Врата

Вилсон Фрэнсис Пол

Вторник

 

 

1

Благослови Бог шантажистов, думал Джек, роясь в картотеке.

Зажав в зубах фонарик, направлял луч на ярлычки, перебирая папки обтянутыми латексными перчатками пальцами.

Истинный клад. Если кого-нибудь можно назвать профессиональным шантажистом, Ричи Кордова безусловно претендует на титул. Официально — частный сыщик, если подобная деятельность бывает официальной. Видно, в ходе расследования выкапывает кучу добавочной грязи и пускает в дело в своих интересах. Уже проверено — он никогда не выступает против клиентов, шантажирует анонимно. Поэтому хранит в чистоте профессиональную репутацию, ведя тайную деятельность отдельно от успешного разрешения чужих проблем. Джек поймал его, когда он выманивал деньги у очередной рыбки, и сразу же невзлюбил жирного хама. Тенью ходил за ним девять дней — первое впечатление не изменилось. Подонок.

Частная сыскная контора Кордовы занимала второй этаж над магазинчиком восточных деликатесов на другой стороне Бронкс-парка. Но иной вид деятельности, по всей вероятности более прибыльный, велся здесь, на третьем этаже, в тесном маленьком помещении вроде переоборудованного чердака, где стоит картотека, компьютер, цветной принтер, хромой стол.

Где письмо? Джек рассчитывал, что в этом самом шкафу. Если нет...

Вот... Ярлычок с надписью «Янк»... Не Янковски ли? Он вытащил папку, открыл. Есть. Точно. Написанное от руки письмо, корень проблем Стэнли Янковски. Кордова обнаружил его и старается выжать банкира досуха.

Джек сунул письмо в карман.

Да, благослови Бог шантажистов, думал он, опустошая папки из обоих картотечных ящиков, выбрасывая на пол содержимое — письма, снимки, негативы, — ибо они дают мне работу.

Добрая доля заказчиков обращается к нему по поводу шантажа. Понятно, шантажируют их потому, что у них есть секреты, которые при обращении к властям непременно раскроются. В результате остаются два варианта: снова, снова и снова платить шантажисту или выйти за пределы системы, один раз заплатив Джеку за поиски, возвращение, уничтожение компрометирующих фотографий или документов.

По его мнению, уничтожение лучше и безопаснее. Однако недоверчивые заказчики боятся, как бы он не воспользовался материалом и сам не стал их шантажировать. Янковски, обжегшись, никогда никому ни в чем больше не верит. Желает увидеть письмо перед выплатой второй части гонорара.

Он вывалил из двух ящиков на пол добрую кучу снимков и документов. Маленькие любопытные фибры души уговаривали присесть, покопаться в поисках знакомых фамилий и лиц, но Джек подавил искушение. Времени нет. Хозяин через час вернется.

Он вытащил из рюкзака за плечами пару стеклянных бутылок из-под лимонада «Снэпл», сорвал с горлышек липкую ленту. Сейчас кое-кому будет сделано крупное одолжение. Впрочем, не всем. Кордова наверняка отсканировал компромат, загрузил в компьютер, переписал на хранящиеся в другом месте дискеты. Хотя для закона компьютерный текст рукописного не заменяет. Чтобы держать в руках настоящий рычаг, шантажисту требуются оригиналы с чернилами, почерком, отпечатками пальцев и прочим. Даже самая близкая к оригиналу копия не служит истинным доказательством, ее всегда можно назвать ловкой подделкой.

Джек опустил глаза на кучу компрометирующих свидетельств. Кое-кто даром попользуется его услугами. Не то чтоб его сильно заботили жертвы — насколько известно, некоторые вполне заслуживают шантажа, — просто, если забрать одно письмо Янковски, Кордова догадается, кто организовал этот краткий визит. Что весьма нежелательно. Если же безвозвратно сгинут все материалы, коллекционер сможет только гадать.

Лучше всего было бы поджечь кучу, но шантажист живет в тесном квартальчике Уильямсбридж в Верхнем Бронксе, где плотными рядами щека к щеке стоят симпатичные старые послевоенные дома для среднего класса. Загоревшийся дом сгорит не один. Поэтому пришлось идти другим путем.

Держа бутылку «Снэпла» в вытянутой руке, он открутил пробку. В нос все равно ударил резкий запах серной кислоты. Начал очень осторожно поливать кучу — зелье вполне способно прожечь латексные перчатки, — глядя, как пузырятся и дымятся фотографии, скручиваются бумаги, приобретая коричневый цвет.

Когда первая бутылка почти опустела, а комната наполнилась кислым едким дымом, тремя этажами ниже послышался стук входной двери.

Кордова?

Джек взглянул на часы: почти четверть первого. Во время слежки на протяжении последней недели Кордова трижды заглядывал в бар поблизости на Уайт-Плейнс-роуд, всякий раз просиживая до часу ночи и дольше. Если это он внизу топает, значит, вернулся домой, как минимум, на час раньше. Черт бы его побрал.

Вытряхнув из первой бутылки остатки и вылив на кучу вторую, Джек поставил их сверху на шкаф. Теперь прочь отсюда. Кордова скоро учует вонь.

Он открыл окно, вылез на крышу, оглянулся вокруг. Собирался уйти, как пришел — через черный ход, — теперь придется импровизировать.

Импровизировать очень не хочется.

Посмотрел на соседние крыши. Близко, но достаточно ли для прыжка?..

Из открытого окна за спиной слышались тяжелые шаги Кордовы по лестнице. Он опять взглянул на соседнюю крышу. Теперь уже кажется, что достаточно.

Джек с глубоким вдохом разбежался на три шага вниз по черепичной крыше и прыгнул. Сначала одна нога в спортивной туфле, потом другая приземлились, прочно встав на противоположную крышу. Не тратя времени на поздравления в собственный адрес, побежал по инерции дальше. Резиновые подошвы скользили и обрывались на подъеме к коньку.

Из дома Кордовы донесся громкий вопль:

— Не-е-ет! — Вой перерос в отчаянный яростный крик, но он не оглянулся, не желая, чтобы гад увидел его в лицо. Потом услышал хлопок, почти одновременно что-то свистнуло мимо уха.

Мерзавец вооружен! Предполагалось, что у него где-то есть пистолет, однако не ожидалось, что он откроет стрельбу из собственного дома. Два просчета за один вечер. Будем надеяться, расчет вернуться живым не ошибочен.

Он перевалил за конек, скатился к водосточному желобу, обдирая о черепицу ладони в латексных перчатках, напрочь стерев спереди нейлоновую ветровку, словно на электрическом шлифовальном станке. На полпути к желобу замедлил падение, развернув тело на девяносто градусов. Еще чуть развернулся, уперся в желоб ногами, окончательно остановился.

Путь на свободу пока не открылся. Внизу еще два этажа и Кордова, который, несомненно, мчится по ступеням на улицу. Кроме того, в доме, скорее всего, живут две семьи, как повсюду в округе. Кругом зажигался свет. Жильцы обязательно набирают сейчас 911, сообщая о происходящем на крыше. Должно быть, принимают его за неопытного вора-чердачника.

Джек приподнялся над желобом, примостился над темным окном, сполз на животе с крыши ногами вперед, повис всем телом на желобе. Тот скрипнул, треснул, прогнулся под пальцами, но, прежде чем рухнул, нога успела встать на подоконник. Он втиснулся в оконный проем, схватился за подоконник, вновь свесился вниз, продержался лишь пару секунд — до земли оставалось всего футов шесть, — разжал руки, перекувырнулся в воздухе, упал, вскочил и пустился бежать.

Спортивные туфли беззвучно затопали по тротуару. Он мчался, пригнувшись настолько, чтобы не сбрасывать скорости в ожидании второго выстрела. Но его не последовало. Бегом за первый угол налево, за следующий направо, бегом, бегом... Теперь он хотя бы убрался с линии огня — если Кордова еще работает ногами. А если сел в машину и пустился в погоню...

Вдобавок на пути могут встретиться копы.

Предполагалось простое дело — пришел-ушел, — кто бы знал, что заварится такая каша.

Дальше на полусогнутых, внимательно присматриваясь к проезжавшим машинам, глядя, не вспыхнет ли проблесковый маяк. Джек сбросил частично изодранную в клочья ветровку, под которой оказалась штормовка «лэнс», вытащил из кармана фирменную кепку «метс», нахлобучил на голову, распустил нейлоновые полы штормовки, раздувшиеся в футбольный мяч, и перешел на быстрый шаг.

На Двести тридцать второй улице еще притормозил, сунул ветровку в мусорный бак, направляясь к станции подземки на Двести тридцать третьей. Вскочил в поезд второй линии, приготовившись к долгому пути обратно в Манхэттен.

Похлопал по карману джинсов с письмом. Улажена очередная проблема. Янковски будет счастлив, а Кордова...

Джек улыбнулся. Жирный Ричи дымится, как серная кислота на бумагах и снимках.

 

2

В кустах у двухэтажного дома в скромном коннектикутском квартале прятался человек — больше чем человек. Он кочевал по свету в разных обличьях под разными именами, кроме Настоящего. Прокладывая себе путь, отыскивал подобные семейные дома.

Сидел, прижимаясь спиной и затылком к бетонному цоколю. Каждый встречный принял бы его за дрыхнувшего с перепою бродягу. Однако он не спал. Практически не нуждался во сне. Способен был много дней глаз не смыкать.

Даже если бы нужен был отдых, что редко случалось, не сумел бы заснуть, чувствуя возбуждающий поток из подвала.

За стеной постоянные пытки, мучения, мерзость. Семья из трех человек подвергает им жертву не в первый и не в последний раз, на что, по крайней мере, надеялся не простой человек.

Его питают издевательства взрослых над заложниками, которых они долгие годы держат в плену, но, когда им удается развратить собственного ребенка, внушив ему желание систематически истязать другое человеческое существо, он испытывает истинное наслаждение, как от изысканного деликатеса.

Сверхчеловек еще крепче прижался к стене, упиваясь, пиршествуя...

 

3

Забежав к Хулио опрокинуть пару рюмок, Джек добрался до дому и рухнул в постель. Янковски обождет хороших новостей до утра.

Где-то около трех утра телефонный звонок в передней вытащил его из царства сна. Щелкнул автоответчик, зазвучал голос, которого он не слышал пятнадцать лет:

«Джеки, это твой брат Том. Давненько не виделись. Думаю, ты еще жив, хотя трудно сказать. Так или иначе, папа сегодня ночью попал в автомобильную катастрофу. Говорят, состояние довольно скверное, кома. Поэтому быстренько перезвони. Надо поговорить».

И продиктовал номер с междугородним кодом 215.

