История отечественной почты. Часть 1.

Вигилев Александр Николаевич

II. Скорая ямская гоньба

 

 

С XIII в. в центральных областях русского государства почта-повоз заменяется новой системой перевозки гонцов и княжеских чиновников — ямской гоньбой.

Слова ям и ямщик пришли на Русь вместе с татаро-монгольскими завоевателями. Татарская система доставки вестников и ханских чиновников мало чем отличалась от русского повоза. Все население необъятных татаро-монгольских владений обязано было представлять средства передвижения по требованию хана и его военачальников.

Джиованни дель Плано Карпини, посещавший в 1245–1247 гг. земли, завоеванные татаро-монголами, так описывал систему перевозки послов в книге «История Монгалов»: «Каких бы, сколько бы и куда бы он (хан) ни отправлял послов, им должно давать без замедления подводы и содержание; откуда бы также ни приходили к нему данники или послы, равным образом им должно давать коней, колесницы и содержание… Также и послам вождей, куды бы те их ни посылали, как подданные императора, так и все другие обязаны давать как подводы, так и продовольствие, а также без всякого противоречия людей для охраны лошадей и для услуг послам». [1]О почте древности подробнее см. Граллерт В. Путешествие без виз. М, «Связь», 1965, с. 7—14.
. Плано Карпини пишет далее, что в 120 верстах от Киева, в Каневе, находился татарский почтовый стан. И его начальник дал послу лошадей с проводником до следующего яма.

В Монголии той поры существовала и система доставки спешных гонцов. Она очень красочно описана в «Книге» знаменитого венецианского путешественника Марко Поло. По его рассказу по всем дорогам через 25 миль (около 40 километров) устроены почтовые станции, на которых стоят наготове по 300–400 лошадей. Гонец, приехав на станцию, бросает усталую лошадь и берет свежую. За день гонцы проезжают по 250–300 миль [2]Глава «Заморские почты» почти полностью написана по материалам И. П. Козловского.
.

Захватив земли русских княжеств, татаро-монголы в городах и селах, на месте прежних станов, стали устраивать свои почтовые станции — дзям. На ямах, так их окрестило местное население, жителям приказано было содержать определенное число лошадей для спешной перевозки ханских чиновников.

В официальных документах ям, как повинность, впервые упоминается 1 августа 1267 г. в ярлыке хана Менгу-Тимура. Этим актом русское духовенство навечно освобождалось от ямской и других повинностей.

Ярлык татарского хана определял повинности, которыми в те времена облагалось тяглое население: «Тако молвя по первому пути, которая дань, или полужное, или подвода, или корм кто ни будеть, да не просять; ям, воина, тамга не дають» [3]885 год. Далее все даты даются по современному летоисчислению.
. Из акта видно, что русский повоз разделился на три подати: подводу, ям и корм. Теперь официальных лиц и гонцов стало возить не население, а специально для того назначенные люди — ямщики. Тяглые крестьяне обязаны были доставлять только грузы. Это называлось подводной повинностью, или просто «подводой». Население, кроме того, обеспечивало проезжающих питанием, а лошадей кормами. Продукты и фураж обычно привозили на ямы.

К середине XVI в. ям и подвода сливаются воедино: с этого времени ямщики стали возить и людей и грузы. Податное же население платило так называемые ямские деньги, налог на содержание ямской гоньбы, и поставляло гужевой транспорт для перевозки грузов в военное время.

Как же назывались люди, возившие почту?

Слово ямщик в старинных документах встречается не часто. Обычно писали ямской охотник или просто охотник. Этот термин произошел от выражения «ямскую гоньбу гоняют своей охотою (добровольно)». Проще говоря, охотник — доброволец. Если ямщик должен был сопровождать какое-то лицо, его в официальных бумагах называли проводником. И совсем редко охотников звали гонщиками.

Русская служба связи в старину носила пышный титул: «скорая омская гоньба». Но такое сочетание в указах попадается редко. Обычно писали ямская гоньба, скорая гоньба и просто гоньба.

 

Как послать судебную повестку

По новой системе татарские чиновники, а также русские гонцы с ратными вестями могли брать на ямах любое число лошадей. Все прочие официальные лица получали средства передвижения в ограниченном размере или платили за них деньги — прогоны.

Первая попытка упорядочить систему перевозки лиц, отправляемых с официальными поручениями, делается в пространной редакции «Русской Правды» 1209 г. Одна из статей закона определяла правила проезда княжеских судей по киевским землям: «А судье ехать с отрокомь на двум коню, а сыпать им на корм овес, а мяса дать борана или полоть (говядину), а прочего корма, сколько чрево возьмет». Особо указывалось, сколько судья должен получать на перепряжку лошадей перекладного. В серебряных деньгах это составляло 5 кун [4]Современный Васильков под Киевом.
.

О проезде княжеских дворян по новгородским землям говорится в уже известном нам договоре 1266 г. между Великим Новгородом и князем Ярославом Ярославичем Тверским: «Дворяном твоим и тивуним погон имати, како то пошло» [5]Здесь и далее в цитатах из новгородских берестяных грамот твердый знак в конце слов опущен.
. Погоном тогда называлась пошлина, взимаемая в возмещение путевых расходов чиновников князя и его наместника (тиуна) при проезде от Торжка до Новгорода. Новгородский «погон» то же самое, что и киевское перекладное. И выражение «како то пошло» наверное имело в виду соответствующую статью «Русской Правды».

Впрочем это легко проверить.

Через четыре года новый договор новгородцев с Ярославом Ярославичем установил, что погон посыльные дворяне должны получать не по старине, — «како то пошло», а строго определенного размера: ехавшим «от князя 5 кун, а от тивуна 2 куны» [6]Ногата — денежная единица Киевской Руси, составляла 1/20 часть гривны.
. Только на эту сумму новгородцы давали чиновникам корма и лошадей. Должно быть, княжеские дворяне ездили со многими провожатыми, поэтому получали больший погон. Очевидно, пошлины вполне хватало посланному, потому что ни один из старинных документов не упоминает о случаях превышения расходов на проезд над погоном. Новгородцы боролись с попытками княжеской власти увеличить эту сумму, и она оставалась неизменной вплоть до 11 августа 1471 г., когда представители новгородской республики заключили свой последний договор с великим князем Иваном III.

В XIV–XV вв. появляется новый, более прогрессивный способ определения величины прогонов — езд. Псковская судная грамота впервые установила, что прогоны выплачиваются в зависимости от расстояния. В статье 49 грамоты сказано: «Княжим людям или подвойским ездит дворит, а езд имати на 10 верст денга» [7]Большинство исследователей русских летописей считают «Речь философа» вставкой, относящейся ко второй половине XI в
. При поездках по служебным делам княжеские люди и подвойские, судебные чиновники, получали пошлину на путевые расходы из расчета одна деньга (полкопейки) «а десять верст пути, т. е. примерно столько же, сколько получал дворянин, посланный князем в новгородские земли, по договорам 1270–1471 гг.

Среди множества судных и уставных грамот наибольший интерес представляет новгородская 1389 г. В ней определялось, что частное лицо может вызвать на суд своего противника, оплатив стоимость проезда судебного чиновника или переслав по официальным каналам повестку — позовку. Кроме того, новгородская грамота устанавливала сроки вызова на суд: «А кто кого позовет в селе позовкой или дворянином, ино дать срок на сто верст две недели и ближе, а то по числу (из того же расчета)» [8]Находке и изучению новгородских берестяных грамот посвящена книга В. Л. Янина «Я послал тебе бересту…», М, Изд-во МГУ. 1965.
.

Двухнедельный срок, установленный Новгородской судной грамотой, был достаточно жесткий. Кроме того, что ответчику должна быть доставлена позовка, обязывающая его к определенному дню, собрав нужные документы и свидетелей, прибыть на суд, ему разрешалось написать письмо в Новгород, подыскивая себе защитника. Пример этому можно найти в новгородских берестяных грамотах. В XIV в. Дорофей, вызванный на суд Федором, Нездовым внуком, писал «к Осипу с братией. Позаботься об мне» [9]Копорье — новгородская крепость неподалеку от побережья Финского залива.
. Осип должен был ответить, возьмется ли он за это дело. Если Дорофей жил за сто верст от Новгорода, то посыльные за две недели должны были проехать четыреста верст: отвезти позовку Дорофею, его грамотку Осипу, ответ адвоката подзащитному и, наконец, доставить в Новгород документы, оправдывающие Дорофея. Причем судебный исполнитель имел право проделать весь путь пешком. Этот случай предусматривал Судебник 1589 г. царя Федора Ивановича: «хочет (судебный пристав) пеш поди, хочет лошадь найми» [10]Нет единого мнения о происхождении этих слов. Но давно замечено, что термин ямщик сходен по звучанию с тюркским ямчи (почтовый смотритель), а еще больше с персидским ямджик — гонец.
.

Новгородская гривна (половинный обрубок) XIII–XIV вв. с выцарапанной надписью «Ониськова»

В Новгороде действовало несколько судов: княжеский, посадничий, церковно-владычий и суд тысяцкого. Население боярских и монастырских владений подлежало вотчинному суду. Многообразие судебных органов в Новгороде отвечало сложным политическим отношениям между княжеской властью и боярским правительством, между Новгородским государством и церковью, между боярами и городскими ремесленниками. При такой пестрой структуре судебных органов, казалось, должна быть различной и величина езда. К сожалению, сохранившиеся источники не позволяют ответить на этот вопрос.

Новгородская судная грамота не устанавливала стоимость пересылки позовок. Только из акта, данного Двинской земле в 1397–1398 гг., можно узнать, что отправитель судебной повестки платил тот же езд. Грамота определила езд от Орлеца (центр области) до Нижней Тоймы в 30 бел. Между этими пунктами, если ехать вдоль Северной Двины, около 20 верст. Езд брался в оба конца. Так что получается примерно полкопейки за каждые 10 верст пути [11]Новгородская гривна равнялась 25 кунам.
.

Стоимость пересылки позовок из Москвы в другие города была установлена в 1497 г. Судебником Ивана III. В нем статья 30 называлась «Указ о езде». Некоторые археографы, такие, как С. В. Юшков и Л. В. Черепнин, считают, что «Указ о езде» был принят правительством задолго до создания Судебника и при выработке общерусского свода законов вошел без изменения в его состав [12]Рубль равнялся 100 белам.
.

