

Они стали спускаться с холма к зданиям центра.

Еще Фремария размышляла об истекших столетиях. Предполагалось, что корабль «Пришествие» улетел к звездам. Получилось ли у древних? Этого никто не знал, но человечество собиралось совершить вторую попытку. И ее полет должен был приоткрыть дверь к звездам.

— Боишься? — спросил муж.

Фремария помедлила на тропинке… Корабль ждал ее. Она видела, что часть вспомогательных ферм была уже убрана. Скоро кораблю совсем ничто не будет мешать, а она усядется в пилотское кресло и будет слушать обратный отсчет, готовая в любой миг перехватить у автоматики управление и, если понадобится, все сделать вручную. А потом — могучий рывок многотонной ракеты! И в конце разгона — блаженство невесомости. Какая легкость! Какое ощущение первого шага на долгом пути к свободе…

— Я готова, — просто сказала она.

При этих словах над ними вспыхнул последний одинокий метеор и разорвал небо своим прощальным полетом. Муж и жена следили за ним взглядами, пока он не исчез.

— Как быстро они сгорают, — сказал он.

Фремария посмотрела на свой корабль, потом снова на небо.

— Но прежде, — сказала она, — они проделывают такой долгий путь…

 

Снилась мне Венера

Похожая на сияющее серебряное блюдо, за иллюминатором наблюдательной ниши висела Венера, полный диск, озаренный солнечными лучами. Элизабет Одри пристально разглядывала безмятежную поверхность планеты. Многие сочли бы открывающийся вид божественным. Александр Поуп называл яркое сияние небесного тела «факелом Венеры», а некий древний астроном, завороженный ее ровным блеском, дал планете имя богини любви и красоты. Над мерцающей поверхностью светила плыли, меняя очертания, облачные полосы. Элизабет, сцепив руки за спиной и расставив ноги, наблюдала за движением циклонов. Генри Гаррисон, ее молодой ассистент, сидел за консолью управления.

— Уже скоро, — вымолвил он.

— Тсс… — Элизабет потянула носом воздух. Он пах мокрым металлом и работающими воздухоочистителями — отчетливая примесь химических реагентов и никакого органического следа.

На фоне влажного сияния Венеры россыпи звезд светились довольно бледно. Подмечая, как они исчезают за планетарным диском и появляются снова, Элизабет могла отслеживать их с Генри продвижение по орбите.

— Так ты говорил с хирургом насчет шрама? — спросила она. Генри прикоснулся к лицу там, где некрасивый след протянулся от края глаза до уха.

— Не было необходимости.

— Зачем он тебе? Небольшое хирургическое вмешательство — тебя все равно погрузят в глубокий сон. Через двести лет, когда мы проснемся, ты будешь… гораздо лучше. — Она с трудом подняла ногу над магнитной дорожкой и тяжело переступила на несколько дюймов вперед. — Это свободное падение… Еще долго?

— Последний отсчет. Скоро вернемся на карусель, и ты снова ощутишь свой вес.

Сквозь иллюминатор лился мягкий свет. Тишина. Величие. Поэт, пожалуй, написал бы об этом, случись он здесь.

— Ах, — выдохнула Элизабет.

Из глубины планетарного циклона показался растущий пунцовый сгусток, похожий на нарыв. Женщина приникла к иллюминатору, прижалась к нему ладонями. Оранжевые вспышки то тут, то там тревожили нижние слои облачных скоплений, разбегались в стороны от кроваво-красного центра, разрывали рукава циклона.

— Началось.

Генри прочел поступающую на экраны информацию. Ввел числа. Проверил мониторы наблюдения. Отстучал на клавиатуре пароли доступа.

— Выстрел произведен точно по цели. — Он не смотрел в иллюминатор, только на экраны. — Вторая серия… Сейчас.

Повторная вспышка осветила диск планеты; ослепительно-белая, но центр ее тут же сделался красным, куда более красным, чем цвет предшественника. Последовал третий взрыв, немного слабее.

— Ну как?

— Идеально, не зря деньги потрачены.

В следующие десять минут было произведено четыре удара. Элизабет не отходила от иллюминатора, пока красные и оранжевые бури сотрясали планету. Подошедший Генри принял ту же позу, что и Элизабет. Поджал губы.

— Посмотри, сколько пыли. Будь это Земля, динозавры вымерли бы уже семь раз.

Серебристое сияние Венеры потускнело, вспышки гигантских молний мерцали в глубине мутной взвеси.

— Здесь не было динозавров, Генри. Тот вздохнул:

— У Венеры свое очарование. Было, по крайней мере.

Элизабет повернула голову. В его темных глазах отразился свет одной из вспышек. Вот что было в Генри самым привлекательным: то, как он смотрел на нее, когда думал, что она не замечает. Порой Элизабет хотелось влюбиться в его глаза, но потом она замечала этот шрам, да и ростом Генри не вышел и был слишком молод, на десять лет ее моложе, а ей уже сорок… Мальчик, сущий ребенок, правда, к чести его сказать, очень способный и превосходный помощник. Так и быть, она поговорит с хирургом сама. Вряд ли погруженный в сон Генри станет возражать против небольших косметических улучшений. Чем еще заниматься во время гибернации, как не улучшениями? Сама Элизабет, например, рассчитывала уменьшить в объеме талию и привести в тонус мышцы спины.

Клацая магнитными подошвами, Генри вернулся к экранам, проверил данные.

— Приборы фиксируют неравномерное распределение сейсмоактивности, как и предполагалось. Сейчас трудно подсчитать, но скорость вращения Венеры вокруг оси увеличилась, и, кроме того, мы чуть-чуть сдвинули ее с орбиты. Назад она вернется после новой серии ударов. Ты на один шаг ближе к своей новой Земле.

С досадой Элизабет обернулась:

— Если Венера станет всего лишь новой Землей, тогда я полная неудачница. Мы ведь должны сделать ее гораздо лучше. Создать планету, которой можно действительно гордиться. Кстати, как дела на Земле?

Пальцы Генри пробежались по консоли.

— За двадцать семь лет нашего сна твоя корпорация в астероидном поясе увеличилась втрое, улучшила навыки переориентирования орбит астероидов, опережает сроки выполнения программы на два года. Проект в поясе Койпера также продвигается быстрее, чем запланировано. — Генри перечитал сообщение. — Есть проблемы с программой по отклонению комет с их орбит. Общественность одобряет и поддерживает переориентирование угрожающих Земле астероидов, но не комет. Некоторые организации открыто критикуют наш проект наведения всех опасных объектов на Венеру. В кулуарах конгресса уже пытаются продвинуть закон о защите кометы Галлея «как исторической и культурной ценности», хотя есть и противники мнения, что «кометы и жителей Земли издавна соединяют фольклорные и эстетические узы». Управление по связям с общественностью пытается решить проблему, но для этого им необходимо запросить дополнительные средства из бюджета.

Элизабет презрительно хмыкнула:

— Отдай им комету Галлея. Воды на ней теперь все равно мало.

— Понял. — Генри тут же переслал распоряжение. — Твои инвестиции работают, компании и предприятия далеки от банкротства.

— Что с проектом Единой Нации по терраформированию Марса?

— Тупик. Стимул утерян.

— Слишком большое для демократов и комиссий дело. Слишком долгое. — Элизабет вздохнула. — Если это все, что требовало моего внимания, тогда, полагаю, самое время лечь спать.

Генри отключил мониторы и оборудование. Металлический щит опустился на иллюминатор, скрывая от их взоров истязаемое тело планеты.

— Двести лет в гибернации — немного не то, что ты называешь «лечь спать». Когда мы проснемся, все, кого я знал, давным-давно будут мертвы.

Элизабет пожала плечами:

— Они и без того уже на двадцать семь лет постарели с тех пор, как ты последний раз с ними общался. Если речь зашла об этом, то это ты для них давно мертв.

В центре пола открылась дверца. Женщина посмотрела на лестницу, ведущую вниз и соединявшую наблюдательную нишу с остальным жилищем. Лестница вращалась. Элизабет, выбрав подходящий момент, поставила ногу на верхнюю перекладину и немного спустилась, пока плечи не поравнялись с уровнем пола. Комната медленно поворачивалась вокруг нее.

— Ты знал, на что шел, Генри. Поэтому оставь запоздалые сожаления.

Он кивнул. И в его глазах Элизабет прочла желание. Вовсе не мечта о терраформированной Венере привела Генри в этот проект, заставив попрощаться со всеми близкими и знакомыми ему людьми, в проект беспрецедентный по своей продолжительности.

Здесь он оказался из-за нее.

Вращение избавило Элизабет от пристального взгляда Генри. Она продолжила спуск по лестнице. Мысли были заняты терраформированием и скоплением астероидов, которые они направляли к планете, чтобы сила их инерции заставила ту крутиться быстрее. Но в ход размышлений то и дело вклинивался Генри. Какое, в сущности, имеет значение, почему он здесь оказался, пока он четко выполняет свои обязанности? В конце концов, подумала Элизабет, Генри Гаррисон не первый мужчина, который работает на нее, потому что воспылал к ней страстью.

Двести лет псевдожизни, путешествие по краю гибели, метаболизм настолько медленный, что фиксировать его процессы под силу лишь сверхчувствительным приборам. Наномашины беспрестанно курсируют по венам, корректируют кровоток, латают стенки сосудов в угрожающе тонких местах, поддерживают механизмы белкового обмена в состоянии полной готовности. Специальные устройства стимулируют мышцы недвижных конечностей, прорабатывают гибкость суставов, растягивают ткани, напоминают телу, что оно живое, потому что Элизабет Одри, богатейшая представительница человеческой расы всех времен, на чьи деньги покупались и продавались целые нации, чья власть простиралась над поколениями, была почти мертва. Убить ее мог бы даже шепот.

Кто знает, может быть, в своих снах она слышала ласковый голос смерти; будь она натурой слабой, услышала бы его наверняка; но даже если так, она тот голос игнорировала. Ведь ей снилась терраформированная Венера. Картина, по грандиозности своей не уступавшая амбициям Элизабет. Венера, достойная ее поступи. Планета, мельчайшие детали которой доведены до совершенства, не в пример старой Земле, заваленной грудами мусора. Венера, достойная королевы.

Элизабет шла по направлению вращения карусели; сквозь полы шелкового халата, в который она облачилась после процедуры пробуждения, мелькали голые колени. Двести лет сна будто бы никак на ней не сказались, а меньший объем талии добавил незнакомое прежде ощущение гибкости. Воздух, кажется, стал свежее, в запахе исчезла металлическая примесь. Вполне логично, подумала Элизабет. Огромная сумма денег была вложена в исследовательские проекты и передовые разработки.

Генри присоединился к ней за завтраком в обеденном зале.

— Какие новости? — спросила она.

С кухни доносился аромат яичницы с беконом. Помощник улыбнулся:

— Как спалось? Как чувствуешь себя? Рад тебя видеть, всего-то двести лет прошло.