Джек вскочил, дернулся при известии о несчастье с отцом, однако не снял вовремя трубку. Так и стоял над телефоном во тьме.

Папа попал в аварию? В коме? Как это могло случиться, черт побери?..

Тревожное предчувствие прохватило до самых кишок. В жизнь упорно возвращается прошлое, с которым он порвал. Сначала в прошедшем июне встретился со своей сестрой Кейт, которая через неделю погибла. Теперь, через три месяца, большой брат говорит, что отец в коме. Не просматривается ли пугающая симметрия... картина?

Потом разберемся, сказал он себе. Сначала надо выяснить, что стряслось с папой.

Снова прокрутил запись на автоответчике, записал номер телефона, перезвонил по мобильнику. Ответил тот же голос.

— Том? Это Джек.

— Неужели? Давно пропавший брат. Блудный сын. Жив, на звонки отвечает.

На это не было времени.

— Что там за история с папой?

Джек никогда особенно не любил брата, но и не испытывал неприязни. Пока росли рядом, отношения не складывались. Том — официально Том-младший, — будучи на десять лет старше маленького братца, принимал его за какое-то лишнее домашнее животное, любимца родителей и сестры, не имеющего к нему ни малейшего отношения. Он с поразительной сосредоточенностью интересовался лишь самим собой. По словам Кейт, женился в третий раз, и она питала подозрение, что последний брак разделит судьбу предыдущих. Джек нисколько не удивился.

Том лет двадцать был филадельфийским адвокатом, теперь стал филадельфийским судьей. То есть служителем закона, шестеренкой механизма официальной власти. Тем более лучше держаться от него подальше. Суды на Джека дрожь нагоняют.

— Я уже почти все рассказал. Медсестра из больницы в городке Новейшн сообщила по телефону, что папа попал в ДТП, и...

— В какое ДТП?

— В дорожно-транспортное происшествие и находится в тяжелом состоянии.

— Так. В коме, да? Боже мой, что нам делать?

— Не нам, Джеки, — тебе.

Ему это совсем не понравилось.

— Не понял?

— Кто-то из нас должен ехать. Я не могу, Кейт нет, остаешься ты.

— Что значит ты не можешь?

— У меня... куча дел... судебные процессы.

— Не можешь поехать повидать отца, который лежит в коме?

— Сложный вопрос. Слишком сложный для обсуждения по телефону в такую рань. Достаточно сказать, что сейчас я не могу уехать из города.

Джек понял, что Том рассказывает далеко не все.

— У тебя неприятности?

— Неприятности? Господи, что за вопрос?

— Да просто говоришь странным тоном.

— С чего ты взял? — огрызнулся Том. — Мы с тобой лет десять не разговаривали, как ты можешь судить о моем тоне?

Пятнадцать — не так много, подумал Джек, а тон действительно странный.

— Обо мне не тревожься, — отрезал Том. — Подумай о папе. Он дал мне твой телефон перед отъездом во Флориду. Сказал — на всякий случай. Вот и настал такой случай, никуда не денешься.

— Ладно, — вздохнул Джек. — Пожалуй, поеду.

— Сколько энтузиазма!

Джек тряхнул головой. Во-первых, не хочется уезжать из Нью-Йорка по любым причинам, и точка. Во-вторых, сейчас неудачное время для поездки во Флориду и в любые другие места — придется обождать с очередным только что взятым заказом. Хуже того, в столь экстренном случае автомобиль и «Амтрак» исключаются. Придется лететь самолетом. Против чего он, собственно, не возражает, но с дополнительными мерами безопасности после 11 сентября аэропорты превратились в опасное место для официально несуществующих личностей.

Но отец лежит в коме во Флориде.

— В определенном смысле тебе повезло, что он в коме, — сказал Том.

Это еще что такое?

— В каком?

— В том, что он страшно злится, что ты не приехал на похороны Кейт. Если подумать, я тоже. Где ты был, черт возьми?

Джек почувствовал себя перед судьей, пусть даже судья случайно приходится родным братом.

Большой брат... судья. Настоящий Оруэлл.

— Достаточно сказать, — решил он отплатить Тому его же монетой, — что вопрос слишком сложный для обсуждения по телефону в такую рань.

— Очень остроумно. Впрочем, признаюсь, я даже обрадовался, что он так на тебя ополчился. Столько лет мы слышали одно — как ему хочется разыскать тебя, вернуть в семейное лоно. Постоянно, как мантру, твердил: «вернуть Джека в лоно». Словно одержимый. А потом одержимость пропала.

Джек, казалось бы, должен был радоваться, никогда не думая возвращаться ни в какое лоно. Но нет. Он скорее почувствовал острую жалость, будто чего-то лишился.

Лет пятнадцать назад, когда он ушел из колледжа, из семьи, из общества в целом, отец его не один год разыскивал. Каким-то образом узнал от кого-то номер телефона, принялся названивать. Со временем дело дошло до согласия пообедать с ним в городе. После чего они приблизительно раз в год вместе закусывали или играли в теннис.

Отношения в лучшем случае хрупкие и непрочные. Джек всегда с трудом общался с людьми. Хотя отец никогда этого не говорил, было ясно, что он разочарован в младшем сыне. Считая, что тот занимается наладкой электроприборов, упорно его подталкивал — закончи колледж, включись в пенсионную программу, подумай о будущем, глазом моргнуть не успеешь, придет пора выйти на пенсию и так далее и тому подобное...

Он не имел никакого понятия о сыновних делах, совершаемых им преступлениях, убитых ради пропитания людях, в чем Джек никогда бы ему не признался. Это доконало бы старика.

— Где он, ты говоришь?

— В городской больнице Новейшн. Ничего больше не знаю. По-моему, в округе Дейд.

— Где это...

— К югу от Майами. Слушай, лучше звякни в больницу — номера у меня нет, — спроси, как доехать от международного аэропорта Майами. Туда тебе надо лететь.

— Замечательно.

— Если он очнется, скажи, я приеду, как только смогу.

Обязательно, подумал Джек. И вдруг вздрогнул.

— Если очнется?

— Да. Если. Говорят, он сильно пострадал.

Грудь вдруг пронзила боль.

— Отправлюсь, как только доделаю несколько срочных дел. — Он внезапно почувствовал навалившуюся усталость.

И положил трубку. Ему больше нечего было сказать брату.

 

4

Семели проснулась одна в темноте. Открыла глаза, лежала в полной неподвижности, слушала. Слышала дыхание членов родного клана вокруг, тихое, громкое. Слышала скрип досок старого, легко качавшегося плавучего дома, тихий плеск вод лагуны о борта, лягушачье кваканье, стрекотание сверчков среди ночных звуков других живых существ, населяющих Эверглейдс. Вздрогнула, когда кто-то рядом — скорей всего, Люк — то ли кашлянул, то ли всхрапнул.

Плотный горячий воздух влажным покрывалом лежал на обнаженных руках и ногах, но она к нему привыкла. Сентябрь обещает быть жарким, хотя не таким, как август. Тот был действительно жарким, жарче не припомнишь.

Отчего она проснулась? Всегда крепко спит по ночам. И тут вспомнился сон — не в деталях, которые исчезли в ночи, как утренний туман после бури, а общее впечатление чего-то надвигавшегося... приближавшегося.

— Кто-то идет, — вслух шепнула она.

Непонятно, откуда ей это известно, — просто ясно, и все. Прозрение пришло не впервые. Она то и дело без предупреждения чувствует, что вскоре что-то произойдет, и каждый раз действительно происходит.

К ней кто-то идет. Человек — мужчина — уже в пути. Неизвестно, к добру или к худу. Не важно. Семели приготовится и к тому и к другому.

 

5

— Какая роскошь, — вздохнул Эйб Гроссман, глядя на полдюжины пончиков в стоявшей перед ним коробке. — Чем это я заслужил?

— Ничем... — ответил Джек. — Всем...

Эйб поднял брови, отчего по лбу океанскими волнами побежали морщинки, забежав в облысевший залив и разбившись о береговую линию поредевших волос.

— "Криспи" с кремом? Мне?

— Нам.

Джек полез в коробку, вытащил хрустящий пончик со сметаной, увесистый, жирный, глазированный до последнего дюйма. Откусил большой кусок, закрыл глаза. Вкусно, черт побери.

Эйб скорчил гримасу.

— Да в них же полно жира. — Он потер солидный животик, будто чувствовал боль в желудке. — Все равно что бетон в артерии заливать.

— Наверно.

— И ты мне их принес?

Они расположились у обшарпанного прилавка в принадлежавшем Эйбу магазине спортивных товаров «Ишер». Джек с покупательской стороны, Эйб примостился на стуле напротив, как Шалтай-Болтай. Джек демонстративно оглядел пыльные банки с теннисными мячами, ракетки, баскетбольные мячи и кольца, напиханные как попало на провисшие полки вдоль узких проходов, футбольные мячи и роликовые коньки вместе с обязательными наколенниками, подвешенные к потолку велосипеды и акваланги.

— Еще кого-нибудь видишь вокруг?

— Мы пока не открылись. Никого и не должен увидеть.

— Тогда давай. — Джек ткнул пальцем в пончики. — Начинай. Чего ждешь?

— Шутишь, да? Пытаешься разыграть старого друга? Ты их принес Парабеллуму.

Словно услыхав свое имя, длиннохвостый голубой попугайчик выглянул из неоново-желтого велосипедного шлема, заметил коробку с пончиками, запрыгал к ней по прилавку.

— Вовсе нет, — прошамкал с набитым ртом Джек.

Парабеллум скосил головку на пончики, потом взглянул на него снизу вверх.

— Лучше не огорчай его, — предупредил Эйб. — Парабеллум — свирепый зверь. Даже можно сказать, замаскированный хищник.

— Ну ладно. — Джек отщипнул кусочек, бросил птице, которая его мигом склевала.

— Куда делись обезжиренные кексы от Энтенманна и сливочный сыр с пониженным содержанием жиров?

— Мы от них отдыхаем.

Эйб снова погладил живот.

— Что? Я сам должен заботиться о своем сердце? Хочешь, чтоб я раньше времени умер?

— Господи Иисусе! Можно разок позавтракать без твоего нытья? Когда я несу низкокалорийное дерьмо, ты бесишься. Приношу вкусненькое — обвиняешь в покушении на убийство.

Эйбу было за шестьдесят, вес его приближался к восьмой части тонны, что было бы не так плохо при росте в шесть футов восемь дюймов, до которого он недотягивал на целый фут, если не больше. В прошлом году Джек забеспокоился о предположительно близкой кончине своего старейшего, самого драгоценного друга и попытался заставить его сбросить вес, вызвав реакцию, лишенную всякого энтузиазма.

— Что-то ты нынче фокусничаешь.