«Указ о езде» назначил тарифы для пересылки позовок из столицы в пятьдесят три города. Для этих городов была установлена постоянная величина езда. Исчислялась она в среднем шесть денег (три копейки) за 10 верст пути. В шесть раз выше, чем в Новгороде! Поэтому новгородские купцы и не хотели принимать московский «Указ о езде». Так же, как в Двинской уставной грамоте, езд брался в оба конца. Для некоторых мест прогоны были установлены произвольно. Хотя Коломна, Серпухов, Можайск и Клин удалены от Москвы на разные расстояния, езд до них был одинаковый — полтина (50 копеек). Еще более разительной была разница при исчислении проезда по южной дороге. От Москвы до Малоярославца без малого 100 верст, а до Калуги почти 150. До первого езда — полтина, до второго — рубль.

Интересно отметить стоимость пересылки позовок еще в некоторые города: «до Звенигорода 2 гривны (20 копеек), до Козельска рубль с четвертью, до Белева тож…. до Дмитрова 10 алтын (30 коп.)…. до Переславля 20 алтын, до Ростова рубль, до Еро-славля (Ярославля) рубль с четвертью, до Вологды пол — 3 рубля (2 руб. 50 коп.)…. до Двины и до Колмогор (Холмогор) о руб-лев московскаа, до Володимира рубль с четвертью…. до Суздаля рубль с четвертью…. до Новагорода Нижнего пол — 3 рубля…. до Твери рубль…. до Новагорода Великого пол — 3 рубля московска» [13]Есть сведения о скорости передвижения по новгородской дороге и в русских источниках. Новгородский владыка Геннадий сообщал митрополиту в Москву, что он получает его грамоты через три дня. Это известие относится к 80-м годам XV столетия [27].
.

Во времена грозного царя Ивана IV Васильевича в 1550 г. был выпущен новый Судебник. В отличие от старого кодекса в «Указ о езде» были добавлены стоимости проезда до Пскова, Смоленска, Иван-города, Лук Великих и Торопца, незадолго до этого вошедших в состав русского государства. Заканчивался указ следующей весьма примечательной фразой: «А где будет болши того верст, ино имать по тому ж разчету» [14]Десятина 1,0925 га.
. Комментаторы этой статьи Судебника считают, что последнее указание косвенно подтверждает, что официальные лица могли посылаться не только из Москвы. В то же время законодатель не мог предусмотреть все возможные случаи поездок чиновников из одного города в другой и устанавливает лишь общий принцип исчисления причитающихся посланному сумм [15]Охотникн занимались извозом «меж своих дел». Они брали за перевозку грузов очень большие деньги. Например, а конце XVII — начале XVIII вв. за подводу от Ярославля до Москвы напрашивали 70 рублей! При обработке земли ямщики широко пользовались наемным трудом. Иногда они сверх оклада арендовали государственную землю, с которой платили «государев выдельный хлеб» — четвертый сноп с пахотной земли и пятый с залежи. Излишки хлеба и сена продавались. Практиковалась сдача ямских угодий крестьянам и посадским за денежный или хлебный оброк [46].
.

Сын Ивана Грозного Федор безо всяких изменений включил в свой Судебник 1589 г. «Указ о езде» из отцовского свода законов. Принцип исчисления прогонов был изложен следующим образом: «А езду имати на версту по денге, колко верст не буди» [16]В старину уголовные дела назывались губными (от слов губить, гибель).
.

Законы о пересылке судебных повесток имели огромное значение для развития системы связи в России. Они установили единую таксу за отправления. Величина езда показывает, во что обходилось передвижение по дорогам русского государства в средние века. Судебные исполнители в большинстве случаев везли только одну позовку, поэтому езд, как мы увидим ниже, в точности соответствовал прогонам, которые получали ямщики. Поэтому, возможно, формула Судебника 1589 г. «хочет лошадь найми» имела в виду, что судейские могли пользоваться ямскими подводами.

 

Их называли почтальонами

Создание русского централизованного государства настоятельно требовало расширения ямской гоньбы. Это было осуществлено великим князем Московским Иваном III.

Старинные акты той поры донесли до нас около 1600 названий мест, где княжеские гонцы могли получать подводы и корма. В своем духовном завещании 1504 г. Иван III писал: «А сын мои Василеи в своем великом княженьи держит ямы и подводы на дорогах по тем местам, где были ямы и подводы на дорогах при мне» [17]Ныне — Рязань.
.

Несколько раньше устанавливается наказание за самовольное взятие подвод. Около 1430 г. великий князь Василий Васильевич Темный освободил на пять лет жителей села Бисерово (в современном Ногинском районе Московской области) от яма и подвод. Всякого нарушившего княжеский указ ожидала кара: «А что у них кто возьмет или чем их изобидит, быти от меня в казни» [18]Полоняничные деньги — подать, предназначавшаяся на выкуп пленных у татар и турок. До 1680 г. ее собирал Посольский приказ, а затем Ямской.
.

Иван III пошел дальше своего отца. Он стал назначать в местности, временно освобожденные от ямской повинности, специальных приставов.

Собственно должность пристава была известна задолго до правления Ивана III. Так называли судебных чиновников. Теперь же стали назначаться официальные лица, в обязанность которых входило следить за соблюдением правил ямской гоньбы — ямские пристава.

Первое упоминание о приставе в таком качестве встречается в грамоте Ивана III от 6 июня 1481 г. Этим документом Филипп Петрищев назначался в села Троице-Сергиева монастыря, расположенные по реке Воре (в современном Пушкинском районе Московской области), для защиты крестьян от притеснений проезжающих. Ему было приказано следить, чтобы ездоки «в троицких селах и в деревнях тех сел не ставились, ни кормов бы есте, ни проводников не имали, ни лугов не травили, ни гонцы бы мои подводы и проводников и у них не имали». А если кто будет забирать подводы насильно, то их было велено «ссылать доловь», попросту говоря — гнать прочь. Указ предписывал приставу обеспечивать лошадьми гонцов с ратными вестями, а также лиц, «с кем моя будет грамота на имя в монастырские села, кому будет дати подводы» [19]Во времена Ивана IV вся Россия была разделена с 1565 г. по 1584 г. на две части опричнину и земщину , каждая из которых имела свой административный аппарат.
.

Такие грамоты назывались подорожные.

Самая ранняя из дошедших до нас русских подорожных относится к 1294–1304 гг. Ее дал сын Александра Ярославича Невского владимирский великий князь Андрей атаману Андрею Крицкому и его сыну Кузьме для проезда по Северной Двине к Белому морю. К сожалению, этот интереснейший документ остался только в списке XV–XVI вв. Хранится он в Ленинграде в Государственной публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина:

«От великого князя Ондрея к посадникам, и к скотникам, и к старостам. Како есмь докончал (заключил мир) с Новымъ городом, ходите трем ватагам моим на море: а ватамман Ондреи Критцкыи, отъ дают с погостов корм и подводы по пошлине; а сын его Кузма како пойдет с потками (птицами) по данничу пути, дадят ему корму и подводы, по пошлине с погостов» [20]Немец Генрих Штаден, находившиеся на русской службе до 1576 г., в своей книге «О Москве Ивана Грозного» говорит о Ямском приказе, как о самостоятельном органе уже в то время [66].
. Содержание грамоты в общем-то ясно. «Даннич путь» — дорога, на которой княжеские слуги имели право получать у податного населения (данников) все необходимое для проезда.

Сохранилась форма новгородской судебной повестки-позовки XV в. Возможно, она одновременно служила подорожной для посланных. Если устранить из текста документа имена собственные, то грамоте можно придать вид общей формулы: «От посадника (такого-то), от посадника (такого-то), от сочкого (такого-то). Се позва (такой-то такого-то) на суд дворяны (такими-то)» [213. Здесь недоумение может вызвать двухкратное повторение имени посадника. Дело в том, что в XV в. Новгородом управляли два посадника. А позовка писалась от их имени и имени сотского.

С конца XV в. подорожные, выдаваемые проезжающим, начинают составляться по единой форме. В них предписывалось: «По ямом ямщикам давать подводы от ямы к яму». Некоторые грамоты обязывали кормить на ямах проезжающих. В 1493 г. ехал из Москвы в Великий Новгород «Сенка Зазевидов с немчином». По подорожной им должны были давать по две подводы, а также «куря, да две части говядины, да две части свинины, да соли, и заспы (крупы), и сметаны, и масла, да два калача полуденежные» [22]В заглавии книги допущена ошибка. Всполохов, как свидетельствует текст челобитной, был подьячим.
. Так что от голода проезжающие не страдали.

Берестяная грамота XII в. «От Жизнемира ко Микуле»

Вислая печать князя Александра Невского. XIII в.

На пристани в Новгороде (с картины К. Лебедева)

Княжеский гонец на Руси XVI в. (с картины А. Першина)

Так выглядели подорожные грамоты в XV–XVI вв. (муляж из Центрального музея связи им. А. Попова)

Иван III разрывает ханскую грамоту (с картины Н. Шустова)

Гонец XVI в. (с картины В. Шварца)

Необходимость спешно доставлять сообщения вынуждала гонцов даже в XVI–XVII вв. брать лошадей не только на ямах, но и в придорожных селах. Такое право давала им подорожная, написанная по особой форме: «По дороге от Москвы до (название города) по ямом ямщикам, а где ямов нет, всем людем безотменно, чей кто нибуди, что есте давали б (такому-то) подводу верхи» [23]В старину под словом «память» понималось извещение или напоминание.
. Тогда же, возможно, было установлено разделение подвод в зависимости от их назначения. «Подводу верхи» — верховую лошадь — обычно давали гонцам. В XV в. расстояния между ямами были значительные, поэтому гонец, как правило, получал две лошади для того, чтобы в пути пересаживаться с одной на другую. Официальных лиц, послов, грузы возили на «подводе с телегою» летом и на «подводе с саньми» зимою, другими словами, на лошадях, запряженных в павозки.

Интересное описание скорой ямской гоньбы первой четверти XVI в. оставил австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн, посещавший Московию в 1517 и 1526 гг. Начинается этот рассказ словами: «У князя (Василия Ивановича) в своем владении в разных местах определены гонцы с полным числом лошадей, дабы, когда послан будет царский гонец, лошади были тотчас готовы» [24]Выть — мелкая податная единица в Московском государстве. Выть не имела постоянной величины. Чаще всего в нее входило четыре семьи. Если считать, что в средней семье той эпохи было семеро мужчин, то ямская выть состояла из 28 охотников.
.