Элизабет отмахнулась:

— Мы укладываемся в график? Генри пожал плечами:

— Как и предполагалось, планы со временем претерпели изменения. Некоторые революционные открытия и изобретения значительно упростили задачу. Мы создали для планеты тень с помощью солнечных щитов, алюминиевой пыли, отправленной сюда с Луны из электромагнитной пушки, а также пилотируемых и непилотируемых аэростатных аппаратов, активно охлаждающих верхние слои атмосферы. Хотя по-прежнему работы невпроворот. Неожиданную выгоду принесли поставки сухого льда для марсианского проекта Единой Нации. Теперь замороженная углекислота с Венеры согревает поверхность Красной планеты. Разумеется, бомбардировка астероидов и комет продолжается.

Из кухни показался молодой человек, толкавший перед собой сервировочный столик. Короткие каштановые волосы, застегнутая на все пуговицы свободная светлая рубашка. Он кивнул Генри и остановил тележку рядом, стараясь не смотреть на Элизабет. Потом удалился, не дожидаясь слов благодарности.

— Кто такой? — Элизабет открыла тарелку с дымящимся омлетом.

— Шоукрофт. Инженер-биоэколог. Хороший парень. Он помогал создавать водоросли, которые растут на нижних поверхностях аэростатов, вырабатывая кислород. Венера еще слишком горяча для живых организмов.

Элизабет попробовала омлет. Желудок, кажется, не слишком обрадовался, да и на вид кушанье оказалось менее привлекательным, чем она предполагала.

— Почему тогда он готовил мне завтрак? Генри засмеялся:

— Чтобы увидеть тебя, разумеется. Ты же Элизабет Одри, спавшая двести лет и до сих пор невероятно могущественная. На хлеб он зарабатывает только благодаря твоим инвестициям. Ребята бросали жребий, кому подавать завтрак. Повезло ему.

— А как твои дела? Он будто бы тебя знает.

На тарелке Генри оказались блины под ягодами клубники.

— Меня разбудили четыре года назад. Мы с Шоукрофтом каждый день в гандбол играем.

Элизабет задумчиво жевала кусочек омлета. Генри выглядел старше.

— Как тебе мой подарок?

Помощник коснулся области между глазом и ухом и без улыбки произнес:

— Пару лет я был зол как черт. Жаль, что напомнила. — Вилкой он отделил часть блина и наколол ягоду.

Элизабет попыталась взглянуть ему в глаза. Не всерьез же он злится! Без шрама он выглядит гораздо привлекательнее. Генри отложил вилку с недоеденной порцией.

— Ты готова к экскурсии по Лапуте? Оценишь нововведения, и люди сочтут твой визит за великую честь.

— По Лапуте? — переспросила Элизабет, но, вспомнив название, успокоилась.

За двести лет, разумеется, многое изменилось кардинально. Пока врач подсоединял к ее телу сложные устройства, чтобы погрузить в глубокий сон, она думала о новых правительственных режимах, непредвиденных происшествиях в космосе, изменениях курса корпоративной политики. Кто мог дать гарантии, что проснется она в том же мире, который создала? То был рискованный шаг.

— Так ты действительно назвал станцию Лапутой?

— Теперь это город. Гораздо больше станции. Название было указано в твоих записях. Хотя не думаю, что Джонатан Свифт имел в виду подобное. — Генри отодвинул тарелку. — Реальные размеры значительно превосходят изначально проектировавшиеся. Каждое нововведение требовало большего количества кубиков воздуха, чтобы не терять высоты в раскаленных областях атмосферы. Это крупнейшее строение за всю историю человечества, самый большой рукотворный объект в Солнечной системе. К тому же туристы охотно посещают город, а это огромная ежегодная прибыль.

Путешествие от карусели в Лапуту заняло чуть больше часа постоянного ускорения, а потом торможения; на середине пути, когда транспорт повернул, Элизабет немного затошнило. Сквозь обзорный иллюминатор рядом с местом, где она сидела, виднелся изменившийся лик Венеры. Там, куда падали лучи солнца, поверхность была гораздо темнее; правда, темнее сделалась и сама звезда, теперь красная, с размытыми очертаниями. Взвесь пыли частично укрывала планету от яростного космического излучения, снижая ее температуру, изначально составлявшую девятьсот градусов по Фаренгейту. Генри предложил бокал вина. Элизабет с удовольствием сделала глоток. Напиток закружился на дне бокала. Второй глоток она задержала во рту на мгновение, пытаясь распробовать вкус.

— Не узнаю сорт.

Генри сидел напротив. Бутылка вина стояла в нише посреди стола.

— Это «Шато Лапута», восемьдесят лет выдержки. Одна из первых бутылок с венерианским вином. Авантюра, в сущности. Некоторые толком не выдержаны, но, как оказалось, виноград растет лучше, если расположен на тридцать процентов ближе к солнцу. Его выращивают в почве, доставленной с поверхности, сильно модифицированной разумеется. — Паром тряхнуло. — Входим в верхние слои атмосферы. Скоро будем на месте.

Издалека Лапута казалась ярким красным маревом над широким горизонтом Венеры, но по мере приближения стали проявляться детали. Элизабет обнаружила, что кровавое сияние — это отраженный солнечный свет. Открывающаяся взгляду громада города действительно впечатляла: это все равно что подлетать к Лос-Анджелесу со стороны Сан-Габриел, но рядом с Лапутой калифорнийский мегаполис показался бы просто карликом. Полет продолжался, турбулентные потоки сотрясали паром, а потом границы летучего города ушли влево и вправо и весь обзор заняла массивная конструкция Лапуты, по зеркальной поверхности которой плыла тень их транспорта.

Элизабет устроили экскурсию по инженерным узлам с атмосферными конвертерами, работающими на углекислом газе, который удерживал тепло. Встречи с руководителями многочисленных проектов, короткая конференция в зале, битком забитом главными техниками… Они не задавали вопросов. Вели себя совсем иначе, чем управляющие, с которыми Элизабет привыкла иметь дело. Они не шли напролом по принципу «все средства хороши»; не спорили, не плели интриг, пытаясь изменить корпоративную политику, как это бывало с прежним советом директоров. Никакого выброса адреналина, никаких рискованных предприятий, когда все поставлено на карту. Ничего подобного. Они слушали. Делали записи. Отвечали, если Элизабет спрашивала, но в основном молчали, полные внимания. Почти подобострастия.

Генри предложил ей прокатиться на небольшом электрическом каре до физической лаборатории, откуда осуществлялся контроль за постоянной астероидной бомбардировкой Венеры со стороны пояса Койпера: так осуществлялась доставка воды на планету, хотя большая ее часть тут же испарялась, достигнув раскаленной поверхности. Посреди просторной комнаты для презентаций, где на стене красовалась большая карта Солнечной системы, подсвеченная огоньками, обозначавшими космические корабли и станции, главный геолог заканчивал доклад. Длинная линия точек, представлявших астероиды и прочие объекты пояса Койпера, петляла по сложному маршруту через всю систему с конечным пунктом у Венеры.

— Через пятнадцать лет на полюсах появится жидкая вода. Таким образом, мы получим озера в северном и южном полушариях к моменту вашего следующего визита. Возможно, даже зародится океан, если погодные условия будут развиваться согласно нашим расчетам. — Замолчав, человек поклонился, но глаз не поднял.

Где бы они ни были, с кем бы ни говорили, все без исключения вели себя подобным образом. Один лишь Генри спокойно выдерживал взгляд Элизабет.

— Ты Элизабет Одри, — повторил он, когда та в конце концов пожаловалась. — Создательница миров. Идем-ка. Думаю, тебе понравится. Транспорт уже ждет.

Они покинули лабораторию, оставив позади все эти раболепные лица. Элизабет шла за Генри, с досадой замечая, что, как и прежде, он оставался коротышкой. Будь ее помощник на шесть или семь дюймов выше, это придало бы ему больше солидности. Следующий период сна должен был растянуться на целых четыреста лет. Если она поговорит с врачами, они сделают все, что потребуется, и Генри не придется мучиться в сомнениях, принимая решение самостоятельно. В конце концов, если он собирается быть ее единственным представителем в будущем, где ее будут знать лишь как вечно отсутствующего босса, то он должен соответствовать статусу Элизабет.

— Вот и машина, — сказал Генри, когда автомобиль вывернул из переулка.

Элизабет села первой. Через милю нагромождение зданий вдруг раздвинулось, отдавая пространство ровной круглой плоскости. Высоко над головой крыша Лапуты дугой изгибалась навстречу далеким горизонтам. Мрачно светило солнце, яркая, пунцовая точка на темнеющем небосклоне. Здесь, вдали от искусственного городского освещения, красный свет лился Элизабет на руки, на металлические бока автомобиля, на лицо Генри. Она повернула руки ладонями к себе: те просвечивали красным.

— Что это за место?

— Блистер-Парк. Идем.

Едва они вышли из машины, Элизабет обнаружила, что пол абсолютно прозрачен. Прямо у них под ногами плыли, меняя форму, облака Венеры, почти черные в тени Лапуты; впрочем, город парил очень высоко, так что льющийся солнечный свет в достаточной степени озарял клубы оранжевого, красного, коричневого дыма. Генри и Элизабет отошли от машины, подальше от зданий, и вскоре иллюзия прогулки по облакам сделалась полной.

Внизу, погруженные в бархатную тень, мерцали ярко-красные и желтые вспышки.

— Вулканы, — пояснил Генри. — Венера и прежде была неспокойной, но наши бомбардировки спровоцировали новые извержения. Атмосферные техники сообщили мне, что это хороший знак. Они используют новые химические соединения в воздухе, чтобы катализом исключить ненужные компоненты и создать необходимые. Таким образом, атмосфера станет пригодна для дыхания еще прежде, чем они закончат.

— Принимая в расчет усовершенствование технологий, когда я смогу прогуляться по поверхности без специального снаряжения?

— Все еще через тысячу лет или около того. Пожалуй, все случилось бы гораздо раньше, если бы люди изменили собственную физиологию. Скажем, стали бы менее восприимчивы к высоким температурам и потребляли бы меньше кислорода.

— Это подходит для рабочих, согласна. Для тех, кто прокладывает путь. Но проект не будет завершен, пока Венера не станет лучше Земли.

Элизабет отчетливо видела эту картину: поверхность, покрытая густыми лесами, сбалансированные экосистемы, люди, обретшие умеренность и склонившие головы перед лицом идеального мира.

— Но у нее своя прелесть. — Генри повернул голову, и идущий снизу свет бросил тень на его лицо.

— Она была безобразна, когда мы начинали. Почти никакого вращения. Адское пекло. Переизбыток углекислоты. Давление на поверхности эквивалентно давлению на километровой глубине. Жизни нет. Нет ничего. Наименее привлекательный уголок Солнечной системы и до сих пор чудовищно уродливый. Но ничего, когда я закончу, здесь будет сущий рай.

Элизабет дошла до центра Блистер-Парка. Она раскинула руки в стороны ладонями вниз, словно канатоходец. Она не поднимала головы, видела только облака и пульсирующий, курящийся дым вулканов. К своему удивлению, Элизабет не чувствовала никакого головокружения. Она плавно шагала по невидимой поверхности, словно была рождена для этого.

— Я богиня, — прошептали ее губы.

