ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. Том I

Вэнс Джек

Джек Вэнс

— один из ярких представителей американской фантастики XX в., лауреат премий «Хьюго», «Небьюла» и Всемирной премии фэнтези за «общий вклад в развитие жанра».

Талант Джека Вэнса удивительно многогранен, ибо перу его в равной степени подвластны фантастика «классическая», фантастика «приключенческая», фэнтези во всех возможных ее проявлениях — и самые невероятные, но всегда удачные гибриды вышеперечисленных жанров.

Перед вами ДВЕ САМЫХ ЗНАМЕНИТЫХ САГИ Джека Вэнса: «Лионесс» и «Умирающая земля»!!!

Действие цикла «

Лионесс

», получившего награду за лучшее в мире произведение в жанре «фэнтези», происходит в волшебном мире, напоминающем кельтский, к нашему времени погрузившегося под волны океана в том месте, где сейчас расположен Бискайский залив. 10 королевств сражаются друг с другом за верховенство в этом мире…

Потрясающая воображение и увлекательная сага «

Умирающая Земля

» — своеобразная «квинтэссенция» творческих «стиля и почерка» автора. Сага о декадентском закате цивилизации, увиденной взглядом настолько посторонним, что наука, на взгляд этот, кажется — магией. Сага о планете, которой осталось жить всего-то несколько десятилетий. Сага о тех, кто тоскует о грядущей гибели Земли, и о тех, кто гибели этой — ждет.

Перед вами — сериалы, повлиявшие на творчество самых блестящих писателей мировой фантастики, в том числе — на «Гиперион» Дэна Симмонса.

Хотите знать — ПОЧЕМУ?

Прочитайте — и узнайте сами!

Но это еще не всё!!!

В это же издание входит и звездная антология «

Песни Умирающей Земли

» под редакцией Джорджа Р. Р. Мартина и Гарднера Дозуа, объединяющая рассказы, действие которых происходит в мире «Умирающей Земли» Джека Вэнса. В антологию включены рассказы 22 писателей, в их числе — Нил Гейман, Джордж Р. Р. Мартин, Дэн Симмонс, Роберт Сильверберг, Джефф Вандермеер, Танит Ли, Говард Уолдроп, Глен Кук, Элизабет Хэнд, Элизабет Мун, Люциус Шепард, Майк Резник, Мэтью Хьюз.

Том I трехтомного издания избранных произведений автора.

Содержание

:

ЛИОНЕСС

(цикл):

Сад принцессы Сульдрун

Зеленая жемчужина

Мэдук

УМИРАЮЩАЯ ЗЕМЛЯ

(цикл):

Умирающая земля

Глаза другого мира

Сага о Кугеле

Риалто Великолепный

ПЕСНИ УМИРАЮЩЕЙ ЗЕМЛИ

(рассказы других писателей):

Благодарю вас мистер Вэнс

Предисловие

Истинное вино Эрзуина Тейла

Гролион из Альмери

Дверь Копси

Колк, охотник на ведьм

Неизбежный

Абризонд

Традиции Каржа

Последнее поручение Сарнода

Зелёная птица

Последняя золотая нить

Случай в Усквоске

Манифест Сильгармо

Печальная комическая трагедия

Гайял хранитель

Добрый волшебник

Возвращение огненной ведьмы

Коллегиум магии

Эвилло бесхитростный

Указующий нос Ульфэнта Бандерооза

Шапка из лягушачьей кожи

Ночь в гостинице «У озера»

Блокиратор любопытства

 

 

ЛИОНЕСС

(цикл)

 

Действие цикла происходит в волшебном мире, напоминающем кельтский, к нашему времени погрузившегося под волны океана в том месте, где сейчас расположен Бискайский залив. 10 королевств сражаются друг с другом за верховенство в этом мире. В центре многих интриг стоит Касмир, безжалостный и честолюбивый король Лионесса, который в своих планах рассчитывает на красивую, но своевольную дочь — принцессу Сульдрун. Король намеревается выгодно выдать ее замуж, чтобы создать военный союз с каким-либо другим сильным королевством. Но Сульдрун не устраивает роль товара…

Политические интриги, волшебство, война, приключения и любовь перемешаны в богатом и изящно выписанном рассказе о легендарной земле.

 

Сад принцессы Сульдрун

(роман)

 

Лионесс — одно из десяти королевств Старейших островов; Казмир, безжалостный и честолюбивый правитель Лионесса — в центре паутины интриг, сплетенной королями-соперниками.

Дочь Казмира Сульдрун, красавица «не от мира сего», играет важнейшую роль в его планах: король намерен укрепить связи с союзниками, выгодно выдав ее замуж. Но Сульдрун противится воле отца. Она становится узницей в своем любимом саду; там, на берегу моря, она находит молодого человека, и с этого начинается трагическая история их любви.

«Лионесс» — шедевр в жанре «фэнтези», поражающий воображение странной красотой и зловещими тайнами по мере того, как интриги, война, колдовство, приключения и любовные связи образуют роскошную и сложную вязь эпической легенды о героях сказочной страны.

 

Предварительные замечания

Старейшие острова, ныне погрузившиеся в воды Атлантики, в старину находились к западу от Кантабрийского (Бискайского) залива, отделявшего их от Древней Галлии.

Христианские летописцы редко упоминают о Старейших островах. И.Гильдас, и Ненниус ссылаются на Хайбрас, но Беде молчит. Джеффри де Монмаут намекает на существование Лионесса и Аваллона помимо других, не столь известных городов и событий. Кретьен де Труа восхваляет Исс и его отрады; кроме того, Исс нередко становится местом действия в ранних армориканских народных сказаниях. Ирландские источники многочисленны, но беспорядочны и противоречивы. Св. Брезабий Кардиффский предлагает нашему вниманию весьма замысловатое генеалогическое древо королей Лионесса. Св. Коломба яростно обрушивается на «еретиков, ведьм, идолопоклонников и друидов» острова, именуемого «Хай-Бразий» (так в средневековье называли Хайбрас). Других свидетельств в летописях нет.

Греки и финикийцы торговали со Старейшими островами. Римляне посещали Хайбрас; многие из них селились там, оставив после себя акведуки, дороги, виллы и храмы. В дни упадка Империи в Аваллоне с помпой высадились христианские прелаты с эскортом в роскошных доспехах. Они основали епископства, назначили клерикальных должностных лиц и платили полновесным римским золотом за строительство базилик. Ни одна из церквей, впрочем, не преуспела. Епископы прибегали к крайним мерам в борьбе со старыми богами, нелюдьми и чародеями, но почти никто из них не осмеливался углубиться в Тантревальский лес. Кропила, кадила и анафемы оказывались тщетными перед лицом таких супостатов, как великан Данквин, Тодри Тремудрая или эльфы и феи Заболонной обители. Десятки подвижников, вдохновленных верой, заплатили ужасную цену за свое рвение. Святой Эльрик взошел босиком на Смурийскую скалу, где намеревался подчинить себе огра Магра и обратить его в истинную веру. По сведениям сказателей, святой Эльрик прибыл в полдень, и Магр вежливо согласился выслушать его увещевания. Эльрик прочел впечатляющую проповедь; тем временем Магр развел огонь в яме. Эльрик толковал Священное Писание, обильно приводя цитаты, и воспевал хвалу преимуществам христианства. Когда он закончил, в последний раз провозгласив «Аллилуйя!», Магр поднес ему чарку эля, чтобы тот промочил горло. Наточив нож, огр положительно отозвался о риторическом даре миссионера. Затем, одним взмахом, Магр отсек Эльрику голову, нарезал миссионера на куски, нанизал куски на рашперы и поджарил на огне, после чего отменно закусил святыми мощами с гарниром из лука-порея и капусты. Святая Ульдина пыталась крестить тролля в водах Черной Мейры, небольшого горного озера. Она была неутомима; несмотря на все ее старания, тролль изнасиловал мученицу четыре раза, чем довел ее, наконец, до отчаяния. В свое время Ульдина родила четырех бесят. Старший, Игнальдус, стал отцом зловещего рыцаря, сэра Сакронтина, не знавшего сна и покоя, пока он не убивал христианина. Других отпрысков святой Ульдины звали Драт, Аллейя и Базилья. В Годелии друиды не переставали поклоняться богу Солнца Лугу, богине Луны Матроне, Адонису Прекрасному, оленю Кернууну, кабану Мокусу, демону тьмы Каю, грации Ши и бесчисленным местным полубогам.

В те годы Олам Великий, владыка Лионесса, не без подспорья Персиллиана — так называемого Волшебного Зерцала — подчинил себе Старейшие острова (за исключением Скагана и Годелии). Величая себя Оламом Первым, он царствовал долго и благополучно; его преемниками стали Рордек Первый, Олам Второй и, кратковременно, «галицийские бастарды» Кварниц Первый и Ниффит Первый. Затем Фафхион Длинноносый восстановил престолонаследие по принципу первородства. Он породил Олама Третьего, переместившего великий трон Эвандиг и знаменитый стол Совета нотаблей, Карбра-ан-Медан, из города Лионесса в Аваллон, столицу герцогства Даот. Когда внук Олама Третьего, Ютер Второй, бежал в Британию (где породил сэра Ютера Пендрагона, отца Артура, короля Корнуолла), владения его предков разделились на десять королевств: Даот, Лионесс, Северную Ульфляндию, Южную Ульфляндию, Годелию, Блалок, Кадуз, Помпе-роль, Дассинет и Тройсинет.

Новые короли находили множество поводов для разногласий, и на Старейших островах наступили смутные времена. Северная и Южная Ульфляндии, подверженные нападениям ска, превратились в края разорения и беззакония, кишащие баронами-разбойниками и хищным зверьем. Только в долине Эвандера, защищенной с востока замком Тинцин-Фюраль, а с запада — городскими стенами Исса, сохранялось относительное спокойствие.

Король Даота Одри Первый решился, наконец, на судьбоносный шаг. Он заявил, что сидит на великом троне Эвандиге, по каковой причине его должны признавать королем всех Старейших островов.

Король Лионесса Фристан немедленно бросил ему вызов. Одри собрал многотысячное полчище и прошествовал в пределы Лионесса через Помпероль, по Икнильдскому пути. Король Фристан повел свою армию на север. В битве под Ормским холмом войска Даота и Лионесса сражались два дня и две ночи — и разошлись, истощенные и поредевшие; ни одна из сторон не могла претендовать на победу. И Фристан, и Одри сложили головы в этом побоище, после чего ополченцы решили разойтись по домам. Одри Второй не стал настаивать на признании притязаний своего отца — таким образом, в каком-то смысле победу так-таки одержал Фристан.

Прошло двадцать лет. Ска захватили существенную часть Северной Ульфляндии и укрепились в местности, известной под наименованием Северного Прибрежья. Дряхлый, полуслепой и беспомощный король Гаке бежал и скрывается. Ска даже не побеспокоились его искать. Король Южной Ульфляндии Орианте выбрал местом жительства замок Сфан-Сфег над городом Оэльдесом. Его единственный сын, принц Квильси, слабоумен и проводит дни в играх с фантастическими манекенами в городке из кукольных домов. Одри Второй правит в Даоте, а король Казмир — в Лионессе. Каждый из них намерен по праву занять великий трон Эвандиг и стать верховным правителем всех Старейших островов.

 

Глава 1

В пасмурный зимний день, когда струи дождя, подгоняемого шквальным ветром, с шумом поливали крыши Лионесса, у королевы Соллас начались схватки. Ее величество отнесли в родильный покой, где за ней ухаживали две повивальные бабки, четыре горничные, лекарь Бальямель и старая карга по имени Дильдра, слывшая лучшей знахаркой в округе, глубоко проникшей в тайны трав и зелий — иные считали ее ведьмой. Дильдра присутствовала по воле королевы, находившей больше утешения в предрассудках, нежели в логике.

Явился король Казмир. Хныканье королевы переходило в стоны; она хваталась за свои густые русые волосы, судорожно сжимая их в кулаках. Казмир остановился у входа и наблюдал, не приближаясь. На нем была простая пунцовая мантия, перехваченная в поясе пурпурным кушаком; его рыжеватые светлые волосы стягивала легкая золотая диадема. Король обратился к Бальямелю: «Каковы предзнаменования?»

«Еще нельзя сказать ничего определенного, ваше величество».

«Разве нет способа предугадать пол ребенка?»

«Насколько мне известно, нет».

Казмир загородил дверной проем, слегка расставив ноги и заложив руки за спину. Он казался олицетворением сурового царственного величия; именно такое впечатление он желал производить и производил всюду, где находился — даже на кухне, где судомойки, прыская и хихикая, нередко обсуждали вопрос о том, снимает ли он корону, когда благоволит посетить супружеское ложе. Нахмурившись, Казмир рассматривал королеву: «Судя по всему, она испытывает боль».

«Ей не так больно, сир, как могло бы показаться. Еще не так больно, в любом случае. Страх преувеличивает фактические ощущения».

Казмир никак не отозвался на это наблюдение. Заметив поодаль, в тенях, знахарку Дильдру, сгорбившуюся над медной жаровней, он указал на нее пальцем: «Что здесь делает ведьма?»

«Ваше величество, — пробормотала главная повивальная бабка, — она явилась по настоянию королевы!»

Король крякнул: «Колдунья напустит порчу на ребенка».

Дильдра только пониже пригнулась над жаровней и разбросала по углям пригоршню трав. Струйка едкого дыма потянулась по комнате и коснулась лица Казмира; тот кашлянул, осторожно отступил на шаг и удалился.

Горничная задернула шторы, чтобы спрятать дождливый пейзаж за окном, и зажгла бронзовые светильники. Соллас напряженно вытянулась на кушетке, широко раздвинув ноги и откинув голову назад — все присутствующие, как завороженные, глядели на ее величественную тушу.

Схватки становились резкими. Соллас завопила — сначала от боли, потом от ярости: с какой стати она вынуждена страдать, как вульгарная обывательница?

Через два часа ребенок родился — девочка, не слишком крупная. Соллас лежала на спине, закрыв глаза. Когда к ней поднесли дочь, она только отмахнулась и скоро забылась в тяжелой дреме.

Празднование, посвященное рождению принцессы Сульдрун, было подчеркнуто скромным. Король Казмир не приказывал оглашать ликующие прокламации, а королева Соллас отказывалась принимать кого-либо, кроме некоего «знатока кавказских мистерий» по имени Ювальдо Айдра. В конце концов — по-видимому только для того, чтобы не нарушать обычай — король Казмир приказал устроить торжественное шествие.

Зябким ветреным утром, когда белое солнце напрасно пыталось скрыться за высоко спешившими перистыми облаками, ворота замка Хайдион распахнулись. Из них выступили, величаво замирая после каждого шага, четыре герольда в белых атласных одеждах. На их фанфарах развевались белые шелковые хоругви, расшитые эмблемой Лионесса — черным Древом Жизни с дюжиной алых гранатов на ветвях. Герольды промаршировали сто шагов, остановились, подняли фанфары и протрубили «Клич радостной вести». С замкового двора на храпящих скакунах прогарцевали четверо благородных вельмож: Сайприс, герцог Скройский, Баннуа, герцог Трембланский, Одо, герцог Фолизский, и сэр Гарнель, владетель Баннерета из цитадели Су-эйндж, племянник короля. За ними выехала королевская карета, запряженная четырьмя белыми единорогами. Королева Соллас сидела в карете, закутанная в зеленые шали, с принцессой Сульдрун на малиновой подушке. Король Казмир сопровождал карету на огромном вороном коне. За экипажем строем шла элитная гвардия, состоявшая исключительно из ветеранов благородных кровей — каждый нес серебряную алебарду. Шествие замыкал фургон, откуда пара фрейлин бросала в толпу пригоршни медных грошей.

Процессия спустилась по Сфер-Аркту, центральному проспекту столицы, к Шалю — торговой набережной, окаймлявшей полукруглую гавань. Объехав рыбный рынок, кортеж вернулся по Сфер-Аркту к Хайдиону. За воротами замка расставили палатки; всем проголодавшимся предлагались маринованная рыба и сухари из королевских запасов. а любому, кто выражал желание выпить за здравие новорожденной принцессы, наливали кружку эля.

На протяжении всей зимы и последовавшей весны Казмир лишь дважды взглянул на свою дочь, да и то без всякого интереса, каждый раз отступив на пару шагов. Уже в младенчестве Сульдрун умудрилась воспротивиться королевской воле, появившись на свет девочкой. Казмир не мог сразу наказать ее за этот проступок, но и распространять на нее все преимущества своего благоволения, разумеется, тоже не намеревался. Обиженная недовольством супруга, королева Соллас погрузилась в угрюмое раздражение и, устроив несколько капризных сцен, заявила, что ребенок ей мешает, и что она больше не хочет его видеть.