Далее дипломат рассказывает, как он ехал из Новгорода в Москву. На ямах Герберштейну и его спутникам каждое утро приводили 30, 40, а иногда 50 лошадей, тогда как им нужно было не более 12. Доехав до следующего яма, путники меняли лошадей и тотчас отправлялись дальше. По словам Герберштейна лошаденки на станах были низкорослые, лохматые, ленивые, но очень выносливые. Если кому-то надобно было ехать быстро, а с лошадью что-нибудь случалось, он брал в ближайшем поселении или у первого встречного, кроме царского гонца, другую и продолжал путь. Ямщики потом взыскивали за брошенную лошадь, а взятую возвращали хозяину, заплатив при этом положенную плату.

Русскую систему ямской гоньбы немецкий дипломат называл почтой, гонцов — почтальонами, ямщиков — управляющими почт, ямы — станциями. В русском же языке все эти слова появились только спустя полтора столетия.

К «Запискам» приложен чертеж Московского Кремля. По обычаю того времени план украшен рисунками. Здесь и боярин в долгополой одежде, и воины на конях, и лыжники. Для нас же самое интересное на чертеже — несущиеся во весь опор сани. Много саней. На некоторых седоки сами правят лошадьми. Другие же с проводниками, так еще в старину называли ямщиков. Любопытную деталь подметил путешественник: в те времена проводники обычно сидели верхом на лошади, спустив ноги меж оглоблей.

Адам Олеарий — немецкий ученый и путешественник, посетивший Россию в 1633 и 1635–1639 гг., описывая ямскую гоньбу, говорил, что русские обычно запрягают в повозку одну лошадь. А если коней несколько, то их ставят одного за другим цугом или «гусем».

Московские ямщики начала XVI в. (по рисунку С. Герберштейна)

У каждого ямщика был рожок из бычьего рога. Тем не менее, подъезжая к станции, охотник закладывал два пальца в рот и обыкновенным свистом вызывал смену. В свое оправдание охотники товарищи говорили, что свист дальше слышно и лошади под молодецкий посвист бегут быстрее [25]Почтовые отметки на письмах не являются изобретением XVII в. Во времена Ивана Грозного на обороте письма уже делалась запись фамилии гонца, доставившего корреспонденцию. Например, на царской грамоте 1570 г., пришедшей в Москву из Александровской слободы, есть помета «с васькой с Фоминым» [87]. Через 50 лет к этой записи стали добавлять месяц и день прихода почты.
.

Иностранцы оставили описание внешнего вида русских почтарей. Но более точно одеяние гонщика, даже с указанием цен, перечислено в приказных делах 1628 г., хранящихся в Центральном государственном архиве древних актов: зипун лазорев астрадинный — 2 руб. 50 коп., шапка вишневая с пухом — 1 руб. 50 коп., кушак бумажный с ножами — 50 коп., кафтан шубной полусуконный подлазоревый — «два рубли без гривны» [26]Современный Старый Оскол Белгородской области.
. Такой наряд по тем временам очень дорогой — 6 руб. 40 коп. «строился» на долгие годы и переходил от отца к сыну, от деда к внуку.

В «Записках о московских делах» Герберштейн отмечал, что по темпам передвижения гонцы не уступали западноевропейским почтальонам. Его служитель проехал 600 верст, отделявшие Великий Новгород от Москвы, за 72 часа. Примерно такой же была скорость доставки корреспонденции и на других дорогах Русского государства. Летописи рассказывают, что гонец с известием о взятии Казани в 1552 г. прибыл в Новгород на седьмой день [28]Алтын — 3 копейки.
. Казань пала 1 октября, когда осенние дожди размыли дороги. И все-таки гонец промчался 1400 верст со средней скоростью 200 верст в сутки.

В декабре 1546 г. по всем семи дорогам из Москвы помчались гонцы с грамотами к князьям и детям боярским. Речь в этих документах шла о выборе царской невесты. Все указы заканчивались такими словами: «Грамоту пересылайте между собой сами, не задерживая ни часу» [29]См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч. Изд. 5-е, т. 1, с. 137–138.
.

С течением времени в старинных актах стали указывать, что проезжающие, если хотят, могут покупать продукты питания и фураж, а не брать их силой. Первый из подобных документов — грамота царя Ивана IV, данная 17 мая 1551 г. московскому Чудову монастырю: «А хто у них (монахов) в том селе и в деревнях станет, он корм свой и конской купит» [30]В филателистической литературе распространилось написание его фамилии «Ордын-Нащокин». Это неправильно, свои письма и челобитные боярин подписывал — «Ордин-Нащокин».
.

В 1558 г. Г. А. Строганов «бил челом» царю Ивану Васильевичу на земли ниже Великой Перми по реке Каме до Чусовой. Царь пожаловал ему эти угодья: указав: «в течение 20 лет хлеб, соль и всякий запас торговые люди в городе держат и послам, гонцам, проезжим и дорожным людям продают по цене, как между собою покупают и продают; также проезжие люди нанимают полюбовно подводы, суда, гребцов и кормщиков» [31]Так в русских документах XVII в. назывались теперешние Нарва. Таллин и Тарту.
.

Скорая ямская гоньба требовала наличия хороших дорог. Поэтому русское правительство уделяло большое внимание созданию новых путей и поддержанию в порядке старых.

Первые «технические» требования, предъявляемые к дорогам, опубликованы в Судебнике царя Федора Ивановича 1589 г. «Куда были преж сего дороги, и ныне бы те дороги были чисты, — говорится в 223 статье свода законов, — и через реки перевозы по государове дороге, а через ручьи мосты вново добрые». Следующая статья определяла ширину дороги в полторы сажени (около 3,2 метра). «А по лесам дорогу частить поперег полторы сажени, и выскиди (бурелом) и поперечный лес высекати. А на ручьях мосты мостиТи поперег полторы сажени. А где на проезжей дороге заворы (косогоры), и тут бы были отворы (удобные спуски и подъемы)». По тракту велено было ставить вехи, «до кех мест чья земля имеет». Так появилась прародительница верстового столба.

Судебник устанавливал наказание за несвоевременный ремонт дорог. Если на худом мосту седок изувечится или лошадь «ногу изломит», то весь убыток взять с того, кто вовремя не починил мост. Такая же кара ждала человека, не поставившего на своей земле вехи [32]Турн-и-Таксисы — владельцы частных почтовых контор в ряде европейских стран. Первоначально линия связи на Восток доходила у них только до Кенигсберга. Здесь они принимали почту. В 1673 г. почтмейстер Бисинг заключил с ними договор, по которому почта Турн-и- Таксисов была продлена до польской границы.
.

 

На ямах и в ямских слободах

Ямскую гоньбу гоняли охотники, выбираемые из податных крестьян. Мы не можем с точностью сказать, какие документы являлись основанием для избрания ямщиков. Никаких сведений из XV–XVI вв. до нас не дошло. Возможно, так же как во второй половине XVII в. при назначении почтарей, для выбора новых ямщиков издавался специальный указ. Но ничего подобного пока не обнаружено.

Несмотря на то что нам не известны требования, предъявляемые при выборе ямщиков, тем не менее собственно процедуру избрания можно до мельчайших подробностей восстановить по старинным актам.

Когда приходил указ об устройстве яма, местные власти посылали специального чиновника, называвшегося «стройщиком». Если стан был крупный, то стройщик приезжал из Москвы. В этой роли выступали чаще всего дети боярские или дьяки не из числа влиятельных. Организация ямов не считалась почетным делом. Всему роду Пожарских при местнических спорах ставилось в укор, что один из них — князь Иван Петрович — был назначен ямским стройщиком в Тулу в 1601 г. [33]Были в старину такие слова пролыга и пролыгальщик. Они имели несколько значений, в том числе и самозванец [10].
.

Нового гонщика избирали в присутствии его односельчан. Происходило это в приходской церкви. Будущий ямщик приводился к крестному целованию и давал обязательство «ямскую гоньбу гонять с прежними ямскими охотниками в ряд, а на кабаке не пропиваться, и зернью (в кости) и в карты не играть, и никаким воровством (преступлением против государства) не воровать, и никуда не збежать, и ямской гоньбы жеребьев своих в пусте не покинуть» [34]В то время ефимок оценивался в 64 коп.
. При выборе приходским священником составлялся «излюбленный описок» — своего рода поручательство. Его подписывало человек восемь или десять односельчан выбранного. В списке говорилось, что новый ямщик — «человек добр и семьянист, и животом прожиточен (состоятелен), и Государеву ямскую гоньбу ему гонять мочно» [35]В начале 1672 г. почта была неожиданно отнята у Марселиусов и передана А. А. Виниусу. Но с 22 октября того же года, когда Виниус отбыл послом за границу, почтовая гоньба вернулась под начало П. Л. Марселиуса.
. Ямщиками выбирали обычно грамотных крестьян. В наших архивах сохранилось множество документов, составленных ямщиками в XVI–XVII вв.

Новый охотник грузил на подводы весь свой скарб, забирал семью и отправлялся на государеву службу. Если на стан, где должен был поселиться ямщик, нужно было ехать через Москву, выбранный являлся в Ямской приказ. Здесь он под расписку сдавал свою «поручную запись» и «излюбленный список» его односельчан. В приказе ямщика записывали в книгу и с этого момента он становился государственным служилым человеком. Если же новое место жительства ямщика находилось в противоположной от Москвы стороне, то все документы он сдавал старосте своего яма.

Стройщик не только выбирал ямщиков, но и, это самое главное, наделял охотников землей.

Ямская земля делилась на несколько частей: 1) земли под ямской приезжий двор и под слободу; 2) пашни, луга и лесные угодья; 3) ямских оброчных деревень — поселений, жители которых гоньбу не держали, но были обязаны снабжать ямщиков хлебом и сеном [36]График гоньбы переведен на привычное для нас время.
.

Под ямской приезжий двор, на котором останавливались путешественники и где впоследствии происходил обмен сумами с письмами между почтарями, в рядовой слободе отводился участок 30X40, 40X40 или 50X50 саженей. В крупных городах, таких, как Тверь, Калуга, Ярославль, он устраивался вдвое больше. В Москве, Новгороде, Тюмени приезжий двор был не только административным центром слободы и выполнял другие функции.

Размер земельного участка под ямскую слободу зависел от числа ямщиков, точнее, от паев, которых в ряде случаев бывало меньше, чем гонщиков на стане.