Сон длился четыреста лет, и Элизабет знала, что спит. Она бежала по долгому зеленому склону вместе с братом. Хотя она никогда его не знала. Он умер, едва появившись на свет, став одной из тысяч жертв эпидемии мертворождения, когда плод оказывался настолько деформирован, что напрочь лишался способности дышать самостоятельно. Наиболее гуманным представлялось дать таким младенцам умереть. Смерть за смертью. Науке понадобилось несколько лет, чтобы выявить причину мора, убившего брата Элизабет. То оказалась первая из токсичных эпидемий на Земле, но для малыша все уже было кончено.

Тем не менее во сне Элизабет он бежал рядом с нею к ручью, что тек среди сочных, покрытых росой трав. У кромки воды они замерли. Ни лягушек, ни раков под камнями. Она не знала, почему хотела найти лягушек и раков; никогда прежде ей такого не снилось, но тем не менее укол разочарования проник в сердце. Болотистые отмели тянулись вдоль обоих берегов, из зловонной грязи торчал бурый, поломанный камыш. Груды картонных коробок выглядывали из воды, покрытые густым и ядовитым на вид илом.

Элизабет взяла брата за руку, и они двинулись вниз по течению, стараясь не замочить ноги. За поворотом ручей нырял под ограду и дальше тек по парку. Дети открыли ворота. Коротко постриженный газон живописно укрывал холм, сбегавший к цементному бордюру; тот был выложен вдоль направления потока, теперь мчавшегося по открытой дренажной трубе. Многочисленные таблички и знаки предупреждали о том, что вода заражена, однако братишка уже плюхнулся на живот и тянулся рукой к ее поверхности. Элизабет хотела окликнуть его, но звук застрял в горле. Пальцы мальчика коснулись воды, и ребенок обернулся, посмотрев на сестру темными, серьезными глазами (где-то она их уже видела). На лице его красовался шрам. Ей захотелось стереть уродливую отметину, она бросилась на колени, схватила брата за плечи, но его кожа вдруг сделалась холодной, как у статуи. Да он уже и превратился в статую, в бронзового мальчика, лежащего на боку подле ручья; одежда из литого металла, пятна коррозии там, где шлифовка была не слишком тщательной.

Элизабет сидела рядом с ним на берегу заключенного в рукотворное русло потока. В небе ни облачка, только множественные инверсионные следы самолетов, пересекающиеся друг с другом, будто кто-то разлиновал поле для игры в крестики-нолики невероятных масштабов. Воздух пах городом и перенаселением; слишком много людей, толпы людей, история на истории в высотках за парком. Вдали раздавался стук металла о металл: там возводили новые дома. На другом берегу ручья, за пластмассовым забором сад был полон неестественно ровных рядов цветов. Элизабет обернулась на решетку, сквозь которую сбрасывались в ручей нечистоты. Все ошибались. Она знала: все ошибались, но кричать было поздно. Брат был мертв, и она не дышала. Статуя не держала ее за руку.

Элизабет не могла дышать. Она давилась и кашляла, спазм не оставлял ей шанса даже вдохнуть, прежде чем закашлять снова. Сильная боль в груди. Вокруг суетятся люди, но она их не видит. Она задыхается. Кто-то держит ее за руку. На лицо надевают маску, поступает мощная струя воздуха, давит на глазные яблоки.

— Успокойся, Элиза. Дай машине помочь тебе.

Она раскрыла рот, позволяя струе растянуть мышцы глотки и наполнить легкие кислородом. Как сладок воздух! Слезы полились из глаз, собираясь в лужицы там, где маска примыкала к щекам. Давление ослабло, и Элизабет выдохнула самостоятельно, опережая новый искусственный вздох.

Она делала маленькие, слабые вдохи, прерывистые, все еще угрожающие очередным спазмом. Но постепенно желание кашлять исчезло, работа легких пришла в норму.

«Мне это больше не нужно», — хотела сказать Элизабет, но маска заглушила голос. Тогда она постучала по пластику пальцем. Маску тут же сняли. Это был покой пробуждения. Рядом стоял врач с маской в руках, готовый вернуть ее обратно при первом же признаке затрудненного дыхания пациентки. Позади него технический ассистент склонился над чем-то вроде маленького планшета. Когда он обернулся, Элизабет заметила на экране бегущую информацию. О ее состоянии, без сомнений. Генри сидел на краю кровати. Это он держал ее за руку.

С минуту Элизабет осторожно вдыхала и выдыхала. Потом посмотрела на помощника.

— Ты назвал меня Элизой? — Голос был надтреснутым. Генри отпустил ее ладонь:

— Минутная слабость, прости.

— В будущем избавь меня от этого… — Она прикрыла глаза. — Где мы?

— Это Лапута, но теперь мы на якоре. Для парящего города недостаточно давления в атмосфере.

Ноги слушались плохо. В коридоре лазарета, едва она и Генри завернули за угол, Элизабет упала. Генри успел подхватить ее под локоть и помог встать. На ней было белое одеяние по новой моде, с жесткими, чопорными, слишком высокими воротом и рукавами.

— На этот раз прошло не очень гладко.

— Технология гибернации осваивает новый уровень. Людей погружают в глубокий сон до момента, когда найдут способ исцелить их от тяжелого недуга, если они хотят пережить своих врагов или увидеть будущее. Вопрос лишь в деньгах. Гибернация используется и на борту исследовательских кораблей, направляющихся к дзете Сетки. Их путешествие займет четыре тысячи лет, но команда просыпается через каждые сто, чтобы проверить работу систем. Только ты и я спали так долго без дополнительного пробуждения.

Элизабет тряхнула головой: перед глазами все плыло.

— Со мной что-то не так? — Она делала долгие, широкие шаги, словно таким способом могла вернуть себе силы.

— Надеюсь, нет, иначе бы и я себя плохо чувствовал. Они все еще наблюдают за моим состоянием, хотя из гибернации меня вывели шесть лет назад. Я сказал им, что со мной все в порядке, уже через неделю.

Они свернули еще раз. Генри поддерживал Элизабет за локоть, как старую женщину, которой она, по сути, и была, так ей теперь думалось.

— Мы идем в аудиторию. Там готовят церемонию. Люди хотят видеть тебя.

— Связи с общественностью себя никогда не изживут.

Генри выглядел весьма представительно. Шесть лет бодрствования добавили его лицу черты, которых Элизабет прежде не помнила. Сеточки крошечных морщин залегли в уголках его темных глаз.

— Нынешняя ситуация немного сложнее. Нам стоило предвидеть.

Она шагала впереди, уже более уверенно, не смотря по сторонам; нетерпение подгоняло ее, хотелось скорее увидеть, насколько далеко вперед продвинулся проект.

— Насколько сложнее?

— Очень многое изменилось. Правительственные режимы, политический этикет, условия и способы ведения бизнеса…

— Меня национализировали?

Элизабет встала как вкопанная. Одна только мысль, что она потеряла контроль над корпорацией, привела ее в ужас. В животе похолодело. Компании, инвестиции, все, что включала в себя ее империя, могло попросту улетучиться за четыреста лет отсутствия хозяйки.

— Распродали мое имущество?

Генри серьезно смотрел на нее сверху вниз. Тут Элизабет обнаружила, что врачи исполнили ее просьбу. Помощник был теперь на два или три дюйма выше ее. Черные волосы подчеркивали глубину глаз. Пожалуй, несколько седых прядей придадут его облику большей важности. Не забыть отдать распоряжения по этому поводу. Может, немного изменить тембр его голоса. Для пущей солидности.

— Элизабет, нам стоило помнить, что корпорации не могут существовать сотни лет. Один век — это уже слишком, однако твой совет директоров, вернее, нынешнее его поколение приняло решение сохранить за тобой пост главы империи. Мы все еще на плаву.

— Я могу поговорить с шишками из правительства, укрепить наши позиции.

Она представила переполненные переговорные залы, частные беседы на пышных банкетах в дорогих ресторанах, телефонные звонки, переписку в Сети, и всюду она в центре событий, дергает ниточки, ублажает лестью чье-то эго, оказывает содействие с непоколебимой самоуверенностью императрицы.

— Тебе не придется.

Генри провел ее к двустворчатым дверям. За ними, расступившись в два ряда, мужчины и женщины в изысканных одеждах приветствовали их поклонами. Элизабет все еще неважно себя чувствовала. Атмосфера происходящего напоминала сюрреалистичную картину.

— Мадам Одри.

Один из мужчин склонился перед нею, прижимая при этом тыльную сторону ладони ко лбу. Царила тишина. В конце прохода распахнулись богато украшенные двери, достающие до самого потолка. Элизабет замедлила шаг. В открывавшемся за ними темном помещении, которое, похоже, было огромным, улавливалось какое-то движение. Едва они с Генри ступили на помост, как вспыхнул свет. Элизабет прикрыла глаза рукой, и тут раздался неимоверный рев: сотни тысяч голосов выкрикивали приветствия, предназначенные для нее одной.

Генри наклонился, поднес согнутую ладонь к ее уху:

— Они собрались здесь, чтобы учредить новую религию во имя тебя. Только религия сможет существовать столько, сколько тебе потребуется, чтобы довести начатое до конца.

На следующее утро Элизабет и ее помощник пришли в гараж, где их ожидал основательно экипированный средствами защиты грузовик.

— Во-первых, — сказал Генри, — хочу предупредить, что мы сейчас выедем через вот эти ворота прямиком в венерианское утро. Солнце сядет через тринадцать часов. Я знаю, в изначальных твоих планах значился двадцатичетырехчасовой цикл, но после четырехсот лет астероидных бомбардировок терраформеры заметили, что планета начала снижать скорость вращения. Начиная с какого-то момента каждый новый удар лишь добавлял проблем, так что они решили свернуть проект и оставить Венеру с более длинными сутками.

Элизабет нахмурилась:

— Я не люблю компромиссы. — Сегодня сил в ногах прибавилось, так что она забралась в грузовик прежде, чем Генри протянул руку, чтобы помочь ей. — Что во-вторых?

— Лучше тебе самой увидеть.

Он направил машину к шлюзу. Внешние двери открылись, и красный, мутный свет залил все вокруг. Элизабет приникла к окну. Среди низких холмов, тонущих в подернутой дымкой красной дали, петляла дорога. Транспорт выехал из гаража, и наконец она получила шанс оценить первые плоды своих усилий. Резвый ветерок вздымал дорожную пыль.

— Все еще жарко, все еще слишком много углекислого газа и слишком высокое давление у поверхности, но мы уже очень близко к нашей цели, Элизабет.

Грузовик начал подъем на первый холм, и с его вершины, насколько позволяла видимость, обозревались соседние, абсолютно идентичные.

— Последние изменения — самые сложные и продолжительные.

Впереди лило свой красный свет утреннее, теперь невероятных размеров, солнце. Грузовик миновал поворот и подобрался к следующему холму.

— Я думала, следов от метеоритов будет гораздо больше. Генри рассмеялся:

— О небеса, так оно и есть, но только на экваторе. Там образовались такие пустоши, каких Солнечная система до сих пор не знала. Некоторые попадания привели к разлому тектонических плит, и горы поднялись к небу с глубины в несколько тысяч футов. Кипящая магма, огромные клубы испарений, крошащаяся в пыль порода… Экватор Венеры — это уже легендарная область. Не поддающаяся освоению. Что туда попало — то пропало. Видишь?

Генри вытянул руку. Блеснул черный браслет на его запястье: зеленые и желтые камни отразили луч света.