Между тем, новорожденный сын крепко сложенной крестьянки Эйирме, приходившейся племянницей помощнику садовника, пожелтел, распух и умер от какой-то неизлечимой болезни. Будучи обильным источником молока и заботливости, Эйирме стала кормилицей принцессы.

В почти незапамятные времена, от коих остались одни названия и легенды, лишь смутно свидетельствующие об исторических событиях, пират Блаусреддин построил крепость на скалистом берегу в глубине полукруглого залива. Судя по планировке укреплений, его беспокоили не столько нападения с моря, сколько внезапные вылазки местных горцев, спускавшихся к заливу по расщелинам в крутых склонах зазубренных северных хребтов.

Сто лет спустя данайский царь Таббро превратил залив в гавань, окружив его достопримечательным волноломом; он же добавил к крепости Древний зал, новые кухни и пристройку с несколькими спальнями. Его сын, Зольтра Лучезарный, соорудил массивный каменный причал и углубил гавань драгой, чтобы в залив могли заходить корабли со всех концов света.

Кроме того, Зольтра расширил старую крепость, приказав построить Большой зал и Западную башню, хотя сам он не дожил до завершения этих работ, продолжавшихся при Палемоне Первом, Эдвариусе Первом и Палемоне Втором.

Над Хайдионом, замком короля Казмира, возвышались пять главных башен: Восточная, Королевская, Высокая (известная также под наименованием Орлиного Гнезда), Башня Палемона и Западная башня. В замке находились пять крупнейших церемониальных помещений: Большой зал, Почетный зал, Древний зал, Клод-ан-Дах-Нар (то есть Пиршественный зал) и Малая трапезная. Большой зал отличался особым тяжеловесным величием, на первый взгляд превосходившим человеческие потребности. В совокупности его пропорции, пространства и массы, контрасты теней и света, менявшиеся с рассвета до заката — а также, в не меньшей степени, движущиеся тени, порожденные пламенем факелов — поражали воображение, внушая трепет. О входах увлекшийся архитектор вспомнил, очевидно, уже после того, как строительство шло полным ходом; так или иначе, никому не удавалось войти в Большой зал, производя эффект, сравнимый с воздействием Большого зала на самого входящего. Вступив под арку главного входа, посетитель оказывался на узком возвышении, откуда в зал спускались шесть широких ступеней — между колоннами столь массивными, что их не могли обхватить два человека. С одной стороны тянулся ряд высоких окон, толстые стекла которых приобрели со временем лавандовый оттенок; окна озаряли зал водянистым полусветом. По ночам факелы в чугунных консолях излучали, казалось, больше черных теней, чем сполохов пламени. Дюжина мавританских ковров смягчала жесткость каменного пола.

Пара чугунных дверей открывалась в Почетный зал, размерами и пропорциями напоминавший соборный неф. Посередине, от входа до королевского трона на другом конце, тянулась толстая темно-красная ковровая дорожка. Вдоль стен выстроились пятьдесят четыре массивных кресла, каждое под эмблемой того или иного аристократического рода. В этих креслах, когда того требовал церемониальный протокол, сидели вельможи Лионесса, осененные гербами предков. Королевским троном — пока Олам Третий не перевез его в Аваллон — служил великий Эвандиг, а центр зала занимал Круглый стол, Карбра-ан-Медан, за которым места отводились только представителям самой высокородной знати.

Почетный зал пристроил король Карлес, последний из рода Меть-юэнов. Хловод Рыжий, основатель Тирренской династии, расширил обнесенную стеной территорию Хайдиона на восток от Стены Зольтры. Он же вымостил Урквиал, древний строевой плац Зольтры, а с противоположной замку стороны плаца возвел громоздкий Пеньядор, где находились лазарет, бараки и казематы. Темницы под старым арсеналом, тем временем, прозябали в запустении — их обветшавшие клети, дыбы, решетки-жаровни и пыточные колеса, цепи на крюках, тиски, дыроколы и крутильные машины ржавели в затхлой сырости подземелья.

По мере того, как владыки сменяли друг друга на престоле Лионесса, каждый из них приумножал число залов, коридоров, проходов и переходов, галерей, башен и башенок королевского замка — словно, поразмыслив о своей смертности, стремился стать неотъемлемой частью вечного Хайдиона.

Для тех, кто проводил жизнь в его стенах, Хайдион становился маленькой вселенной, безучастной к событиям внешнего мира, хотя отделявшую его пелену нельзя назвать непроницаемой. Извне то и дело доносились слухи. Кроме того, обитателям Хайдиона приходилось готовиться к смене времен года, обслуживать гостей, сопровождать загородные поездки и даже — изредка — привыкать к новшествам или поднимать тревогу. Но все это были приглушенные отзвуки, тусклые видения, едва возмущавшие устоявшийся распорядок дворцового бытия. В небе появилась огненная комета? Чудеса, да и только! Но о знамении тут же забывали, стоило Шилку, уборщику ночных горшков, пнуть кошку поваренка. Ска не оставили камня на камне в Северной Ульфляндии? Ска подобны дикому зверью! Сегодня утром, однако, откушав овсяной каши со сливками, герцогиня Скройская обнаружила в кувшине из-под сливок дохлую мышь. Неслыханная катастрофа! Вот где разгорелись настоящие страсти! Как она орала, швыряясь туфлями в горничных!

Маленькая вселенная неукоснительно подчинялась своим особым законам. Статус градуировался согласно мельчайшим делениям иерархической шкалы, от недостижимо высокого до презреннейшего из неприкасаемых. Каждый точно взвешивал свое достоинство, сознавая деликатную разницу между своим положением, полномочиями чуть более высокопоставленной персоны (каковые по возможности игнорировались) и обязанностями чуть менее влиятельного лица (необходимость строгого соблюдения каковых подчеркивалась в каждом удобном случае). Некоторые претендовали на привилегии не по чину, тем самым создавая напряжения; по всему замку, как зловоние, распространялась атмосфера мстительной злопамятности. Каждый бдительно следил за поведением более удачливых интриганов, в то же время тщательно скрывая от подчиненных свои собственные делишки. За царственными особами наблюдали непрерывно, их привычки обсуждались и анализировались ежечасно. Королева Соллас относилась с теплотой и радушием только к ревнителям веры и жрецам, проявляя живой интерес к их исповеданиям. Ее считали равнодушной к плотским утехам — у нее не было любовников. Король Казмир регулярно наносил ей супружеские визиты в спальне, где они совокуплялись с величавой тяжеловесностью, как пара слонов.

Принцесса Сульдрун занимала необычное место в социальной структуре дворца. Окружающие не преминули заметить безразличие к ней короля и королевы, заключив, что принцессе можно было безнаказанно устраивать мелкие неприятности.

Шли годы — незаметно для всех Сульдрун превратилась в молчаливую девочку с длинными, мягкими белокурыми локонами. Так как никому не пришло в голову распорядиться по-другому, кормилица Эйирме невольно совершила прыжок вверх по иерархической лестнице, превратившись в гувернантку принцессы.

Эйирме, не обученная этикету и не блиставшая талантами в других отношениях, переняла от своего деда многочисленные кельтские предания, каковыми она зимой и летом, из года в год потчевала принцессу Сульдрун, развлекая девочку легендами и баснями, предупреждая об опасностях, грозящих в дальнем пути, и объясняя, какие талисманы и заклинания предохраняют от проказ, подстроенных феями, о чем разговаривают цветы, какие меры предосторожности следует принимать, выходя из дому в полночь, как избегать встреч с призраками и чем полезные деревья отличаются от зловредных.

Сульдрун узнавала о землях, простиравшихся за стенами замка. «Из города Лионесса ведут две дороги, — говорила Эйирме. — Если пойдешь на север по Сфер-Аркту, заберешься в горы. А если выйдешь из Ворот Зольтры через Урквиал, отправишься на восток и скоро увидишь мою маленькую избушку и три поля, где мы выращиваем капусту, репу и траву — чтобы у скотины сено было. Потом дорога раздваивается. Повернув направо, ты будешь шагать вдоль берега Лира до самого Слют-Скима. А повернув налево, то есть на север, выйдешь на Старую дорогу, огибающую Тантревальский лес, где живут феи. Лес пересекают две дороги — одна с севера на юг, другая с востока на запад».

«Расскажи, что случилось на перекрестке!» — Сульдрун уже знала эту историю, но ей доставляли удовольствие приправленные острым словцом описания кормилицы.

Эйирме предупредила: «Имей в виду, сама я никогда так далеко не ходила! Но дед рассказывал: в стародавние времена перекресток этот был заколдован и не знал покоя — то в одном месте появится, то в другом. Случайного путника это не слишком затрудняло; в конце концов, шаг за шагом, он рано или поздно приходил туда, куда шел, и даже не подозревал, что бродил по лесу в два раза дольше, чем следовало. Но непоседливый перекресток очень досаждал тем, кто торговал на ежегодной Ярмарке Гоблинов! Народ, собравшийся на ярмарку, приходил в полное недоумение, потому что базар устраивают там, где сходятся дороги, в ночь на Иванов день, но пока они проходили милю, перекресток успевал убежать на две с половиной мили, и никакой ярмарки никто в глаза не видел.

Примерно в то же время ужасно поссорились два волшебника. Мурген оказался сильнее и победил Твиттена, чей отец был эльф-полукровка, а мать — лысая жрица из Кай-Канга в предгорьях Атласа. Что делать с побежденным колдуном, исходящим бешеной злостью? Мурген закатал его в рулон, как ковер, и выковал из него крепкий железный кол в полтора человеческих роста, толщиной с ногу. Мурген отнес этот кол на перекресток, подождал, пока перекресток не вернулся туда, где ему полагалось быть, и вбил железный кол точно в том месте, где сходились дороги, чтобы они больше никуда не убегали — и все, кому нравилось гулять на Ярмарке Гоблинов, обрадовались и хвалили Мургена».

«Расскажи про Ярмарку Гоблинов!»

«Ну что ж, ярмарку эту устраивают в таком месте и в такое время, чтобы люди и полулюди могли встречаться и не вредить друг другу — если они не забывают о вежливости, конечно. Торговцы расставляют палатки и предлагают ценные вещи: вуали из паутины, фиалковое вино в серебряных флаконах, книги, написанные на папирусе фей словами, которые не выходят из головы, как только туда попадут. Там полно самых разных существ: эльфов, фей и гоблинов, троллей и кикимор. Иногда даже сильван встречается, но эти редко показываются — они пугливые, зато самые красивые. Там можно послушать их музыку и песни, там звенит золото эльфов, выжатое из лютиков. Редкостный народец, эти эльфы!»

«Расскажи, как ты их видела!»

«Да уж, само собой! Это было пять лет тому назад, когда я гостила у сестры — та вышла замуж за сапожника из деревни на Лягушачьем болоте. Однажды вечером — еще только начинало смеркаться — присела я на ступеньку у крыльца, чтобы ноги отдохнули, и смотрела, как потихоньку темнеет луг. Послышался тихий такой перезвон: «тинь-тирлинь-тинь-тинь!» Я повернула голову, прислушалась. И снова: «тинь-тирлинь-тинь-тинь!» Смотрю — неподалеку, шагах в двадцати, идет маленький такой человечек с фонарем, отбрасывающим зеленый свет. У него на макушке остроконечная шапочка, а на шапочке — серебряный колокольчик. Человечек спешил и подпрыгивал, вот колокольчик и звенел: «тинь-тирлинь-тинь-тинь!» Я замерла и сидела, не шелохнувшись, пока тот не исчез — и колокольчик исчез, и зеленый фонарь. Вот и все».

«Расскажи про огра!»

«Нет, на сегодня хватит».

«Ну расскажи, пожалуйста!»

«Ну ладно — хотя, по правде сказать, в ограх я не особенно разбираюсь. Лесной народец бывает самых разных пород, одни на других совсем не похожи, как лисы на медведей. Эльф, например, ничем не напоминает гоблина или пересмешника, а тем более огра! Все они вечно враждуют и терпят друг друга только на Ярмарке Гоблинов. Ог-ры живут далеко в лесной глуши — и это правда, что они крадут детей и жарят их на вертеле. Так что никогда не забегай далеко в лес за ягодами, а то потеряешься».

«Не буду. А расскажи…»

«Все, время кушать кашу! И сегодня — кто знает? — может быть, у меня в сумке найдется большое, хрустящее розовое яблоко».

Сульдрун полдничала в своей маленькой гостиной или, если позволяла погода, в оранжерее, деликатно прихлебывая, когда Эйирме подносила ложку. Со временем маленькая принцесса научилась есть сама — серьезно, сосредоточенно и так аккуратно, будто умение кушать, не пачкаясь и ничего не проливая, было важнее всего на свете.

Кормилицу деликатные повадки воспитанницы одновременно смешили и умиляли. Порой Эйирме незаметно подкрадывалась к девочке за спиной и громко говорила «Бу!» прямо ей в ухо, как только Сульдрун поднимала ко рту ложку супа. Сульдрун упрекала ее с притворным негодованием: «Эйирме! Нехорошо так делать!» После чего продолжала невозмутимо есть, следя краем глаза за расшалившейся горничной.

Выходя из апартаментов принцессы, кормилица держалась тише воды и ниже травы, но мало-помалу для всех обитателей дворца стал очевидным тот факт, что крестьянская дочь Эйирме нагло захватила должность, намного превышавшую положение, подобающее ее происхождению. Вопрос этот был представлен на рассмотрение леди Будет-ты, домоправительницы королевского замка — строгой и неуступчивой особы, родившейся в семье мелкопоместного дворянина. Леди Будетта руководила прислугой женского пола, бдительно следя за целомудрием таковой и вынося решения по вопросам о подобающем и неподобающем поведении. У нее в голове была настоящая энциклопедия генеалогической информации, дополненная не менее внушительным собранием скандальных сплетен.

Первой на кормилицу наябедничала Бьянка, одна из многочисленных горничных королевы: «Принцессе прислуживает пришлая женщина, которая даже не живет во дворце! От нее разит свинарником, но она вообразила о себе невесть что только потому, что подметает в спальне Сульдрун».

«Да-да, — гнусаво ответствовала Будетта, вздернув длинный горбатый нос. — Мне это известно».

«Это не все! — не отступала Бьянка, тут же сменившая возмущенный тон на подчеркнутую вкрадчивость. — Всем известно также, что принцесса Сульдрун редко говорит и, может быть, чуточку недоразвита…»

«Бьянка! Не позволяй себе лишнего!»

«Но когда она раскрывает рот, у нее просто ужасное произношение! Рано или поздно король Казмир соберется поговорить с принцессой — и что он услышит? Выражения, заимствованные у конюха?»

«Позволю себе согласиться с твоим наблюдением, — высокомерно кивнула леди Будетта. — Тем не менее, я уже рассматривала этот вопрос».

«Учтите, что мне вполне подошла бы должность гувернантки принцессы — у меня превосходное произношение, и я прекрасно знаю, как следует одеваться и вести себя при дворе».

«Я учту твои замечания».

В конце концов, однако, Будетта назначила на эту должность женщину благородного, хотя и не слишком высокого происхождения — а именно свою кузину Могелину, в прошлом оказавшую домоправительнице полезную услугу. Эйирме, таким образом, уволили, и она побрела домой с опущенной головой.

Сульдрун к тому времени исполнилось четыре года. Как правило, девочка вела себя спокойно и послушно — жизнь еще не научила ее недоверчивости, хотя ей были свойственны предрасположенность к уединению и задумчивость. Известие о том, что кормилицу выгнали, стало для нее глубочайшим потрясением. Эйирме была единственным существом во всем мире, которое она любила.

Сульдрун не кричала и не плакала. Она поднялась к себе в спальню и минут десять стояла, глядя из окна на крыши города. Потом она завернула в платок свою куклу, накинула мягкий серый плащ с капюшоном, связанный из ягнячьей шерсти, и тихонько вышла из дворца.

Пробежав по сводчатой галерее, тянувшейся вдоль восточного крыла Хайдиона, Сульдрун проскользнула под Стеной Зольтры по сырому подземному переходу длиной восемнадцать шагов. Она пересекла вымощенный булыжником плац Урквиала, не замечая мрачную громаду Пеньядора и виселицы, торчавшие на крыше — сегодня на двух болтались свежие трупы.

Оставив за спиной Урквиал, принцесса бежала вприпрыжку по восточной дороге, пока не устала, после чего перешла на шаг. Сульдрун достаточно хорошо знала, куда идти: вперед до первой поперечной улицы, потом налево по поперечной улице до первой хижины.

Робко растворив входную дверь, она нашла Эйирме, уныло сидевшую за столом и чистившую репу, чтобы сварить суп на ужин.

Кормилица в изумлении вскочила: «Что ты тут делаешь?»

«Мне не нравится леди Могелина. Я пришла жить с тобой».

«Ох, моя маленькая принцесса, из этого ничего не выйдет! Пойдем, мы должны тебя вернуть, пока не начался переполох. Кто-нибудь видел, как ты ушла?»