До середины XVII в. ямы устраивались на 40, 30, 20 и 10 паев. Большая слобода — преимущественно в больших городах, второго и третьего разрядов — уездные. Слободы на десять паев назывались окольными. Они ставились на длинных перегонах между крупными ямами и предназначались в основном для смены лошадей скорым гонцам. Были еще ямы поперечные — небольшие поселения на проселках в стороне от главных дорог. В них проживали от 2 до 5 охотников. В административном отношении они были подчинены уездным слободам. Таков был размер ямских станций, предусмотренный законом. В действительности это положение почти никогда не соблюдалось, особенно на дорогах с интенсивным движением. Ежегодно Ямской приказ рассылал в другие учреждения десятки памятей о том, что он увеличил на таких-то ямах число паев «в прибавку к прежним» [36]График гоньбы переведен на привычное для нас время.
.

Долгое время размеры участков ямщиков никак не лимитировались. В конце XVI в. была установлена норма земли под огороды для больших ямов 25 десятин на слободу и 8—10 десятин для меньших. Под дворы охотников по указу отводилось в Москве 40X25 саженей, в остальных городах 40X7,5 саженей. Но. как видно из Переписных книг ямских дворов 1627–1642 гг., хранящихся в ЦГАДА, стройщики часто примеривали землю сверх царского указа. Так, в Касимове в 1627 г. под дворы ямским охотникам было добавлено кому 10X6 саженей, а кому и 11X10 саженей. Им же под огороды добавляли в среднем каждому по 17X79 саженей. В Муромской слободе на 63 человека ямщиков обнаружили излишек земли только под дворами в 24,5 десятины [37]Архивным фондом принято называть совокупность документов, образовавшихся в процессе деятельности отдельного лица или определенного учреждения. Таких фондов в ЦГАДА свыше 1500. Среди них — «Почтовые дела». Они содержат бумаги 1665–1807 гг. Посольского и Новгородского приказов. Посольской канцелярии и Коллегии иностранных дел о заграничной (Виленской и Рижской) и внутренней почтах, об учреждении и содержании почтовых станций, о ямской гоньбе, о выдаче подорожных. В фонде содержится 264 единицы хранения. Под единицей хранения понимается папка или книга с документами, относящимися к какому-то определенному периоду деятельности почты, в ней может быть от одного до нескольких сотен листов.
. Ямские приказчики получали обычно участки двойного размера. Особенно широко жили новгородские приказчики. У каждого двор и огород занимал более двух десятин.

До первой четверти XVII в. размер пахотной земли и угодий для ямщиков не был точно установлен. Норма определялась на глаз и зависела в основном от доброты стройщиков, которые старались не обижать ямщиков. Так что каждый охотник получал столько земли, сколько хотел. Часто выделение надела гонщикам отражалось на материальном благосостоянии местного населения. И это порождало бесконечные споры.

Наконец, в 1627 г. под руководством тогдашнего главы Ямского приказа Д. М. Пожарского было разработано единое положение о ямском земельном наделе. Особо важным слободам — московским, новгородским и владимирским — выделяли пахотной земли 10 четвертей и сена 40 копен на пай. «Неважным» ямам отрезали соответственно 5 четвертей и 20 копен. Приказчики получали вдвое большие наделы. Такие нормы сохранялись и далее до конца XVIII в. Впоследствии при создании института почтарей дворы и земельные наделы им выдавались из того же расчета. Четверть — это много или мало? Ее размер зависел от качества почвы. На хороших плодородных землях она составляла полдесятины. Для худших земель площадь четверти увеличивалась иногда до 1,5 десятины.

Как правило, пашни и луга охотникам выделялись по возможности ближе к яму. Случалось, что земли давали где-нибудь в уезде. Такой надел, однако, ямщики считали несправедливым. Они или били челом о новом межевании, или без лишних слов захватывали чужую землю. Случай такого рода имел место в Угличе. В 1617 г. при восстановлении яма охотникам были выделены порожние земли под пашни и покосы далеко от слободы. В тот же год ямщики завладели посадской землей, прилегавшей к слободе. Только в 1627 г. по царскому указу посадским были возвращены их угодья. Но ямщики «указу учинились непослушны землей не межевались и с межеванья разбежались» [38]Некоторые отрывки из русских летописей цитируются в переводе Д. С. Лихачева по сборнику «Художественная проза Киевской Руси XI–XIII веков». М., Гослитиздат, 1957.
, Д. М. Пожарский приложил немало усилий, чтобы примирить охотников с посадом.

Обычно ямским слободам нарезали землю единым куском, стараясь избежать чересполосицы с другими хозяевами. У правительства был печальный опыт организации двух новгородских слобод в 1586 г., когда ямские владения оказались разбросанными по разным местам и перемежались с землями монастырей и феодалов. Это послужило причиной почти двухсотлетней войны между ямщиками и их соседями. Дело доходило до того, что охотники отказывались возить грузы своих врагов даже за двойные прогоны.

Очень часто ямщикам выделяли наделы из монастырских владений. За изъятые угодья правительство или платило деньгами, или давало в обмен «порожние земли». Но случалось и так. В 1589 г. при устройстве новоторжской ямской слободы ей было выделено из вотчины Воскресенского женского монастыря 174 четверти. Взамен монастырю ничего не дали. Мало того, он еще до 1653 г. платил ямские деньги за экспроприированную землю. Монахини утверждали, что слобода создана на их землях, что у них даже была грамота «да сгорела». А Ямской приказ, в свою очередь, говорил, что про то у них «в книгах не написано». И до тех пор, пока не обмерили монастырские земли, монахини продолжали платить лишнюю подать.

Правительство признавало, что за отобранную землю надо что-то давать взамен. И вместе с тем оно обязывало стройщиков вести дело «с пользой для государя», другими словами, не обижать и ямщиков. Если после организации слободы оказывались недовольными и бывшие владельцы земельных угодий и охотники, то объявляли выговор воеводам и дьякам — не умеют они сделать никакого дела, не умеют избавить государя от докуки, одних опустошают, а по отношению к другим забывают государеву пользу. Но если жаловались одни ямщики, стройщиков наказывали без всякой пощады — чаще всего их штрафовали на крупные суммы. Поэтому сотрудники Ямского приказа искренне отстаивали интересы охотников. Они знали, что им будет прощена любая неправда, лишь бы хорошо действовала скорая гоньба.

Избы, в которых жили ямщики со своими семьями, чаще всего были курными, отапливаемыми по-черному печами без труб. Печь занимала пол-избы. Даже в яркий солнечный день свет с трудом проникал сквозь малюсенькие оконца, затянутые мутным бычьим пузырем. Мебели в избе было мало: широкие лавки вдоль стен, да в красном углу под прокопченным ликом иконы большой стол. На полках по стенам расставлялась немудрящая глиняная и деревянная утварь. В длинные зимние вечера вся семья собиралась вокруг стола, мастерили нужные для хозяйства вещи, рукодельничали, пряли. Потрескивала лучина в железном поставце, мигающим светом освещая эту картину. Зимой вся семья спала на полатях под потолком.

К избе примыкал обширный двор, где содержались лошади, коровы, овцы, хранилась «гонебная рухлядь»: телеги, сани, хомуты. сбруя. Каждый ямской двор — своеобразная крепость. Мало ли какой люд бродит по проезжей дороге! От них и от диких зверей берегли рачительные хозяева свое добро. В местах, где частые заносы и обильные снегопады, над дворами возводилась крыша.

На дорогах с интенсивным движением устраивались станы по 50 и более дворов. Среди них Бронницкий ям на Новгородском тракте. В конце XVI в. на нем проживали 68 ямщиков с семьями [39]. В XVI же столетии в крупных городах создается особый тип поселения — ямская слобода. Население некоторых из слобод доходило до нескольких сотен человек. Например, в Тобольске в 1619 г. насчитывалось 250 человек [40].

В Москве конца XVI в. существовало не менее шести ямских слобод. Путешественник, выезжая из Москвы через Смоленские (Арбатские) ворота Белого города, попадал в Дорогомиловскую ямскую слободу. Правее, к северо-западу у Тверских ворот, там, где теперь Тверские-Ямские улицы и переулки, стояла слобода охотников, ездивших в Тверь и Новгород. Возле Дмитровских ворот, в районе современной Селезневской улицы, находилась Иверская ямская слобода. И почти рядом с ней за селом Напрудным раскинулась по Ярославской дороге Переславская слобода. Ее огороды были разбросаны вдоль современного проспекта Мира до Сретенских ворот. Дворы и пашни Рогожской ямской слободы тянулись по современным Ульяновской и Тулинской улицам вдоль Владимирской дороги. Одна из московских улиц теперь носит имя большевика Ивана Константиновича Дубинина. А раньше ее называли Коломенская-Ямская. Здесь жили гонщики, ездившие в Коломну и Рязань. Их дома стояли до нынешнего Краснохолмского моста. Создание московских слобод связывают с именем Бориса Годунова, который, по словам современника, не только расширил, но и «… град Москву, яко некую невесту, преизрядно лепотою украси» [41].

Московские ямские слободы, как, впрочем, слободы других городов, были самоуправляющимися административными единицами. Слобожане выбирали старосту, окладчиков, дававших ямщикам наряды на поездки, сотских, десятских и других должностных лиц.

Центром общественной жизни слободы была съезжая изба, в которой помещались канцелярия и небольшая тюрьма. Работа слободского старосты и его помощников контролировалась объезжим головой — дворянином, назначенным Разрядным приказом. Слободские дела решались сходами на братском дворе, который строился на общий счет обычно вблизи приходской церкви, причем трапезная церкви иногда также служила местом собрания, На братских дворах происходили выборы лиц, исполнявших различные службы. Здесь выбирали целовальников, раздававших ямщикам «государево жалованье» [42].

Самым сложным делом, вызывавшим бесконечные споры и жалобы, была раскладка повинностей. Слободские староста и окладчики устанавливали для каждого ямщика число поездок. Затем эту раскладку утверждал сход. При распределении повинности соблюдалась пропорциональность обложения, а именно: двор «лучшего» слободского человека нес тягло, вдвое большее, нежели двор среднего, а двор последнего — вдвое большее по сравнению с двором «молодшего» слобожанина. Такой, казалось бы, достаточно объективный способ обложения в действительности далеко не был таковым. Мирской сход выносил свои постановления от лица всех слобожан, но фактически выражал волю зажиточной части населения, вершившей всеми делами слободы [43].

Каждая слобода строила и содержала на мирские средства церковь, где хранились слободская казна и наиболее важные официальные документы. Церкви обычно посвящались Флору и Лавру, покровителям животных вообще, или Георгию Победоносцу, покровителю лошадей. В церкви приводили к присяге должностных лиц. По большим праздникам здесь собирались слобожане, в церковной трапезной иногда устраивались торжественные пиры.