И правда. Пожалуй, настроение плоховатое. Что ж, на то есть причины.

— Извини, — сказал Джек. — Взгляни на дело с другой стороны: считай это прощальным подарком перед отъездом.

— Перед отъездом? Я куда-то уезжаю?

— Нет, я. Во Флориду. Не знаю, долго ли там пробуду, поэтому решил оставить тебе запас калорий, чтоб держался на плаву.

— Во Флориду? Ты хочешь ехать во Флориду? В сентябре? В разгар сильнейшей за десятки лет засухи?

— Я не отдыхать туда еду.

— А влажность? Проникает в поры, заполняет мозги, с ума сводит. Вода в мозгах вредна для здоровья.

— Хорошо. — Джек забарабанил пальцами по прилавку. — Пожалуйста, съешь этот чертов пончик.

— Ладно, — согласился Эйб. — Если настаиваешь. За твое здоровье.

Взял, откусил, выкатил глаза.

— На свете не должно быть таких вкусных вещей.

Жуя второй пончик, Джек рассказал о звонке брата.

— Очень жаль, — посочувствовал Эйб. — Поэтому ты такой ненормальный? Не хочешь отца видеть?

— Не хочу видеть в таком состоянии... в коме.

Эйб покачал головой:

— Сначала твоя сестра, теперь... — Он поднял глаза на Джека. — Думаешь...

— Иное? Надеюсь, что нет. Хотя не удивился бы, судя по развитию последних событий.

После ночного разговора с Томом он позвонил в больницу, узнал, что состояние отца стабильное, но по-прежнему критическое, получил указания, как доехать из аэропорта. Потом попробовал посмотреть кино. Начал ретроспективу Вэла Льютона, прокрутив в субботу вечером фильм «Люди-кошки». Собирался поставить «Прогулку с зомби» и не смог врубиться. Слишком отвлекали мысли об отце в коме, о досмотре в аэропорту. Выключил видео и лежал в темноте. Сон прогоняли раздумья о чем-то неведомом, дергавшем за ниточки, распоряжаясь его жизнью.

Поэтому он был наутро уставшим и раздраженным. Вероятность, что несчастный случай с отцом не так уж и случаен, довела его до предела.

— Знаешь подробности?

— Знаю только, что произошла автомобильная катастрофа.

— Ну, не слишком зловеще звучит. Сколько ему лет?

— Семьдесят один. Впрочем, он в прекрасной форме. До сих пор в теннис играет. Играл, по крайней мере.

Эйб кивнул:

— Помню, как летом разгромил тебя в семейном матче.

— Верно, прямо перед тем, как здесь разверзся истинный ад.

— He хотелось бы еще раз пережить подобное лето, — содрогнулся Эйб, будто его мороз прошиб. — Кстати, кажется, могу кое-что сообщить насчет легитимизации.

— Правда? Что?

Узнав в прошлом месяце, что скоро станет отцом, Джек принялся искать способ вынырнуть из подполья, не отвечая на неизбежные вопросы разнообразных правительственных ведомств по поводу того, где он был и чем занимался последние пятнадцать лет, почему ни разу не получал номера социального страхования, не заполнял анкет и за все это время не заплатил ни цента налогов.

Подумывал просто ответить, был болен, в беспамятстве, пристрастился к наркотикам, бродил по стране, жил чужой милостью, теперь выздоровел, готов стать полезным гражданином. Это сработало бы, хотя в нынешние подозрительные времена его взяли бы под пристальный надзор. Не хочется до конца жизни числиться в списках клиентов министерства национальной безопасности.

— Один знакомый из Восточной Европы обещал, что, возможно, поможет. Возможно. Надо еще немножко разведать.

Небольшая хорошая новость лучом маяка пробилась сквозь тьму, нахлынувшую после звонка Тома.

— Хоть на что-нибудь намекнул?

— По междугороднему телефону? — нахмурился Эйб. — Из своей страны? Он не такой дурак. Отработает детали — если сумеет, — уведомит.

Может быть, новость и не такая хорошая. Или потенциально хорошая.

Эйб пристально посмотрел на него:

— Ну? Когда едешь во Флориду?

— Сегодня. Только билет еще не заказывал. Хочу сперва с Джиа встретиться, может, уговорю ее вместе поехать.

— Думаешь, поедет?

Джек улыбнулся:

— Я сделаю ей предложение, от которого она не сможет отказаться.

 

6

— Прости, Джек, — покачала Джиа головой, — не получится.

Они сидели в старомодной кухне дома номер 8 на Саттон-сквер, в одном из самых фешенебельных городских кварталов. Джек нянчил в руках чашку кофе, Джиа потягивала зеленый чай. Она слегка отрастила пшеничные волосы, которые уже не облегали голову, но все-таки, по сравнению почти с любыми стандартами, оставались короткими. На ней были джинсы с заниженной талией, белая майка с круглым вырезом на груди облегала стройный торс, нигде не располневший даже на третьем месяце беременности.

Открытие, сделанное месяц назад, обоих сбило с толку. Такое событие не предусматривалось, они не были к нему готовы. Оно несло в жизнь перемены, для Джека особенно радикальные, однако они с этим смирились.

Джек рассказал об отце, как только переступил порог утром. Джиа с Томом-старшим никогда не встречалась, но была потрясена известием, приказывая немедленно лететь во Флориду. Джек не видел никакой срочности. По приезде можно только беспомощно торчать у койки отца, лежавшего без сознания. Мало что на свете претило ему сильней, чем беспомощность. А когда — если — папа очнется, сразу начнет расспрашивать, почему его не было на похоронах Кейт.

Поэтому он изложил Джиа свой план, который она отвергла.

Джек старался скрыть разочарование. Наверняка надеялся на успех. Предложил забросить их с Вики в Орландо, доставить в «Мир Диснея», а сам будет летать челноком между отцом и ними.

— Как ты можешь отказываться? Подумай о Вики. Она никогда не была в «Мире Диснея».

— Была. Мы ездили с Нелли и Грейс, когда ей было пять лет.

Джек увидел тучку, застлавшую небесно-голубые глаза при упоминании о погибших тетках Вики.

— С тех пор прошло три года. Пусть еще раз поедет.

— Ты позабыл о школе.

— Ничего, недельку пропустит. Девочка сообразительная, третий класс для нее не проблема.

Джиа покачала головой:

— Новый учебный год, новый класс, новые учителя... Она пришла в школу всего две недели назад. Невозможно в начале года увезти ее на неделю. В ноябре — может быть... Хотя к тому времени, — она похлопала себя по животику, — мне летать уже не захочется.

— Замечательно. — Джек в свою очередь похлопал по животику. — Как поживает маленький Джек?

— С ней все в полнейшем порядке.

По этому поводу шел воинственный спор с той минуты, как Джиа узнала о своей беременности. Джек уверенно считал, что будет — должен быть — мальчик, а она утверждала, что девочка. Ультразвуковое исследование пол пока не определяло.

— Слушай, у меня идея... Может быть, на неделю нанять Вики няньку и...

Взгляд лазурных глаз остановил его.

— Ты конечно же шутишь.

— Пожалуй, — вздохнул Джек.

Думай, что говоришь. Чтобы Джиа без дочки отправилась в «Мир Диснея»? Никогда. Это убило бы Вики. Вдобавок ему, точно так же, как Джиа, совершенно не хочется с кем-нибудь оставлять девочку на неделю.

Он откинулся на спинку кресла, глядя, как Джиа маленькими глотками прихлебывает чай. Какое наслаждение видеть, как она пьет чай, морщит от смеха лицо. В ней все прелестно, все любимо. Они познакомились чуть больше двух лет назад — если точно сказать, два года и два месяца, — но кажется, будто он всю жизнь ее знает. Прежние женщины — а их было немало — превратились в тени, как только он впервые увидел ее улыбку. Ни у кого нет подобной улыбки. По дороге случались недолгие стычки — они чуть навсегда не расстались, когда она узнала, чем он зарабатывает на жизнь, — не на все у них был одинаковый взгляд, но возникшее глубокое доверие, забота друг о друге позволяют им быть вместе, независимо от разногласий.

Даже не вспомнишь, чтобы он к кому-нибудь так относился, как к Джиа. При виде ее непременно хотел прикоснуться, обязательно должен был хоть на секунду дотронуться кончиком пальца. Кроме нее, испытывал такие чувства только к ее дочке Вики, с которой сдружился с тех пор, как она была еще совсем малышкой. На свете не много вещей и людей, ради которых он готов умереть, но двое из них живут в этом доме.

— Ох, — пробормотала Джиа, потрепав его по колену со своей уникальной улыбкой. — Убит наповал?

— Окончательно. Похоже, придется лететь одному. Обычно это ты садишься в самолет и отчаливаешь. — Джиа регулярно летала в Айову, возя Вики к бабке и деду. Эти недели черными дырами зияли в его жизни. Теперь будет еще хуже. — Пришла моя очередь.

— Облегчу твои страдания. — Она поставила чашку, встала, дернула его за руку. — Пошли.

— Куда?

— Наверх. Расстаемся на неделю. Пожелаю доброго пути.

— Наденем дурацкие шляпы, чтоб снять на прощание?

— Обойдемся без шляп. И без одежды тоже.

— Идет.

 

7

Джек слегка косил глазами и чувствовал дрожь в коленках, выходя вместе с Джиа из дому. Так она на него действовала.

По пути к себе в Вестсайд — она вызвалась помочь собрать вещи — заглянул на почту, купил пару посылочных ящиков «Федерал экспресс» и пузырчатой упаковочной пленки.

— Это еще зачем?

— Так... кое-что надо отправить перед отъездом.

Дальше он распространяться не стал.

Придя в свою квартиру на третьем этаже городского особняка на Западных Восьмидесятых, открыл окна, впустив свежий воздух. Ветерок, попахивая окисью углерода, донес пульсирующие басы мелодии в стиле хип-хоп. Регулятор громкости, очевидно, стоял на одиннадцати.

— Как собираешься решать проблему? — спросила Джиа.

— Какую?

— Покупки билета.

Они стояли в комнате, тесно заставленной викторианской мебелью из золоченого дуба с рыжеватой резьбой.

— Куплю и полечу, как еще?

— Под каким именем на этот раз?

— Джон Л. Тайлески.

После тщательных раздумий Джек решил лететь под именем Тайлески. У Тайлески имеется кредитная карточка «Виза» с номером социального страхования, принадлежащим мальчику, умершему не более шести месяцев от роду, причем счет своевременно пополнялся. У Тайлески есть водительские права штата Нью-Джерси с фотографией Джека, приобретенные через контору Эрни. Естественно, фальшивые, наравне со всеми товарами Эрни, но качественные, как пистолет-пулемет «стерлинг».