«Никто не видел».

«Тогда пойдем, и поскорее. Если кто-нибудь что-нибудь спросит, мы просто вышли погулять, подышать воздухом».

«Я не хочу там оставаться!»

«Сульдрун, дорогая моя, придется! Ты — принцесса, дочь короля, и не должна об этом забывать! А это значит, что тебе придется делать то, что тебе говорят. Пойдем, пойдем!»

«Но я не хочу делать, что мне говорят, если тебя не будет».

«Ладно, посмотрим. Нужно торопиться — может быть, мы успеем потихоньку вернуться, пока никто ничего не заметил».

Но пропажу Сульдрун уже заметили. Хотя ее присутствие в Хайдионе редко привлекало внимание, ее отсутствие имело огромное значение. Могелина искала ее по всей Восточной Башне, на мансарде под черепичной крышей, куда любила залезать Сульдрун («Вечно она прячется и бездельничает, скрытная маленькая чертовка!» — думала Могелина), ниже мансарды — в обсерватории, куда поднимался король Казмир, чтобы обозревать гавань, и еще ниже, в комнатах верхнего этажа, где находились, в частности, апартаменты принцессы. Разгоряченная, уставшая и встревоженная, Могелина наконец вернулась на второй этаж и остановилась со смешанным чувством облегчения и злости, заметив Сульдрун и Эйирме, уже открывших тяжелую дверь и тихонько заходивших в вестибюль. Разъяренным вихрем юбок и шалей леди Могелина спустилась по последним трем пролетам лестницы и надвинулась на двух преступниц: «Где вы были? Мы все тут страшно беспокоились! Пойдем, нужно найти леди Будетту — она решит, что с вами делать!»

Могелина промаршировала по галерее и свернула по боковому коридору к кабинету леди Будетты; Сульдрун и Эйирме опасливо следовали за ней.

Слушая взволнованный отчет Могелины, леди Будетта переводила взгляд то вниз, на Сульдрун, то повыше — на кормилицу. Ей случившееся не представлялось важным событием; по сути дела, чрезмерное беспокойство воспитательницы ее даже раздражало. Тем не менее, она усматривала в сложившейся ситуации некоторое нарушение субординации, с которым следовало покончить энергично и решительно. Вопрос о том, кто был виноват в происшедшем, не имел значения; леди Будетта оценивала умственные способности Сульдрун, возможно, еще недостаточно ясно представлявшей себе последствия своих поступков, примерно на уровне апатично-мечтательной крестьянской тупости Эйирме. Принцессу, конечно же, нельзя было наказывать; даже королева Соллас разгневалась бы, узнав, что королевскую плоть подвергли порке.

Поэтому Будетта приняла самое практичное решение. Строго воззрившись на кормилицу, она спросила: «Что же ты, дура, наделала?»

Эйирме, действительно не отличавшаяся сообразительностью, с недоумением уставилась на домоправительницу: «Я ничего не наделала, миледи». После чего, надеясь облегчить участь маленькой Сульд-рун, кормилица выпалила: «Мы просто пошли немножко прогуляться, как обычно. Разве не так, дорогая принцесса?»

Сульдрун, глядя то на леди Будетту, напоминавшую ястреба, то на дородную леди Могелину, видела только лица, полные холодной неприязни. Она сказала: «Я пошла гулять, это правда».

Будетта повернулась к кормилице: «Как ты смеешь позволять себе такие вольности? Тебя уволили!»

«Да, миледи, но все это было совсем не так…»

«Молчи, не оправдывайся! Ничего не хочу слышать». Будетта подала знак лакею: «Отведите эту женщину на двор и соберите прислугу».

Кормилицу, всхлипывающую от обиды и замешательства, провели на служебный двор у кухни, после чего вызвали тюремного надзирателя из Пеньядора. Дворцовую прислугу согнали смотреть на наказание; два лакея в ливреях Хайдиона перегнули Эйирме через козлы. Явился надзиратель — коренастый чернобородый человек с бледной, лиловатого оттенка кожей. Тюремщик безучастно стоял, исподлобья поглядывая на горничных и постукивая по бедру приготовленной розгой из ивовых прутьев.

Леди Будетта вышла на балкон в сопровождении Могелины и Сульдрун. Громким гнусавым голосом она объявила: «Внимание, прислуга! Эта женщина, Эйирме, обвиняется в должностном преступлении! По недомыслию и беспечности она завладела персоной драгоценной принцессы Сульдрун, чем вызвала у нас тревогу и переполох. Эйирме, ты можешь что-нибудь возразить?»

«Она ничего не сделала! — вскричала Сульдрун. — Она привела меня домой!»

Охваченная нездоровым возбуждением, характерным для присутствующих при публичном наказании, Могелина позволила себе схватить принцессу за плечо и грубо встряхнуть ее. «Молчи!» — прошипела гувернантка.

Эйирме рыдала: «Типун мне на язык, если совру! Я только проводила принцессу домой, и со всех ног!»

Леди Будетта внезапно осознала со всей ясностью, что именно произошло. Уголки ее рта опустились. Домоправительница сделала шаг вперед — она переборщила, ее репутация оказалась под угрозой. Тем не менее, крестьянка несомненно совершала другие проступки, оставшиеся незамеченными, но заслуживавшие наказания. В любом случае ее следовало проучить за самонадеянность.

Будетта подняла руку: «Пусть всем это будет уроком! Работайте прилежно! Не зазнавайтесь! Уважайте начальство! Смотрите и мотай-те себе на ус! Надзиратель: восемь ударов — жестких, но справедливых».

Тюремщик отступил на шаг и натянул на лицо черную маску, после чего приблизился к Эйирме. Откинув ей на плечи юбку из грубого бурого сукна, он обнажил пару обширных белых ягодиц и высоко поднял розгу. Розга резко просвистела в воздухе — из груди кормилицы вырвался задыхающийся крик. Из толпы послышались сочувственные вздохи и смешки.

Леди Будетта бесстрастно наблюдала за экзекуцией. На лице леди Могелины, зажмурившей глаза, блуждала бессмысленная улыбка. Сульдрун молча стояла, покусывая нижнюю губу. Тюремщик орудовал розгой с самокритичной артистичностью мастера своего дела. Он не был добрым человеком, но причинение страданий не доставляло ему удовольствия, а сегодня, к тому же, у него было неплохое настроение. Надзиратель изображал напряженное усилие, расправляя плечи, широко размахиваясь и опуская розгу с коротким стоном подобно толкателю ядра, но на самом деле удары его были легковесными и не оставляли шрамов. Эйирме, тем не менее, вопила после каждого удара, и всех присутствующих потрясла суровость ее наказания.

«Семь… восемь… достаточно! — заявила Будетта. — Тринте, Молотта! Позаботьтесь об этой женщине. Смажьте ее раны добротным маслом и отправьте ее домой. Остальные! Возвращайтесь на свои места и приступайте к работе!»

Леди Будетта повернулась на каблуках и промаршировала с балкона в гостиную для высокородных служащих — таких, как она сама, сенешаль, казначей, начальник дворцовой стражи и главный эконом — где они могли закусывать и совещаться. Леди Могелина и Сульдрун следовали за ней по пятам.

Оказавшись в гостиной, Сульдрун тут же направилась к выходу. Домоправительница позвала ее: «Дитя! Принцесса Сульдрун! Куда вы?»

Тяжело ступая, Могелина обогнала девочку и преградила ей путь.

Сульдрун остановилась, переводя глаза, полные слез, с одной женщины на другую.

«Будьте добры, выслушайте меня внимательно, принцесса, — сказала леди Будетта. — Мы начинаем нечто новое, о чем, пожалуй, следовало спохватиться раньше — мы займемся вашим образованием. Вы должны научиться вести себя с достоинством, как подобает высокородной леди. Вас будет учить леди Могелина».

«Я не хочу ее».

«Тем не менее, она будет вас воспитывать — таков недвусмысленный приказ ее величества».

Сульдрун подняла лицо и взглянула в глаза домоправительнице: «Когда-нибудь я стану королевой. И тогда я прикажу вас выпороть».

Будетта открыла рот — и снова закрыла его. Она сделала быстрый маленький шаг в сторону Сульдрун, сохранявшей вызывающую неподвижность. Будетта остановилась. Могелина бессмысленно ухмылялась; глаза ее бегали из стороны в сторону.

Домоправительница произнесла хрипловатым, нарочито мягким голосом: «Поймите же, принцесса, что я действую исключительно в заших интересах. Ни королеве, ни принцессе не подобает предаваться капризной мстительности».

«Действительно, не подобает! — столь же елейным тоном подтвердила Могелина. — И не забывайте, что это относится в равной степени к вашей гувернантке».

«Наказание свершилось, — все тем же осторожно-напряженным голосом продолжала Будетта. — Не сомневаюсь, что оно пошло всем на пользу. Теперь пора о нем забыть. Вы — драгоценная принцесса Сульдрун, и достойная леди Могелина научит вас правилам приличия».

«Я не хочу ее. Я хочу Эйирме!»

«Тише, тише! Будьте обходительны».

Сульдрун отвели в ее комнаты. Могелина плюхнулась в кресло и занялась вышивкой. Сульдрун подошла к окну и смотрела на гавань.

Пыхтя от напряжения, леди Могелина взбиралась по каменным ступеням винтовой лестницы к кабинету леди Будетты — бедра воспитательницы переваливались под темно-коричневой юбкой. На третьем этаже она задержалась, чтобы отдышаться, после чего направилась к сводчатому проему с дверью из обитых чугунными полосами досок. Дверь была приоткрыта. Чугунные петли заскрипели — Могелина открыла дверь пошире, чтобы протиснулась ее обширная фигура. Заглянув в кабинет, она обыскала бегающими глазами все закоулки помещения.

Домоправительница сидела за столом, скармливая прыгающей в клетке синице рапсовый жмых, насыпанный на кончик длинного тонкого указательного пальца: «Клюй, Дикко, клюй! Какая замечательная птичка! Ага! На этот раз все получилось».

Могелина подкралась на пару шагов поближе, и Будетта наконец взглянула на нее: «Что еще?»

Гувернантка качала головой, ломая руки и поджимая губы: «Это не ребенок, а камень. Ничего не могу с ней поделать».

Леди Будетта разразилась короткими сухими восклицаниями: «Проявите энергию! Установите расписание! Настаивайте на послушании!»

Могелина развела руками и с жаром произнесла одно слово: «Как?»

Будетта раздраженно прищелкнула языком и повернулась к птичьей клетке: «Дикко? Цып-цып-цып, Дикко! Еще зернышко, и все… Больше не получишь!» Домоправительница поднялась на ноги и, сопровождаемая гувернанткой, спустилась по винтовой лестнице в вестибюль, откуда поднялась к апартаментам принцессы Сульдрун. Открыв дверь, она заглянула в гостиную.

«Принцесса?»

Сульдрун не ответила — более того, ее нигде не было.

Две женщины зашли в комнату. «Принцесса? — снова позвала Будетта. — Вы прячетесь? Выходите, не проказничайте».

Могелина простонала скорбным контральто: «Где эта маленькая мерзавка? Я строго приказала ей сидеть в кресле».

Леди Будетта заглянула в спальню: «Принцесса Сульдрун! Где вы?»

Наклонив голову, домоправительница прислушалась, но ничего не услышала. В комнатах было пусто. «Надо думать, снова сбежала к свинарке!» — проворчала Могелина.

Размышляя, леди Будетта подошла к окну, чтобы взглянуть на восток, но в этом направлении вид заслоняли наклонная черепичная крыша галереи и замшелая масса Стены Зольтры. Прямо под окном находилась оранжерея. Заметив, как поодаль, за темно-зеленой листвой, мелькнуло что-то белое, домоправительница опознала детское платье принцессы. Молчаливая и мрачная, Будетта вышла из гостиной, сопровождаемая, как прежде, Могелиной, шипевшей от злости и бормотавшей себе под нос какие-то упреки.

Спустившись по лестнице, женщины вышли во двор и обогнули оранжерею.

Сульдрун сидела на скамье, играя травинкой. Увидев, что к ней грозно приближаются две особы, она не продемонстрировала никаких эмоций, сосредоточив внимание на травинке.

Леди Будетта остановилась, глядя вниз на маленькую русую голову. В домоправительнице кипело раздражение, но она была слишком хитра и осторожна, чтобы давать волю своим чувствам. За ней, сложив губы трубочкой от волнения, стояла леди Могелина, надеявшаяся, что Будетта наконец накажет принцессу как следует — встряхнет, ущипнет, шлепнет по маленьким твердым ягодицам.

Принцесса Сульдрун подняла глаза и некоторое время неподвижно смотрела на Будетту. Затем, словно соскучившись или поддавшись сонливому капризу, она отвернулась, глядя вдаль — и у проницательной домоправительницы возникло странное ощущение. Ей показалось, что перед глазами принцессы проходят многие годы, что она смотрит в будущее.

С трудом выбирая слова, Будетта хрипловато спросила: «Принцесса Сульдрун, вас не устраивают уроки леди Могелины?»

«Она мне не нравится».

«Но вам нравится Эйирме?»

Сульдрун только сложила травинку пополам.

«Хорошо! — величественно снизошла домоправительница. — Быть посему. Мы не можем допустить, чтобы драгоценная принцесса была несчастлива».

Девочка мельком встретилась с Будеттой глазами — так, будто видела насквозь все ее происки.

«Вот как обстоят дела! — с горькой иронией подумала домоправительница. — Что ж, будь что будет. По меньшей мере мы друг друга понимаем».

Чтобы сохранить хоть какой-то престиж, она напустила на себя строгость: «Эйирме вернется, но вы должны слушать, что вам говорит леди Могелина — она будет учить вас благородным манерам».

 

Глава 2

Кормилица вернулась, а леди Могелина продолжала попытки обучать принцессу — как прежде, вполне безуспешно. Сульдрун препятствовала ее потугам скорее отстраненностью, нежели непокорностью; вместо того, чтобы затрачивать усилия, бросая вызов воспитательнице, она просто-напросто игнорировала ее.

Могелина оказалась в очень трудном положении: если бы она признала свой провал, домоправительница могла найти для нее гораздо более трудоемкое занятие. Поэтому Могелина ежедневно являлась в горницу принцессы, где уже находилась Эйирме.

Принцесса и кормилица временами даже не замечали прибытие грузной гувернантки. Бессмысленно ухмыляясь и глядя одновременно во всех направлениях, леди Могелина начинала бродить по гостиной, притворяясь, что ставит вещи на свои места.

В конце концов она приближалась к Сульдрун, всем своим видом изображая беспечную самоуверенность: «Что ж, принцесса, сегодня нам следует подумать о том, как сделать из вас настоящую придворную даму. Для начала покажите ваш лучший реверанс».

Начинался урок, призванный обучить принцессу шести реверансам различной степени почтительности или снисхождения. Обучение сводилось главным образом к бесконечно повторяющейся тяжеловесной демонстрации реверансов самой воспитательницей. Снова и снова трещали суставы леди Могелины, пока Сульдрун, сжалившись, не соглашалась подражать ее телодвижениям.

После полдника, поданного в гостиной Сульдрун или, если выдавался теплый и солнечный день, в оранжерее на дворе, Эйирме возвращалась домой, чтобы заняться собственным хозяйством, а Могелина предавалась пищеварительной дреме в кресле. Ожидалось, что Сульдрун тоже должна была спать, но как только гувернантка начинала храпеть, девочка выскальзывала из постели, надевала туфли, выбегала в коридор и спускалась по лестнице, чтобы бродить по залам и башням древнего дворца-крепости.

В тихие послеполуденные часы весь замок словно погружался в сонливое забытье, и хрупкая фигурка в белом платье бесшумно двигалась вдоль галерей и под высокими сводами залов подобно призраку, порожденному сновидениями Хайдиона.

В солнечную погоду Сульдрун иногда оставалась в оранжерее, задумчиво играя одна в тени шестнадцати старых апельсиновых деревьев, но обычно она как можно незаметнее пробиралась в Большой зал, а оттуда — в Почетный зал, где пятьдесят четыре огромных кресла, рядами возвышавшихся вдоль стен справа и слева, знаменовали собой пятьдесят четыре благороднейшие семьи Лионесса.

В глазах Сульдрун герб над каждым креслом свидетельствовал о внутреннем характере, присущем креслу, о его неповторимых, очевидных и сложных качествах. Одно кресло отличалось склонностью к непостоянству и уклончивой обманчивости, притворяясь при этом изящным и чарующим; другое внушало ощущение фаталистической, осужденной на гибель безрассудной отваги. Сульдрун распознавала в эмблемах десятки разновидностей угрожающей жестокости и по меньшей мере столько же безымянных эмоциональных эманаций, не поддававшихся словесному описанию, но вызывавших мимолетные приступы головокружения, покалывание мурашек, бегущих по коже, или даже эротические поползновения — преходящие, приятные, но чрезвычайно странные. Иные кресла любили Сульдрун и защищали ее; от других исходило темное излучение опасности. Сульдрун маневрировала среди массивных воплощений прошлого с нерешительной осторожностью. Останавливаясь на каждом шагу, она прислушивалась к неразличимым отзвукам и пыталась проследить за тайным перемещением и преображением приглушенных оттенков. Сидя в настороженном полусне в глубине любившего ее кресла, Сульдрун становилась восприимчивой к непостижимому. Переговоры беззвучно бормочущих голосов почти приобретали отчетливость — древние кресла совещались, вспоминая трагедии и торжества былого.