Своими силами жители крупных слобод и ямов строили избы для проезжающих. Это были довольно благоустроенные постоялые дворы, в них не брезговали останавливаться даже цари.

Каждая слобода имела свое тавро, которым метили лошадей, таще всего это было просто пятно — круглая, квадратная или еще какая-нибудь геометрическая фигура. Но были клейма и более сложной формы. Некоторые из них описаны в новгородских устройных книгах конца XVI в. «Государево казенное пятно» было: на Бронницком яме — волк, на Заечевском — заяц, на Крестецком — крылатый змей, на Яжелбицком — слон, на Едровском — лисица, на Хотеловском — «гад ползучий», на Вражском — решето, на Раетском — на пятне были написаны «нужные слова — Раица», на Дубровенском — «в кругу крест, а на круге ушки разделены», на Выдропужском — медвежья лапа [44].

Русское правительство придавало огромное значение ямской гоньбе. Поэтому еще Иван IV указом 1556 г. освободил ямщиков от всех земских повинностей: «в городу каменя и извести и лесу возить и города и острогу делать и мостов мостить, и с посадскими и с уездными людьми ни в какие подати тянуть и никакого изделия делать ямщикам не велено». По рекомендации Д. М. Пожарского, это положение было подтверждено указом 1619 г. [45].

Ямщики жили значительно лучше тяглого населения России. В свободное от гоньбы время они занимались всякими промыслами, извозом, торговлей. Поэтому крестьяне, по словам А. Олеария [25]Почтовые отметки на письмах не являются изобретением XVII в. Во времена Ивана Грозного на обороте письма уже делалась запись фамилии гонца, доставившего корреспонденцию. Например, на царской грамоте 1570 г., пришедшей в Москву из Александровской слободы, есть помета «с васькой с Фоминым» [87]. Через 50 лет к этой записи стали добавлять месяц и день прихода почты.
, стремились попасть в число гонщиков. Известны случаи, когда к наиболее крупным ямам и слободам приписывались целые деревни, население которых, кроме выполнения обязательных государственных повинностей, обеспечивало ямщиков хлебом, овсом, сеном. Те из ямщиков, которым не платили прогонов, ежегодно получали от правительства под названием подмоги — денежное жалованье. Иногда вместо денег из Москвы на ямы присылали сукно, кумач и другие нужные в хозяйстве товары. Величина подмоги была различной в разных местах государства. Объяснялось это, в первую очередь, интенсивностью ямской гоньбы (самым напряженным в России был тракт Москва — Новгород — Псков), состоянием дорог (легким путем считалась дорога из Москвы в Казань) и стоимостью лошадиных кормов и пищи для людей. В первой половине XVII в. большинство ямщиков получало на пай по 10–15 руб., гонявшим из Новгорода и Пскова выдавали по 25–30 руб. в год [47]. По тем временам это были большие деньги: Соборное уложение царя Алексея Михайловича в 1649 г. определило, что ямская лошадь стоит четыре рубля, а курица — восемь денег (четыре копейки) [48].

По тем дорогам, где разгоны были небольшие, ямщикам платили гораздо меньше, например в Козьмодемьянске — 8, а в Свияжске — 2 руб. Кроме того, еще давали «хлебное жалование» по 8 четвертей ржи и столько же овса.

Одновременно с развитием ямской гоньбы возникали промыслы для обеспечения ямщиков всем необходимым. Иногда телеги, сани, кибитки, конскую упряжь гонщики мастерили сами, но обычно этим занимались умельцы в городских посадах — тележники, седельники и др. А знаменитые ямские ножи ковали в Туле. Охотники пользовались ими и как столовыми, и как шорницкими [49].

Но благополучие в ямских слободах было видимое. Изматывала гоньба. Нехватка людей на станах увеличивала разгоны. Став государственным человеком, ямщик полностью зависел от правительства. А оно обращалось с ямщиками подчас хуже, чем помещик со своими крепостными.

Ямщики бросали гоньбу и бежали. Некоторые из них уходили на Дон, в вольные казачьи станицы. Большинство же селилось в посадах и оседало на помещичьих землях.

Правительство строго наказывало беглых. Штрафовали также и вотчинников, принявших бывших ямщиков. С них за это взимали штраф 10 руб. Кроме того, указ от 13 августа 1651 г. установил наказание даже для тех землевладельцев, которые получили свои поместья после смерти людей, принявших беглых ямщиков: «с тех помещиков и вотчинников имать пени по 5 рублев за (беглого) человека» [50]. Этот указ потом неоднократно подтверждался.

Тверские ямщики попытались стать посадскими жителями. И без особого сопротивления со стороны властей перешли с яма на посад. Вдовы ямщиков повыходили замуж за стрельцов, казаков и ремесленников. Шли годы, и никто не вспоминал про этот случай. И вдруг 24 ноября 1673 г. указ: всех беглых записать по-прежнему на Тверской ям в ямщики. Ну, а что делать с вдовами? Тут законодатели решили все очень просто: «которые ямщичьи жены вышли с домами своими замуж, в разные слободы и в дворцовые села, тех сыскивать, за кого вышли замуж. А сыскав, тех людей допрашивать: в ямские слободы вместо себя в замен, кому ямскую гоньбу гонять, в ямщики дадут ли? И буде скажут: в замен в ямщики дадут, тем за них быть в ямщиках. А которые замену за себя не дадут, и тех брать в ямские слободы» [51].

Один из столбцов Разрядного приказа содержит документы по этому поводу — акты пропитаны слезами.

Царь любил показать себя добрым помещиком. Особенно в тех случаях, когда доброта ему ничего не стоила.

Алексей Михайлович, государь всея Руси, досуг свой посвящал многим вещам. Он сочинил «Устав сокольничьего пути», любил редкостных животных, разводил необычайные растения. В сады подмосковного села Измайлова деревья и кустарники везли со всех концов света. С нетерпением ждал царь, когда из далекого Хорезма в Москву доставят саженцы тутовых деревьев.

Но в пути получилась задержка.

Сокольник Елисей Батогов привез деревья из Мурома во Владимир 6 апреля 1666 г. По симбирской подорожной ему нужно было дать с владимирского яма до Москвы 104 подводы. Да в тот же день приехал из Астрахани грузинский царевич Николай Давидович, Таймуразов внук. Его пристав Андрей Елагин потребовал лошадей для царевича, для его чиновных людей и «под обиход». Всего 94 подводы. Грузинскому царевичу поезд составили, и он отбыл в Москву.

Когда же Елисей Батогов стал спрашивать подводы под тутовые деревья, то ямской приказчик Степан Назарьев да староста Андрей Мешков сказали, что подвод на стане нет. Батогов немедленно отправился с жалобой к воеводе Андрею Воронцову-Вельяминову. Тот, как он сообщает в своей челобитной к царю, дал сокольнику «память о тех подводах на ям» и стрельцов. И велел «те подводы доправить тот час же». Но лошадей действительно не было — все ушли в разгоны. Елисей взял на яме только четыре подводы для себя и под свой скарб и, не простившись с воеводой, отправился в Москву. Тутовые деревья он бросил во Владимире на произвол судьбы.

В Москве Батогов, не мешкая, явился в Разрядный приказ и объявил, что «воевода Андрей Воронцов-Вельяминов с товарищи под то тутовое деревье подвод не дали. И то деревье застояло в Володимире не моею, холопа твоего, оплошкою и нерадением, а ево андреевым умыслом». Дальше он сказал, что владимирские ямщики все находятся в разъезде.

Доложили царю. Государь осерчал и велел послать во Владимир грамоту с выражением своего гнева.

И пока грамоту писали…

Принятие присяги (по рисунку А. Олеария)

9 апреля распорядился воевода отправить саженцы в Москву. Ямщики попросили отсрочки на один день. На другое утро Воронцов-Вельяминов приехал на стан со стрельцами и с пушкарями, чтобы с ямщиков «подводы править жестоким правежом». Был в старину такой способ взыскивать долги, штрафы, налоги. Ответчика били до тех пор, пока он не согласится погасить свою задолженность. Но оказалось, что брать подводы не с кого: все ямщики за ночь разбежались. Остались только приказчик, староста, два десятника и два гонщика. Воевода рассвирепел. Велел разыскать беглых ямщиков и вместе с женами и детьми посадить в тюрьму. Царю же он отправил пространную грамоту, сваливая всю вину за случившееся на Елисея Батогова: «Для своей бездельной корысти взял он, Елисей, с ямщиков посул (взятку) и им велел разбежаться».

Была на Руси такая должность — губной староста. Занимался он расследованием различных уголовных дел: «воровства против государя», разбоев, грабежей и прочих преступлений. Задержка доставки тутового дерева была расценена как «воровство». Поэтому 13 апреля из Москвы к владимирским губным старостам Федору Беречинскому и Михаилу Трескину примчался гонец. Из Разряда писали, чтобы они разобрались в этом деле, с воеводы взяли 100 руб. штрафа, а саженцы немедленно отправили в столицу на подводах посадских жителей.

И губные старосты «подводы правили смертным правежом».

Многие посадские вынуждены были за бесценок продать свое имущество, чтобы заплатить по 5 руб. за подводу. Кроме того, «большою ценою» купили они 104 телеги и столько же дуг.

Чем же кончилась эта история?

Саженцы тутовых деревьев привезли в Измайловский сад. С воеводы Воронцова-Вельяминова взяли 100 руб. пени. Деньги эти были достаточно большими — весь владимирский посад платил налог на ямскую гоньбу 104 руб. в год. Ямщики, как выяснилось, никуда не разбегались, так что наказывать их было не за что. Деньги, взятые у посадских людей на перевозку деревьев, зачли в ямские деньги на несколько лет вперед. А телеги и дуги им вернули [52]. Правда, у многих владимирцев после этого происшествия остались рубцы на коже после усердного правежа, но это уже не в счет.

Доставалось ямщикам и от царских гонцов. В делах Разрядного приказа встречаются челобитные от ямских старост о побоях, незаконном взятии лошадей и других притеснениях. Характерна в этом отношении жалоба приказчика Серпуховского яма Анисима Голованова: «А твои, великого государя, гонцы ямщиков бьют и ругают несщадно. А в нынешнем 160 (1652) году июля в 3 день ехал с Тулы стрелец Ефрем Сорокин с твоими государевыми грамотами. И я, холоп, ваш, дал по твоему, великого государя, указу лошадей тотчас не мешкав безо всякого задержания. А он, Ефрем, бил меня, холопа вашего, дубьем несщадно и ругал… И я, холоп ваш, от тех ефремовых побоев три дни лежал безо всякого движения и службы твоей, великого государя, не правил» [53].