— Не рискованно ли? — спросила она. — Когда нынче ловят кого-нибудь на покупке билета на чужое имя, его ждут неприятности. Причем крупные, в федеральном масштабе.

— Знаю. Хотя поймать меня могут в одном только случае — если проверят номер водительских прав в Управлении автомобильным транспортом Нью-Джерси. Тогда я пропал. Однако в аэропортах этого не делают.

— Пока.

Джек взглянул на нее:

— Ты не облегчаешь мне дело, Джиа.

Она с озабоченным видом села в кресло с откидной спинкой.

— Просто не хочется слышать в вечерних новостях о задержанном неизвестном мужчине, пытавшемся сесть в самолет, и видеть твое изображение.

— Мне тоже.

Он передернулся. Какой кошмар. Конец подпольной жизни. Хуже всего, разумеется, снимки в газетах и на телеэкранах. За время карьеры наладчика он существенно попортил жизнь немалому числу людей. Жив до сих пор исключительно потому, что никто его не знает, не может отыскать. Сам факт публичного ареста все переменит. На груди сразу мишень нарисуется.

Пока Джиа в другой комнате справлялась в компьютере о погоде в Майами, Джек сел за дубовый стол на ножках с львиными лапами и вытащил тощий бумажник. Отобрал все документы на другие фамилии, оставил лишь водительские права и кредитку Тайлески, добавил примерно с тысячу наличными.

— Согласно прогнозу на три дня вперед, — сообщила Джиа, вернувшись, — в Майами под девяносто. Оденься полегче.

— Отлично. Сунь какие-нибудь шорты. — На нем были джинсы, мокасины, футболка, в дорогу надо взять еще что-нибудь. — И принеси рубашку с длинными рукавами.

— С длинными? — скорчила она гримасу. — Там жарко.

— У меня свои соображения.

Джиа, пожав плечами, скрылась в его спальне, принялась копаться в вещах. Джек достал 9-миллиметровый «Глок-19» в пакете из пузырчатой пленки, завернул в алюминиевую фольгу, сунул в посылочный ящик «Федерал экспресс», проделав то же самое с запасным «АМТ» 38-го калибра в кобуре, прикреплявшейся к щиколотке, плотно забил пузырчатой пленкой, чтоб не болтались, обмотал ящик липкой лентой, заклеив все почтовые логотипы.

— Сколько белья укладывать? — спросила Джиа из другой комнаты.

— Дня на три-четыре. Если задержусь, отдам в стирку.

Она вышла с легкой хлопчатобумажной рубашкой в мелкую красно-синюю клетку.

— Действительно нужна рубашка с длинными рукавами?

— Надо кое-что спрятать, — кивнул он.

В руках у него был пластиковый кинжал, темно-зеленый, почти черный, с трехдюймовым лезвием и рукояткой в четыре дюйма, сформованный из цельного куска сверхпрочного фибропластика. Эйб гарантировал, что он пройдет через любой в мире детектор. Лезвие практически не заточено, однако острый кончик пробивает фанеру.

Никто не угонит его самолет.

Джиа вытаращила глаза:

— Ох, Джек! Неужели ты собираешься...

— Приклею пластырем под мышкой. Никто не найдет.

— С ума сошел! Знаешь, что будет, если тебя поймают?

— Не поймают. — Он взял моток пластыря. — Поможешь?

— Ни в коем случае! Не стану участвовать в этом безумии. Это безответственно. У тебя скоро будет ребенок. Хочешь сидеть в тюрьме, когда она родится?

— Нет, конечно. Только тебе пора бы понять, что такой уж я есть и живу на свой лад.

— Просто боишься контроль из рук выпустить.

— Возможно. Летя в самолете, который неизвестно кто пилотирует, буду себя неуверенно чувствовать. Впрочем, это можно пережить. Но не верю, что какая-то захудалая авиакомпания позаботится, чтобы прочие пассажиры вели себя прилично.

— Ты должен научиться верить людям, Джек.

— Я верю. Себе, тебе, Эйбу, Хулио... А больше... — Он пожал плечами. — Извини, таким уродился. — Снова махнул катушкой пластыря. — Будь добра.

Джиа, явно не от чистого сердца, принялась помогать.

Он заклеил кончик лезвия маленьким кусочком пластыря, приложил кинжал к левой руке изнутри рукояткой почти в подмышке, она обмотала предплечье тремя длинными круговыми полосками. Не слишком удобно, но кинжал можно снять в туалете, как только самолет поднимется в воздух, сунуть в носок до конца полета.

Закончив перевязку, Джиа отступила на шаг, глядя на свою работу.

— Будет держаться. Я... — покачала она головой.

— Что?

— ...все думаю, окажись в самолетах 11 сентября кто-нибудь вроде тебя, может быть, башни Всемирного торгового центра стояли в на месте.

— Может быть. А может, и нет. Я не супермен, один против пятерых не выстою. А вот вместе с такими ребятами, как на борту 93, кто знает?

Джек натянул рубашку, закатал по локоть рукава, принял позу.

— Ну, как я выгляжу?

— Подозрительно, — объявила Джиа.

— Правда?

— Нет, — вздохнула она. — Выглядишь обычным рядовым гражданином.

Это ему и хотелось услышать.

— Замечательно. Вещи уложены?

— Лежат на кровати. Давай чемодан.

— Чемодан? У меня нет чемодана. Никогда не требовался.

— Действительно. Ты же никуда не ездишь. Может, найдется спортивная сумка?

— В ней лежат инструменты. — Его собственные инструменты.

— Ну, если внутри не слишком много грязи, освободи, посмотрим.

Джек вытащил сумку из шкафа, вывалил на кухонный стол содержимое: стеклорез, присоска, резиновый молоток, монтировка, фомка для взлома дверцы автомобиля, отмычки, набор отверток и струбцин разнообразных размеров и конфигураций.

— Что это такое? — спросила Джиа, глядя на растущую кучу.

— Профессиональные инструменты, моя дорогая. Профессиональные инструменты.

— Пожалуй, для профессионального грабителя.

Он намочил бумажное полотенце, протер внутри сумку, протянул ей.

— Подойдет?

Подошла. Южный гардероб, состоящий из шортов, футболок, носков и широких спортивных трусов, полностью уместился.

— Будешь ходить весь мятый, — предупредила Джиа.

Джек взвесил в руке сумку.

— Придется в багаж сдавать или на борт пропустят?

— Сумка небольшая, в верхней сетке поместится.

— В верхней сетке? А, понял.

Она взглянула на него:

— Давно был в самолете в последний раз?

Пришлось призадуматься. Ответ вышел несколько ошеломляющий.

— Кажется, на втором курсе колледжа. На весенних каникулах летал в Лодердейл.

Путешествие едва помнилось, будто с тех пор прошла целая жизнь. В определенном смысле так и есть. Это было в другой жизни.

— И с тех пор ни разу?

Джек пожал плечами:

— Никуда не хочется ездить.

— Правда? — пристально смотрела она на него.

— Конечно. Никогда не хочется уезжать из этого города.

— Может быть, потому, что при этом приходится преодолевать массу проблем и опасных препятствий?

— Возможно. — К чему она клонит?

Джиа крепко обняла, прижалась к нему.

— Видишь? Видишь? — повторяла она. — Самостоятельная анонимная жизнь превратилась в ловушку. О твоем существовании действительно никто не знает, ты, в отличие от остальных, не обязан ежегодно четыре-пять месяцев работать на правительство... С одной стороны, прекрасно, а с другой — ловушка. Ты постоянно вынужден выдавать себя за кого-то другого, рискуя разоблачением. Я, не задумываясь, иду, куда хочу, еду в аэропорт и спокойно показываю документы. Ты все время боишься, как бы кто-нибудь не заметил подчистку. — Она выпустила его из объятий, просверлила голубым взглядом. — Кто из нас фактически свободнее, Джек?

Джиа не понимает, никогда, пожалуй, до конца не поймет. Ну и ладно. Для его любви к ней это значения не имеет. Ему отлично известно, что она много лет живет самостоятельно, мать-одиночка, старается сделать собственную карьеру и обеспечить жизнь дочке. При такой колоссальной ответственности нечего осложнять ей и без того хлопотное, утомительное повседневное существование.

— Разве можно сравнивать, Джиа? Я живу так, как сам считаю нужным, по своим законам и правилам. Нежелание платить налоги абсолютно не связано с деньгами, оно связано с жизнью, с вопросом о том, что мое, что твое, и так далее.

— Это я понимаю и в философском смысле полностью с тобой согласна. Но разве семейный мужчина может вести такой образ жизни в трудовом практическом мире? «Ох, детка, очень жаль, папочка с нами не едет, потому что живет под чужим именем, не хочет подводить нас, когда его поймают. Не огорчайся, он нас на месте встретит. Будем надеяться». Можно так растить ребенка?

— Будем все жить под чужими именами. Подпольным семейством. — Он быстро поднял руки вверх. — Шутка.

— Надеюсь. Это был бы настоящий кошмар.

На сей раз он притянул ее к себе.

— Я над этим работаю, Джи. Найду выход.

Она поцеловала его.

— Знаю, что найдешь. Ты же Наладчик Джек. Все способен уладить.

— Рад слышать подобное мнение.

Но выйти из подполья, сохранив полную свободу... задача другого порядка.

Постарайся помочь, Эйб, мысленно взмолился он, иначе я полезу на стену.

Не хотелось возиться с парковкой в аэропорту, поэтому Джек вызвал такси до аэропорта Ла-Гуардиа. Поскольку Джиа жила в тени эстакады на Пятьдесят девятой улице, ее забросили по пути, совершив минимальный крюк.

— Будь осторожен, — шепнула она после долгого прощального поцелуя. — Возвращайся ко мне и не вляпайся там в неприятности.

— Я еду навестить отца, который лежит в коме. Какие могут быть неприятности?

 

8

Джек подошел к стойке компании «Омнишаттл эруэйз» за час до следующего рейса.

Прежде чем высадить Джиа, попросил таксиста завернуть к Эйбу, где оставил свой ящик с просьбой завтра доставить на адрес отца. Эйб пользовался услугами небольшой дорогой эксклюзивной посылочной компании, которая не задавала вопросов. Поездка в такси прошла без приключений, только было очень непривычно передвигаться по городу без оружия на пояснице или на щиколотке. Он не осмелился проносить пистолет в самолет, так как багаж теперь даже после досмотра просвечивали рентгеновскими лучами.