В конце зала от потолочных балок до самого пола спускалась подобно занавесу темно-красная шпалера, вышитая черной эмблемой Древа Жизни. Разрез в тяжелой ткани позволял проникнуть в так называемый Уединенный покой — темное и сырое помещение, наполненное запахом вековой пыли. Здесь хранилась всякая церемониальная утварь: чаша, вырезанная из алебастра, кубки, кипы каких-то облачений. Сульдрун не нравилось задерживаться в этом чулане, он казался ей тесным и безжалостным — здесь замышлялись и, наверное, совершались жестокости, оставившие после себя неуловимую дрожь в воздухе.

Время от времени дворцовые залы теряли пугающую привлекательность; в такие дни Сульдрун поднималась к парапетам Старой Крепости, откуда открывался вид вдоль Сфер-Аркта и всегда можно было заметить что-нибудь любопытное: приближающихся и удаляющихся путников, фургоны, груженые бочками, тюками и корзинами, бродячих рыцарей в помятых доспехах, вельмож в окружении охранников и слуг, нищих попрошаек, странствующих грамотеев, жрецов и пилигримов, принадлежавших к дюжине различных сект, сельскую знать, заехавшую в город, чтобы купить добротную ткань, специи или какие-нибудь безделушки.

К северу Сфер-Аркт протискивался между скалистыми громадами Мейгера и Якса — окаменевших великанов, помогавших королю Зольтре Лучезарному углубить гавань Лионесса; со временем великаны стали предаваться буйным выходкам, за что волшебник Янтарь превратил их в отроги гор. Так, по меньшей мере, гласило местное сказание.

С парапетов Сульдрун видела гавань и чудесные корабли из дальних стран, поскрипывавшие у причала. Ей хотелось сбегать на набережную, но такая вылазка вызвала бы бурю упреков со стороны леди Могелины: принцессу могли пристыдить в приемной королевы или даже в грозном присутствии короля! Сульдрун не испытывала ни малейшего желания встречаться с родителями — королева Соллас в ее воображении была не более чем повелительным голосом, исходящим из волнующегося каскада ажурных шалей и атласных риз, а король Казмир — строгой, как парадный портрет, физиономией с выпуклыми голубыми глазами, золотисто-рыжей бородой и золотой короной на золотисто-рыжих кудрях.

Привлекать раздраженное внимание ее величества или, тем более, его величества ни в коем случае не следовало. В своих изысканиях Сульдрун ограничивалась пределами Хайдиона.

Когда Сульдрун исполнилось семь лет, королева Соллас снова забеременела и в положенный срок родила мальчика. Испытывая меньше опасений, на этот раз королева перенесла роды легче, чем при появлении на свет своей дочери. Королевского сына нарекли Кассандром; в свое время ему предстояло стать Кассандром Пятым, королем Лионесса. Он родился в прекрасный летний день, и посвященные этому событию празднества продолжались целую неделю.

В Хайдионе принимали знатных гостей со всех концов Старейших Островов. Из Дассинета прибыл принц Отмар с супругой, аквитанской принцессой Юлинеттой, и с ними окруженные свитами герцоги Атебанасский, Хелингасский и Утримадакский. Из Тройсинета король Гранис прислал своих братьев, принцев Арбамета и Осперо, а также Трюэна, сына Арбамета, и Эйласа, сына Осперо. Из Южной Ульфляндии приехал великий герцог Эрвиг, соблаговоливший привезти новорожденному наследнику подарок: великолепный ларец из красного дерева, инкрустированный багряным халцедоном и лазурью. Скрывающийся от неумолимых ска старый Гаке, король Северной Ульфляндии, не смог прислать никаких представителей. Даотский король Одри прислал делегацию знатных послов и дюжину слоников, вырезанных из слоновой кости… — и так далее, и тому подобное.

На торжественной церемонии именин королевича в Большом зале Сульдрун скромно сидела в окружении шести дочерей из самых родовитых семей Лионесса, а напротив разместили сыновей тройских принцев, Трюэна и Эйласа, а также Беллата, наследника престола в Кадузе, и трех молодых герцогов из Дассинета. По такому случаю Сульдрун нарядили в длинное платье из бледно-голубого бархата, а ее мягкие русые волосы украсили узким серебряным венцом, усеянным напоминавшими жемчужины лунными камнями. Свой миловидностью она привлекла задумчивое внимание многих присутствующих, ранее редко ее замечавших, в том числе самого короля Казмира. «Несомненно хороша, хотя худощава и бледновата, — думал король. — Держится отстранение; надо полагать, слишком много времени проводит одна… Что ж, все это поправимо. Когда она вырастет, от такой невесты никто не откажется». И Казмир, ревностно посвящавший все помыслы восстановлению древнего величия Лионесса, напомнил себе, что о таких вещах следует заботиться заблаговременно.

Он тут же оценил открывавшиеся перспективы. Главным препятствием, мешавшим осуществлению его планов, был, конечно же, Даот — настойчивые тайные происки короля Одри не давали Казмиру покоя. В один прекрасный день старая война должна была возобновиться — но вместо того, чтобы нападать на Даот с востока, через Помпе-роль, где Одри мог сосредоточить многочисленные войска, быстро снабжаемые из столицы (в чем и заключалась знаменитая мрачными последствиями ошибка короля Фристана), Казмир надеялся напасть на Даот через Южную Ульфляндию и таким образом поживиться за счет плохо защищенного западного фланга противника. Король Казмир стал размышлять о Южной Ульфляндии.

Правитель Южной Ульфляндии, король Орианте — мертвенно-бледный коротышка, неудачливый, крикливый и раздражительный — царствовал в замке Сфан-Сфег над городом Оэльдесом, но никак не мог справиться с неистово независимыми баронами горных лугов и вересковых пустошей. Его королева Беус, высокая и дородная, родила единственного отпрыска — теперь уже пятилетнего Квильси, слегка придурковатого и неспособного сдерживать слюнотечение. Женитьба Квильси на Сульдрун сулила огромные преимущества. Многое зависело бы, конечно, от умения Сульдрун руководить слабоумным супругом. Ходили слухи, что Квильси на редкость податлив — если это так, смышленая женщина без труда держала бы его под башмаком.

Так размышлял король Казмир, стоя в Большом зале на именинах своего сына Кассандра.

Сульдрун заметила, что отец наблюдает за ней. Под пристальным взором короля она чувствовала себя неловко и даже стала опасаться, что чем-то заслужила его неодобрение. Но вскоре Казмир отвернулся и, к вящему облегчению принцессы, больше ее не замечал.

Прямо напротив нее сидели юные представители тройского королевского дома. Четырнадцатилетний Трюэн выглядел не по годам высоким и возмужалым. Его темные волосы почти закрывали лоб ровно подстриженной челкой и образовывали густые пряди, зачесанные за уши. Физиономию Трюэна, слегка грубоватую, никак нельзя было назвать непривлекательной; и действительно, его присутствие уже не обошлось без последствий среди горничных в Зарконе — напоминавшем помещичью усадьбу замке его отца, принца Арбамета. Глаза Трюэна часто останавливались на Сульдрун, что вызывало у нее беспокойство.

Второй тройский принц, Эйлас, на пару лет младше Трюэна, был узок в бедрах и широк в плечах. Его ровные светло-коричневые волосы, подстриженные под горшок, едва закрывали верхние края ушей. Правильные черты лица Эйласа производили впечатление решительности: короткий и прямой нос, слегка выдающаяся нижняя челюсть. Судя по всему, он вообще не замечал Сульдрун, что заставило ее почувствовать нелепый укол досады — несмотря на то, что смелые взгляды старшего принца она считала неподобающими… Но тут ее внимание отвлекли четыре мрачные и тощие фигуры — прибывшие ко двору жрецы-друиды.

На жрецах были длинные опоясанные рясы из бурого плетеного дрока, капюшоны почти закрывали их лица; каждый нес дубовую ветвь из священной рощи друидов. Шаркая бледными ступнями, то появлявшимися, то исчезавшими под полами ряс, они приблизились к колыбели и расположились вокруг нее, поклонившись на все четыре стороны света.

Друид, смотревший на север, повернулся к колыбели, протянул над ней дубовую ветвь и прикоснулся ко лбу младенца деревянным амулетом, после чего произнес: «Да благословит тебя Дагда и да будет имя твое, Кассандр, драгоценным даром богов!»

Друид, обратившийся на запад, также осенил колыбель дубовой ветвью: «Да благословит тебя Бригита, первородная дочь Дагды, и да ниспошлет она тому, кого именуют Кассандром, дар поэтического вдохновения!»

Друид, смотревший на юг, протянул свою ветвь: «Да благословит тебя Бригита, вторая дочь Дагды, и да ниспошлет она тому, кого именуют Кассандром, дар несокрушимого здоровья и целительных чар!»

Друид, стоявший с восточной стороны, покрыл ребенка дубовой ветвью: «Да благословит тебя Бригита, третья дочь Дагды, и да ниспошлет она тому, кого именуют Кассандром, дар железный и кованый меча и щита, серпа и плуга!»

Четыре ветви образовали сплошной лиственный покров над колыбелью: «Да согреет тебя теплый свет Луга! Да принесет тебе удачу мрак Огмы! Да упасет Лир корабли твои от бурь! И да покроет тебя Дагда вечной славой!»

Жрецы повернулись к выходу и вереницей вышли из зала, шаркая босыми ногами.

Пажи в пунцовых панталонах с пуфами подняли горны и протрубили клич «Честь и слава королеве!». Присутствующие встали; предполагалось, что должна была наступить тишина, но воздух полнился бормотанием и перешептываниями. Королева Соллас удалилась, опираясь на руку леди Леноры, а леди Дездея пронаблюдала за торжественным выносом новорожденного принца.

На верхней галерее появились музыканты, вооруженные цимбалами, свирелью, лютней и кадуолом (последний представлял собой нечто вроде однострунной деревенской скрипки, пригодной для исполнения веселых танцевальных наигрышей). Освободили среднюю часть зала; пажи протрубили следующий клич: «Возрадуйтесь! Король веселится!»

Король Казмир соблаговолил пригласить на танец леди Аррезме, герцогиню Слаханскую. Музыканты изобразили величественногармоничное вступление, и король Казмир с леди Аррезме вышли вперед, чтобы возглавить павану. За ними пышной процессией последовали благородные господа и дамы Лионесса, наряженные в великолепные костюмы и платья всевозможных расцветок; каждый жест, каждый шаг, каждый поклон, движения кистей, положения рук и повороты голов диктовались строгим этикетом. Сульдрун смотрела, как завороженная: вслед за медленным выдвижением ноги с вытянутым носком следовали пауза, легкий поклон и зеркально-изящное перемещение рук, после чего наступала очередь другого па. Радужный блеск шелков и шорох шлейфов, волочащихся по ковру, ритмично аккомпанировали звучным аккордам. Каким строгим и царственным выглядел ее отец, даже когда он занимался таким легкомысленным делом, как исполнение паваны!

Павана кончилась. Следуя за королем, придворные и гости направились в пиршественный зал, Клод-ан-Дах-Нар, и нашли свои места за праздничным столом. Неукоснительно соблюдался порядок старшинства и превосходства: недаром старший герольд и дворецкий трудились не покладая рук, взвешивая и сравнивая тончайшие различия степеней знатности и влиятельности. Сульдрун усадили непосредственно справа от короля, в кресле, обычно предназначенном для ее матери. Сегодня вечером королева Соллас недомогала, в связи с чем предпочла проводить время в постели и подкрепляться обильным ассортиментом ватрушек — а Сульдрун впервые ужинала, сидя за одним столом со своим царственным родителем.

Через три месяца после рождения принца Кассандра обстоятельства жизни Сульдрун изменились. Эйирме, у которой и до того уже была пара сыновей, родила двойню. Ее сестра, заведовавшая домашним хозяйством, пока Эйирме находилась при дворе, вышла замуж за рыбака, и старая кормилица больше не могла служить принцессе.

Почти в то же время леди Будетта объявила, что по воле короля Казмира принцессе Сульдрун надлежало обучаться изящным манерам, танцам и прочим премудростям этикета, приличествующим королевской дочери.

Сульдрун пришлось подчиниться этому требованию и участвовать в занятиях, порученных различным придворным дамам. Но, как и раньше, Сульдрун проводила сонные послеобеденные часы, потихоньку уходя в какое-нибудь уединенное место — в оранжерею, в библиотеку или в Почетный зал. Из оранжереи дорожка вела вдоль сводчатой галереи наверх, к Стене Зольтры, а под стеной можно было пройти по сводчатому туннелю на Урквиал. Добравшись до конца туннеля, Сульдрун стояла, притаившись в тени, и наблюдала за строевыми упражнениями стражников, вооруженных пиками и мечами. По ее мнению, стражники доблестно справлялись с представлением, топая ногами, выкрикивая команды, бросаясь в атаку и отступая в боевом порядке… С правой стороны плац огибала полуразвалившаяся стена. Почти незаметная за развесистой старой лиственницей, в стене пряталась иссохшая от древности тяжелая дощатая дверь.

Сульдрун проскользнула из туннеля в тень за лиственницей. Попытавшись что-нибудь разглядеть через щель в двери, она потянула в сторону засов на ржавой планке, скреплявшей неотесанные доски. Принцесса прилагала всевозможные усилия, но засов не поддавался. Тогда Сульдрун нашла камень и воспользовалась им как молотом. Заклепки отпали, и засов выскочил из отверстия, повиснув на отогнувшейся планке. Сульдрун толкнула дверь — доски затрещали и задрожали, но дверь будто вросла в стену. Повернувшись к двери спиной, Сульдрун уперлась в нее маленькими круглыми ягодицами. Дверь запротестовала почти человеческим голосом и приоткрылась.

Принцесса протиснулась в проем и обнаружила, что стоит над глубокой ложбиной, спускавшейся, судя по всему, к самому морю. Набравшись храбрости, Сульдрун сделала несколько робких шагов вниз по старой тропе. Остановившись, она прислушалась: ни звука. Вокруг не было ни души. Углубившись в ложбину еще шагов на пятьдесят, Сульдрун вышла к небольшому строению из выветренного тесаного камня, заброшенному и пустому. Наверное, когда-то в древности здесь было святилище.

Идти дальше Сульдрун не осмеливалась: ее могли хватиться, и леди Будетта не преминула бы сделать ей очередной выговор. Поднявшись на цыпочки и вытянув шею, чтобы что-нибудь разглядеть, Сульдрун заметила ниже в овраге только древесные кроны. Неохотно повернувшись, она поднялась тем же путем, каким пришла.

Осенью на море поднялся шторм, четыре дня подряд шел дождь, и город Лионесс окутался туманом. Все это время Сульдрун сидела взаперти в Хайдионе. На пятый день буря стала рассеиваться — лучи солнца пронзили разрывы в облаках, озаряя море и берега под всевозможными углами. К полудню небо над морем расчистилось, хотя ближе к горам еще торопились обрывки туч.

При первой возможности Сульдрун пробежала вверх по сводчатой галерее, спустилась в туннель под Стеной Зольтры и, бросив осторожный взгляд на Урквиал, юркнула под старую лиственницу и протиснулась в проем между стеной и дощатой дверью. На этот раз она прикрыла за собой дверь и теперь стояла, ощущая напоминающее онемение полное отчуждение от всего мира.

Она спустилась по старой тропе к святилищу. Восьмиугольное каменное сооружение гнездилось на уступе скалы; сразу за ним начинался почти отвесный склон прибрежного мыса. Сульдрун заглянула под низкий свод входной арки. Четыре широкие ступени полого поднимались к задней стене, где над низким каменным алтарем был высечен символ Митры. С обеих сторон через узкие окна проникал свет; кровля, выложенная сланцем, еще держалась. Через открытый вход нанесло кучу сухих листьев, но больше ничего в древнем храме не было. В воздухе отчетливо ощущался промозглый сладковатый запах — слабый, но неприятный. Сульдрун шмыгнула носом и отступила наружу.

Ложбина круто спускалась к морю; хребты по обеим сторонам тоже опускались и мало-помалу превращались в нагромождения навалившихся одна на другую невысоких скал. Тропа извивалась между валунами, огибая заросли дикого тимьяна, златоцветника и чертополоха. Наконец Сульдрун вышла на травянистую террасу. Два массивных дуба охраняли как часовые, почти загораживая ущелье, проход в затаившийся ниже древний сад, и Сульдрун охватило волнение, знакомое первооткрывателям неведомых земель.