Разрядный приказ дал указание серпуховскому воеводе навести порядок на стане. Там все время должен находиться пристав и следить, чтобы проезжающие «гонцы никакой обиды ямщикам не чинили». А если кто из посланных будет бесчинствовать и брать лошадей сверх указанных в подорожной, то об этом доносить в Разряд. И тогда царь будет решать, как поступить с нарушителями правил скорой гоньбы.

 

Ямские деньги

Среди налогов, которыми облагалось население России, были специальные сборы для обеспечения особых потребностей государства — ямские деньги. Они собирались на содержание скорой гоньбы, для провоза послов, гонцов, должностных и ратных людей. Начиная с 60-х годов XVII в. часть этого налога расходовалась на устройство почтовых станций и оплату труда почтарей.

До середины XVI в. сбором ямского налога занимались сотрудники Ямского приказа. Затем система несколько изменилась — в некоторых областях обложение собирали также и воеводы. С начала 30-х годов XVII в. и до дня отмены ямских денег в 1718 г. взимание налога повсеместно проводили воеводы под надзором ямских сборщиков.

Строго говоря, ямские сборщики сами ничего не собирали. Они следили за правильностью взимания денег, принимали от воевод собранный налог и доставляли его в Москву. Всю ответственность несли воеводы. Об этом недвусмысленно говорилось в указе 1688 г.: «…которые воеводы в городах денежных доходов на указные сроки не соберут и к Москве сполна не пришлют, те ямские деньги велено править на них, воеводах» [54].

Несмотря на присутствие ямских сборщиков, воеводы злоупотребляли оказанным доверием и на них постоянно жаловались. Чаще всего в челобитных просили, чтобы ямские деньги разрешено было отправлять прямо в Ямской приказ, как это было в XVI в. Игумен ярославского Спасского монастыря бил челом царю Алексею Михайловичу: «…и крестьяном от воевод и приказных людей чинятся продажи и убытки великие, и нам бы их пожаловать велеть бы им с монастырских вотчин ямские деньги платить на Москве в Ямском приказе». Тягостно было и то, что к сбору денег «выбирают их же крестьян и от того де крестьяном их чинятся убытки великие» [55].

Наглядную картину злоупотреблений на местах дает дело о сборе подьячим Новгородского приказа Яковом Даниловым в Кевроле и Мезени государевых доходов и недоимок в 1689 г. Подьячий приставил к правежу трех своих помощников, и они били крестьян «безмерным правежом на смерть», сбивая с ног, в голову и по плечам.

Бывали случаи, что при одном только известии о приезде сборщика ямских денег разбегались целые деревни. Такого страху нагоняли на жителей ямские сборщики своими притеснениями. Они не обращали внимания ни на род, ни на звание. Лиц мирских и духовных мели одной метлой.

В этом отношении интересно письмо монастырского служки старца Варламиша игумену Арсению в Переславль-Рязанский. Дело было в 1676 г.: «От воевод из Переславели и из Зарайска стрельцы и пушкари приезжают в деревенишку ради ямские денги и роззаряют крестьянишек, з бердыши и с топорки гоняют и убытки чинят многие. И крестьяне меня старца вызывали для ради нужи своей… И я для их нужды выезжал, и переславские стрельцы за мною, старцем, гоняли з бердыши. Насилу ушел, кабы не люди добрыя» [56]. Не было случая, чтобы люди, взимавшие налог, обошли себя. Всегда воеводы и приказные начинали с того, что производили сборы в свою пользу. Правительству такая практика была хорошо известна. Поэтому население специально оповещали о том, что, кроме ямских денег, ничего платить не следует, тем более поборов и посулов сборщикам. Но мздоимства не прекращались.

Но то же правительство, опасаясь, что за неисправностью плательщиков доходы могут уменьшиться, предписывало воеводам и ямским сборщикам, чтобы они населению для своей «бездельной корысти не наровили, сроков никому ни на час не давали». В случае неплатежа сборщики должны прибегать к крутым мерам: «бить батоги и вкидывать в тюрму, а из тюрмы вынося, бить на правеже нещадно, покамест они государевы ямские деньги заплатят» [57]. Естественно, что сборщики даже без злоупотреблений, а только спасая себя, не могли не являться бичом для населения.

До 40-х годов XVII в. в России весьма странно распределялась ямская подать — ею население облагалось неравномерно. Само правительство признавалось, что «иным тяжело, а иным легко». Причем была категория людей, не учтенных никакими ревизиями. Они тоже избавились от платежей, потому что их имен не было «ни в разряде в списках, ни в писцовых книгах» [58].

Правительство изыскивало всяческие меры заменить различные сборы, в том числе и ямские деньги, единым налогом. В 1646 г. по предложению бывшего торгового гостя, а теперь дьяка, Назария Чистого в четыре раза увеличили пошлины на соль. Целым рядом простодушно-грубых соображений указ оправдывал эту меру: будут отменены стрелецкие и ямские деньги — наиболее тяжелые и неравномерно распределенные налоги, пошлина будет всем равна, в избитых никого не будет, все будут платить сами собой, без правежа, без жестоких взысканий, будут платить и проживающие в Московском государстве иноземцы, ничего в казну не платящие. Как известно, из этого дела ничего не вышло — народ ответил восстанием, известным в истории под названием «Соляного бунта». Восстание простого люда было жестоко подавлено. С 1648 г. ямские деньги стали собирать вновь.

В 1660 г. правительство решило вовсе отменить ямские деньги. За счет увеличения других налогов на скорую гоньбу выделили из казны 40 тыс. руб. — сумму по тем временам огромную. Но из этого ничего не получилось. В следующем году вновь был введен ямской сбор.

На протяжении многих лет основанием для податного обложения в России служило так называемое сошное письмо — расписание земель и дворов на сохи. Соха — податная единица, заключавшая в себе известное число тяглых посадских дворов или определенную площадь крестьянской пашни. Состав сохи не был постоянным и зависел от доходности земли или от богатства хозяина посадского двора. В 1679–1680 гг. была проведена реформа, по которой окладной единицей стал двор. Вслед за этим был выпущен указ: «Московским и городовым ямщикам на наше великого государя годовое жалованье собирать в ямской приказ с городов, с уездов ямские и полоняничные деньги по переписным книгам 186 (1679) и 187 (1680) годов с патриарших и с архирейских и с монастырских с крестьянских и бобылских по гривне (20 денег) с двора, а с своих великого государя дворцовых сел и волостей и бояр и окольничих и думных и ближних и всяких чинов служивых людей с крестьянских и с бобылских и с задворных и с деловых людей по десяти денег с двора» [59].

Какую сумму ямских денег казна получала до 1680 г., неизвестно. Один из современников, Григорий Котошихин, определял ее более чем в 50 тыс. руб. В последующие годы сборы ямских и полонянических денег значительно уменьшились. В росписи Ямского приказа за 1680 г. показано 29815 руб. Заметим, что жалование ямщикам в том году составило 35 тыс. руб. Уменьшение сборов на скорую гоньбу отмечалось и в последующие годы. В докладе 1687 г. по делу тульских почтарей читаем: «А в прошлых годах. как в ямском приказе собирались ямские деньги, до 188 (1680) года, по четвертному окладу, и в тех годах оклад был положен нынешнего нового окладу больше гораздо» [601.

Год от года с развитием регулярной почтовой гоньбы Ямскому приказу все труднее и труднее было изыскивать деньги на оплату труда ямщиков. Его служащие для покрытия дефицита шли на всевозможные, правда на законном основании, ухищрения. На них мы подробнее остановимся в следующей главе.

Платя ямские деньги, население, однако, не освобождалось и от подводной повинности. При каждой большой посылке выставлялись дополнительные подводы. Часто в посольских подорожных можно встретить такие цифры: 150, 200 и даже 350. Эти подводы брались у населения сверх ямских. Резко увеличивались разъезды в военное время. В период Северной войны бывали дни, когда из Москвы уходило до тысячи почтовых подвод! Только незначительное число их доставляло письма. Основная масса везла снаряды, корабельные инструменты, одежду для солдат.

В отправление повозной повинности правительство пыталось внести некоторую систему. В наказах определялось, со скольких дворов следовало брать по подводе (со 100, 50, 10 и т. д.). Но часто бывало, что люди, назначенные для сбора подвод, набирали лошадей в ближайших к ямскому стану деревнях, не заглядывая в отдаленные.

Здесь особенно ярко сказывался принцип «иным тяжело, а иным легко». Крестьяне, проживавшие вблизи яма или вдоль почтовой дороги, лучше кого бы то ни было знали все недостатки русской почтовой службы. Их могли в ночь-полночь разбудить стуком плети в оконный переплет и потребовать лошадь, часто и со всей сбруей. Гонца или сборщика подвод не интересовали крестьянские нужды. Их не волновало то, что эта лошадь у мужика последняя и завтра ему будет не на чем пахать землю. Государственные крестьяне страдали от подводной повинности больше, чем помещичьи или монастырские. У последних могли брать лошадей только гонцы. Ямские сборщики с ними непосредственно никаких дел не имели, о порядке поставки подвод они договаривались с помещиками или их управляющими. Зато государственные крестьяне могли сравнительно легко покинуть свою деревню и переехать на другое место, подальше от тракта. Могли они перейти в ямское сословие и начать притеснять своих ближних.

Обычно раскладку общего количества подвод, положенного на уезд, производило само население. Выборные отправлялись в уездный город, где сборщики подвод объявляли, сколько транспортных средств должно быть поставлено на тракт. Здесь же решалось по скольку лошадей и телег обязано выставить каждое село или деревня. По какому принципу производилась разверстка повинности — неизвестно. Но иногда в точности разрабатывался весь план выполнения повинности в указном порядке.