— Этот металл образован углеродными нанотрубками. Если тебе нужен металл из углеродных соединений, Венера даст его тебе. Обшивку для космических кораблей производят именно здесь. А самоцветы добыты в экваториальных пустошах. Приехали.

Он остановил грузовик на вершине холма. Перед ними, покрытое мелкой рябью, лежало озеро, наполнявшее долину, словно чашу, и то, что казалось холмами, на самом деле было островками.

Элизабет ахнула:

— Жидкая вода!

— Порыбачим?

— Ты серьезно?!

Генри опустил руки на руль и задумчиво окинул взглядом озеро.

— Вообще-то пошутил. Не в этот раз. Тут водятся креветки-термофилы, растут адаптированные к местным условиям кораллы, специально выведенные крабы, водоросли, анемоны, губки и прочие организмы, которым почти кипящая вода в самый раз. Самое большое существо, которое обитает в озере, — это угорь-термофил, он вырастает до фута. Я как-то плавал тут ночью на лодке. Практически вся здешняя фауна люминесцентна. Так легче отслеживать. Вода светилась синим, желтым, зеленым… След позади лодки был похож на фейерверк.

Голос Генри звучал завораживающе. Его пальцы почти касались приборной панели. Элизабет не замечала раньше, какие сильные у него руки. На ладонях были заметны мозоли. Под ногтями — тонкие темные полосы.

— На суше мы посадили лишайники, расселили почвенные бактерии, ничего особенного. Лучше они приживаются у воды. Дождь тут трудно предугадать.

— Как давно, говоришь, тебя вывели из гибернации? Генри не повернул головы.

— Шесть лет назад. Я хотел, чтобы к твоему пробуждению все было в наилучшем виде.

Элизабет вновь посмотрела на озеро. В угол окна намело темной пыли, словно снежный нанос из сажи. Ветер усиливался, сдувая барашки пены с верхушек волн, завывал, огибая крышу грузовика. Элизабет никак не могла найти что-то хоть сколько-нибудь привлекательное в этом безрадостном пейзаже. Обезвоженный, токсичный, негостеприимный, разве что для самой примитивной жизни. Она представила это место через шестьсот лет, когда проснется в следующий раз. Густые леса укроют холмы, и сочный травяной ковер расстелется в долине. Вокруг теплого озера будут расти ивы. И что только Генри находит сейчас в этой луже?!

— Доктора волнуются, что столь долгий сон не пойдет тебе на пользу. Твой организм уже дал сбой.

Облака скрыли солнечный диск; холмы и озеро погрузились в жуткие коричнево-малиновые сумерки. Мелкие пылевые вихри мчались по дороге и разбивались в ничто о скальные отложения между холмами. Если бы порыв ветра вдруг обнажил под песком что-нибудь вроде коровьего черепа, иссушенного, злобно пялящегося пустыми глазницами, Элизабет не удивилась бы. Ничего хорошего. Пока что никаких результатов.

— Не могу больше здесь находиться, Генри. Мне нужен конечный результат.

Помощник кивнул, но, прежде чем завести мотор, посмотрел на Элизабет:

— Больше не смей отдавать распоряжения врачам насчет меня, пока мы спим. Ты не имеешь права на такую наглость.

На секунду ей показалось, что в глазах Генри мелькнула ненависть, неяркий блик в уголках его темных глаз. Элизабет почувствовала уважение.

Но две недели спустя, перед гибернацией, она встретилась с хирургами. Разъяснила пожелания. Всего лишь небольшая коррекция, легкие штрихи, косметический тюнинг. Генри не будет против, думала она, если он любит ее, а он любил, ей это было известно. Он совсем не будет против.

На протяжении шестисотлетнего сна Элизабет наблюдала, как кометный ливень дробил поверхность Венеры. Запасы воды в виде ледяных кристаллов начинали путь из-за орбиты Нептуна, словно айсберги-призраки, дрейфующие там, где Солнце казалось лишь одной из миллиардов звезд. Они взрывались в венерианской атмосфере, доставляя таким образом молекулы воды на планету, так долго без нее существовавшую.

Шел дождь. Ливнями. Шквалами. Непрерывной обжигающей стеной, питавшей зарождающуюся жизнь, наполнявшей трещины в поверхности. Потом пришла пора, когда вода перестала литься на голый камень. Вытягивались растения, расправляли листья, чтобы поглотить как можно больше влаги, напоить корни живительной жидкостью.

Дождь менял ландшафт. Крошил скальные отложения. Прорубал ущелья. Создавал ручейки и речушки, потоки и реки. Вода собиралась в лужи, пруды, озера, моря… Испарялась и превращалась в облака. И вновь выпадала осадками.

А потом наконец над самой высокой точкой планеты пошел снег.

Элизабет видела себя стоящей на венерианском снегу; прекрасные снежинки падали на голые плечи одна за другой и, прежде чем растаять, замирали на миг, словно крошечные изваяния. Снег скрыл пылевые наносы и пах свежим, хрустящим яблоком. Она побежала по ослепительно-белому полотну, проваливаясь босыми ногами в сугробы, оглядываясь в поисках брата. Где же он? Теперь здесь есть вода, в которой он сможет резвиться. Вода, которая не причинит ему вреда. Безопасная, как Элизабет и хотела. На берегу озера она остановилась, посмотрела в обе стороны, в самую даль, но брата не было, только тихо шел над красной водой снег. Каждая снежинка, едва касаясь озерной глади, на долю секунды вспыхивала, ведь озеро было единственным источником света во сне Элизабет. Этого света хватило бы, чтобы обнаружить брата, если бы он тут был. Но увы…

И она веками ждала у озера.

— Она очнулась.

Мягкий свет вокруг, будто снег. Тьма. Свет. «Я под снегом», — решила Элизабет. Тьма.

— Она пришла в себя.

Ее трогали за руки, светили в глаза. Задавали вопросы. Изо рта ее торчала дыхательная трубка. Ей было больно. Слабость во всем теле. Тьма.

— Она очнулась.

Элизабет заставила себя открыть глаза. Пожилой человек сидел на краю кровати и держал ее за руку. Рядом с ним стоял медбрат в халате. Лицо у сидящего было уставшее, изможденное. Тревожные складки на лбу. Чуть потяжелевшие с возрастом щеки. Все это Элизабет разглядела, лишь когда, сфокусировав зрение, посмотрела ему в глаза.

— Генри?

Он почти беззвучно шевельнул губами:

— Да.

— Как долго?

Он похлопал ее по руке:

— Шестьсот лет.

Элизабет попыталась сесть, но икры внезапно свело судорогой.

— Лучше полежи спокойно, — посоветовал Генри. — У медицины на вооружении теперь просто чудодейственные средства. Раз уж ты такой путь одолела, то скоро будешь на ногах.

Осторожно выдохнув, Элизабет обдумала его слова.

— А были сомнения?

— Довольно сильные. И долгое время.

Боль в ногах, словно в подтверждение, напомнила о себе. Впрочем, болели и шея, и спина, и грудь. Она сжала его руку:

— Генри, я рада, что ты здесь.

— Теперь она в вашем распоряжении, — сказал тот медбрату. В течение двух следующих дней врачи приходили и уходили.

Ее перевозили из одной процедурной в другую. В большинстве случаев Элизабет не могла с уверенностью сказать, что с ней делают. Странные инструменты и приборы. Непонятные замечания. Врачи, кивающие друг другу над результатами, ничего ей не говорившими. Сама их речь смущала Элизабет: незнакомый, неразборчивый диалект, крайне трудный для восприятия. Впрочем, в какой-то момент она испытала облегчение: один из специалистов попросил ее высунуть язык и, осмотрев, протянул многозначительное «ах-ха». Да и шпатель, как ни удивительно, был деревянный.

Раболепия, столь обычного прежде, Элизабет в окружающих не замечала. Доброжелательные, умелые, веселые. Но не подобострастные. Вновь увидев Генри, она поделилась с ним наблюдениями. Он встретил ее в нешумной гостиной, где остальные пациенты были заняты чтением или переговаривались с посетителями. Персонал настаивал, чтобы Элизабет оставалась в кресле-каталке, несмотря на то что на вчерашнем сеансе физиотерапии ходила она весьма сносно.

— Все, что я уяснил для себя во время нашего странного путешествия, Элизабет, так это то, что время меняет все. Ты больше не оплот религии. По сути, в настоящее время ты нечто вроде экспоната в кунсткамере. Уверен, кто-нибудь из гильдии историков обязательно захочет с тобой пообщаться. Это же уникальная возможность взять интервью у самой Элизабет Одри.

Что-то в его словах настораживало.

— Что с моими вложениями? Что с корпорацией?

Генри положил ладонь на ее руку: — Боюсь, все это в прошлом. В очень далеком прошлом.

Из глаз ее хлынули непрошеные, безудержные слезы. Элизабет считала себя сильной личностью, поэтому в конце концов утерла лицо и перестала дрожать.

— Значит, надо приниматься за работу и все вернуть. Сколько нам осталось до завершения проекта?

Гении улыбнулся. Ей всегда нравились эти глаза, но теперь печать времени придавала им особое очарование.

— Лучше, если ты взглянешь сама.

Когда он поднялся, медбрат, ожидавший неподалеку, подскочил, чтобы помочь.

— Все в порядке, я позабочусь о ней.

— Благодарю, сэр. Если понадоблюсь, я рядом.

Элизабет переводила взгляд с медбрата на Генри и обратно. Она безошибочно определяла властные нотки.

— Сколько тебе лет, Генри? Как давно ты вышел из гибернации?

Он повернул ее кресло и покатил Элизабет к выходу.

— Двадцать два года назад. Мне сейчас шестьдесят два.

За дверью открылось обширное пространство. Многочисленные уровни и балконные галереи уходили ввысь, к потолку, на несколько сотен футов. Мимо спешили по своим делам прохожие.

— Что это, торговый центр?

— Скорее бизнес-парк, но ты почти угадала.

Рядом прошли две женщины в темных длинных кожаных пальто. Одна рассмеялась в ответ на реплику спутницы. Лица были испачканы, только кожа вокруг глаз оставалась чистой.

— Геологи-разведчики здесь много получают, — ответил Генри на немой вопрос.

Уровнем ниже, в гараже, он помог Элизабет забраться в машину. Транспортное средство оказалось гораздо менее громоздким и неуклюжим, чем грузовик, в котором они ездили к озеру. Словно вечность назад…

— Пора тебе лицезреть Венеру во всей красе, — сообщил Генри. Через полчаса машина остановилась, вероятно, на знакомом Элизабет холме, но сейчас низко над горизонтом висело солнце цвета бургундского вина, и пейзаж, прежде включавший в себя лишь шквальный ветер, камень и дождь, изменился до неузнаваемости: везде что-то росло. Толстые лианы оплетали скалистые массивы вдоль дороги. Низкорослый кустарник укрывал склон до самой кромки воды. Там и здесь бугрили корнями почву маленькие, похожие на сосны, деревья; стволы и ветви их тянулись в противоположную от озера сторону. Всюду был цвет. Не только серый и черный, как помнила Элизабет, но и оттенки коричневого с желтым. Холм слева казался медно-красным на солнце, холм справа облюбовали ярко-голубые мшистые заросли, расселившиеся между камнями.