Слева возвышался утес. В тени беспорядочно растущих тисов, лавров, грабов и миртов теснился подлесок кустарников и цветов — фиалок и папоротников, колокольчиков, незабудок и анемонов; среди душистых ароматов выделялся характерный запах цветущей валерианы. Справа другой утес, почти такой же высокий, загораживал солнце. Ниже росли розмарины, златоцветники, наперстянки, дикая герань, лимонная вербена, стройные черно-зеленые кипарисы и дюжина необычно высоких оливковых деревьев — сучковатых, искривленных, с пыльно-зеленой листвой, светящейся свежестью на фоне почерневших от древности стволов.

Лощина слегка расширялась, и Сульдрун набрела на развалины римской виллы. От виллы не осталось ничего, кроме потрескавшегося мраморного пола, наполовину опрокинутой колоннады и побитых мраморных блоков, разбросанных в траве под кустами. На самом краю террасы росло одинокое старое дерево — померанцеволистный цитрус с мощным стволом и раскидистыми ветвями. Ниже тропа выходила на узкий галечный пляж, пологой дугой соединявший пару мысов, нырявших в море скальными грядами.

Уже наступил почти полный штиль, хотя волны, возбужденные недавней бурей, еще набегали из-за обрывистого мыса и с шумом разбивались о гальку. Некоторое время Сульдрун смотрела на блестки солнечного света, игравшие на поверхности моря, потом обернулась и взглянула вверх, на вьющуюся по лощине тропу. Она подумала, что заброшенный сад был, несомненно, заколдован; заворожившие его чары, однако, были добрыми — маленькая принцесса не чувствовала ничего, кроме умиротворения. Деревья купались в солнечном свете и не обращали на нее внимания. Цветы любили ее — все, за исключением гордого златоцветника, любившего только себя. В руинах пытались проснуться меланхолические воспоминания, но они были едва ощутимы, мимолетны, и даже не перешептывались.

Солнце заметно опускалось в небе; Сульдрун неохотно решила вернуться — она не хотела, чтобы ее искали. Поднявшись по садовой тропе, она выглянула из-за двери в старой стене, нырнула в туннель и вприпрыжку спустилась по сводчатой галерее к Хайдиону.

 

Глава З

Сульдрун проснулась в холодной комнате, тускло озаренной сырым утренним светом, сочившимся сквозь оконные стекла. Дожди возобновились, а горничная не потрудилась развести огонь. Подождав несколько минут, Сульдрун обреченно выскользнула из постели, задрожав от прикосновения босых ног к полу, поскорее оделась и причесалась.

Горничная наконец явилась и стала хлопотливо разжигать камин, опасаясь того, что принцесса донесет на нее домоправительнице — но Сульдрун уже забыла об оплошности.

Принцесса стояла у окна. Через залитое струями дождя стекло гавань выглядела, как огромная лужа; черепичные крыши города складывались в мозаику из десяти тысяч мазков всевозможных оттенков серого. Куда делись все остальные цвета? Цвет — какая странная штука! Он сияет в солнечных лучах, но в дождливых сумерках блекнет. Очень любопытно. Подали завтрак, и за едой Сульдрун размышляла о превратностях цветов. Красный и синий, зеленый и лиловый, желтый и оранжевый, коричневый и черный — у каждого свой характер, свое особое, хотя и неосязаемое свойство…

Сульдрун спустилась в библиотеку, где ей давали уроки. Теперь ее преподавателем был репетитор Хаймес, архивариус, грамотей и библиотекарь при дворе короля Казмира. Поначалу он показался принцессе человеком устрашающе суровым и щепетильным — высокий и тощий, с длинным и узким клювообразным носом, придававшим ему сходство с хищной птицей. Репетитор Хаймес уже вышел из того возраста, когда юность побуждает нас к необдуманным порывам, но еще не состарился; его нельзя было назвать пожилым человеком. Жесткие черные волосы были ровно подстрижены под горшок на уровне середины высокого лба, образуя значительной толщины кольцевой уступ вокруг головы, нависший над ушами. Кожа его отличалась пергаментной бледностью, а длинные руки и ноги костлявостью не уступали торсу. Тем не менее, он умел держаться с достоинством и даже с неким неловким изяществом. Шестой сын сэра Кринзи, владетеля Хредека — поместья, занимавшего тридцать акров на каменистом склоне холма — Хаймес не унаследовал от отца ничего, кроме благородного происхождения. Он решил подойти к обучению принцессы с бесстрастной формальностью, но Сульдрун скоро научилась очаровывать репетитора и сбивать его с толку. Педагог безнадежно влюбился в принцессу, хотя притворялся, что его чувства были не более чем терпеливой благосклонностью. Сульдрун, достаточно проницательная, когда она этого хотела, видела насквозь его попытки изобразить беззаботную отрешенность, и крепко взяла в свои руки управление процессом обучения.

Например, репетитор Хаймес, не удовлетворенный ее успехами в правописании, мог нахмуриться и заметить: «У вас заглавная буква «А» почти не отличается от «Л». Придется снова выполнить это упражнение, уделяя больше внимания аккуратности».

«Но перо сломалось!»

«Так заточите же его! Что вы делаете? Осторожно, не порежьтесь! Вам нужно научиться затачивать перья».

«Да-да… э-э… Ой!»

«Вы так-таки порезались?»

«Нет. Но я решила попрактиковаться на тот случай, если порежусь».

«Этот навык не требует практики. Восклицания, вызванные болью, производятся голосовыми связками естественно, сами собой».

«А вы много путешествовали?»

«Какое отношение это имеет к затачиванию перьев?»

«Интересно… ведь в других местах — к слову, в Африке — тоже учат правописанию? Но там, наверное, перья затачивают по-другому?»

«По поводу Африки я ничего не могу сказать».

«Так вам приходилось далеко ездить?»

«Ну… не очень далеко. Я учился в университете Аваллона, а также в Метельине. Однажды мне привелось побывать в Аквитании».

«А какое место дальше всех мест на свете?»

«Гм. Трудно сказать. Возможно, Поднебесная империя? Она очень далеко, по ту сторону Африки».

«Вы неправильно отвечаете!»

«Неужели? В таком случае наставьте меня на путь истинный».

«Такого места нет и не может быть — сколько ни едешь, все равно что-нибудь будет еще дальше».

«Действительно. Вероятно. Позвольте мне заточить перо. Вот, таким образом. А теперь вернемся к буквам «А» и «Л»…»

Дождливым утром, когда Сульдрун спустилась в библиотеку, репетитор Хаймес уже ожидал ее с дюжиной заточенных перьев наготове. «Сегодня, — объявил педагог, — вы должны написать свое имя, полностью и аккуратно, демонстрируя такое каллиграфическое мастерство, что я не смогу удержаться от восхищенного возгласа!»

«Постараюсь, — вздохнула Сульдрун. — Какие красивые перья!»

«Действительно, превосходные».

«Белоснежные, пушистые!»

«Да-да, в самом деле…»

«А чернила — черные. Для того, чтобы писать черными чернилами, следовало бы пользоваться черными перьями, вы не находите?»

«Не думаю, что это имеет какое-нибудь значение».

«Мы могли бы попробовать писать белыми перьями, обмакивая их в белые чернила».

«Увы, у меня нет белых чернил — и черного пергамента тоже нет. Что ж, таким образом…»

«Маэстро Хаймес! Сегодня утром я думала о цветах радуги. Откуда берутся разные цвета? И почему они разные?»

«Э-э… сказать по правде, не знаю. Вы задали очень сложный вопрос. Красные вещи — красные, а зеленые — зеленые. Так уж устроен этот мир».

Сульдрун с улыбкой покачала головой: «Иногда мне кажется, маэстро Хаймес, что я знаю не меньше вашего».

«Не упрекайте меня в невежестве. Видите эти шкафы с книгами? Там произведения Платона и Кнесса, Роана и Геродота — я прочел их все, и что я узнал? Только то, что слишком многого не знаю».

«А чародеи? Они все знают?»

Маэстро Хаймес осторожно вытянул ноги и прислонился к спинке кресла, потеряв всякую надежду на создание приличествующей случаю формальной атмосферы. Глядя в окно библиотеки, он помолчал, после чего произнес: «Примерно в вашем возрасте — может быть, чуть постарше — я жил у отца в Хредеке и подружился с волшебником». Покосившись на принцессу, репетитор заметил, что полностью завладел ее вниманием. «Его звали Шимрод. Однажды я навестил его в Три льде — так называлась его обитель — и за разговорами не заметил, как наступила ночь. А я был далеко от дома. Шимрод поймал мышь и превратил ее в прекрасного скакуна. «Спеши домой! — сказал он мне. — Не слезай с коня и не прикасайся к земле, пока не приедешь. Как только твои ноги коснутся земли, конь снова станет мышью!» Так и случилось. Всю дорогу я ехал на превосходном скакуне, на зависть встречным. Но в Хредеке я нарочно обогнул конюшню и только там спешился, чтобы никто не заметил, на какой чертовщине я ехал…»

«Увы, мы теряем время! — спохватился педагог, выпрямившись в кресле. — Будьте добры, возьмите перо, обмакните его в чернила и напишите красивую букву «С» — она пригодится, когда вы будете подписываться».

«Но вы не ответили на мой вопрос!»

«Знают ли волшебники все на свете? Нет, не знают. А теперь — буквы! Постарайтесь писать аккуратно».

«О-о, маэстро Хаймес, сегодня так скучно выводить буквы! Лучше научите меня колдовству».

«Ха! Если бы я умел колдовать, стал бы я тут торчать за два флорина в неделю? О нет, моя принцесса, у меня были бы совсем другие планы! Я взял бы пару упитанных мышей и превратил бы их в двух великолепных скакунов, а сам превратился бы в пригожего молодого принца чуть постарше вас, и мы уехали бы за тридевять земель в чудесный заоблачный замок, где мы лакомились бы клубникой со сливками под переливы арф и колокольчиков фей! Увы, я не чародей. Я всего лишь нищий репетитор Хаймес, а вы — прелестная баловница Сульдрун, которая не хочет заниматься правописанием».

«Нет! — с неожиданной решительностью заявила Сульдрун. — Я буду усердно учиться чтению и письму — и знаете, почему? Чтобы научиться волшебству. Тогда вам останется только поймать пару мышей».

Маэстро Хаймес отозвался странным сдавленным смешком. Нагнувшись над столом, он взял принцессу за руки: «Сульдрун, вы и так уже волшебница».

На какую-то секунду они замерли, улыбаясь друг другу, но Сульдрун тут же смутилась и опустила голову над прописями.

Дожди затянулись. Совершая регулярные прогулки под сырым холодным ветром, маэстро Хаймес простудился и не мог давать уроки. Никто не позаботился известить об этом принцессу Сульдрун, и, спустившись в библиотеку, она никого не нашла.

Некоторое время она упражнялась в правописании и листала большую привезенную из Нортумбрии книгу в кожаном переплете, иллюстрированную изысканными изображениями святых на фоне красочных пейзажей.

В конце концов Сульдрун отложила книгу и вышла в вестибюль. Дело шло к полудню, и прислуга суетилась в Длинной галерее. Младшие горничные орудовали на полу байковыми лоскутами, натирая воском каменные плиты, а лакей на высоких ходулях заправлял канделябры маслом, выжатым из водяных лилий. Приглушенные стенами дворца, из города донеслись отзвуки горнов, огласивших прибытие почетных гостей. Глядя вдоль галереи, Сульдрун видела, как три всадника спешились и зашли в приемный зал, топая сапогами и стряхивая с одежды дождевую воду. Лакеи поторопились освободить их от плащей, шлемов и мечей. Стоявший поодаль глашатай старательно возвысил голос: «Из государства Даотского, три вельможные персоны!

Провозгласим их имена: Ленард, герцог Мешский! Миллифлор, герцог Кадвийский и Йоссельмский! Имфал, маркиз Кельтской Топи!»

Навстречу выступил король Казмир: «Господа, приветствую вас в Хайдионе!»

Трое приезжих отвесили традиционные поклоны — каждый подогнул правое колено, чуть разведя руки в стороны, и выпрямился, не поднимая голову. Обстоятельства требовали соблюдения формальностей, но без особых церемоний.

Король Казмир отозвался благосклонным мановением руки: «А теперь, господа, предлагаю вам сразу удалиться в приготовленные помещения, где вы сможете согреться у огня и переодеться в сухие камзолы. В свое время мы успеем вас выслушать».

«Примите нашу благодарность, король Казмир, — ответил герцог Миллифлор. — Сказать по правде, мы промокли: проклятый дождь не прекращался ни на минуту!»

Гостей увели. Повернувшись, Казмир бросил взгляд вдоль галереи и, заметив Сульдрун, задержался: «А это что такое? Почему ты не занимаешься?»

Сульдрун решила не упоминать об отсутствии репетитора: «Я уже выполнила сегодняшнее задание. Я умею хорошо писать все буквы и складывать из них слова. А сегодня утром я прочла большую книгу про христиан».

«Ха! Прочла целую книгу, говоришь? И поняла в ней каждое слово?»

«Нет, батюшка, многие слова я не разбираю — они написаны унциальным шрифтом и по-латыни. А я плохо понимаю латынь, да еще разукрашенную вязью. Но я внимательно просмотрела картинки, и маэстро Хаймес меня хвалит».

«Приятно слышать. Тебе, однако, следует соблюдать приличия, а не разгуливать по галерее в одиночку».

«Иногда, батюшка, я предпочитаю быть одна», — боязливо проговорила Сульдрун.

Расставив ноги и заложив руки за спину, Казмир слегка нахмурился. Ему не нравилось, когда его суждения встречали отпор — тем более со стороны неопытной девочки. Размеренным голосом, не оставлявшим никаких сомнений в справедливости и окончательности вывода, король произнес: «В данном случае твои предпочтения должны уступить требованиям действительности».

«Да, батюшка».

«Ты обязана помнить о своем значении. Ты — Сульдрун, принцесса Лионесская! Скоро наследники лучших престолов мира станут приезжать, чтобы просить твоей руки, и тебе не пристало вести себя подобно уличному сорванцу. Нам предстоит сделать тщательный выбор, сулящий наибольшие преимущества как тебе самой, так и всему государству!»

Сульдрун неуверенно переступала с ноги на ногу: «Батюшка, я не хочу даже думать о замужестве».

Казмир прищурился. Вот оно, снова — своенравие! Король решил применить притворно-шутливый тон: «Само собой! Ты еще ребенок! И все же, в любом возрасте тебе следует сознавать свое положение. Ты знаешь, что такое «дипломатия»?»

«Нет, батюшка».

«Дипломатия — это отношения, связи и сделки с другими странами. Деликатная игра, что-то вроде танца. Тройсинет, Даот, Лионесс, ска и кельты — все готовы заключить трехсторонний или четырехсторонний союз и нанести смертельный удар общему противнику. Уверяю тебя, Лионессу тоже приходится танцевать эту кадриль. Ты понимаешь, что я имею в виду?»

Сульдрун задумалась: «Кажется, понимаю. Хорошо, что мне не приходится участвовать в таких танцах».

Казмир чуть отступил — может ли быть, что дочь даже слишком хорошо его поняла? Король сухо обронил: «Довольно! Ступай в свою горницу. Я вызову леди Дездею — пусть найдет тебе подходящих компаньонок».

Сульдрун начала было объяснять, что ей не нужны новые подруги — но, заглянув в лицо Казмира, придержала язык и отвернулась.

С тем, чтобы неукоснительно выполнить королевские указания, принцесса поднялась в свои комнаты в Восточной башне, где в кресле, откинув голову назад, уже храпела леди Могелина.

В окне была видна только плотная пелена дождя. Поразмышляв минуту, Сульдрун прокралась мимо Могелины в гардеробную и переоделась в платье из темно-зеленой льняной пряжи. Бросив на гувернантку робкий взгляд через плечо, Сульдрун вышла на лестницу. Она подчинилась воле короля — теперь, если бы он снова ее заметил, послушание могло быть доказано сменой одежды.

Осторожно, на цыпочках, она спустилась в восьмиугольный вестибюль. Там она задержалась и прислушалась. В Длинной галерее никого не было. В полной тишине она могла бродить по заколдованному замку — все его обитатели дремали.

Сульдрун побежала в Большой зал. Серый свет, с трудом проникавший сквозь окна-амбразуры, терялся в тенях. Бесшумно подкравшись к узкому сводчатому проходу в глухой стене, Сульдрун оглянулась — уголки ее губ дрожали, словно она сдерживала нервную улыбку. Потянув на себя тяжелую дверь, она проскользнула в Почетный зал.