В 1632 г. Москва и жители окрестных деревень должны были выставить полторы тысячи подвод. Для этого по указу город и уезд расписали на 14 участков, в каждый из которых был назначен сборщик с подьячим. Каждый из сборщиков получил соответствующую инструкцию, как ему обеспечить выполнение повинности. В Кремле, например, собирал подводы дворянин Внуков. По наказу ему вменялось взыскивать с 900 квадратных саженей по одной лошади с телегой и с возчиком. За лишнюю площадь он должен был брать деньги по 2 руб. за сажень. Ивану Засецкому, который собирал подводы в Деревянном городе, дали другой приказ. Ему надлежало взять с черных сотен торговых людей и с крестьян монастырских слобод по подводе с 10 дворов. «А верстать им (возчиков) в подводех меж себя самих». Тут же выясняются некоторые подробности выполнения повинности. «У которых людей дворы меньше указных 30 сажен длиннику, а поперечнику тож, а дробных 900 сажен. И им или двумя, или тремя, или пятми, и дополнивати малыми дворы и сводить дробные сажени (до нормы 900 сажен). А у которых людей дворы не велики, меньше указных 30 сажен, а доведется с них взять лошадь с телегою и с человеком с двух или с трех или с четырех и больше, и с тех людей лошади с телегами и с людьми имати, розвытя посаженно, с 30 сажен с длиннику и с 30 с поперечнику, кто с кем похочет дать лошадь с телегою и с человеком и чей двор с кем ближе» [61].

Какую заботу проявляли о людях! Соседи могли объединяться для выполнения повинности кто с кем захочет. Никто их не имел права притеснять. Писалось ведь в наказах: «посадским и уездным людем собираючи те подводы насильства не чинить, чтобы никому в подводах было не в тягость» [62]. Но не будем обольщаться раньше времени. Вспомним предписание собирать подводы без задержания с угрозой получить их с ответственного лица в случае проволочек.

Конечно, всякий сборщик подвод боялся ответственности, и если перелистать архивные дела о подводной повинности, то там можно найти описания картин правежей, не менее яркие, чем при взимании ямских денег.

 

Ямской приказ

Центральное ямское управление образовалось одновременно с возникновением скорой гоньбы. Первоначально ямское дело находилось в подчинении у казначеев великого князя. Упоминание об этом можно обнаружить в грамоте 1548 г. на Тотьму [63].

В аппарате казначея было несколько дьяков, некоторые из которых непосредственно занимались вопросами, связанными со скорой гоньбой. В первую очередь они вели дела судебного характера: решали споры среди ямщиков и жалобы последних на местное население. Казначеи и ямские дьяки утверждали выборы ямщиков, распределяли подводную повинность среди жителей городов и сел. Вместе с тем дьяки вели так называемые кормовые книги, в которых записывалось количество продуктов питания или денег, выдаваемых послам, посольским людям и гонцам. Хотя «корм» послам и гонцам выдавался различными ведомствами, размер его определялся прежними записями. Поэтому, когда отправляли из Москвы посольство или гонца, в указе по этому поводу писали: «А на корм им давати по ямской памяти». И только собрав соответствующие справки, проставляли величину корма в подорожной [63].

О ямской избе, как мы уже говорили, стало известно в 1550 г.: «Чтобы у тебя те прогонные деньги по той выписи, какова тебе дана из ямской избы были все собраны». Значит, уже в то время ямская изба была каким-то центральным управлением, регулировавшим сбор, прогонных (ямских) денег [64]. Через несколько лет, в 1567 г., из касимовской уставной грамоты узнаем еще об одной функции ямской избы: «да те свои отпуски присылать к дьякам в ямскую избу для справки ямских книг», т. е. этот орган вел учет всех посылок не только из Москвы, но и из других городов. В те же годы в документах можно было встретить название «дворовый ямской приказ», но что это за орган, каковы его функции — неизвестно. Он упоминается только в актах, относящихся к опричнине, в земских бумагах такого термина нет. Из грамоты 1574 г. становится известно о новом централизованном органе, который занимался судом над ямщиками: «А слободчика (ямской приказчик) бы еси Гвоздя да старосту Окулку в шести рублях и в хлебе дать на поруки и учинить срок стать в Москве в Ямском приказе» [65]. Собственно термины ямская изба и Ямской приказ равнозначны. В те времена не было строго установлено название этого органа. Так, под годом 1578-м писалось ямская изба, 1579-м — приказ, а в 1583 — снова ямская изба.

По старинным документам подчинение Ямского приказа казначеям прослеживается только до 1579 г. Позднее он, возможно, выделился в самостоятельное учреждение. Уже в 1604 г. Ямской приказ упоминается в источниках как совершенно независимое присутственное место. Им управляли свой судья и дьяки. В грамоте Бориса Годунова от 5 июня 1604 г. окольничему Михаилу Салтыкову и дьяку Сарычу Шестакову предписывается отдать распоряжение сборщикам, чтобы они готовили для Цесарева посла Логау по 200 подвод на каждом яме. Хотя в грамоте не сказано, что она адресована в Ямской приказ, но из ее содержания вытекает, что ни в какой другой административный орган она не могла быть направлена [67].

О работе Ямского приказа до первой четверти XVII в. сохранилось сравнительно немного данных, но из них видно, что его функции в конце периода значительно расширились по сравнению с тем, чем он занимался в середине XVI в. Теперь на него возлагались все заботы по устройству ямов. Следовательно, приказ посылал предписания воеводам, вел с ними дальнейшую переписку. Иногда приказом посылались стройщики для организации ямов. Правда, те же мероприятия осуществляли и другие приказы, но об этом мы поговорим потом. Центральное ямское управление выдавало подорожные, рассчитывалось с ямщиками за гоньбу, рассматривало челобитные, судило жителей ямских слобод не только во внутренних спорах, но и со сторонними людьми. В областях Ямской приказ представляли приказчики. Для проверки их работы на местах посылались из Москвы специальные ревизоры — ямские сборщики.

Ямских денег приказ в то время еще не собирал. Все необходимые средства он получал от органов, ведавших доходами государства. Примерно с 1595 г. Ямской приказ перестал давать справки о кормах послам. Это дело полностью перешло в посольский приказ.

Только из документов первой четверти XVII в. вытекает, что Ямской приказ являлся центральным почтовым учреждением России. В грамоте 1613 г. говорилось: «а на ямех, где государь пошлет (гонцов), везде б были переменные лошади, а прогоны емлют из Большого приходу» [68]. Этот указ был издан после изгнания с русской земли польских шляхтичей и возможно был отзвуком какого-то недошедшего до нас документа.

Голштинский дипломат Адам Олеарий, живший в России с 1633 г. по 1639 г., писал, что Ямской приказ ведал всех царских гонщиков, выдавал подорожные и соответственно с ними прогоны. Эти показания не противоречат документам той поры. Кроме того, в его обязанности уже входили сбор ямских денег, счет ямского расхода и суд охотников во всех делах [25]Почтовые отметки на письмах не являются изобретением XVII в. Во времена Ивана Грозного на обороте письма уже делалась запись фамилии гонца, доставившего корреспонденцию. Например, на царской грамоте 1570 г., пришедшей в Москву из Александровской слободы, есть помета «с васькой с Фоминым» [87]. Через 50 лет к этой записи стали добавлять месяц и день прихода почты.
.

Не по всей России станы строились на средства Ямского приказа. В Сибири этим делом ведал сначала приказ Казанского дворца, а после его ликвидации — Сибирский приказ. На Севере ямы создавались в основном Новгородской четью. Полоцкий ям у польской границы ставили стройщики из приказа Великого княжества Литовского.

Жалованье охотникам до середины XVII в. обыкновенно платилось на месте из собранных ямских денег. Если этих сумм не хватало, плату выдавали с других доходов. Так, в 1636 г. в Вологде ямщикам заплатили из остатков от раздачи стрельцам. С шестидесятых годов все чаще начинает практиковаться выдача жалованья в Ямском приказе. В первую очередь это коснулось тех, кто осуществлял почтовую гоньбу. С конца XVII в. ямщики стали получать жалованье в приказе.

Как происходила выдача жалованья, рассказывает ямской подьячий Григорий Всполохов. «Велено нам, подьячим, деньги наличные, у кого, что в приеме есть, раздать московским и городовым ямщиком в твое, великого государя, годовое жалованье, из приказу не выходя, тот час, и сняты были с нас однорядки, чтоб раздать из приказу не выходя… И я, холоп твой, взяв тое его с денгами коробку, сорвав печать его, и учал не разсмотря ямщиком отдавать с руки на руку» [69]. Обычно по приезде в Москву иногородним ямщикам приходилось, как они писали в челобитных, «проживаться» в столице. Очень долго приказ тянул с выдачей денег. Только после многочисленных жалоб царю кончалась, как ее называли охотники, «московская волокита». У ямских подьячих отбирали одежду, чтоб не разбежались. И они сидели в приказе до тех пор, пока все жалованье не было выплачено. Этот случай описан Всполоховым.

Здания приказов в Московском Кремле (рисунок с гравюры И. Бликландта и П. Пикарта. ГИМ)

До 70-х годов XVII в. при отправке какого-либо человека из Москвы прогоны обыкновенно выдавались из Ямского приказа. Если, например, гонец получал право требовать подводы без прогонов, то и эти подводы записывались «для счета» в Ямском приказе. Так осуществлялся контроль за работой охотников. При отправлении гонца порядок был таков. Приказ, посылавший гонца, давал (подорожную ему от своего имени или запрашивал ее в Ямском приказе. В первом случае о величине прогонов сообщали в Ямской приказ, и он их выдавал. Но если была «большая посылка» — ехало посольство или с ревизией отправляли несколько бояр, — то все дело решалось только Ямским приказом. Бывало, что Ямской приказ доверял другому ведомству деньги в долг или какое-то ведомство своевременно не перечислило ему прогоны. Поэтому приказное начальство могло доложить царю, и посылку оплачивали из средств должника. Если в приказе вообще не было денег, он отписывался и тогда прогоны выдавались из пославшего приказа.

В начале 70-х годов XVII в. порядок выдачи прогонов значительно изменился. Каковы стали правила, видно из следующего указа: «в прошлом 180 (1671) году указали мы, великий государь, из которого приказу с Москвы в городы и куды пригож будут посланы для наших, великого государя, дел, всяких чинов люди и скорые гонцы и почты и всякая наша, великого государя, казна на ямских подводах, и на те подводы прогонные деньги до тех мест, кто куды с чем послан будет, и назад до Москвы, давать на Москве изо всех приказов, кто откуды послан будет» [70]. Но такая практика продолжалась недолго. В конце 80-х годов все вернулось в прежнее состояние.

В конце XIX в. книголюбы получили ценный подарок. Общество любителей древней письменности выпустило «Челобитную Григория Всполохова, дьяка ямского приказа» [69]. В этом роскошном издании текст памятника воспроизведен фотоспособом. Прошение Всполохова не только любопытный памятник культуры, но и ценнейший источник по истории почтовых отношений России 70-х годов XVII в. В частности, в нем с исчерпывающей полнотой рассказано, как хранились, записывались и расходовались деньги в Ямском приказе.