Но совсем не было вереска. Там, где воображение рисовало водопады, лежали только острые камни. Вместо бескрайнего моря желтых цветов царил кровавый свет Солнца, этой раздутой, словно важная жаба, звезды на горизонте. Перед Элизабет раскинулась суровая земля.

Человек, облаченный в длинное кожаное пальто, в толстых защитных очках, прошел мимо их машины и, заметив Генри, прикоснулся к краю кожаной шляпы, приветствуя. Направлялся он, судя по всему, к озеру, где у двух длинных причалов сгрудились подсобные строения.

Элизабет изо всех сил пыталась совладать с разочарованием.

— Это даже отдаленно не походит на то, к чему я так стремилась. Я хотела создать мир, каким могла бы стать Земля, если бы мы ее не погубили! Венера должна была превратиться в рай! — В отчаянии она начала задыхаться. Воздух в легкие шел тяжело, шумно. — У меня был брат…

— Ты была единственным ребенком. — Генри, похоже, недоумевал.

— Нет, я…

Паника сдавила горло Элизабет. У нее был брат! Ведь был же?! Секунду она ворошила память. Сон в тысячу лет казался более убедительным, чем несколько десятилетий реальности.

— Нечего здесь больше делать. Отвези меня назад.

— Подожди, — сказал Генри, немного отодвинув сиденье и сложив руки на груди. Он наблюдал, как садится за кромку воды солнце.

Элизабет сидела, откинувшись назад. Сердце ее бешено колотилось.

Бордовый диск клонился все ниже к горизонту, скрываясь за холмами. Она расслабилась. Что можно предпринять, чтобы вернуть капиталы? Связей нет. Игра, без сомнений, ведется теперь по совсем иным правилам. Ветер раскачивал лодки на озере, потом бросался к дороге, осыпая машину песчаной пылью. Тени удлинялись. Элизабет чувствовала себя уставшей и очень, очень, очень старой.

— Я говорил с врачами перед последним погружением в гибернацию. Пришлось проявить настойчивость, но я все же узнал, что ты опять просила их изменить кое-что в моей персоне. Первой моей мыслью было броситься к твоей кровати и отключить систему жизнеобеспечения. Огромное искушение.

Генри сидел неподвижно, пока говорил. Руки его покоились на груди. Он смотрел только на закат.

Элизабет, шокированная, не знала, что сказать. Когда они взялись за этот проект месяц назад (нет же, тысячу лет назад, поправила она себя), он ни за что бы не позволил себе говорить с ней в подобной манере, и Элизабет тогда смело высказывала ему все, что хотела, но теперь это был совсем другой Генри.

— Прости, я не думала, что ты будешь настолько против, честно. Я старалась ради твоего же блага.

— Когда-то я любил тебя, Лиза. Но твоя жажда идеального испортила все.

Погас последний луч солнца.

— Теперь смотри, — произнес Генри.

Горизонт пульсировал, словно тлеющая головешка, а потом облака, низкие, до сих пор невидимые, озарились по краям багровым маревом, а ближе к центру — вишнево-золотым, и небо окрасилось в глубокий пурпур с карминовыми прожилками; и, к удивлению Элизабет, многочисленные тона разбивались на оттенки и сменяли друг друга.

Они сидели молча и смотрели. Через полчаса в безлунной выси появились звезды. От пристани отчалила лодка, и след на воде заиграл биолюминесцентными огоньками.

Элизабет обнаружила, что снова плачет.

— Боже, Генри, как красиво!.. Но не об этом я мечтала! Здесь не лучше, чем на Земле!

— Это Венера. Она не должна быть лучше.

Ночь вошла в свои права. В их расписании более не значились конференции, встречи, важные звонки. Никаких проектов, требующих неусыпного контроля. В машине, рядом с Генри, Элизабет ощущала себя очень маленькой. Ныли мышцы. Она подозревала, что былой физической формы ей, увы, уже не вернуть. Тысяча лет глубокого сна давали о себе знать.

— Что теперь, Генри?.. Ты сказал, ты любил меня когда-то. Ты останешься со мной?

В темноте невозможно было угадать, повернул он голову или нет.

— Все равно ты не сделала меня таким, каким хотела видеть. Он завел бесшумный двигатель. Вспыхнули светодиоды приборной панели, освещая его руки на руле.

— Время изменений для меня истекло, Генри.

Он повел машину назад, по долгой дороге среди холмов, огибая озеро. Ехали молча. Ни один не знал, что еще сказать другому.

 

Утешение

Видеостена не протянула и двух циклов сна. Когда Меган впервые проснулась (через сотню лет после начала четырехтысячелетнего путешествия к Зета Ретикула), она махнула рукой в сторону сенсора, и перед ней появился пейзаж Хрустальной реки. Листья ясеня трепетали от легкого ветерка, которого она не чувствовала. Сама река пересекала экран, появляясь меж деревьев, прыгая по камням, смеясь и шипя в громкоговорители, прежде чем иссякнуть у самого пола внизу картинки. На правом берегу на сером граните стояла генераторная будка, оставшаяся от шахты девятнадцатого века. Высокий желоб для воды спускался от домика по скалистому берегу в заводь. Девушка сделала снимок во время последнего похода, перед началом подготовки к полету. В комнате каждого члена команды был дисплей, но лишь у нее он все время показывал одну и ту же картину. Меган присоединялась к команде на двухнедельный рабочий период, затем возвращалась в кровать для долгого сна.

Но когда она проснулась во второй раз, через двести лет после того, как корабль покинул земную орбиту, лист металла оставался тусклым и пустым. Меган сидела на краю койки, опустошенная, зная, что свинцовые конечности — результат столетнего сна, но предпочитая думать, будто это вызвано печалью. Горы нет. Реки нет. Деревянной будки, стоящей под ясенем, — нет. Она вызвала Тига, командира расчета.

Пока тот не пришел, Меган достала из-под кровати коробку, в которой хранила сувенир с Земли — шахтерский подсвечник, с острием на конце, медной ручкой и железным кольцом для свечи. Она нашла его в яме у генераторной будки после того, как сделала снимок. Подсвечник был приятно тяжелым и сбалансированным. Девушка счистила ржавчину, и металл засиял, но на некогда гладкой поверхности остались рытвины. Меган нравилось ощущать пальцами его шероховатости.

Проверив соединения, Тиг сказал:

— Эта экспедиция от начала и до конца — эксперимент. — Он открыл бокс с панелью ручного управления дисплеем, которая располагалась внизу стены. — Единственный способ выяснить, как время воздействует на технику, — наблюдать за ней в течение долгого времени, чем мы, собственно, и занимаемся. — Тиг захлопнул крышку. — По-настоящему важно на протяжении всего пути поддерживать функционирование лишь систем жизнеобеспечения, навигации и силовых установок. Ты обеспечиваешь бесперебойную работу гидропоники. Я чиню технику. Команда обслуживает электростанцию. Раз в двадцать пять лет просыпается одна из четырех команд, но у нас нет времени на починку предметов роскоши вроде твоей видеостены. Мы — своего рода сторожа. — Он провел рукой по тусклой поверхности. — Корабль уже старый, а путь еще очень, очень неблизкий.

— Нам тоже нужно функционировать. Нам, людям.

— Ну да. — Он потер подбородок, глядя на лежащий на ее коленях подсвечник. — Интересная вещь. Ручка отвинчивается?

Меган покрутила ее.

— Похоже, заклинило.

— Можем открыть в мастерской.

Она покачала головой.

Когда Тиг ушел, Меган попыталась вспомнить, как выглядит и звучит река. Пока видеостена работала, она чувствовала ветерок на лице и запах воды, бегущей по камням. Меган представляла даже неровности земли, скользкие мокрые скалы, сладкий аромат встревоженных листьев. Закрыв глаза, девушка попыталась воскресить воспоминание. Разве земля не была немного скользкой из-за гравия? Разве над головой не кружилась ворона? Когда Меган была маленькой, умерла ее мать. Месяц спустя она не могла вспомнить мамино лицо. Лишь покопавшись в альбомах, Меган удалось снова почувствовать, какой та была. Теперь было совсем так же, но вспомнить она не могла Землю. Металлические стены, синтетическое напольное покрытие, постоянный шум вентиляции словно были всегда, а Земля постепенно ускользала в небытие.

Меган положила ладонь на пустую стену. «Всего два года, — подумала она. — Через два года я покину корабль, если на планете в системе Зета Ретикула возможна жизнь». Девушка вздрогнула. Субъективно — всего два года. Большую часть пути Меган проведет в коконе для сна. Если технология сработает, она покинет корабль через четыре тысячи реальных лет.

Однако Тиг был прав, говоря о неопробованной технологии. В экспедиции были одни прототипы. Сможет ли созданный руками человека прибор продолжать функционировать четыре тысячи лет спустя, даже если за ним следят? Египетским пирамидам было четыре с половиной тысячи лет, и они все еще стояли — но это же всего лишь груды камней, а не сложное космическое оборудование. От них вовсе не ожидалось, что четыре с половиной тысячи лет спустя они зайдут на орбиту далекой планеты и к тому же будут поддерживать пригодную для жизни среду во враждебном пространстве.

А люди на борту Единственное испытание технологии, которая будет поддерживать жизнь в человеке на протяжении четырех тысяч лет и сохранит семя и яйцеклетки, продлится четыре тысячи лет. Доктор Арнольд, который знал наизусть медицинские карты всей команды, сказал Меган, что она страдает от тоски по дому. Как и ей и остальным членам экипажа, доктору Арнольду было чуть больше двадцати, но говорил он с достоинством зрелого человека. Меган доверяла ему.

— Присматривайтесь к таким симптомам, как эпизодический или постоянный плач, тошнота, бессонница, сбои менструального цикла, — говорил он, сверяясь с записями. — Разумеется, симптомы эти также могут быть вызваны продолжительным сном. — Его ассистент, доктор Сингх, молча кивала.

— Доктор Арнольд, моя последняя менструация была лет двести назад.

Меган уже ощущала старость. Солнце осталось всего лишь яркой звездой далеко позади, и она казалась себе изношенной, почти несуществующей, ближе к мертвым, чем к живым. «Не могу я отсюда чувствовать притяжение Земли, — думала она. — Не надо было вообще соглашаться лететь. И они должны были понять, что специалисту по гидропонике придется худо вдали от лесов и бескрайних горных лугов. Даже когда мы прилетим, если все пойдет хорошо и планета окажется гостеприимной, пройдут долгие годы, прежде чем мы вырастим земные деревья, под которыми можно будет посидеть. Я больше никогда не увижу ясень. Я не выдержу».

Айзек пододвинул табуретку ближе к маленькой печке. Если сидеть достаточно долго и близко, тепло пробьется сквозь перчатки и рукава пальто. Колени, всего в нескольких дюймах от огня, едва не поджаривались, но спина по-прежнему мерзла. Холод пробирался под капюшон. Он покосился на кучку дров у печи — остатки стола, который он вчера расколотил. Все пожитки лежали на полу хижины: полки он уже сжег. Кроме остатков стола деревянными тут были только коробочка щепы на случай, если огонь погаснет, и табуретка, на которой он сидел. Выпало так много снега, что найти валежник было невозможно. А все деревья в радиусе мили срубили на нужды шахты или обломали нижние ветки для растопки печей. Дрова, которые он жег последние дней десять, пришлось тащить целых четыре мили от местечка вниз по течению. Но это было задолго до того, как начался буран и видимость сократилась до нескольких футов.