Здесь, как и в Большом зале, царил серый полумрак, придававший гулкому пространству дополнительную торжественность. Как всегда, вдоль стен слева и справа пустующими вереницами выстроились пятьдесят четыре высоких кресла — все они с явным раздражением взирали на окруженный четырьмя меньшими креслами стол, приготовленный в центре зала.

Сульдрун взирала на непрошеное вторжение посторонней мебели с таким же недовольством. Стол загораживал проход между высокими креслами, мешая им разговаривать. Зачем устраивать такую неприятность? Несомненно, это случилось из-за прибытия трех вельмож. Эта мысль заставила принцессу остановиться. Она решила немедленно сбежать — но не успела. Из-за двери уже доносились голоса. Сульдрун замерла, как статуя. Затем, сорвавшись с места, она испуганно забегала и наконец юркнула за трон, стоявший в конце зала.

У нее за спиной занавесом спускалась огромная темно-бордовая шпалера. Раздвинув тяжелую ткань, Сульдрун проскочила через прорезь в кладовую. Стоя рядом с портьерой и слегка приоткрыв прорезь, она видела, как в зал зашли два лакея. Сегодня на них были роскошные церемониальные ливреи: пунцовые панталоны с пуфами, красные чулки в черную полоску, черные башмаки с загнутыми вверх носками и охряные камзолы с вышитой эмблемой Древа Жизни. Лакеи сновали по залу, зажигая настенные канделябры. Еще два лакея принесли пару тяжелых чугунных подсвечников и поставили их на столе. Зажгли свечи двухдюймовой толщины из воска с душистым перцем. Сульдрун никогда еще не видела, чтобы Почетный зал был так ярко освещен.

Она начинала злиться на себя. Принцессе не пристало прятаться от лакеев; тем не менее, она осталась в укрытии. Новости быстро распространялись по коридорам Хайдиона; если лакеи ее заметят, скоро об этом узнает Могелина, та донесет Будетте — а после этого кто знает, какая высокая инстанция заинтересуется блужданиями маленькой принцессы?

Лакеи закончили приготовления и вышли из зала, распахнув дверь настежь.

Сульдрун вернулась в зал. У трона она задержалась и наклонила голову, чтобы прислушаться — хрупкое и бледное лицо ее оживилось возбуждением. Внезапно отважившись, она побежала к выходу. Снова донеслись звуки — звон металла, тяжелые шаги. Принцесса в панике вернулась в укрытие за троном. Оглядываясь на бегу, она успела увидеть короля Казмира в парадном облачении, царственного и величественного. Казмир вступил в Почетный зал, высоко подняв голову и выпятив коротко подстриженную русую бороду. Отблески пламени канделябров отражались на его простой короне — гладком золотом обруче под венком серебряных лавровых листьев. Длинный черный плащ короля спускался почти до пят; поверх кирасы он надел темнобежевый камзол, а его черные рейтузы были заправлены в черные сапоги, закрывавшие голени. Король не был вооружен и не надел никаких украшений или орденов. Лицо его, как всегда, оставалось холодным и бесстрастным. В глазах Сульдрун он выглядел олицетворением ужасного великолепия — опустившись на четвереньки, она проползла под шпалерой в кладовую. Только после этого она осмелилась встать и заглянуть в прорезь.

Король Казмир не заметил, как слегка всколыхнулся огромный занавес. Он остановился у стола спиной к Сульдрун, положив руки на спинку кресла.

В зал парами прошествовали восемь герольдов, каждый со штандартом, изображавшим Древо Жизни — герб Лионесса. Они расположились вдоль противоположной входу стены. Вслед за ними появились прибывшие ранее три знатные персоны.

Казмир ждал. Три гостя разошлись к приготовленным для них креслам. Король уселся; гости последовали его примеру.

Стюарды поставили перед каждым из сидящих по серебряному кубку, а старший дворецкий наполнил кубки темно-красным вином из алебастрового кувшина. Дворецкий поклонился и удалился из зала; вслед за ним вышли лакеи, а затем и герольды. Оставшись наедине, четыре человека молча сидели за столом.

Король Казмир поднял кубок: «Предлагаю выпить за то, чтобы сердца наши наполнились радостью, чтобы наши планы осуществились, и чтобы мы добились успеха в достижении наших общих целей».

Четверо выпили вина. Казмир продолжил: «А теперь перейдем к делу. Наше совещание носит неофициальный, частный характер — откажемся от чрезмерной сдержанности, будем говорить откровенно. Такое обсуждение полезно для всех».

«Раз вы так считаете, так оно и должно быть, — слегка усмехнувшись, ответил сэр Миллифлор. — Хотя я сомневаюсь, что наши планы совпадают настолько, насколько вы предполагаете».

«Позвольте мне определить позицию, которую не может не поддерживать каждый из нас, — возразил Казмир. — Призываю вас вспомнить о старых добрых временах, когда единовластие гарантировало безмятежный мир. С тех пор все изменилось — нас постигли вторжения, грабежи, войны и взаимные подозрения. В обеих Ульфляндиях воцарилась мерзость запустения; по западному взморью беспрепятственно бродят только ска, бандиты и дикое зверье. А кельтов, как может засвидетельствовать сэр Имфал, сдерживает только наша неусыпная бдительность».

«Могу засвидетельствовать», — кивнул маркиз Кельтской Топи.

«Поэтому мое понимание ситуации можно выразить очень просто, — сказал король Казмир. — Даот и Лионесс вынуждены сотрудничать. Объединив силы под знаменем одного командующего, мы можем изгнать ска из Ульфляндии и усмирить кельтов. Затем наступит очередь Дассинета, а за ним — Тройсинета. И снова Старейшие острова станут единым целым! Но прежде всего необходимо обеспечить слияние Лионесса и Даота».

«С вашими утверждениями невозможно спорить, — отозвался сэр Миллифлор. — Остается нерешенным ряд вопросов. Кто станет играть ведущую роль? Кто возглавит армии? Кто будет править объединенным государством?»

«Вас не упрекнешь в недостатке прямоты, — заметил Казмир. — Давайте подождем с ответами на эти вопросы до тех пор, пока мы не согласимся в принципе, после чего можно будет рассмотреть имеющиеся возможности».

«В принципе мы уже согласны, — возразил сэр Миллифлор. — Больше незачем игнорировать реальные проблемы. Королю Одри принадлежит древний трон Эвандиг: согласны ли вы уступить ему первенство?»

«Это невозможно. Тем не менее, мы можем править вдвоем, как равные. Ни король Одри, ни принц Доркас не отличаются военной выучкой. Я буду командовать армиями, а король Одри возьмет на себя дипломатию».

Сэр Ленард мрачно рассмеялся: «Нетрудно представить себе, кто одержит победу при первом же расхождении мнений между армией и дипломатами!»

Король Казмир тоже рассмеялся: «В возникновении таких конфликтов нет необходимости. Пусть король Одри сохраняет первенство, пока не скончается. Затем править буду я — столько, сколько проживу. Вслед за мной престол займет принц Доркас. В том случае, если у него не будет наследников мужского пола, его преемником станет принц Кассандр».

«Любопытная концепция, — сухо заметил сэр Миллифлор. — Король Одри стар, а вы сравнительно молоды. Следует ли указывать на то обстоятельство, что принцу Доркасу, возможно, придется дожидаться короны тридцать лет?»

«Возможно», — без всякого интереса подтвердил Казмир.

«Король Одри разъяснил нам свои пожелания, — заявил сэр Миллифлор. — Его тревожат опасения, сходные с вашими, но он опасается также вашего общеизвестного честолюбия. Он предлагает вам напасть на Тройсинет в то время, как Даот, с вашего согласия, приступит к военным действиям против ска».

Некоторое время король Казмир сидел молча, затем встрепенулся и сказал: «Согласится ли Одри на совместные действия против ска?»

«Несомненно, если армии останутся под его командованием».

«Никаких других вариантов он не допускает?»

«Он отметил, что принцесса Сульдрун скоро достигнет брачного возраста, и указал на возможность обручения принцессы Сульдрун и принца Вемуса Даотского».

Казмир откинулся на спинку кресла: «Вемус — его третий сын?»

«Так точно, ваше величество».

Король Казмир улыбнулся и погладил короткую русую бороду: «Вместо этого давайте выдадим его первую дочь, принцессу Клуару, за моего племянника, сэра Нонуса-Римского!»

«Мы должным образом поставим аваллонский двор в известность о вашем предложении».

Король Казмир пригубил вина из кубка; послы вежливо последовали его примеру. Казмир переводил взгляд с одного лица на другое: «Таким образом, вы всего лишь посланники? Или вы на самом деле уполномочены вести переговоры?»

«Мы можем вести переговоры в пределах, ограниченных инструкциями, — ответил сэр Миллифлор. — Не могли бы вы изложить ваше предложение простейшим образом, не прибегая к иносказаниям?»

Казмир взял кубок обеими руками, поднес его к подбородку и заглянул внутрь голубыми глазами: «Я предлагаю нанести удар по ска объединенными силами Лионесса и Даота под моим командованием, сбросив их в просторы Атлантики, а затем заняться усмирением кельтов. Я предлагаю также объединить наши государства посредством не только сотрудничества, но и бракосочетания. Кто-нибудь из нас — король Одри или я — умрет первым. Тот, кто переживет другого, следовательно, будет править объединенным королевством Старейших островов — так, как это делалось в древности. Моя дочь, принцесса Сульдрун, выйдет замуж за принца Доркаса. Мой сын, принц Кассандр, женится… в соответствии со своим положением. Это все, что я могу обещать».

«Ваше предложение во многом сходно с нашей позицией, — сэр Ленард облокотился на стол. — Король Одри предпочитает сам руководить военными операциями на территории Даота. Кроме того…»

Переговоры продолжались еще час, но лишь подчеркнули взаимную неуступчивость сторон. Так как больше нельзя было ожидать каких-либо результатов, беседа вежливо завершилась. Послы удалились из Почетного зала, чтобы отдохнуть перед предстоящим вечерним пиршеством, а мрачно задумавшийся король остался в одиночестве за столом. Сульдрун наблюдала за ним из кладовой — сначала с напряженным интересом, а потом в панике, потому что Казмир взял один из подсвечников, встал, повернулся и тяжелыми шагами направился прямо к тайному помещению за троном.

Сульдрун замерла, скованная страхом. Отец знал о ее присутствии! Она повернулась, отбежала в сторону, спряталась в углу за большим сундуком и натянула на свои белокурые волосы край старой пыльной ветоши, служившей покрывалом сундука.

Портьера раздвинулась — кладовая озарилась пламенем свечей. Сульдрун скорчилась, ожидая грозного окрика. Но король молча стоял с подсвечником в руке. Ноздри его расширились — возможно, он почуял аромат лавандового саше, хранившегося с платьем принцессы. Оглянувшись на всякий случай, король подошел к противоположной входу стене. Подобрав тонкий железный стержень, он вставил его в небольшое отверстие на уровне колена, а затем в еще одно, расположенное повыше. Открылась потайная дверь — за ней клубилось дрожащее, почти осязаемое мерцание, напоминавшее перемигивание лиловых и зеленых огней. По кладовой распространился покалывающий трепет волшебных чар. Послышались булькающие возмущенные возгласы пары высоких голосов.

«Молчать!» — приказал король Казмир. Он зашел в альков и прикрыл за собой дверь.

Сульдрун тут же выскочила из-за сундука и удрала. Пробежав по Почетному залу, она выскользнула в Большой зал, а оттуда — в Длинную галерею. Придав лицу скромно-отсутствующее выражение, она неторопливо поднялась в горницу, где леди Могелина отругала ее, заметив следы пыли на платье и на физиономии принцессы.

Выкупавшись, Сульдрун накинула теплый халат. Она взяла лютню и подошла к окну, притворяясь, что упражняется в игре, и сумела с такой энергией извлекать фальшивые аккорды, что Могелина, всплеснув руками, ушла по своим делам.

Сульдрун осталась одна. Отложив лютню, она села у окна, глядя на открывающийся пейзаж. Приближался вечер; тучи рассеивались, на мокрых крышах столицы появились отблески солнечных лучей.

Постепенно, одно за другим, Сульдрун вспоминала и анализировала события прошедшего дня.

Три даотских посла мало ее интересовали — за исключением того обстоятельства, что ее хотели увезти в Аваллон и выдать замуж за незнакомого человека. Никогда в жизни! Она сбежит, станет крестьянкой или бродячей музыкантшей, будет питаться грибами, собранными в лесу!

В наличии тайного помещения за троном в Почетном зале, как таковом, не было ничего чрезвычайного или даже удивительного. По сути дела, оно лишь подтверждало некоторые уже наполовину сформировавшиеся в ее уме подозрения, относившиеся к королю Казмиру, к его абсолютной, непререкаемой власти над людьми.

Леди Могелина вернулась, запыхавшись от спешки и волнения: «Ваш отец, король, приказывает вам явиться на банкет! Он желает, чтобы вы сегодня выглядели так, как подобает самой прекрасной принцессе Лионесса. Вы слышите? Наденьте голубое бархатное платье и венец с лунными камнями. Ни на минуту не забывайте о придворном этикете! Ешьте аккуратно, ничего не разливайте. Постарайтесь не пить слишком много вина. Говорите только тогда, когда к вам обращаются, и отвечайте вежливо, разборчиво выговаривая слова. Не хихикайте, не почесывайтесь и не ерзайте на стуле, словно сидите на булавках. Не давитесь, не прыскайте и скрывайте отрыжку. Если кто-нибудь случайно освободится от газов, не показывайте на этого человека пальцем и не смотрите на него, как на виновного. Естественно, вам придется и самой сдерживаться в этом отношении — что может быть смехотворнее пукающей принцессы! Идите сюда! Я должна расчесать вам волосы».

Утром Сульдрун пришла на занятия, но маэстро Хаймеса не было в библиотеке ни в этот день, ни на следующий, ни на третий день. Сульдрун начинала обижаться на нерадивого репетитора. Маэстро Хаймес мог бы, по меньшей мере, как-нибудь связаться с ней и сообщить о своем недомогании. Целую неделю она демонстративно не посещала библиотеку, но так и не получила от педагога никакой весточки.

Внезапно встревожившись, Сульдрун стала беспокоить леди Будетту, а та послала лакея в Западную башню проведать маэстро Хаймеса в его келье. Лакей обнаружил тело Хаймеса, вытянувшееся на убогой постели. Простуда библиотекаря перешла в воспаление легких, и он умер, не удосужившись никому об этом сообщить.

 

Глава 4

Летним утром, незадолго перед тем, как ей исполнилось десять лет, Сульдрун пришла на урок танцев в гостиную на третьем этаже старой приземистой Башни Филинов. По ее мнению, комната эта была одной из самых красивых в Хайдионе. Навощенный до блеска березовый паркет пола отражал свет, льющийся из трех окон с жемчужносерыми сатиновыми портьерами. Вдоль стен стояли стулья и диваны с бледно-серой обивкой, оживленной алыми прожилками, а учительница танцев Лолетта никогда не забывала украсить столики свежими цветами. В классе занимались восемь мальчиков и восемь девочек знатного происхождения, от восьми до двенадцати лет от роду. С точки зрения Сульдрун они представляли собой неоднородную группу — с некоторыми было приятно иметь дело, а другие, туповатые, наводили скуку.

Учительница Лолетта, гибкая темноглазая молодая женщина, высокородная, но не располагавшая ни значительным приданым, ни существенными связями, хорошо знала свое дело и не заводила любимчиков. Принцесса не испытывала к ней никаких сильных чувств — она не заслуживала ни отвращения, ни привязанности.

Сегодня утром Лолетта недомогала и не могла преподавать. Сульдрун вернулась к себе раньше обычного и застала в спальне величественно голую леди Могелину вкупе с оседлавшим ее молодым здоровяком-лакеем по имени Лопус.

Ошеломленная Сульдрун наблюдала за происходящим, как завороженная. Наконец Могелина заметила ее и испустила испуганный вопль.

«Отвратительно! — вынесла приговор Сульдрун. — И к тому же в моей постели!»

Смущенно отделившись от дородной гувернантки, Лопус проворно натянул штаны и был таков. Леди Могелина принялась одеваться столь же поспешно, в то же время пытаясь отвлечь девочку болтовней: «Уроки танцев кончились так рано, драгоценная принцесса? Надеюсь, однако, это был полезный урок? Мы тут немножко порезвились, ничего особенного. Лучше всего будет, если никто не узнает…»

«Вы запачкали мою постель!» — возмущенно прервала ее Сульдрун.

«Ну что вы, драгоценная принцесса…»

«Унесите все постельное белье — нет, подождите! Сначала пойдите вымойтесь хорошенько, а потом принесите чистое белье, и не забудьте проветрить комнаты!»

«Хорошо, принцесса», — Могелина немедленно подчинилась, а окрыленная приобретенной свободой Сульдрун, тихо смеясь, вприпрыжку сбежала вниз по лестнице. Теперь о выговорах и правилах леди Могелины можно было забыть — Сульдрун могла делать, что хотела.