Билет был куплен без сучка без задоринки: женщина с кофейной кожей и неопределимым акцентом взяла карточку «Виза» на имя Тайлески, водительские права на имя Тайлески, застучала по клавиатуре — перебрав жуткое количество клавишей, — вернула с билетом и посадочным талоном. Джек выбрал «Омнишаттл», не желая иметь дело с билетом туда и обратно. Эта авиакомпания продавала билеты в один конец, не учитывая интересы летающих отдыхать в выходные и прочую чепуху: хочешь ехать — покупай билет, хочешь вернуться — покупай другой.

Симпатичная компания.

Места у прохода уже разобрали, удалось получить только кресло в первом ряду, где можно вытянуть ноги.

Оставалось какое-то время, поэтому он взял стакан кофе с тенденциозным названием «мокко-ява-кака-куку», что-то в этом роде, довольно хорошим на вкус. Купил пачку жвачки, собрался с духом и направился к металлодетекторам с поджидавшими охранниками, проводившими личный досмотр.

Постарался пристроиться в хвост самой длинной очереди, знакомясь с процедурой досмотра. Тех, на кого детектор сработал, гораздо чаще отводили в сторонку для тщательного обыска, чем тех, кто прошел без сигнала тревоги. Хорошо бы попасть в последнюю категорию.

Теперь ясно, как террорист себя чувствует. Стоит в очереди, обливается потом, молится, чтобы никто не раскрыл фальшивую личность. Но я зла никому не желаю. Хочу только доехать до Флориды.

Когда подошла его очередь, Джек поставил сумку на конвейер, глядя, как ее глотает пасть телерентгенологической установки. Потом пришла пора пройти через детектор. Он выложил часы, мелочь, ключи в чашечку, которую передвинули дальше по стойке, шагнул в раму...

Сердце екнуло, бешено заколотилось при громком гудке. Ох, проклятье!

— Сэр, вы все вытащили из карманов? — спросила грудастая блондинка в белой блузе с погонами, золоченым значком и именной табличкой, на которой значилось «Делорес», вооруженная ручным металлоискателем. За ней шагах в десяти стояли два охранника с висевшими на плечах карабинами.

— По-моему, да. Разрешите проверить. — Похлопал спереди и сзади по брючным карманам — пусто, кроме бумажника. Джек вытащил бумажник. — Может, здесь что-нибудь?

Она поднесла металлоискатель. Тихо.

— Нет, сэр. Встаньте сюда, пожалуйста.

— Зачем?

— Я должна вас обыскать.

— А в чем дело?

— Может быть, в пряжке на брючном ремне, ювелирном украшении. Встаньте сюда спиной к столу. Хорошо. Раздвиньте ноги, поднимите руки в стороны.

Джек принял позу. Во рту пересохло, зато ладони вспотели. Женщина провела металлоискателем вверх и вниз по ногам изнутри и снаружи, вокруг талии, поймав сигнал от пряжки на брючном ремне — проблема не в этом, — и перешла к рукам. Сперва правая, изнутри и снаружи — о'кей; потом левая... Снаружи — порядок, а у подмышки металлоискатель громко загудел.

Ох, черт, дьявол, господи боже. Эйб обещал, клялся, что нож пройдет через детектор! Что за чертовщина?

Не поворачивая головы, Джек краешком правого глаза покосился на охранников. У них был скучный вид, на него они явно не обращали внимания. Слева кучка безоружных служащих деловито осматривала и обыскивала других пассажиров. Мимо можно прорваться, выскочить назад в терминал, а оттуда куда? Понятно, шансы спастись нулевые, хотя он, черт возьми, не намерен тут просто стоять, протягивая руки к наручникам. Захотят взять — сперва пусть поймают.

— Сэр!

— А... что? — На лбу выступил пот. Заметно?

— Я спрашиваю, что у вас в нагрудном кармане?

— В нагрудном...

Джек сунул руку в карман, вытащил пачку «Дентин Айс». Жвачка в блестящей упаковке... завернутая в фольгу...

Женщина подняла металлоискатель, ответивший писком, взяла пачку, вскрыла, убедилась, что там одна жевательная резинка, бросила на стол. Проверка завершилась без дальнейших сигналов тревоги.

Будущее, съежившееся в игольное ушко, вновь широко распахнулось. Пьяный от счастья, словно помилованный приговоренный к смерти, Джек забрал свои часы, ключи, цепочку, бросив проклятую жвачку, которая чуть не довела его до инфаркта. Пусть Делорес жует.

Забросив на плечо спортивную сумку, испытал искушение предложить Делорес и ее обыскать. Обыскивайте что хотите! Взбешенная инспекторша вновь потерпит поражение!

Однако ничего не сказал, ограничившись дружелюбным кивком, и направился к своему выходу. Еще есть время быстренько звякнуть Джиа.

— Порядок, — сообщил он, услыхав ее голос. — Буду на борту через пару минут.

— Слава богу! Теперь не придется запекать в пирог напильник.

— Ну, еще назад придется лететь.

— Не будем пока думать об этом. Позвони, когда отца увидишь, расскажи, как он там.

— Обязательно. Люблю тебя.

— Я тебя тоже, Джек. Очень. Только будь осторожен. Не разговаривай с незнакомыми, не садись в чужие машины, не бери конфет у...

— Пора бежать.

Джек пробрался к креслу у окна в левом переднем ряду с идеальным соседом, заснувшим до взлета и проснувшимся лишь на бетонной посадочной полосе аэропорта Майами. Никакой болтовни плюс положенный спутнику пакетик арахиса.

Единственным непорядком в полете было небольшое отклонение к западу от обычного курса из-за тропического шторма «Элвис». Услыхав как-то вечером по телевизору о шторме по имени «Элвис», Джек разинул рот так глупо, что перещеголял самого Лу Костелло.

Не ожидалось, что «Элвис» удостоится статуса урагана, но вот он несется по побережью близ Джэксонвилла, врывается, переворачивает все вверх дном вроде своего тезки в пятидесятых. Хотя самолет свернул к западу, уклоняясь от бури, видно было, как ветер мчится к востоку. Джек смотрел с высоты на рваные облака, которые тут и там драматически разлетались в пушистые белые клочья. «Элвис» стремится на сцену.

 

9

— Семели, смотри, чтоб она меня не укусила! — крикнул Корли.

Семели сняла с глаз раковины, взглянула на него.

Стоя по грудь в воде лагуны, Корли смотрел на нее снизу вверх здоровым открывавшимся глазом, который вращался в глазнице под выпуклым лбом. Обычно на том месте вода ему по горло. А при такой засухе...

С глазами у Корли действительно плохо, поэтому ему хорошо подают. Его везут в город, усаживают на тротуаре в тени, кладут перед ним потрепанную старую шляпу и ждут. Шляпа пустует недолго.

Люди только взглянут в лицо и начисто выгребают мелочь из карманов, время от времени даже бумажки бросают.

По вторникам дела идут плохо — не так плохо, как по понедельникам, однако все же плохо. Поэтому понедельники и вторники предназначены для рыбалки.

— Скажи, чтоб не кусала! — ныл Корли.

— Заткнись, держи сеть, — приказал ему Люк. Из спущенной на воду малой лодки с надстройкой под названием «Плавучий Конь» Семели с улыбкой смотрела на двух членов клана. Они стояли в воде с четырехфутовыми шестами в руках, между которыми тянулась нейлоновая сеть с ячейками в полдюйма. С берега над водой склонялись покосившиеся стволы кривых корявых деревьев.

Люк, сводный брат Корли, тоже особенный. Не так явно, как Корли, не так, чтоб собирать хорошую милостыню, поэтому он главным образом доставляет попрошаек на место. Впрочем, по-своему совершенно особенный. Пожалуй, даже слишком. Он пробовал попрошайничать без рубашки, демонстрируя плавнички вдоль спины, покрытой крупной чешуей, но потерпел неудачу. Не получил даже дайма. Копы собрались арестовать его за нарушение общественного порядка, да он удрал, и они его не поймали.

Семели рада, что она не урод вроде Корли, Люка и других членов клана. Хотя сама особенная. У нее вещий глаз, что принесло ей немало страданий, но она не способна свободно менять ход вещей. У нее иная особенность. Своя. Внутренняя.

— Ты же не в первый раз рыбачишь, — напомнила она Корли.

— Знаю, только терпеть не могу. Даже если бы миллион раз рыбачил. Если она захочет, в один миг ногу откусит.

— Не одну ногу, Корли, — ухмыльнулся Люк, — обе сразу, то есть если захочет.

— А если мне наскучит твое нытье, я ей велю это сделать, — добавила Семели.

— Ничего смешного! — воскликнул Корли, приплясывая на месте, как мальчишка, которому приспичило пописать.

— Стой спокойно! — рявкнул Люк. — Мы рыбу ловим, а ты ее распугиваешь! Скажи спасибо, что ее не Дьявол пасет.

У Корли затряслись руки.

— Если бы Дьявол, я в воде не стоял бы! Меня даже на берегу бы не было!

Семели заметила темное пятно, мелькнувшее по направлению к ним под водой на глубине пары футов, подняв рябь на воде.

Шла Дора, гоня перед собой рыбу.

— Готовьтесь, — предупредила она. — Идет.

Корли испустил тихий тонкий испуганный стон, но остался на месте, держа свой конец сети.

Пятно неуклонно приближалось к Люку и Корли, потом сеть вдруг наполнилась, плещущая рыба оживила, вспенила воду. Мужчины свели шесты вместе, вытащили сеть из воды. В ней билось десятка два добрых молли, даже пара окуней.

— Будет на ужин свежая рыба! — воскликнул Люк.

— Она меня задела! — Корли вертел головой из стороны в сторону. Если бы шея позволила, совершал бы полные обороты. — Хотела укусить!

— Просто плавником зацепила, — возразил Люк.

— Все равно! Тащи сеть на берег!

— Не забудьте немножко оставить, — сказала Семели, — или Дора сильно обидится.

— Конечно, конечно! — заторопился Корли, сунул в сеть руку, вытащил трепыхавшуюся шестидюймовую молли. — Хватит?

— Парочки хватит.

Он выбросил в лодку одну и другую, направился к берегу.

Семели подняла за скользкий хвост выброшенную, разевавшую рот рыбу, поднесла к воде, пропела:

— Дора... милая! Где ты, детка?

Дора, видно, ждала на дне, ибо мигом вынырнула на поверхность. Сначала появился выпуклый черепаший панцирь, изборожденный поросшими водорослями складками, точно горный хребет, протянувшись из конца в конец на добрых три четверти фута. Потом из-под воды выскочили две головы, четыре глаза-бусинки уставились на Семели, обе зубастые пасти распахнуты в ожидании. На обоих языках виднелись червеобразные отростки, которыми Дора приманивала рыбу, сидя днем на дне, дожидаясь обеда. Наконец, воду рассек длинный хвост, плывший за ней на манер длинной мокасиновой змеи.