В комнате внизу размеренно работал механизм. Вода текла по рудопромывному желобу и вращала колесо, соединенное с генератором. Кабели бежали вверх по склону горы к компрессорам шахты, выкачивающим затхлый воздух из тоннелей и запускающим буры, но Айзек не знал, там ли шахтеры. Возможно, их тоже завалило в домиках близ забоя или в городке Кристал. Но если они в шахте, компрессоры должны работать.

Он взглянул на окно. Толстый слой изморози покрывал стекло изнутри, и выпало столько снега, что тусклый свет едва проникал в комнату. Окошко в крохотном помещении обслуживания на втором этаже находилось не более чем в пятнадцати футах над землей. Двухнедельный снегопад почти завалил домик. Десять дней назад, когда снабженец закинул мешок вяленого мяса и две краюхи хлеба, он сказал: «Впервые зимують в горах, парень? Будет так холодно, что моча застынет в воздухе, не забрызгав сапог».

Последние три дня Айзеку не удавалось открыть входную дверь. Ее завалило тяжелым снегом. Он потер друг о друга руки в перчатках, пытаясь отогреть их. Скрипели деревья. Что-то громко затрещало над головой. Он посмотрел на мощные балки, поддерживающие крышу. Долго ли они еще выдержат? Сколько снега лежит там, над ним?

Айзек вздохнул, не желая оставлять скромное тепло печки, — пора приниматься за работу. Он проверил, есть ли свечи в кармане пальто, и, освещая себе путь «Липким Томми», спустился в темное помещение, где стоял генератор. Подсвечник представлял собой причудливую конструкцию с медным держателем для спичек и прикрученной крышечкой, защищающей их от сырости и одновременно служащей ручкой. Лестница обледенела, воздух был сырой и холодный. Он воткнул острие «Томми» в дощатую стену, затем осторожно зажег свечу, держа спичку обеими руками; Айзек весь дрожал. Масло для лампы кончилось два дня назад. Колеблющееся пламя свечи осветило воду, падающую из желоба на колесо, медленно вращающееся против часовой стрелки. Айзек расчистил желоб ото льда с помощью стамески и двухфунтового молотка. Если механизм встанет, шахтеры останутся без электричества и вентиляции. Куски льда размером с голову упали на неровный пол и откатились к противоположной стене. Несмотря на холод, Айзек скоро вспотел. Он стянул капюшон и расстегнул верхние пуговицы пальто. Когда Айзек закончит, придется снять пальто, несколько рубашек и сменить промокшее белье, иначе позже он замерзнет и не сможет спать.

Айзек подумал, что работа его чем-то напоминает жизнь в монастыре: и обет молчания, и постоянный труд, чтобы занять руки. Он стал размышлять о Боге и его замысле. Работая в одиночестве, Айзек чувствовал себя как никогда близко к небесам — вдали от людских разговоров и дневной суеты. Он даже отчасти надеялся, что буран не прекратится. Пока погодные условия удерживают его здесь, Айзек может жить, как в монастыре. Ему нравилось, какая у него тут комната. Грубо сколоченная кровать и одеяло, наброшенное на тонкий матрас. Читать он мог при свече. Да, будка генератора напоминала монастырь. Деревянная постройка казалась ему колыбелью чудес, тех, что не случались, когда он был юным послушником. Однако тогда не было так холодно.

Меган медленно очнулась, ей было больно. Четыре цикла назад доктор Арнольд решил, что сильные болеутоляющие, которые использовались для облегчения перехода от состояния, близкого к смерти, к глубокому сну и пробуждению, обладают разрушительным действием. Поэтому на этот раз ее организм не стали накачивать ими. Она лежала в коконе, стараясь не двигаться, локти и колени ныли, лодыжки и запястья — тоже. Болели даже костяшки пальцев. Из каждого глаза к ушам сбежало по слезинке, когда она впервые за сотню лет решила сама сжать кулаки. Каждое движение причиняло боль, даже несмотря на то что механические манипуляторы каждый день разминали ее суставы.

Когда она в последний раз засыпала, командир расчета Тиг отказался от погружения. Она пожала ему руку, перед тем как забраться в кокон.

— Все будет хорошо, — ободряюще произнес он. — Я проживу долгую насыщенную жизнь, работая на корабле. Через двадцать пять лет приму новую команду.

— Я вас больше не увижу, — голос Меган дрогнул.

— Может, и увидишь. Но я буду старым. — Тиг старался не смотреть ей в глаза. — Я боюсь темноты.

Меган нечего было сказать на это — она понимала. Каждый раз погружение в кокон казалось приближением к смерти. Миг длиной в сто лет, а потом мучительное пробуждение. Болела даже кожа — активизировавшиеся клетки гоняли нейроны, возобновляя столь долго дремавшие контакты, но в этот раз, лежа в коконе, она думала о Тиге, как он ходит по кораблю, пока вся команда спит, и так он будет блуждать долгие-долгие годы, и двадцать пять из них — в полном одиночестве, пока не проснется следующая команда, и что он им скажет? У него будет опыт длиной в четверть века, не разделенный ни с кем из них. Они будут еще молоды — если не считать по годам. Тиг поздоровается с ними — ну, например, так: «Привет, я — тот, кем вы однажды станете». В нем они увидят свидетельство собственной смертности. Потом он будет ждать еще двадцать пять лет, один, и если останется жив, поприветствует следующую команду, проснувшуюся для двух недель напряженной работы. Едва ли Тиг встретит третью команду. Ему будет девяносто семь, и, что бы он ни говорил, командир точно не доживет до ее пробуждения.

Меган закрыла глаза, когда крышка кокона опустилась. Мускулы напряглись. Через миг придет боль — и это будет миг длиной в столетие. Лишь через несколько часов девушка смогла добрести до больничного отсека. В этот раз просыпаться было еще тяжелее. Доктор Арнольд с сожалением сказал:

— Мы еще даже пятую часть пути не преодолели. — Он растер ее руки, которые словно пронзил миллион игл. — Кто-то из медперсонала может бодрствовать больше двух недель — им нужно заниматься исследовательской работой. — Доктор Арнольд был молод, как и она, но на лбу уже появились маленькие морщинки, которые со временем стали глубже.

Меган подумала, что у него добрые глаза. Когда она вздрогнула, он тоже вздрогнул.

— Простите, я стараюсь как можно аккуратнее.

Добравшись до своей комнаты, Меган сняла с кровати защитный пластик и нашла на подушке хрупкую записку от командира расчета Тига: «Проверь стену». Он оставил ее двадцать лет назад. Это написал старик, подумала она.

Она махнула рукой в сторону сенсора, и левый бок пронзила боль. Стена замигала. Громкоговорители зашептали. Потом показалась Хрустальная река. Вода бежала по камням, шелестели листья. Длинное облако вдали медленно ползло над вершиной горы. Долго ли Тиг трудился над стеной? Подарок девушке, которую он больше не увидит.

Громкоговорители два раза щелкнули, затрещали микросхемы, звук отключился, потом картинка стала ярче и экран побелел. Починки хватило на десять секунд. А сколько времени потратил Тиг? Меган попыталась открыть щиток, но не смогла. В отчаянии она ударила по нему рукой, потом вытащила из-под кровати металлический подсвечник. Острым концом получилось приоткрыть крышку. Однако осмотр микросхем, расположенных под ней, ничего не дал. Она не разбиралась в таких вещах. Снова закрыть щиток не удалось. Меган долго смотрела на пустую стену, потом пошла искать доктора Арнольда и его мягкие добрые руки.

— Что это? — спросил он, указывая на подсвечник.

Меган покрутила артефакт в руках. Она и забыла, что прихватила его с собой.

— Это все, что у меня осталось с Земли. Шахтерский светильник.

Оставшееся от двух недель время, пока команда снова не вернулась в коконы, Меган спала с ним. В первый раз, когда девушка стянула с него рубашку через голову, он сказал:

— И хватит уже называть меня доктором Арнольдом. Меня зовут Шон.

Однажды Меган проснулась, все еще не привыкшая к его телу, и прислушалась к их дыханию в темноте. Оно напомнило ей о ветре в листьях ясеня.

Айзек думал о разных формах медитации. Он научился укоренять вопрос в своем уме, затем проводить целые дни, размышляя о его сути и следствиях. Айзек читал Библию и многочисленные труды, хранившиеся в монастырской библиотеке. Медитация лучше всего удавалась, когда он держал обет молчания. Наконец вопрос начинал светился у него в голове, словно угли костра. Теперь, лежа на кровати, тесно прижав руки к телу, пытаясь не дрожать, он размышлял о том, почему Бог допускает холод. В Книге Бытия было сказано, что холод — один из способов, которыми Бог показывает человеку, что Земля пребудет. Там было написано вот как: «Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся».

Ночью крыша громко заскрипела, и на пол упала куча снега. Высоко подняв «Липкого Томми», Айзек увидел место, где проломилась доска. Он задумался, как выбраться наружу, чтобы скинуть снег с крыши, но ветер ревел, и в окно уже не было ничего видно. Айзек даже не знал, день сейчас или ночь. Разве бывает такой буран? Он никогда раньше не жил в горах. В монастыре было нелегко, но там его не научили выживать здесь. Если бы на Ноя обрушилось сорок дней снега, а не дождя, хуже, чем сейчас Айзеку, ему бы точно не было.

Библия не помогла прояснить вопрос о снеге. В основном он появлялся в ней в сравнении «белый, как снег», в десятке отрывков. Он вспомнил, что пророки связывали его с проказой. При свече он нашел этот стих в Книге Чисел. Листать в перчатках было невозможно, он стряхнул их и сунул между ног, чтобы согреть. В стихе говорилось: «И облако отошло от скинии, и вот, Мариам покрылась проказою, как снегом. Аарон взглянул на Мариам, и вот, она в проказе». В Книге Исход он нашел сюжет о Моисее, обратившем жезл в змею и снова в жезл. Тогда Бог сказал Моисею: «Положи руку твою к себе в пазуху. И он положил руку свою к себе в пазуху, вынул ее, и вот, рука его побелела от проказы, как снег». Даже Богу не нравился снег.

Крыша снова заскрипела, и на растущий на полу сугроб посыпалась снежная пыль. Дверь не подалась. Сдвинуть навалившуюся на нее тяжесть было нельзя, и тогда он открыл окно. Показалась сплошная белая стена. Он ткнул в нее лопатой, сбросил снег на пол, снова копнул. Полчаса спустя он прорыл тоннель на поверхность, примерно на фут выше окна. Он вытолкнул широкие снегоступы наружу и выбрался следом сам. Ветер ударил ему в лицо, когда он выкатился на поверхность, и рука увязла до подмышки, когда он сделал попытку опереться на нее. Пристегивать снегоступы пришлось дольше, чем ему хотелось бы. Снег набился в ботинки, смерзся комочками на перчатках, посыпался за шиворот. Он не видел даже деревьев, стоявших в двадцати футах от генератора. Глаза слезились, щеки щипало. Серое свечение воздуха указывало на то, что сейчас все-таки день, но точно он сказать не мог, и потом, это было не важно.