Пробежав вверх по сводчатой галерее, Сульдрун убедилась в том, что на плаце Урквиала никто на нее не смотрит, нырнула под сень старой лиственницы и толкнула застонавшую ветхую дверь. Проскользнув в проем, она спустилась по извилистой тропе мимо святилища и вступила в сад.

В этот яркий солнечный день воздух полнился сладостными ароматами цветущей валерианы и свежей листвы. Сульдрун с удовольствием обошла весь сад. По ходу дела она вырывала с корнем сорняки, которые считала грубыми и противными, в том числе всю крапиву и большинство чертополохов. Когда она закончила, сад приобрел почти ухоженный вид. Сульдрун смела опавшие листья и грязь с мозаичного пола древней виллы и расчистила русло небольшого ручья, журчавшего вниз по лощине у подножия утеса. Оставалось еще много работы, но все за один день не сделаешь.

Стоя в тени колонны, Сульдрун расстегнула пряжку на плече, чтобы платье упало к ее ногам, и шагнула вперед, обнаженная. Солнечный свет пощипывал кожу, прохладный ветерок вызывал восхитительно противоречивые ощущения.

Она побрела по саду. «Наверное, так себя чувствуют дриады, — думала Сульдрун. — Они бесшумно переступают босыми ногами в тишине, нарушаемой только вздохами ветра в кронах деревьев».

Она задержалась под сенью одинокого старого цитруса, а потом спустилась на пляж, чтобы посмотреть, что сегодня принесли волны. Когда дул юго-западный ветер — а это случалось часто — течение огибало мыс и закручивалось в маленькой бухте, вынося на берег всякие диковины. А когда наступал следующий прилив, то же течение поднимало диковины и уносило их обратно в море. Сегодня на пляжной гальке ничего не было. Сульдрун стала бегать туда-сюда, разбрызгивая ступнями пленку морской воды и пены, шипевшую на крупнозернистом песке. Она задержалась, чтобы внимательно рассмотреть скалу, торчавшую из моря ярдах в пятидесяти от отвесной оконечности мыса. Однажды она заметила на этой скале пару молодых русалок. Они тоже ее увидели и звали, но странными протяжно-томительными словами, которых Сульдрун не понимала. Их оливково-зеленые волосы свисали до бледных плеч; их губы и соски их грудей тоже были бледно-зелеными. Одна из русалок взмахнула рукой, и Сульдрун заметила перепонки у нее между пальцами. Обе русалки отвернулись, глядя в открытое море, где в волнах появился торс бородатого водяного. Водяной что-то прокричал хрипловатым гулким голосом — русалки соскользнули со скалы и исчезли.

Сегодня на скале никого не было. Сульдрун повернулась и стала медленно подниматься в сад.

Она надела помятое платье и вернулась к стене над лощиной. Выглянув из-за двери, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей, она быстро пробежала к туннелю и вприпрыжку вернулась по галерее и мимо оранжереи в Хайдион.

Летняя буря, налетевшая с океана, принесла в Лионесс мягкие теплые дожди. Сульдрун пришлось томиться в королевском замке. Как-то после полудня она забрела в Почетный зал.

Все было тихо в Хайдионе; казалось, замок-дворец затаил дыхание. Сульдрун медленно шла по залу, изучая каждое из огромных кресел — словно оценивая их влиятельность и надежность. Кресла, в свою очередь, оценивали ее. Одни стояли гордо и отчужденно, другие угрюмо обижались на весь мир. От некоторых исходил зловещий мрак, прочие излучали благоволение. Оказавшись у трона короля Каз-мира, Сульдрун рассмотрела бордовую шпалеру, скрывавшую кладовую и секретный альков. «Ничто не заставит меня туда зайти! — говорила она себе. — С волшебными чарами шутки плохи».

Отойдя в сторону, она почувствовала облегчение — трон действовал на нее подавляюще. Огромная шпалера висела в нескольких шагах. Конечно, она не зайдет в альков, даже не станет приближаться… Впрочем, не будет большого греха в том, чтобы заглянуть и посмотреть, что там делается.

Принцесса потихоньку, бочком, приблизилась к занавесу и раздвинула его. Луч света из высокого окна проник в кладовую через щель над ее плечом и озарил противоположную каменную стену. Вот он! В углублении лежал железный стержень. А дальше — волшебная темница, куда мог заходить только король Казмир… Сульдрун отпустила занавес, шпалера сомкнулась. Отвернувшись, она задумчиво покинула Почетный зал.

Отношения между Лионессом и Тройсинетом никогда нельзя было назвать дружественными; теперь они становились напряженными по множеству причин, мало-помалу накапливавшихся и создававших атмосферу враждебности. Амбиции короля Казмира распространялись как на Тройсинет, так и на Дассинет, и его шпионы внедрились на всех уровнях тройского общества.

Казмир не мог быстро привести в исполнение свои планы ввиду отсутствия флота. Несмотря на протяженную береговую линию, в Лионессе недоставало удобных гаваней, и морские суда с глубокой осадкой могли заходить только в портовые города Слют-Ским, Балмер-Ским и Лионесс, а также в гавань Паргетты, за Прощальным мысом. Изрезанные берега Тройсинета, напротив, образовывали десятки хорошо защищенных гаваней, оснащенных причалами, верфями и стапелями. Тройсинет мог похвалиться множеством опытных кораблестроителей и обилием строевого леса: из каменного дерева и лиственницы делали раскосы, из дуба — каркасы, из стволов молодых остроконечных елей — мачты, а из плотной смолистой сосны — обшивку и палубный настил. Тройские торговые суда плавали на север в Ютландию, Британию и Ирландию, на юг вдоль атлантических берегов, в Мавританию и королевство синеголовых, и на восток — мимо Тингиса в Средиземноморье.

Король Казмир считал себя мастером интриг и непрестанно выискивал даже самые ничтожные из преимуществ. Как-то раз перегруженное тройское одномачтовое судно, пробиравшееся в густом тумане вдоль берегов Дассинета, село на песчаную мель. Айвар Эксцельсус, раздражительный король Дассинета, немедленно заявил права на судно и груз, ссылаясь на морское торговое право, и выслал портовые баржи, чтобы захватить товары. Тут же появилась пара тройских военных кораблей; они рассеяли скопившуюся вокруг отмели флотилию пиратствовавших, по существу, дассов и, как только наступил прилив, отбуксировали судно на глубоководье.

В бешенстве Айвар Эксцельсус прислал королю Гранису в Альсейнор оскорбительный вызов, требуя возмещения ущерба под угрозой карательных мер.

Гранис, давно знакомый с темпераментом Айвара, проигнорировал сообщение, чем довел гневливого правителя дассов до белого каления.

Тем временем король Казмир отправил в Дассинет тайного посла, побуждая Айвара напасть на Тройсинет и обещая всестороннее содействие. Тройские агенты перехватили посланца Казмира и привезли его, вместе с документами, в Альсейнор.

Через неделю в Хайдион доставили адресованный Казмиру гроб, содержавший тело его посла с торчавшими изо рта изобличающими письмами.

Тем временем Айвар Эксцельсус отвлекся другими делами, и его угрозы Тройсинету кончились ничем.

Король Гранис не предъявил Казмиру никаких претензий, но стал всерьез рассматривать возможность нежелательной войны.

Из города Паргетты у Прощального мыса поступили плохие вести о кровопролитных набегах ска. С двух длинных черных кораблей, причаливших на рассвете, высадились вооруженные отряды, разорившие город с бесстрастной методичностью, внушавшей больший ужас, чем безудержное буйство. Всех, кто пытался оказать сопротивление, убивали. Ска забрали амфоры с оливковым маслом, бутыли с душистым шафраном, вино, золото из храма Митры, слитки олова и серебра, фляги со ртутью. На этот раз они никого не взяли в плен, не поджигали здания, не насиловали и не пытали, расправляясь только с теми, кто мешал им грабить.

Через две недели команда тройского одномачтового судна, бросившего якорь в гавани Лионесса с грузом ирландской кудели, сообщила о потерявшем управлении корабле ска в море Тетры, к западу от Прощального мыса. Проплывая достаточно близко, тройские моряки видели человек сорок ска, сидевших на скамьях, но истощенных настолько, что они не могли грести. Тройский капитан хотел было отбуксировать их, но ска отказались взять брошенный конец, и торговый парусник оставил их на произвол судьбы.

Король Казмир немедленно отрядил в море Тетры три военные галеры. Черную галеру ска нашли — лишенная мачты, она беспомощно качалась на волнах.

Причалив к кораблю ска, лионесские моряки обнаружили катастрофу, страдания и смерть. Буря переломила бакштаг; мачта рухнула на форпик, разбив бочки с пресной водой, и половина команды уже умерла от жажды.

Выжили девятнадцать человек, слишком слабых для того, чтобы оказывать сопротивление; их перетащили на лионесские галеры, где им дали напиться. Галеру ска привязали к буксирному тросу, трупы сбросили за борт, и вся флотилия вернулась в порт Лионесс, где пленных ска посадили в казематы старого форта с западной стороны гавани. Король Казмир, верхом на вороном коне Шейване, спустился к гавани, чтобы осмотреть галеру ска. Содержимое носового и кормового трюмов перегрузили на причал: сундук с золотыми и серебряными украшениями из храма, стеклянные бутыли с сушеным шафраном, собранным в защищенных от ветра долинах за Прощальным мысом, горшки с выдавленной эмблемой оливкового пресса из Балмер-Скима.

Взглянув на награбленное добро и на галеру, Казмир развернул Шейвана и поехал к крепости по Шалю, огибавшей гавань рыночной дороге. По приказу короля узников вывели и выстроили на плаце. Ска стояли, жмурясь на солнце — высокие черноволосые люди, бледнокожие, исхудавшие и скорее жилистые, нежели мускулистые. Они оглядывались по сторонам с беззаботным любопытством званых гостей и переговаривались тихими спокойными голосами.

Король Казмир обратился к пленным: «Кто из вас капитан?»

Ска вежливо повернулись, чтобы взглянуть на короля, но никто ничего не ответил.

Казмир направил палец на человека в переднем ряду: «Кто из вас командует? Покажите его!»

«Капитан умер. Мы все умерли. Никто больше не командует. Нет ничего, что было в жизни».

«На мой взгляд, ты недостаточно мертв», — холодно улыбнувшись, сказал король Казмир.

«Мы считаем себя мертвецами».

«Потому что ожидаете, что вас убьют? Что, если я позволю вас выкупить?»

«Кто заплатит выкуп за мертвых?»

Казмир сделал нетерпеливый жест рукой: «Мне нужна информация, а не плаксивые попытки отвертеться!» Проехавшись вдоль строя, он заметил пленника постарше; у него, как показалось королю, были более властные манеры, чем у прочих. «Ты останешься здесь, — сказал Казмир и подал знак страже. — Остальных уведите в казематы».

Казмир отвел выбранного человека в сторону: «Ты тоже «умер»?»

«Меня нет среди живых ска. Для моей семьи, для моих товарищей, для самого себя — я мертв».

«Скажи мне вот что. Предположим, я хотел бы посовещаться с вашим королем. Приехал бы он в Лионесс, если бы я гарантировал ему безопасность?»

«Конечно, нет!» — ска, судя по всему, этот вопрос позабавил.

«Допустим, я хотел бы обсудить возможность заключения союза?»

«С какой целью?»

«Флот ска и семь лионесских армий, действуя совместно, были бы непобедимы».

«Непобедимы? В войне с кем?»

Король Казмир недолюбливал людей, претендовавших на проницательность, превосходившую его собственную: «Со всеми остальными на Старейших островах! С кем еще?»

«Ты воображаешь, что ска помогут тебе, выступив против твоих врагов? Нелепая затея. Если бы я был жив, я бы рассмеялся. Ска ведут войну против всего мира, в том числе против Лионесса».

«Это не оправдание. Я намерен осудить тебя как пирата».

Ска взглянул на солнце, обвел глазами небо, отвернулся к морю: «Делай что хочешь. Мы уже умерли».

Король Казмир мрачно усмехнулся: «Умерли вы или нет, ваша судьба послужит предостережением другим разбойникам — и не позднее, чем завтра в полдень».

Вдоль волнолома установили девятнадцать дощатых рам. Прошла ночь; яркое солнце взошло в безоблачном небе. Часа через два вдоль Шаля стала собираться толпа, в том числе рыбаки из прибрежных деревень, крестьяне в чистых рубахах и мягких шапках-колпаках, торговцы колбасой и вяленой рыбой. Поодаль от остальных — согласно законам Лионесса — на скалы к западу от Шаля залезли калеки, прокаженные и слабоумные.

Солнце достигло зенита. Пленников-ска вывели из крепости. Каждого обнажили и распяли на дощатой раме вниз головой, лицом к морю. Из Пеньядора спустился главный палач Зерлинг. Перемещаясь вдоль вереницы распятых, он останавливался у каждого, рассекая ему брюшину и вытягивая кишки двойным крюком так, чтобы они свисали вдоль груди и лица, после чего переходил к следующему. На самом конце мола, у входа в порт, подняли черно-желтый флаг, и все разошлись, оставив умирающих в одиночестве.

Леди Могелина напялила украшенную вышивкой шляпку и спустилась к Шалю. Сульдрун думала, что ее оставят в покое, но леди Бу-детта привела ее на большой балкон за спальней королевы, где придворные дамы собрались поглазеть на казнь. К полудню разговоры смолкли — все прижались к балюстраде, чтобы получше рассмотреть происходящее. По мере того, как Зерлинг исполнял свои обязанности, дамы вздыхали и издавали бормочущие звуки. Сульдрун подняли и посадили на балюстраду, чтобы она могла узнать, какая судьба уготована разбойникам. С отвращением, но не в силах отвести глаза, она наблюдала за тем, как Зерлинг переходил от одного ска к другому, но расстояние мешало ей разглядеть какие-либо подробности.

Многие из присутствовавших дам остались недовольны мероприятием. Леди Дюисана и леди Эрмолия, отличавшиеся никудышным зрением, не могли ничего толком разглядеть издали. Леди Спанеис заявила, что все это невероятно скучно: «Похоже на мясника, работающего с тушами! Ска не выразили ни страха, ни раскаяния — что это за казнь?» Королева Соллас проворчала: «Хуже всего, что ветер дует поперек гавани прямо в наши окна. Дня через три вонь заставит нас уехать в Саррис».

Сульдрун прислушивалась с надеждой и волнением — в Саррисе на реке Глейм, милях в сорока к востоку от Хайдиона, находился летний дворец.

Несмотря на предчувствия королевы, однако, поспешный отъезд в Саррис не состоялся. Тела казненных быстро растащили стервятники. Королю Казмиру надоели доски с болтающимися на ветру остатками скелетов и хрящей, и он приказал убрать всю эту мерзость.

В королевском замке все стихло. У леди Могелины опухли ноги, и она лежала, постанывая, у себя в комнате, высоко в Башне Филинов. Оставшись одна в горнице, Сульдрун не находила себе места. Порывистый ветер, сырой и холодный, не располагал к посещению тайного сада.

Принцесса стояла у окна, охваченная какой-то сладостноболезненной печалью. О, если бы волшебный крылатый конь унес ее по воздуху! Как далеко она улетела бы сквозь белые облака, над страной Серебряной реки, в горы на краю света!

В какой-то момент она почти решилась накинуть плащ, выскользнуть из дворца и убежать — вверх по Сфер-Аркту на Старую дорогу, туда, где перед ней откроется весь мир! Сульдрун вздохнула и горько улыбнулась безумию своих фантазий. Бродяги, которых она видела с парапетов замка, по большей части выглядели исключительно неприглядно — голодные, грязные попрошайки, время от времени демонстрировавшие самые отталкивающие привычки. Подобная жизнь ее нисколько не привлекала. Сегодня, поразмыслив и учитывая погоду, Сульдрун пришла к выводу, что она несомненно предпочитает иметь крышу над головой, когда идет дождь и дует холодный ветер, и что возможность носить чистую одежду и сохранять достоинство — большое преимущество.

Если бы только у нее была волшебная карета, по ночам превращавшаяся в маленький уютный домик, где можно было бы поужинать разными вкусными вещами и выспаться в чистой теплой постели!

Принцесса снова вздохнула. Ей в голову пришла мысль. Поразившись смелости этой мысли, Сульдрун нервно облизнулась. Отважится ли она? Но ведь это никому не причинит вреда, если она будет предельно осторожна? Сульдрун задумалась на минуту, чуть покачиваясь из стороны в сторону, поджав губы и наклонив голову набок: классическое олицетворение девчонки, замышляющей проказу.

Присев у камина, Сульдрун разожгла свечу в ночнике и закрыла заслонку. С закрытым фонарем в руке она спустилась по лестнице.