Ученые наверняка все отдали бы, чтобы взглянуть на Дору, самую крупную, дьявольскую, фантастическую грифовую черепаху на свете, но она принадлежит Семели, никто никогда к ней и близко не подойдет.

Она бросила рыбу левой голове. Могучие острые челюсти щелкнули посередине, откусив хвост и голову, которые над водой поймала правая голова. Пара конвульсивных глотков — пасти снова открылись.

Семели скормила правой вторую рыбу с тем же результатом, вытянула над водой руки. Головы охотно подставились.

— Хорошая девочка, — заворковала она, поглаживая макушки. Дора от удовольствия била длинным хвостом. — Спасибо за помощь. Теперь лучше беги, пока землечерпальщиков нет.

Чудовищная черепаха бросила на нее последний взгляд и исчезла.

Выпрямляясь, Семели мельком увидела собственное отражение во вспененной воде и еще раз вгляделась. Не слишком любила смотреться в зеркало, но время от времени рассматривала себя, гадая, что было бы, если бы на голове росли нормальные волосы — черные, темные, рыжие, светлые, все равно — длинные, в отличие от данных с рождения.

В воде отражалось лицо женщины лет двадцати пяти, на которое никто второй раз не оглянется, но и не назовет некрасивым. Если кто и оглянется, то на волосы, на спутанную серебристо-белую гриву, облаком летевшую следом, — косматым, растрепанным ветром грозовым облаком, неподвластным никаким расческам. Вообще никаким, насколько известно. В детстве она долго пыталась с ними справиться.

Волосы были вечным проклятием. Семели не помнила, здесь ли, в лагуне, она родилась; не помнила, когда мама уехала из лагуны и увезла ее в Таллахасси. Помнится только тамошняя начальная школа.

Первые воспоминания — дети тычут пальцами на волосы, дразнят ее «старухой». Во что бы они ни играли, никто не принимал в компанию Старуху Семели, поэтому в школьные и дальнейшие годы она в основном оставалась одна. В основном. Отверженность уже плохо, но другие девчонки на этом не останавливались. Нет, толпами гонялись за ней, срывали шляпу, под которой она прятала волосы, цеплялись, дергали ради забавы. Она без конца плакала у мамы на плече, прибегая из школы. Дома — только дома — чувствовала себя в безопасности, мама была единственным другом.

Семели ненавидела свои волосы. Иначе ее не дразнили бы, а играли, дружили бы с ней — ей больше всего на свете нужен был хоть какой-нибудь друг. Разве это слишком большое желание? Если б не волосы, она была бы своей. Маленькой Семели очень этого хотелось.

Шляпы не помогали, в семь лет она решила наголо остричься. Взяла мамины портновские ножницы и защелкала. Теперь вспоминает с улыбкой, а тогда было совсем не до смеха. Увидев ее, мама вскрикнула. Единственная подруга пришла в ужас, выхватила ножницы, попыталась поправить дело, не добившись большого успеха.

Дети в школе лишь сильней насмехались.

Теперь, впрочем, не насмехаются, с мрачным удовлетворением заключила Семели, продевая в просверленные в раковинах отверстия тонкий кожаный шнурок, висевший на шее. Некоторые, по крайней мере. Кое-кто никогда уже не засмеется.

Дора оставила за собой рябь и круги на воде. Рисунок почему-то напомнил вчерашний сон о чьем-то пришествии издалека. Глядевшую в воду Семели осенило прозрение. Она вдруг поняла:

— Он здесь.

 

10

Международный аэропорт Майами оказался более многолюдным и суетливым, чем Ла-Гуардиа. Джек пробирался к транспортной стоянке сквозь орды прибывающих и убывающих пассажиров. Сел в кольцевой автобус до пункта проката автомобилей. Чтобы помочь фирме выбраться со второго места, предпочел «Эвис». Выбрал самую неприметную с виду машину — бежевый «бьюик-сенчури».

В больнице советовали ехать по главной флоридской магистрали, но он вместо этого двинулся по 1-му Федеральному шоссе. Дольше будет. Парень в красном пиджаке в конторе фирмы «Эвис» снабдил его картой, указав по ней путь, в который он и пустился.

Кругом лежала Южная Флорида, плоская, словно крышка стола, под безжалостным солнцем, сиявшим в усеянном облачками небе сквозь влажную дымку, нависшую над землей. Кто-то где-то назвал Флориду огромной песчаной дюной, рудиментарным органом, прицепленным к континенту. Очень даже похоже на то.

Ожидалась более живописная картина, но кроны пальм вдоль дороги вяло обвисли, увядшие у стволов, серо-коричневые на концах. Вокруг выжженная трава и кусты. Видимо, из-за засухи, упомянутой Эйбом.

Джек добрался до дороги номер 1, также известной по песне как Дикси-хайвей, попав в небольшую пробку по направлению к югу. Водители, озиравшиеся на аварию на встречной северной полосе, несколько притормозили его. Глядя на полицейские проблесковые маячки, мигалки «скорой помощи», он с внезапной горечью подумал, что все точно так же вытягивали шеи при несчастном случае с отцом.

Минуя место происшествия, машины снова набирали скорость.

Какое-то время Джек с опаской ожидал, что вдоль 1-го Федерального шоссе замелькают типичные американские городки, достаточно теплые для пальм, с выстроившимися в парадные шеренги «Денни», «Венди», «Макдональдсами», «Блокбастерами», «Шевронами», «Тексако». Очередное свидетельство огорчительной унификации Америки, боязни непривычного, неприятия уникальности.

Потом на глаза начали попадаться бильярдные, колбасные, испанские вывески. Кубинское и мексиканское влияние. «Рыбное» заведение. Ну ладно, не типичный американский город. Город с собственным привкусом.

Окраска построек била в глаза. Никакого серого стандартного гранита. Палитра густо насыщена пастельными цветами, особенно бирюзовыми и коралловыми. Здания смахивают на шербет — апельсиновый, клубничный, лаймовый, лимонный, дынный — с какими-то незнакомыми ароматами. Торговая галерея выкрашена в оттенки подгнившей лимонной кожицы.

Дальше к югу одна за другой шли конторы по продаже подержанных автомобилей всех экспортирующих машины стран вперемежку со всевозможными «автомобильными средствами связи», «глушителями Мидас», «шинами Гудир», десятками безымянных автомастерских. Видно, здешний народ помешан на автомобилях.

Он почувствовал голод, заметил кафе под названием «Синий краб», принадлежавшее некой Джоуни, свернул с дороги. В заведении, украшенном изделиями местных ремесел, с расписанными местными живописцами стенами, было почти пусто — в конце концов, не сезон. Трое других посетителей прилипли к телевизору, где погодный канал демонстрировал зеленые, желтые и оранжевые завитки — предположительно тропический шторм «Элвис», — интересуясь, когда, черт возьми, дождь пойдет.

С парой кондиционеров в заведении Джоуни было б комфортней, но они разогнали бы грубый земной аромат флоридской атмосферы. Джек расположился под потолочными вентиляторами, заказав у официантки местное пиво. Она принесла какой-то «Айбор Голд», оказавшийся дьявольски вкусным, поэтому он выпил еще с крабовым сандвичем, изготовленным, видимо, в лучшем мире. Дамочка вполне может открыться в Верхнем Истсайде и горя не знать.

Наевшись досыта, он вышел. «Элвис» наверняка тоннами льет воду на Джэксонвилл и остальной север Флориды, а здесь тучи хоть и усеяли небо, ни одна не похожа на дождевую. Прогноз сухой до костей. Хотя густо-влажный воздух липнет к коже вроде слюнявого поцелуя нелюбимой тетки.

В машине Джек покрутил ручку настройки приемника в поисках музыки — предпочтительно рока — и нашел только кантри, испанскую речь, сладкоголосых проповедников, кричащих об Иисусе.

Хотите верить в Иисуса — отлично. Хотите, чтобы я верил в Иисуса, — тоже хорошо. Хотите, чего вам угодно. Только кричать зачем?

Наконец, наткнулся на волну рока, услышал Лу Рида и быстренько переключился на автоматическую настройку, давно придя к заключению, что Лу Рид — блестящий исполнитель, всю жизнь изображавший из себя автора песен, не способного ни петь, ни сочинить мелодию.

Тюнер остановился на танцевальной музыке. Джек не танцевал, ритм звучал монотонно, поэтому отыскал какую-то женщину, исполнявшую «Летних ребят» в двойном ритме, и сдался, когда убогий орган попытался сопроводить сольную импровизацию Кутча Корчмара. Разве Дон Хенли заслуживает подобного обращения?

Дальше попалась какая-то «Гейтор-кантри» на волне 101,9. Немного кантри неплохо, лучше всего Хэнк Уильямс — предпочтительно старший, — Бак Оуэнс, Мэл Тиллис, мрачные баллады типа «кроме блохастого пса, никто меня не любит, будьте добры, передайте-ка сюда бутылочку виски». Он минут на пятнадцать задержался на этой волне. Три песни, три певца, все звучат одинаково. Неужели такова ужасная правда насчет современной музыки кантри? Она уже погублена? Единственный главный солист выступает под бесчисленным множеством разных имен? Точно не скажешь, но мелодию трех песен определенно выводит один и тот же парень.

Ладно. Покончено с радио.

Джек увидел указатель на Новейшн, свернул с 1-го шоссе направо на дорогу к западу, прямую, как линия меридиана. Будто кто-то дал кому-то компас, каток, полную бочку асфальта и сказал: «На запад, молодой человек! На запад!» Вполне разумно. Ни гор, ни долин. Единственные подъемы, попавшиеся на дороге из аэропорта, остались позади.

Он смотрел на хилые пальмы, сосны по обочинам. Мальчишкой работал с садовником-декоратором, хорошо знал северную зелень, но эти деревья даже здоровые были в загадкой. Мертвые серые кроны лежат на верхушках, как раздавленный и выброшенный с дороги зверек, унесенный ветром.

Вдоль дороги стоят исключительно маленькие приземистые ранчо с чрезмерно большими дворами и навесами для машин вместо гаражей, прижимаясь к земле, как бы от чего-то прячась. Время от времени, вопреки общему правилу, вырастал магазин в полтора этажа. Излюбленный цвет — тошнотворно-зеленый тон окислившейся меди; на крышах тут и там торчат тарелки спутниковых антенн размерами с пиццу. Джек ожидал увидеть множество крыш из красной черепицы, но они были редкостью. В основном стандартный асбестовый шифер, чаще всего старый. Как ни странно, во дворах перед самыми убогими домами росли самые величественные пальмы.