Судя по высоте снега на будке, он думал, что долина реки покрыта двадцатифутовым слоем снега, но теперь было видно, что дом засыпало лавиной. Когда он встал на снегоступы, оказалось, что свес крыши приходится вровень с его грудью, а снег лежит выше его головы. Айзек понимал, что сбивать эту тяжесть — опасно. Если все скатится с крыши сразу, его с легкостью завалит, и потому он осторожно копнул край, пытаясь дотянуться лопатой как можно дальше. Слетел целый пласт, обнажив дранку. Копнул снова — и пласт размером с гроб упал так тяжело, что он почувствовал удар ногами. В снеге, все еще лежащем на крыше, показалась трещина. Увидев, что она увеличивается, Айзек попятился как можно быстрее, и две трети массы медленно соскользнули, оставив лишь тонкий слой на коньке. Снег закрыл отверстие, из которого он только что выбрался.

— С ума сойти, — сказал он, употребив самое крепкое выражение, на какое был способен. Дыхание застывало на подбородке. Прежде чем он сможет пробраться в дом, придется почистить противоположную сторону. Высоко поднимая колени, чтобы отряхнуть снегоступы, он двинулся вокруг здания.

Пробираясь по снежным заносам, он думал о книге пророка Амоса, в которой говорилось: «И поражу дом зимний вместе с домом летним, и исчезнут домы с украшениями из слоновой кости, и не станет многих домов, говорит Господь». Поразить Айзеку не мешало бы, хоть немного.

Когда мужчина прорыл обратный путь в генераторную будку и закрыл окно, сил уже не осталось, но, что еще хуже, он замерзал. Огонь в печке погас, и без слоя снега на крыше по комнате гулял сквозняк. Водяное колесо угрожающе заскрипело, и вместо того чтобы попытаться разжечь огонь, он вставил свечу в подсвечник и спустился по лестнице. В желобе образовался лед. Колесо вращалось вдвое медленнее, чем должно. Вода выплескивалась на пол, стекала под откос к дальней стене и замерзала.

Слишком усталый, даже чтобы сказать вполне уместное «с ума сойти», он ударил молотом по ледяному засору. Тот едва треснул, и он поскользнулся и упал под колесо. Его окатило ледяной водой. Айзек отполз, скользя. Если он сейчас же не очистит желоб, колесо встанет намертво. Механизм может стать непригодным для использования до весны и будет нуждаться в серьезном ремонте.

На этот раз аккуратно, распределяя вес на обе ноги, Айзек направился к желобу с молотом в руке. Он думал о Ламехе, отце Ноя, о котором в Библии говорилось: «и нарек ему имя: Ной, сказав: он утешит нас в работе нашей и в трудах рук наших при возделывании земли, которую проклял Господь». Проклятием был лед, трудом — молот. Айзек так замерз, что едва мог держать тяжелый инструмент, но все же ударил им по засору.

Когда она снова проснулась, над коконом склонился пожилой мужчина.

— Не двигайся, Меган. Тебе не будет больно, но может несколько минут тошнить.

Она закрыла глаза. «Мне пятьсот двадцать лет, — подумала девушка. — Впереди еще три с половиной тысячи». Когда Меган открыла глаза, старик все еще склонялся над ней с озабоченным видом. Он протянул руку и положил ладонь ей на предплечье.

— Ты в порядке?

Она осторожно кивнула, потом подождала — интересно, будут ли у движения неприятные последствия? В желудке что-то крутило, но дискомфорт прошел.

— Думаю, да. — Суставы не болели, но соображалось туго. Меган пригляделась к нему. — Командир расчета Тиг?

Мужчина покачал головой:

— Нет, он умер.

Меган прищурилась:

— Доктор Арнольд?

Он кивнул.

— Я все еще Шон. Чтобы понять, что не так с долгим сном, понадобились годы.

— Сколько?

— Почти сорок.

Она вспомнила гладкую кожу Шона. Какой та была на ощупь, когда Меган просыпалась, а он еще спал. Как Шон обнимал ее, когда она говорила о Земле и своих страхах.

— Я умираю, — сказала Меган в их последнюю ночь вместе. — Мы никогда не доберемся туда, куда направляемся, и никогда не вернемся обратно.

Прошлой ночью, сто лет назад, Шон осторожно укачивал ее, прижимая голову девушки к груди.

— Мы еще не умерли.

Теперь она не узнавала его глаза. Шон протянул руку, чтобы помочь ей выбраться из кокона, но Меган не приняла ее. Он был чужой. Девушка села сама, и ее опять затошнило. Когда все прошло и она вылезла, Шон отошел, печально глядя на нее.

— Я скучал по тебе.

— Для меня прошло всего несколько минут.

— Это правда.

Она неловко постояла, не зная, что сказать.

Наконец она произнесла:

— У меня работа.

— Разумеется. У меня тоже.

На других коконах мигали лампочки, и она поняла, что ее он разбудил первой.

В течение первой недели Меган видела его только за едой, но садилась в другом конце кафетерия. Она старалась не думать о пустой стене и подсвечнике. Девушка запрещала себе вытаскивать коробку из-под кровати. Она думала: может, если я не буду смотреть на подсвечник, мне перестанет его не хватать. Я не буду скучать. Меган сосредоточилась на гидропонике. Было необходимо перепроверить и подогнать все соединения. Она присоединяла трубки, чинила насосы, сортировала оборудование для химических анализов, беседовала с агрономами, которые говорили о генетическом дрейфе, мутациях и эволюции. За прошедшие пятьсот лет растения адаптировались к искусственной среде. Успешно усваивающие питательные вещества из растворов заметно вытянулись. Высокие и быстрорастущие вытесняли своих более слабых сородичей.

В часы отдыха она не могла спать и возвращалась в отсеки с гидропоникой. Все растения были низенькие, они отлично росли под искусственным освещением. Томаты, клубника, огурцы, различные виды папоротников, свекла, перец и много чего еще. Высоких растений не было. Семена хранились до прибытия на Зета Ретикула, хотя было неизвестно, взойдут ли они. Никогда еще никто не сажал четырехтысячелетнее семечко. Она прошла вдоль длинного ряда, легко проводя ладонью по верхушкам растений и представляя себе ясень на борту корабля. Появится ли однажды на планете, вращающейся вокруг Зета Ретикула, ясеневая роща? Если взойдет всего одно семечко, оно сможет дать начало целому лесу. Будут ли земные деревья расти вдали от родного солнца?

Страх комком сжался в груди, и она потерла ее кулаком, пытаясь успокоиться. В конце ряда с растениями Меган подняла глаза к одной из длинных спиц — гигантской пустой камере, достигавшей самого сердца корабля — центра, вокруг которого вращался этот механизм, создавая иллюзию гравитации. Она привыкла к эффекту, который вначале ее дезориентировал, — к переходу от давления маленькой комнаты для проращивания к ошеломляюще широкому пустому пространству. Девушка пересекла диаметр спицы, пятьдесят футов, и оказалась у следующего ряда.

В конце последнего рабочего дня перед новым погружением в кокон Меган в последний раз прошла мимо растений. Они пахли влагой и чем-то химическим, но не естественной зеленью. Меган продолжала идти, пока не оказалась у комнаты Шона. Она медлила. Казалось, всего две недели назад девушка поцеловала на прощание молодого человека. Она не могла себе представить корабль без него. Каждый день ждала, что Шон выйдет из-за угла и присоединится к ней в лабораториях гидропоники. Но он не приходил. Вместо этого старик скорбно смотрел на Меган, когда та проходила мимо. Он пожертвовал сорока годами, чтобы спасти ее и остальных. Меган едва не ушла.

Когда Шон открыл дверь, она сказала:

— Я тоже скучала по тебе.

Шон впустил ее, в безжалостном свете лампы на его руке были видны пигментные пятна.

— У меня для тебя кое-что есть. — Он открыл ящик и достал металлический подсвечник. — Я знаю, как много он для тебя значил. Думал, не попросить ли открыть его для тебя. Мы бы посмотрели, есть ли что-нибудь внутри.

Меган провела пальцем по кольцу, в которое некогда вставляли свечу. Потерла шершавый медный колпачок на конце. Если повернуть другой стороной, он был похож на оружие — длинный узкий пятидюймовый шип, который закреплял подсвечник в стене шахты или в досках, мог еще и ранить.

— Я уже и забыла, — солгала она.

Продолжая тихо говорить в его комнате, Меган снова увидела человека, которого знала. Увидела, несмотря на редеющие волосы, морщины и усталость.

Когда позже они скользнули под простыни, Шон сказал:

— Мне теперь особо нечего предложить. Я… немолод.

— Тогда просто обними меня, и давай поспим.

Но когда они лежали и Меган, слушая его дыхание, думала о шелесте ветерка в ясеневой роще, Шон проснулся, и девушка узнала, что в нем больше жизни, чем она думала.

Айзек стоял у остывшей печки. С него больше не капало. Одежда хрустела при каждом движении. У самой кожи, однако, она была мокрой и вытягивала то немногое тепло, что оставалось. Когда Айзек сбивал снег с крыши, одна из потолочных досок окончательно сломалась, и припасы под ней были завалены снегом, включая коробки со спичками. Ему пришлось разгрести эту кучу, чтобы найти их. Но коробки были помяты, а спички испорчены. Когда он попытался зажечь огонь, то лишь размазал серу с головок.

Туго соображая, словно в полузабытьи, Айзек с минуту простоял на коленях. Хлопья сыпались сквозь дыру в потолке, крутясь на ветру, которого прежде не было. Без спичек ему не разжечь огонь. Может, снова удастся надеть снегоступы и пробраться к хижинам шахтеров… Айзек знал, что в такой сильный буран не сможет подняться по крутой тропе. Да и одежда на нем промокла насквозь, и он страшно устал. Айзек не чувствовал коленей на снегу, холод полз вверх по ногам. Мужчина подумал, что можно просто вот так застыть на месте. Подбородок медленно склонился на грудь. Мысль об отдыхе радовала. Через несколько минут он встанет, но пока все, что ему нужно, — это немного поспать. Однако его беспокоили дрожание и мерный стук генератора внизу, Мужчина испугался и встал. Если уснуть, генератор уж точно замерзнет, и он тоже. Если бы Айзек не имел обязанностей, то мог бы отдохнуть, но от него зависели другие.

Он помахал руками, чтобы восстановить кровообращение, похлопал ладонями по предплечьям, затем, шатаясь, пошел к лестнице. Ветер тряс домик с новыми силами. Не было видно света в глубине, свеча потухла. Айзек медленно двигался, держась рукой за доски, чтобы снова не упасть на скользкий пол, пока не наткнулся на «Липкого Томми». За спиной забурлила вода под колесом. Он рывком выдернул подсвечник из стены, заставил себя вскарабкаться по лестнице и сел у печки. Понадобилось с десяток попыток, чтобы отвинтить медный колпачок, хранящий спички. Их было только три. Мужчина осторожно зажег одну, но, прежде чем он коснулся свечи, ветер задул ее. Айзек едва не расплакался. С этой новой дырой в крыше не найти места, где можно быть уверенным, что новая спичка будет гореть достаточно долго, чтобы разжечь огонь. Айзек открыл дверцу печки, сунул руки внутрь, подальше от ветра, чтобы зажечь вторую спичку. Она вспыхнула, но тяга в трубе тут же загасила ее.