В Почетном зале было темно и мрачно — и тихо, как в могиле. Сульдрун зашла туда с преувеличенной осторожностью. Сегодня огромные кресла почти не обращали на нее внимания. Враждебные кресла хранили каменное молчание; благосклонные казались погруженными в свои собственные дела. И прекрасно, пусть они ее игнорируют! Тогда она их тоже будет игнорировать.

Сульдрун обошла трон, остановилась у занавеса и открыла заслонку фонаря. Заглянуть разок — это все, чего она хотела. Предусмотрительная девочка, она не станет подвергать себя опасности. Принцесса раздвинула прорезь шпалеры. Пламя свечи озарило кладовую и противоположную каменную стену.

Сульдрун торопливо нащупала железный стержень — дальнейшие колебания могли лишить ее мимолетной решимости. Скорее! Она вставила стержень в отверстия, нижнее и верхнее, и положила его обратно в углубление пола.

Дверь толчком приоткрылась, обнажив пелену лилово-зеленого мерцания. Сульдрун робко шагнула вперед — только чтобы заглянуть! Один раз. Или пару раз. А теперь держи ухо востро и не торопись! Сульдрун знала, что волшебные чары нередко связаны с разного рода подвохами.

Принцесса раскрыла дверь пошире. Альков за дверью струился переливами цветного света — зеленого, лилового, оранжево-красного. С одной стороны находилась столешница с непонятным прибором из стекла и резного черного дерева. На полках пылились фляги, бутыли и приземистые каменные горшки, лежали книги, либрамы, талисманы и могрифьеры. Сульдрун сделала еще один осторожный шаг вперед. Мягкий гортанный голос воскликнул: «Кто к нам пришел украдкой, просунув нос в дверную щель, как мышь, приподнимая фонарь тонкими белыми пальчиками, впуская внутрь аромат цветов?»

Второй голос присоединился к первому: «Заходи, заходи! Быть может, ты окажешь нам добрую услугу, чем заслужишь наши похвалы и награды».

Сульдрун увидела на столе большую пузатую бутыль из зеленого стекла. Горлышко бутыли туго охватывало шею двуглавого гомункула — так, что снаружи торчали только две маленькие головы. Низколобые головы эти, не больше кошачьих, с морщинистыми лысинами, то закрывали, то широко открывали черные глаза. Носы и рты голов, казалось, были изготовлены из черепашьего панциря. Тело гомункула трудно было различить за стеклом бутыли, наполненной темной, как крепкое пиво, жидкостью. Головы вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть Сульдрун, и не переставали болтать: «Ах, какая прелестная девчушка! — И добросердечная к тому же! — Да-да, это принцесса Сульдрун, уже известная своим состраданием! — Разве ты не знаешь, что она выходила птенчика-воробья? — Подойди поближе, чтобы мы могли на тебя полюбоваться!»

Сульдрун не двигалась с места. Ее внимание привлекали другие предметы — но все они напоминали антикварные редкости и сувениры, призванные скорее вызывать изумление, нежели выполнять какие-либо функции. Из вазы исходил цветной свет, подобно жидкости переливавшийся сверху вниз и снизу вверх, но остававшийся в пределах каких-то обусловленных границ. На стене висело восьмиугольное зеркало в раме из матового дерева. Дальше на колышках держался почти человеческий на первый взгляд скелет из черных костей, тонких, как ивовые прутья. Из лопаток скелета выступала пара дугообразных остовов крыльев, усеянных десятками мелких пор, оставленных перьями, а может быть и чешуей. Скелет демона? Заглянув в глазницы черепа, Сульдрун ощутила жутковатую уверенность в том, что эта тварь никогда не летала по воздуху Земли.

Головы-чертенята продолжали призывно увещевать ее: «Сульдрун, прекрасная принцесса! Подойди! — Не откажи нам в благосклонном внимании!»

Сульдрун сделала еще один шаг внутрь. Она наклонилась, чтобы изучить свинцовый грузик отвеса, плавающий в блюде, наполненном ртутью. На стене над блюдом, на свинцовой табличке, появлялись какие-то угловатые черные письмена, изменявшиеся, пока она смотрела — достопримечательное явление! Сульдрун не могла понять, что означают плывущие письмена, она еще никогда не видела таких букв.

Из-за зеркала послышался голос — и Сульдрун заметила, что нижняя часть рамы зеркала была вырезана в виде широкого рта с уголками, загнутыми вверх: «Письмена предупреждают: «Сульдрун, милая Сульдрун! Уходи отсюда, пока тебя не постигла беда!»»

Сульдрун оглянулась по сторонам: «Какая беда мне грозит?»

«Как только бесенята в бутыли ущипнут тебя за палец или за волосы, ты узнаешь, какая».

Обе головы тут же отозвались, перебивая одна другую: «Какое оскорбительное замечание! Мы безвредны, как голуби мира! — О, как горько подвергаться злопыхательствам и клевете, когда мы не можем даже надеяться на торжество справедливости!»

Сульдрун попятилась подальше от гомункула и обратилась к зеркалу: «А кто со мной говорит?»

«Персиллиан».

«С вашей стороны очень любезно, что вы меня предупредили».

«Возможно. Время от времени я руководствуюсь извращенными побуждениями».

Сульдрун осторожно подошла ближе к зеркалу: «Можно посмотреть?»

«Да, но учти, что тебе может не понравиться то, что ты увидишь».

Сульдрун задумалась. Что может ей не понравиться? В любом случае, предостережение даже разожгло ее любопытство. Она пододвинула к зеркалу трехногий табурет, стоявший в стороне, и влезла на него, чтобы смотреть прямо в стекло: «Персиллиан! Я ничего не вижу — то есть, как будто смотрю в небо».

Поверхность зеркала подернулась дрожью; на мгновение ей в лицо взглянуло другое, мужское лицо, безупречно красивое — темные вьющиеся волосы, тонкие брови над блестящими темными глазами, прямой нос, достаточно большой, но не слишком большой рот… Волшебство иссякло. Сульдрун снова смотрела в пустое пространство. Она задумчиво спросила: «Кто это был?»

«Если ты его когда-нибудь встретишь, он сам тебе скажет, кто он такой. А если ты его больше никогда не увидишь, то тебе и не нужно знать, как его зовут».

«Персиллиан, вы надо мной смеетесь».

«Возможно. Время от времени я показываю вещи, недоступные воображению, издеваюсь над невинностью, предлагаю нелицеприятную правду лжецам или не оставляю камня на камне от притворной добродетели — в зависимости от того, к чему меня склоняет извращенность. А теперь я замолчу, потому что мне так приспичило».

Сульдрун слезла с табурета, часто моргая — слезы наворачивались ей на глаза. Она растерялась от замешательства и подавленности… Двуглавый гоблин внезапно изловчился, выгнув одну из шей, и цапнул клювом волосы Сульдрун. Он едва дотянулся — ему удалось схватить только тонкую прядь, которую он вырвал с корнем. Спотыкаясь, Сульдрун выбежала из алькова. Она уже закрывала потайную дверь, когда вспомнила о свече. Снова забежав внутрь, она схватила ночной фонарь и скрылась. Дверь захлопнулась, приглушив глумливые возгласы развеселившегося гомункула.

 

Глава 5

В весенний день Бельтана, когда Сульдрун уже исполнилось одиннадцать лет, справляли древний обряд Блодфада, праздника поры цветения. Вместе с двадцатью тремя другими девочками благородного происхождения Сульдрун вступила в круг, обрамленный белыми розами, и возглавила павану — в качестве партнера ей назначили Беллата, принца Кадузского. Шестнадцатилетний Беллат, худощавый и подтянутый, отличался правильными, хотя и резковатыми, даже суровыми чертами лица и точно соответствовавшими этикету приятноскромными манерами. Некоторыми качествами он напоминал кого-то еще — человека, которого Сульдрун где-то видела. Кто это мог быть? Она никак не могла вспомнить. Пока они тщательно вышагивали павану, она изучала лицо партнера — и поняла, что тот изучает ее с не меньшим вниманием.

Сульдрун решила, что ей понравился принц из Кадуза. Она смущенно рассмеялась: «Почему вы так пристально на меня смотрите?»

«Сказать вам правду?» — полуизвиняющимся тоном спросил Беллат.

«Конечно».

«Хорошо, но тогда вы должны воздержаться от скорбных восклицаний. Мне сообщили, что рано или поздно нас с вами собираются поженить».

Сульдрун не находила слов. В молчании они продолжали исполнять торжественные па медленного танца.

Наконец Беллат тревожно произнес: «Надеюсь, вас не слишком огорчили мои слова?»

«Нет… Полагаю, рано или поздно мне придется выйти замуж. Но я еще не готова об этом думать».

Вечером того же дня, лежа в постели и перебирая в уме последние события, Сульдрун вспомнила, кого ей напомнил Беллат, принц Кадузский — покойного маэстро Хаймеса.

С праздником Блодфада жизнь принцессы Сульдрун существенно изменилась. Вопреки ее предпочтениям, ее переселили из дорогих сердцу, знакомых комнат Восточной башни в более просторные помещения этажом ниже, а в бывшие комнаты Сульдрун вселился принц Кассандр.

За два месяца до этих событий леди Могелина умерла от водянки. Ее место заняли швея и пара горничных.

Леди Будетте поручили заботиться о принце Кассандре. Новый архивариус, сморщенный коротышка-педант по имени Джулиас Сага-мундус, давал Сульдрун уроки правописания, истории и арифметики. Усовершенствование изящных девических манер принцессы поручили Дездее, вдове брата королевы Соллас, выполнявшей редкие светские поручения апатичной королевы. Сорокалетняя неимущая особа, ширококостная и высокая, с чрезмерно крупными чертами лица и зловонным дыханием, леди Дездея не могла надеяться на улучшение своего положения; тем не менее, утешаясь несбыточными мечтами, она прихорашивалась, пудрилась и опрыскивалась духами. Ее каштановые волосы были причесаны по последней моде, с хитроумным узлом сзади и стянутыми сеткой симметричными валиками жестко завитых кудрей над ушами.

Свежесть молодости и красота Сульдрун, а также рассеянные привычки принцессы, наступали на самые чувствительные мозоли в душе леди Дездеи. Частые посещения принцессой старого сада теперь уже были общеизвестны. Разумеется, Дездея их не одобряла. Для высокородной девицы — как и для любой другой девицы — стремление к уединению следовало считать не только чудачеством, но и в высшей степени подозрительным обстоятельством. Сульдрун была, пожалуй, слишком молода для того, чтобы завести тайного любовника. И все же… Нет, абсурдная идея! Ее груди еще выглядели так, как если бы под платье засунули два маленьких яблока. Тем не менее, разве принцессу не мог соблазнить какой-нибудь сатир, известный особой склонностью к неотразимо сладостным чарам невинности?

Таков был ход мыслей леди Дездеи. Однажды она притворноласковым тоном попросила принцессу показать ей старый сад. Сульдрун пыталась уклониться от этого предложения: «Вам он не понравится. Тропа спускается по камням, и ничего особенного там нет».

«И все-таки я хотела бы там побывать».

Сульдрун демонстративно промолчала, но Дездея настаивала: «Сегодня хорошая погода. Почему бы нам не прогуляться?»

«Прошу прощения, леди Дездея, — вежливо сказала Сульдрун, — но я туда хожу только тогда, когда хочу быть одна».

Дездея подняла тонкие каштановые брови: «Одна? Молодой даме высокого происхождения не подобает бродить в одиночку по безлюдным закоулкам».

Сульдрун ответила безмятежно и безразлично, будто провозглашая общеизвестную истину: «Нет ничего плохого в том, чтобы уединяться в уголке собственного сада».

Леди Дездея не смогла ничего возразить. Через некоторое время она донесла об упрямстве Сульдрун королеве Соллас, в этот момент пробовавшей новую помаду на основе восковой мази из кувшинок. «Мне уже об этом говорили, — сказала королева, растирая по запястью комочек белого крема. — Моя дочь — странное существо. В ее возрасте я не сводила глаз с нескольких галантных молодцов, но чудаковатую голову Сульдрун такие мысли не посещают… Ха! Какой душистый аромат! Попробуйте это втирание».

На следующий день солнце ярко сияло в окружении разрозненных перистых облаков. Сульдрун в длинном строгом платье в бледносиреневую и белую полоску, высоко подвязанном под грудью, с тонкими шелковыми оборками вдоль подола и на воротнике, неохотно отправилась брать уроки у Джулиаса Сагамундуса. Усевшись на высокий табурет, принцесса прилежно выводила витиеватые лионесские письмена серым гусиным пером, таким роскошным и длинным, что кончик его покачивался в двух вершках у нее над головой. Мало-помалу Сульдрун стала все чаще заглядываться в окно, и буквы на пергаменте начали коситься и приплясывать.

Заметив, куда дует ветер, Сагамундус пару раз вздохнул, но не слишком выразительно. Забрав перо из пальцев принцессы, он аккуратно сложил прописи, перья, чернила и пергамент, после чего отправился по своим делам. Сульдрун слезла с табурета и задержалась у окна, словно зачарованная доносившейся издали музыкой. Затем она повернулась и вышла из библиотеки.

Леди Дездея направлялась в наружную галерею из Зеленой гостиной, где король Казмир давал ей подробные указания. Она едва успела заметить подол сиренево-белого платья Сульдрун, исчезнувший в восьмиугольном вестибюле.

Обремененная королевскими инструкциями Дездея поспешила вдогонку. В вестибюле она посмотрела направо и налево, после чего вышла наружу и обнаружила, что Сульдрун уже почти добежала до конца сводчатой галереи.

«Ага, проворная обманщица! — сказала себе леди Дездея. — Теперь все станет ясно! Теперь ты от меня не уйдешь!» Гувернантка расчетливо прищурилась, постукивая пальцем по губам, после чего поднялась в новые апартаменты Сульдрун и расспросила горничных. Ни одна из них не знала, где находится принцесса. «Ничего, ничего, — успокоила их Дездея. — Я знаю, где ее найти. А вы тем временем разложите ее голубое вечернее платье с кружевным лифом и все, что к нему полагается, а также приготовьте принцессе ванну».

Леди Дездея спустилась в Длинную галерею и примерно полчаса разгуливала то в одну, то в другую сторону. Наконец она решительно направилась в сторону Урквиала. «Увидим! — говорила она себе. — Посмотрим!»

Поднявшись по галерее вдоль вереницы арок парапета, она вышла по подземному переходу на плац. Справа, в тени диких слив и лиственниц, тянулась древняя каменная стена. В этой стене Дездея не преминула заметить высохшую дощатую дверь. Гувернантка промаршировала направо, пригнулась под ветвями лиственницы и распахнула дверь. Извилистая тропа спускалась по каменным уступам между обломками скал.

Подобрав юбки почти до колен, леди Дездея стала пробираться вниз по неровным каменным ступеням, ведущим то направо, то налево мимо каменного святилища. Дездея шла, принимая все меры предосторожности, чтобы не оступиться и не упасть — это, несомненно, нанесло бы ущерб ее достоинству.

Стены лощины разошлись — открылся вид на цветущий ниже сад. Шаг за шагом леди Дездея спускалась по тропе и, если бы она не была охвачена страстным желанием обнаружить запретные проказы, она могла бы заметить почти превратившиеся в клумбы заросли цветов и приятно пахнущих трав, небольшой ручей, ниспадавший с уступов в искусно приготовленные заводи, а затем журчавший с камня на камень в еще одну заводь. В глазах Дездеи сад представлял собой не более чем каменистую пустошь, труднодоступную, промозглую и опасно безлюдную. Споткнувшись, гувернантка ушибла ступню и выругалась, разозлившись на обстоятельства, заставившие ее удалиться на такое расстояние от Хайдиона — и тут она увидела Сульдрун, всего в тридцати шагах дальше по тропе, совершенно одну (как и подозревала на самом деле леди Дездея, только надеявшаяся на скандал).

Сульдрун услышала шаги и оглянулась. Ее голубые глаза стали синими на побледневшем от гнева лице.

«Я повредила ногу на камнях, — капризно промолвила леди Дездея. — Досаднейшая неприятность!»

Губы Сульдрун подернулись; она не могла найти слов, чтобы выразить свои чувства.

Дездея обреченно вздохнула и притворилась, что разглядывает окрестности. Придав голосу оттенок прихотливого снисхождения, она сказала: «Так вот оно какое, уединенное убежище нашей драгоценной принцессы!» Гувернантка преувеличенно поежилась, обняв себя за плечи: «Как ты здесь не простужаешься? Веет ужасной сыростью — надо полагать, с моря». Снова посмотрев по сторонам, Дездея поджала губы, изображая благодушное неодобрение: «Действительно, дикий маленький уголок — таким, наверное, был этот мир, пока в нем не появился человек. А теперь, дитя, покажи мне свои владения».

Ярость исказила лицо Сульдр