Несмотря на слабое знакомство с тропической и субтропической растительностью, баньян он узнал сразу по торчащим в воздухе корням. По дороге в Новейшн их полным-полно. На некоторых участках стоят с двух сторон, переплетая ветви, превращая ухабистую дорогу в волшебный зеленый лиственный туннель.

Узнал пару кокосовых пальм по висевшим в кронах желтоватым орехам. Растения, которые в Нью-Йорке живут только в горшках, в комнатах, тщательно поливаемые и удобряемые, расползаются здесь повсюду, как сорняки.

Вот и высокая белая водонапорная башня, увенчанная названием города, а по форме похожая на ручную гранату, которые немцы во время Первой мировой войны кидали в союзников. У подножия пыльное футбольное поле, вокруг него средняя школа, начальная школа и колледж.

Магазин кормов. Для кого? Ни единой домашней скотины не видно.

Джек вдруг сразу очутился в городке Новейшн, быстро отыскал центр всего из четырех кварталов. В больнице объяснили, как отсюда ехать. Дважды свернув направо с Мейн-стрит, он подъехал к терпимо старому трехэтажному кирпичному зданию цвета канталупы. Судя по вывеске на фасаде, это и есть цель назначения.

"ГОРОДСКАЯ БОЛЬНИЦА НОВЕЙШН

Служба здравоохранения округа Дейд"

Джек поставил машину в углу стоянки для посетителей рядом с жалкими кактусами и направился в душной поздней дневной жаре к парадному входу. Разбитый артритом старик в справочном окошке назвал номер отцовской палаты на третьем этаже.

Через несколько минут он стоял перед дверью под номером 375. Дверь была открыта. Виднелось изножье кровати, торчавшие под покрывалом ступни пациента. Остальное скрывалось за ширмой. Ничего не слышно, в палате никого, кроме больного.

Больной... Отец... Папа.

Джек нерешительно занес ногу через порог и отдернул.

Чего я боюсь?

Известно чего. Он все время с самого начала оттягивал не только приезд, но и мысли об этом моменте. Не хотелось увидеть отца, единственного оставшегося в живых родителя, неподвижным трупом. Конечно, он жив, но только в физическом телесном смысле. Личность внутри тела с острым, хоть и занудным умом представителя среднего класса, любителя джина, сладких леденцов, дурных каламбуров, безобразных гавайских рубашек недоступна, отгорожена стенами, скрыта, может быть, навсегда. Чего никак не хочется видеть.

Черт возьми, это уж слишком с моей стороны, решил Джек, шагнул в палату и подошел к койке. Потом вытаращил глаза.

Господи Иисусе, что это с ним? Ссохся?

Присутствовавшие в изобилии синяки ожидались: голова забинтована, на лбу лиловая шишка с гусиное яйцо, оба глаза подбиты. Но отец на больничной кровати кажется неправдоподобно маленьким. Он никогда не был крупным мужчиной, даже в среднем возрасте оставался худощавым и стройным, а сейчас выглядит совсем плоским и хрупким вроде миниатюры, двухмерной карикатуры, засунутой в конверт постели.

Кроме подвешенного над кроватью аппарата для внутривенных вливаний с воткнутой в тело иглой, под матрасом висит другой сосуд для мочи. На мониторе вдоль светящейся линии тянутся ровные пики сердечного ритма.

Может быть, это не он. Джек искал знакомые черты. Рта почти не видно под зеленой кислородной маской из прозрачного пластика. Такой загорелой кожи он даже не помнил, но узнал возрастные пигментные пятна на лбу, отступившую линию седых волос. Голубые глаза спрятаны за закрытыми веками, нет очков в стальной оправе, которые снимались лишь на ночь, в душе или менялись на солнцезащитные.

Тем не менее да, это он.

Невыносимо тяжело стоять в полной беспомощности и смотреть на отца...

Они очень редко виделись за последние пятнадцать лет, причем всегда по папиной инициативе. В одном из первых детских воспоминаний пятилетний Джек в бейсбольной перчатке размерами вполовину меньше его самого ловит мяч, которым они по кругу перебрасываются с отцом, сестрой Кейт, братом Томом. Папа с Кейт ему постоянно подыгрывали, Томми всегда заставлял промахнуться.

В твердой взрослой памяти хранится худощавый спокойный мужчина, редко повышавший голос — но когда повышал, его слушали; редко поднимавший руку — но когда поднимал, единственный быстрый шлепок по заднице давал понять ошибку. Он работал бухгалтером в фирме «Артур Андерсон», потом — за десятки лет до финансового скандала — перешел в «Прайс уотерхаус», где служил до выхода на пенсию.

Никогда не выставлялся, не лез в общество, никогда не имел роскошного автомобиля — предпочитал «шевроле», — никогда не покидал дом на западе Джерси, который они с мамой купили в середине пятидесятых. Типичный представитель среднего класса с доходами среднего класса, с моралью среднего класса. Он не менял ход истории, кончины его не заметит и не оплачет никто, кроме живущих членов семьи и неуклонно сужающегося круга старых друзей. И все-таки папа из тех людей, которых, по словам Джоэла Маккри в «Броске в горы», всегда можно спокойно впустить к себе в дом.

Джек подошел к койке слева, с другой стороны от капельницы, подтащил стул, сел, взял отца за руку, слушая ровное медленное дыхание. Надо сказать что-нибудь, только что — неизвестно. Говорят, люди в коме слышат, что происходит вокруг. Не особенно верится, но не вредно попробовать.

— Эй, пап... Это я, Джек. Если ты меня слышишь, сожми руку или пальцем пошевели...

Отец вдруг вымолвил что-то похожее на «блуд». Джек опешил:

— Папа, что ты сказал? Что?

Краешком глаза заметил, как что-то мелькнуло, оглянулся на плотную молодую женщину в белом, которая вошла в палату с пюпитром-дощечкой в руках. Приземистая фигура, кожа цвета кофе с молоком, короткие темные волосы, на шее стетоскоп.

— Вы родственник? — спросила она.

— Сын. Вы сестра?

Женщина коротко — слишком коротко — улыбнулась:

— Нет, я его лечащий врач. Доктор Хуэрта, — протянула она руку. — Была дежурным невропатологом прошлой ночью, когда вашего отца доставила «скорая».

Он пожал ей руку, представился:

— Джек. Зовите меня просто Джек, — и кивнул на отца. — Он только что заговорил!

— Правда? И что сказал?

— По-моему, похоже на «блуд».

— Понимаете, что это значит?

— Нет.

Может, услышал мой голос и хотел сказать блудный сын.

— Бессмысленная речь... обычна в его состоянии.

Джек несколько секунд разглядывал доктора Хуэрту. Как она в свои годы успела закончить медицинский институт, тем более стать специалистом?

— А в каком он состоянии? Как его дела?

— Не так хорошо, как хотелось бы. Кома — семь баллов.

— Из десяти?

— Нет, — покачала она головой. — Мы здесь пользуемся индексом Глазго. Хуже всего три балла — глубокая кома. Оптимально — пятнадцать. Оцениваем по глазным, речевым, двигательным импульсам. Глазной балл у вашего отца единица — они постоянно закрыты; речевой — два, то есть он время от времени произносит какие-то звуки, как вы только что слышали.

— Получается всего три, — подсчитал Джек.

Звучит довольно погано.

— Моторные реакции оцениваются в четыре балла. Он реагирует на болевые стимулы.

— На какие болевые стимулы? Не хотелось бы найти на подошвах следы от горящих окурков!

Доктор Хуэрта вытаращила глаза:

— Боже сохрани! Неужели вы думаете...

— Простите, простите. — Успокойтесь, леди, ради всего святого. — Шучу.

— Я надеюсь, — сказала она с негодующим взглядом. — Для проверки моторных рефлексов мы пользуемся специальной иглой. Четыре балла плюс три дают семь. Не совсем хорошо, но могло быть и хуже. — Она бросила взгляд на планшет. — Рефлексы не нарушены, жизненные показатели и анализы хорошие. Ультразвуковое исследование мозга не показывает ни инсульта, ни внутреннего кровотечения, в ПП крови нет.

— Что такое ПП?

— Позвоночная пункция. Спинно-мозговая жидкость.

— Хорошо, что нет крови?

Доктор Хуэрта кивнула:

— Нет признаков внутричерепного кровотечения. Впрочем, сердце на пределе.

— Да? — встрепенулся Джек. — Сердце? У него всегда было хорошее сердце.

— Прошлой ночью началась фибрилляция — хаотичное нерегулярное сердцебиение, — нынче утром повторилась. Я вызвала кардиолога для консультации, доктор Рестон его осмотрел. В обоих случаях у вашего отца спонтанно восстановился нормальный ритм, но все это указывает на определенную степень сердечной недостаточности.

— Опасна эта самая фибрилляция?

— Основная опасность в том, что в левом желудочке может образоваться тромб, попасть в мозг и вызвать инсульт.

— Замечательно, — вздохнул Джек. — Как будто комы мало.

— Доктор Рестон для профилактики прописал разжижающие кровь препараты. Расскажите, пожалуйста, чем он болел. Я работаю в потемках, ничего о нем не зная, кроме адреса и даты рождения из водительских прав. Лечился ли он от каких-нибудь заболеваний, включая сердечные? Какие принимал лекарства?

— Кажется, как-то упоминал, что ежедневно пьет аспирин, а больше...

— Проходил здесь обследование у какого-нибудь врача?

Джек смутился, ничего не зная о жизни отца ни здесь, ни до переезда из Джерси. Знал, где он поселился, но никогда у него не бывал. По правде сказать, пребывал в полном неведении, особенно о здоровье.

И вот теперь явился без приглашения.

Как бы это сказать...

— Он не часто рассказывал о собственном здоровье.

— Редкий случай, — улыбнулась доктор Хуэрта. — Люди в его возрасте только об этом и говорят.

— Он поправится?

— К сожалению, не могу сказать. Если сердечный ритм стабилизируется, думаю, выкарабкается без особых необратимых потерь. О наезде не вспомнит, однако...

— О наезде? — переспросил Джек. — Как это случилось?

— Не имею понятия, — пожала она плечами. — Знаю только, что его доставили в бессознательном состоянии с травмой головы. Спросите в полиции.

В полиции... замечательно. С полицией поговорим в последнюю очередь.

Она полезла в карман.

— Я еще зайду к нему утром. Если что-нибудь вспомните о состоянии его здоровья, сообщите. — И вручила ему карточку.

Он сунул ее в карман.

 

11

После ухода докторши Джек опять повернулся к отцу, шагнул к койке...

— Значит, ты один из сыновей Томаса.

Он вздрогнул, слыша булькнувший голос, будто кто-то полоскал горло керосином, испугался, не слыша, чтоб кто-то вошел, после того, как сам входил в пустую палату.

— Кто здесь?..