В марте 1671 г. от воеводы из Нижнего Новгорода привезли в приказ 300 руб. ямских денег по общей отписке: от нижегородского посада — посадский человек, а от уезда — воеводский подьячий. Придя в приказ с несколькими коробьями денег, они сдали отписку и всю сумму дьяку. Тот наложил резолюцию: деньги принять, записать в приход, а о недосланных деньгах послать к воеводе грамоту, чтобы он не медлил с присылкой остальных денег. Подьячий зарегистрировал отписку, а коробья поставил в сейф — «денежную казенку».

В силу приказного распорядка подьячий должен был «получить деньги с руки на руку, осмотря коробья на лицо». Когда появлялась необходимость произвести расход (например, платить жалованье ямщикам), дьяк поручал это дело подьячим. Они выдавали деньги из той кассы, которой заведовали. Так было сделано для того, чтобы легче контролировать финансовую деятельность подьячих.

Григория Всполохова обвиняли в присвоении казенных денег. Насколько слаб был контроль над работой подьячих, видно из того, что недочет в деньгах, образовавшийся у виновного в марте, не был обнаружен еще в ноябре. Это и понятно. Хотя подьячие были обязаны записывать приход и расход в специальную книгу, но делали ли они это или нет, неизвестно — за правильностью и своевременностью записей никто не наблюдал, кроме них самих. Поэтому практиковались самые разнообразные злоупотребления: подьячие пускали казенные деньги в торговый оборот, давали их в рост, записывали в приход денег меньше, чем принимали. Среди подьячих происходили ссоры. Один доказывал, что из его кассы брал деньги другой подьячий, а отписки об этом не дал. Тот, в свою очередь, утверждал, что. хотя он и пользовался коробом первого, составил записку о расходе и обвинявший ее потерял и теперь говорит «напрасно». Препирательства такого рода могли длиться месяцами. В конце концов на ком-нибудь из подьячих оказывался недочет в несколько тысяч рублей.

Из той же челобитной выясняется, что обнаружение злоупотребления было явлением редким и зависело от случая.

Подьячий Всполохов утверждает: все дело о нем возникло лишь потому, что после перевода Ивана Андреевича Хованского из судей Ямского приказа на службу в Смоленск у него, Григория, учинилась ссора с дьяком Михаилом Чертовским из-за приказных дел. Чертовский со зла запечатал «в казенку» все приходно-расходные книги Всполохова за пять лет, не дав даже «которые денги в расход даваны в расходные книги записывать и в приходе и в расходе изправитца». Дьяк Чертовский не стал слушать никаких резонов, созвал подьячих, и они обнаружили недостачу в семь тысяч рублей. Григорий Всполохов сказал, что на шесть тысяч у него есть оправдательные документы. Что считают его «вскоре», не дав сыскать «многих выписок и расписок, по которым деньги даны, а в расходные книги не записаны». Но дьяк доложил боярину Ивану Репнину о растрате и тот распорядился описать и опечатать имущество подьячего, ему самому велел по-прежнему оставаться в приказе, но «сидеть опасно», т. е. под надзором. О случившемся боярин доложил царю.

Для рассмотрения дел в Ямском приказе была создана комиссия: из Разряда прислали дьяка с подьячими. Была устроена поголовная проверка всех ямских подьячих. Раскрылось, что за пять лет в приказе расхищено почти тридцать тысяч рублей. Напомним, что ежегодный приход ямских денег составлял чуть больше пятидесяти тысяч.

Разрядный дьяк, произведя учет заново, обнаружил на Всполохове недостачу в семь тысяч с лишним. Подьячий вновь стал оправдываться выписками, по которым будто бы деньги были правильно израсходованы, но лишь не записаны в книги. Однако дьяк «те расходные столпы держал у себя многое время, и указу по них ничего не учинил». Дьяк Чертовский тем временем получил новое назначение. Дело перешло к другому руководителю ямского управления — думному дьяку Григорию Караулову. И все началось снова.

Всполохов и другие подьячие представили отписки и другие документы о том, что деньги были израсходованы в свое время по назначению. Караулов признал правильность некоторых бумаг, но все-таки оставил на Всполохове начет в 2900 руб. А дни текли. Прошел 1669 г., и 1670, близился к концу 1671. Тут был назначен ведать Ямским приказом Иван Федорович Бутурлин. Подьячий и ему представил все свои отписки, а также «на письме подносил подносных своих расходов на всю братью подьячих, которые денги давал (он) в расход своего приему, а иные подьячие те расходы подписывали, таясь (его) своими дачами на 2420 рублен». Таким образом, по Всполохову получалось, что деньги, которые он по простоте душевной давал другим подьячим, записывались ими тайно себе на счета, а он, Григорий, об этом ничего не знал. Но Бутурлин тех заявлений не принял. Сказал, что он без указа принять ничего не может. Проверять подьячих было велено разрядному дьяку, а ему, Бутурлину, не велено. Указа о счете ему дано не было, так что знать он ничего не знает. И приказал на подьячих править, «правы ль, не правы ль», начтенные суммы по памяти дьяка из Разрядного приказа.

Приказная изба (с картины С. Иванова)

Гонцы. Ранним утром в Кремле. Начало XVII в. (с картины А. Васнецова)

Письмо, доставленное Яковом Рязановым к царю Михаилу Федоровичу в Москву. Датировано 26 февраля 1622 г.

Портрет Дмитрия Пожарского. ГИМ

Серебряный рубль XVII в.

Почтарь XVII в. (с акварели из фондов Центрального музея связи им. А. Попова)

Случай, описанный Всполоховым, не был единичным. Из старинных актов известно, что царева казна находилась в ненадежных руках. Для пресечения. воровства приказными в 1669 г. был издан указ, обязательный для всех правительственных учреждений: подьячие, «которые сидят у его государева дела у приходу и расходу его государевы денежные казны, чтоб они подьячие, будучи в приказах, его государевы денежные казны себе отнюдь не имали и не крали, и из приказов в займы отнюдь никому не давали ни малого ни заемных кабал и записей ни на кого не имали… И считать в его государевой денежной казне, в приказах дьякам помесячно, чтоб одноконечно у подьячих денежная наличная казна за расходы всегда была в целости, а начету на подьячих ничего не было» [71]. Такого же рода распоряжение было дано Ямскому приказу и в 1680 г.

В России XVI–XVII вв., кроме приказов, власть которых распространялась на всю территорию государства, существовали учреждения, ведавшие какой-то определенной областью, — чети. Деятельность областных органов в основном сводилась к сбору налогов и пошлин.

Взаимоотношение Ямского приказа с четями можно проследить на примере восстановленного в 1642 г. псковского яма. Псков тогда находился в подчинении у Новгородской чети. Из Москвы отправили указ городскому воеводе назначить местного сына боярского для «дозора и повального допроса» [72]. Что обозначал столь грозный наказ? В общем-то, цели он преследовал вполне мирные: боярский сын должен был присмотреть место для ямской слободы, выяснить по старым грамотам, как строился раньше псковский стан, съездить в Новгород для ознакомления с ямскими учреждениями города. О результатах поездки дозорщик подал воеводе роспись. Воевода переслал его материалы в четь. Та, в свою очередь, написала две бумаги: одну — в Ямской приказ для утверждения статуса яма, другую — в Поместный о выделении земли. Когда приказы прислали свои ответы, судья Новгородской чети сделал доклад царю и от его имени уже послал наказ воеводе об устройстве яма. После организации стана четь послала память о том в Ямской приказ. С этой минуты псковский стан переходил в ведение Ямского приказа. Но это вовсе не значило, что охотники выходили из подчинения Новгородской чети. Они, как жители местности, находившейся под ее управлением, продолжали нести обычное тягло и платить различные поборы, в том числе и ямские деньги. Такая несуразность ни к чему хорошему не вела — псковские ямщики стали писать челобитные чуть ли не с первого дня существования стана.

Почтовую гоньбу в Путивль через Калугу первоначально держали разных чинов придворные люди. В 1661 г. приказ Большого дворца определил освободить их от почты. Рекомендовалось для почтовой гоньбы в Калугу и на близлежащие станы нарядить посадских жителей. О своем решении приказ послал две памяти: одну — в Ямской приказ с сообщением о том, что им отправлена в Калугу грамота о выборе новых почтарей, другую — во Владимирскую четь, чтобы она послала послушную грамоту подчиненному ей калужскому воеводе. Три приказа были в курсе происшедших изменений. В полном неведении оставался только Разряд, для нужд которого была создана скорая гоньба в Путивль. Да ему и не нужно было знать о смене состава калужского яма: он только пересылал корреспонденцию, а прогоны оплачивал Ямской приказ [73].

Взаимоотношения Ямского приказа с другими органами государственного управления были весьма сложны. Казалось бы, что тот приказ, который строил ям, должен был им ведать, но в таких случаях возникали те несообразности, о которых мы уже говорили. Поэтому постепенно все ямы европейской части России передавались в подчинение Ямского приказа. Исключение составляла только Сибирь. До первой четверти XVIII в. в двойном подчинении находились почтовые станы: в административном — от московского почтмейстера или соответствующего приказа, в финансовом — от Ямского приказа.

Все дела в Ямском приказе вершили судьи, так тогда называли управляющих приказом. Иногда один назначался первому «в товарищи». Глава приказа подписывал и представлял царю «сказки» (доклады). Его помощники дьяки (первоначально их было два, а в конце XVII — начале XVIII вв. — четыре или пять) составляли памяти городским воеводам и в другие управления. В подчинении дьяков состоял целый ряд подьячих, приставов и сторожей. Подьячие делились на верстанных и неверстанных. Первые получали жалованье от 1 до 24 руб. в год, вторые работали без жалованья, довольствуясь «доброхотными подарками» посетителей. Всех подьячих насчитывалось человек 20. Приставы получали рублей восемь и меньше, их было 3—6 человек. 15 человек сторожей, выполняли полицейские функции — наказывали московских ямщиков, сажали их в тюрьму при приказе. За это сторожам платили, например, в 1675 г. по восьми рублей. Весь расход Ямского приказа в 1680 г. составил: на жалованье—150 руб., на бумагу, чернила, перья и на «приказный всякий расход» — 49 руб. В 1687 г. расходы были соответственно — 273 руб. 13 алтын и 75 руб. [74].