Айзек глубоко вдохнул, перекрыл тягу и, прежде чем зажечь последнюю спичку, пробормотал молитву. Вода в ботинках, похоже, замерзала. Он вообще не чувствовал ноги. Спичка занялась и горела. Мужчина осторожно поднес фитиль свечи к пламени. Тот вспыхнул. Айзек сунул свечу меж двух обугленных поленьев и подкинул хворост для растопки. Вскоре из открытой печки повалил дым. Мужчина прокашлялся, глаза слезились, когда он разнес табурет на крупные деревяшки — последнее топливо, что оставалось в доме, но не открывал дымоход, пока железную печку не наполнило пламя. Бока ее дышали жаром. На крышке печки дымились его перчатки — мужчина грел руки. Постепенно Айзек снял одежду и развесил ее вокруг печки и завернул дрожащие плечи в одеяло. Вода капала с пальто и штанов. От печки исходил жар, пронизывая искрами пальцы и ступы. Щеки покалывало, он поморщился и пододвинулся ближе.

Деревянные стены дома трясло на ветру, и огонь в печке разгорелся, словно адское пламя. В самый страшный момент, когда дом едва не рухнул, ветер прекратился, и впервые за десять дней стало тихо, разве что сердце реки билось там, внизу, под генератором. Буран кончился. Во внезапной тишине хижины Айзек потянулся за Библией, открыл ее и прочитал первый стих, на который упал его взгляд. Конечно, прекращение бури было чудом, и послание где-то рядом. Он записал стих на клочке бумаги, свернул его в трубочку, затем поместил в ручку подсвечника. Когда он закончил, лицо отогрелось, и пальцы ног перестали болеть.

После седьмого долгого сна Шон не проснулся.

— Он осознавал опасность, когда позволял себе стареть. Сон — процесс сложный. Простите. — Доктор Сингх пролистала записи. — Доктор Арнольд был великим человеком. Его труды по клеточной деградации и регенерации во время долгого сна — это прорыв. Будь он все еще на Земле, точно стал бы нобелевским лауреатом. Мы все доберемся до Зета Ретикула благодаря ему. — Сингх сочувственно покачала головой. — Понимаю, вы были близки.

Меган сжала край стола.

— Я видела его вчера… перед последним сном. Совсем недавно.

Она ощущала тяжесть каждой минуты из своих семисот двадцати двух лет.

— Я тоже, — сказала Сингх. — Если нужно, могу прописать вам антидепрессанты, но лучше не стоит. Трудно предугадать взаимодействие лекарств.

Меган прошла по длинному коридору к комнате Шона. Тонкие листы пластика закрывали его кровать и стол, покрытый слоем пыли. Несмотря на автоматические механизмы для чистки, она все равно оседала на поверхностях, которые были труднодоступны. Меган стянула пластик с его стола, и тот упал на пол. Шон оставил блокнот и ее подсвечник на середине. Она осторожно подняла обложку. Бумага, которая начала свой путь семьсот лет назад, даже очищенная от кислоты и специально обработанная для увеличения долговечности, стала хрупкой. Любые записи, от которых ожидалась хоть какая-то долговечность, делались на пластиковой бумаге, но Шону больше нравилось ощущать настоящие страницы. Он написал под обложкой «Для Меган», остальные страницы были пусты.

Когда она села на край кровати, пластик хрустнул. Подсвечник лежал у нее на коленях. Меган подумала — интересно, чувствует ли себя кто-нибудь настолько опустошенным? И можно ли с этим что-нибудь сделать? Пальцы коснулись холодного металла. Хотя воспоминание о шелесте ясеневых листьев на дисплее видеостены ускользало, она чувствовала себя связанной с ним через твердую форму. Как часто этот подсвечник втыкали в стену шахты, чтобы осветить несколько футов породы? Кто еще держал его? Был ли он для них больше, чем просто инструментом? Ее пальцы прошли по острому концу мимо кольца, державшего свечу, к полированной медной трубке. Впервые Меган посмотрела на старинный предмет как на вещь, созданную для практического применения, а не на произведение искусства. Снимается ли крышка с детали, которую она приняла за ручку? Меган попробовала ее открутить — не поддается. Может, там внутри что-то есть, еще одна ниточка, связывающая с Землей? Таким же вопросом задавались Тиг и Шон, и вот теперь хотелось узнать и ей.

Несколько минут спустя она спросила старшую по мастерской, женщину плотного сложения, чье имя никак не могла запомнить:

— Не сможете открыть вот это?

Механик повертела подсвечник.

— Кажется, это медь. Девятнадцатый век, говорите? Могу разрезать, но тогда мы его повредим.

— Давайте.

Механик аккуратно взяла резак и, рассыпая искры, аккуратно провела по ручке подсвечника. Кусочек металла размером с монету упал на пол. Меган глянула ей через плечо и увидела, как она щипцами вытаскивает из полости свернутую в трубочку бумажку.

Меган вздрогнула.

— Ей же почти тысяча лет!

— Тут написано.

— Послание.

Меган боялась, что бумага рассыплется, прежде чем она сумеет прочесть.

— Что это значит? — спросила механик, когда они аккуратно развернули записку.

— Кажется, стих из Библии. Думаю, я поняла.

Меган оставила озадаченную начальницу мастерской и направилась к гидропонике, уже планируя, где еще надо будет проложить трубы и подсветку. Ей придется оставить объяснения и распоряжения следующей смене инженеров.

Айзек выбрался из окна наружу. Позади в печке пылала табуретка. Холодный воздух обжигал все так же безжалостно, но небо прояснилось, ветер стих, и он уже не так мерз, хоть сырость пробралась в пока еще теплую одежду. Если он в ближайшее время не найдет дров, огонь снова погаснет, и — пусть даже буран прекратился — он продрогнет до костей. Взяв небольшой топор, он отправился в долгий путь вверх по каньону, где можно будет найти хворост.

Сначала он пытался сориентироваться. Снег преобразил долину, спрятав все знакомые черты. Сотни древесных стволов, прежде служивших метками, были так завалены, что он видел лишь ровную, гипнотически белую поверхность. Река почти исчезла, была заметна лишь узкая щель в снегу, из которой доносился хрустальный голос воды.

Но больше всего его удивили оставшиеся деревья. Две недели назад их самые нижние ветви были футах в двадцати над землей — те, до которых можно легко дотянуться, срубили на дрова. Однако теперь, под снежными заносами, их иглы касались сверкающей поверхности. Найти дрова будет нетрудно. Он подумал — а что, вон у того дерева хватит сухих ветвей, чтобы согревать меня целый месяц. Это было похоже на чудо.

Айзек размышлял о стихе из Библии, который написал на бумажке. Он не был уверен, что понимает смысл этого послания, но тот наполнял его надеждой: «зайди, будем упиваться нежностями до утра, насладимся любовью, потому что мужа нет дома: он отправился в дальнюю дорогу». Фрагмент из Притчей.

Когда придет весна, Айзек возьмет подсвечник с запиской и зароет его у насосной станции. Когда-нибудь кто-то прочтет этот отрывок, и он поможет. Айзек был уверен.

Проснувшись, Меган долго не открывала глаза, пока наконец знакомый голос доктора Сингх не произнес:

— Я знаю, что вы меня слышите. Ваш организм не умеет лгать.

— Сегодня мне исполнилось восемьсот двадцать два года.

Она еще и пальцем не шевельнула, но не чувствовала усталость, как в прошлый раз. Только надежду.

Она нетерпеливо дожидалась, пока доктор Сингх не закончит анализы.

— Мне пора работать.

Она неслась по коридорам, едва замечая приветствия других членов команды У них тоже была работа. Впереди был такой большой отрезок пути. Столько еще космического пространства предстояло пересечь, прежде чем они смогут отдохнуть.

Первая лаборатория гидропоники выглядела практически так же, какой Меган ее покинула, хотя девушка заметила, что емкости, поддерживающие растения, нуждались в починке — в ее смену. Она прошла под одной из спиц, даже не глядя в высь, похожую на потолок собора. Интересно, получился ли эксперимент? Последовали ли другие инженеры ее указаниям? Меган не могла рассмотреть, что впереди. Выступ на потолке закрывал обзор, пока она не дошла до места — и тогда девушка увидела.

В конце ряда, там, где обычно заканчивались растения, трубки, сделанные ею, вели к новым емкостям. Из ее бака поднимался толстый ствол, и, когда она зашла под следующую спицу, взгляд невольно взлетел вверх. Оттяжки, закрепленные на вертикальных стенах, поддерживали дерево. На проводах висели лампы, купая ясень в свете.

Меган затаила дыхание. Ясень в благоприятных условиях может вырасти до восьмидесяти футов высотой. Этот был как раз таким, не меньше. Меган обошла дерево. Новые трубки и емкости, присоединенные к тем, что установила она. Из них росли еще три ясеня. Ближайшую емкость установил ее коллега двадцатью пятью годами позже, и дерево в ней было примерно таким же, как у Меган. Ясень поменьше, всего пятидесяти лет, рос рядом, последний — самый маленький — был высотой лишь в тридцать футов. Прикрепленная к нему табличка свидетельствовала, что он посажен двадцать пять лет назад. Каждый инженер добавил к роще одно дерево.

Меган села на пол, чтобы было удобнее смотреть вверх. Ветви деревьев соприкасались друг с другом. В комнате пахло ясенем. Легкий древесный запах напомнил ей о горах и ручьях и о старой генераторной будке на краю скалы. Посидев немного, она поняла, что потоки воздуха в корабле омывают спицу. Она слышала не механическое шипение из вентиляционных шахт, а тихий шелест листвы, звук, который, как ей казалось, остался в прошлом навсегда.

Ссылки

[1] Народ в Кении и Танзании. (Здесь и далее прим. перев.)

[2] Название горы Кения на языке кикуйя — Гора Света.

[3] Облако Оорта — невидимые с Земли рои миллиардов комет, составляющие «сумрачную окраину» Солнечной системы, находящуюся на расстоянии около светового года от Солнца (почти четверть дистанции до ближайшей звезды). Соответственно, гравитационное воздействие проходящих звезд сказывается на движении комет, меняя их орбиты. Считается, впрочем, что большинство известных комет приходит из внутреннего кометного облака, находящегося непосредственно за орбитой Плутона, — так называемого пояса Койпера

[4] Туманность Конус — астрономический объект КОС 2264 в созвездии Единорога. Это созвездие расположено между Орионом и Малым Псом, которые присутствуют в нашем небе осенью и зимой. До туманности Конус около 2600 световых лет.

[5] Леониды — метеорный поток с радиантом (областью неба, из которой, как кажется, разлетаются метеоры) в созвездии Льва. Наблюдается в ноябре, максимум приходится на 17-18-е числа.

[6] Бытие 8: 22.

[7] Числа 12: 10.

[8] Исход 4: 6.

[9] Книга пророка Амоса 3: 15.

[10] Бытие 5: 29.

[11] Притчи Соломона 7: 18–19.