— Я, милый.

Голос шел из-за занавески. Он дотянулся, отдернул. В кресле в темном углу сидела худая плоскогрудая старуха. Черные волосы зачесаны назад в тугой пучок, темная кожа кажется еще темнее в канареечно-желтой блузе без рукавов и ярких розовых бермудских шортах, но расу в тени распознать невозможно. На полу рядом стояла большая соломенная хозяйственная сумка.

— Когда вы пришли?

— Все время здесь была, — протяжно и звучно сказала она. Такой акцент встречается на Лонг-Айленде, от Линн-Сэмюэлс до энного градуса, а вот голос... настоящая выхлопная труба грузовика. Сколько пачек сигарет для этого надо выкуривать?

— С момента моего прихода?

Старуха кивнула.

Джек огорчился: как правило, он не допускал подобной беспечности. Поклялся бы, что палата пустая.

— Вы знакомы с отцом?

— Мы с Томасом соседи. Одновременно приехали и подружились. Он обо мне никогда не рассказывал?

— Мы... э-э-э... не часто беседовали.

— А он постоянно о тебе рассказывал.

— Вы, наверно, приняли меня за Тома.

Она тряхнула головой и затараторила со скоростью парового молота:

— Том-младший будет постарше, Джек. Он про тебя рассказывал. Черт возьми, иногда нельзя было заткнуть ему рот. — Она встала, шагнула вперед, протянула искривленную артритом руку и представилась: — Аня.

Джек ответил рукопожатием, видя теперь, что женщина белая, точней, кавказской расы, ибо цвет кожи можно назвать любым, кроме белого. Глубоко загоревшая кожа, задубеневшая от многолетних солнечных ванн. Руки-ноги костлявые, волосы угольно-черные с седыми корнями.

Из-за ее спины донесся слабый писк. Джек, приглядевшись, увидел голову крошечной собачонки с большими темными глазами, высунувшуюся из соломенной сумки.

— Это Ирвинг, — объяснила она. — Поздоровайся.

Чихуахуа снова пискнул.

Джек выпустил ее руку.

— Привет, Ирвинг. Не знал, что собак пускают в больницы.

— Не пускают. Но Ирвинг хороший пес. Умеет себя вести. А раз никто не знает, то никто и не возражает. А если узнают, пускай идут в задницу.

Джек рассмеялся от неожиданности. Женщина абсолютно не в отцовском вкусе — полная противоположность матери, — но она ему нравится.

В чем он ей и признался.

Она улыбнулась, не сводя с него ярких темных глаз, демонстрируя слишком белые зубы, явно вставные.

— Ну, возможно, и ты мне понравишься, если я тебя успею узнать. — Аня оглянулась на койку. — Люблю твоего отца. Почти весь день с ним сидела.

Джек был тронут.

— Вы очень добры.

— Для этого и существуют друзья, малыш. Не часто тебя благословляют таким соседом, как твой отец.

Благословляют? Надо бы выяснить, что тут кроется.

— Значит... — прокашлялся он, — папа обо мне рассказывал?

Интересно, что отец говорил, но расспрашивать не хочется — непозволительно.

— Он рассказывал обо всех своих детях. Всех вас любит. Помню, как плакал, услышав о твоей сестре. Страшно пережить собственное дитя. Но о тебе говорил чаще, чем о других.

— Правда? — удивился Джек.

— Может быть, — улыбнулась она, — потому, что ты жутко ему досаждаешь.

«Досаждаешь»... еще одно слово, которое слышишь нечасто.

— Да... пожалуй, действительно. — И немало.

— Он, видно, не понимает, что ты собой представляешь. Хотел выяснить, но вы были далеко друг от друга.

— М-м-м...

Джек не знал, что сказать. Беседа принимала нежелательный оборот.

— Тем не менее он тебя любит, беспокоится о тебе... — Старуха глаз с него не сводила. — Грустно, правда? Отец не знает сына, сын не знает отца.

— Я своего отца знаю.

— Как тебе будет угодно, милый, — медленно покачала она головой, — но ты его не знаешь.

Джек открыл было рот — вряд ли женщина, меньше года знакомая с папой, лучше знает человека, рядом с которым он вырос, — но она махнула рукой, велев ему молчать:

— Поверь, малыш, ты многого не знаешь о своем отце. Раз приехал, постарайся получше узнать его. Не упускай возможности.

Джек взглянул на неподвижное тело под больничными простынями:

— По-моему, я все знаю.

Аня решительно махнула рукой на кровать:

— С Томасом все будет в полном порядке. Он слишком крепкий, чтоб его шишка на лбу доконала.

Не одна шишка на лбу, мысленно возразил Джек.

— У врачей, кажется, иное мнение.

— Что они понимают, — презрительно отмахнулась она. — Голова у них не тем занята. Слушай меня. С твоим отцом все будет в полном порядке.

С ним все будет в порядке, потому что вы так утверждаете, леди? Ну что ж, понадеемся.

Старуха взглянула на него:

— Где будешь ночевать?

— Не решил пока. Ехал мимо мотеля...

— Не мели чепухи. Остановишься в отцовском доме.

— Не знаю... едва ли.

— Не спорь. Он сам этого хочет. Не огорчай его.

— У меня ключей нет. Даже не знаю, где он живет.

— Я тебе покажу.

Аня подошла к койке, взяла отца за руку.

— Мы с Джеком пойдем пока, Томас. Отдыхай. Завтра вернемся. — Она оглянулась. — Пошли. Где твоя машина?

— На стоянке. А ваша?

— Я не вожу машину. Тебе, малыш, наверняка не понравилось бы ехать по одной дороге со мной. Отвезешь нас с Ирвингом домой.

 

12

Усевшись в машину, Аня сразу же посадила Ирвинга к себе на колени и закурила «Пэлл-мэлл» без фильтра.

— Ничего, что курю?

Поздно спрашивать, подумал Джек.

— Ничего, курите. — Он открыл все окна.

— Хочешь?

— Нет, спасибо. Пробовал несколько раз, не втянулся.

— Жалко, — посочувствовала Аня, выпустив дым в окно. — Если хочешь уговорить меня бросить, не трудись.

— Даже не подумаю. Дело ваше.

— Правильно, черт побери. Пять докторов велели бросать. А я всех их пережила.

— Ну, теперь точно не скажу ни слова.

Она улыбнулась, кивнула, указав на дорогу к западу от города.

Заходившее солнце пронзало темные очки, резало глаза по дороге на запад. Подобие цивилизации осталось позади. Почва становилась болотистой, выглядя, тем не менее, выжженной.

Проехали мимо свежевспаханного жирного коричневого поля. Интересно, что росло тут все лето? Кругом одни пальмы. Непривычно видеть на каждом акре пальмы одного роста.

Аня ткнула скрюченным пальцем в лодку с двумя подвесными моторами на чьем-то переднем дворе.

— "Продается. Обращаться к владельцу", — повторила она. — Надеюсь. К кому же еще? Кто просит покупателей обращаться к вору?

Сделав несколько поворотов, миновав заросли низких сосен, подъехали к железобетонному кварталу с сине-белой мозаичной надписью на передней стене:

"ЮЖНЫЕ ВРАТА

Наилучшее место для жизни на склоне лет"

Надпись обрамляли поникшие растения и пальмы на последнем издыхании.

— Приехали, — объявила Аня. — Родной милый дом.

— Вот это? Здесь живет папа?

— Я тоже. Сворачивай, а то проскочишь.

Джек послушно свернул на извилистую дорожку мимо грязной ямы с торчавшей железной трубой.

— Тут раньше был фонтан, — сообщила Аня. — Красивый.

Возможно, в зелени Южные Врата вообще были красивыми, но, видимо, засуха по ним ударила с особенной силой. Вся трава вдоль дороги выгорела до однообразного бежевого цвета. Держались еще только сосны, росшие здесь, наверно, еще до постройки квартала.

Подъехали к контрольному пункту с отдельными стоянками для посетителей и жильцов, перегороженными шлагбаумами в красно-белую полосу. Джек начал было поворачивать влево к посетительскому шлагбауму, у которого в будке с кондиционером сидел охранник.

— Нет. — Аня протянула пластиковую карточку. — Въезжай в другие ворота, махни перед детектором.

Детектор представлял собой металлический ящичек на кривом шесте. Джек махнул карточкой перед сенсорным устройством, полосатый шлагбаум поднялся.

— Как будто въезжаешь в какой-нибудь филиал ЦРУ, — буркнул он, — или пересекаешь границу.

— Добро пожаловать на Балканы для пенсионеров. А если серьезно, то в старости, когда мы слабее, чем смеем признаться, под такой охраной чувствуем себя увереннее, гася свет.

— Ну, как в песне поется, чего не случается ночью. Впрочем, не вижу, откуда тут взяться преступникам. Вокруг пустыня.

— Вот поэтому мы и решили поставить на въезде охрану и патрулировать территорию. — Она указала вперед. — До конца по этой дорожке.

Джек кивнул и последовал по асфальту мимо подобия поля для гольфа с коричневой редкой травой, твердой каменной почвой, что не останавливало заядлых игроков — с полдюжины тележек прыгали по кочкам.

— Разве нельзя поливать траву и деревья?

— При такой засухе запрещено. Во всей Южной Флориде поливка сейчас запрещается, даже из собственного источника.

Проехали мимо теннисных кортов пока еще с зеленой травой, мимо столов с досками для шаффлборда, вокруг которых толпилось немало народу.

— Тут у нас хозяйственные службы, — указала Аня на трехэтажное здание в коралловых цветах, — тут дом для престарелых.

— Ничего не пойму.

— Насчет засухи?

— Нет. Зачем папа сюда переехал.

— Ради тепла. В старости без конца мерзнешь. Но главным образом люди перебираются в такие места, как Врата, чтобы не обременять детей.

— Вы словно себя от них отделяете.

— Мне обременять некого, милый. Я здесь ради солнца. — Она вытянула руку, демонстрируя вафельно-тонкую кожу цвета сырой говядины. — Люблю, как видишь, сидеть под лучами. Когда была помоложе, голышом принимала солнечные ванны. И сейчас принимала бы, если б не знала, что Совет раскаркается.

Джек постарался не представлять себе этой картины.

— Не знаю, как папа мог кого-нибудь обременить.

— Наверно, не знаешь, малыш, а он знает. Поэтому живет здесь вместо какого-нибудь кондоминиума в каком-нибудь Вест-Палме.

— Что вы имеете в виду?

— Южные Врата — вместе с Северными и Восточными, если на то пошло, — это, собственно, поселки для престарелых, где мы проводим последние годы жизни. Сначала в собственных маленьких бунгало, потом переезжаем в квартиры, где за нами ухаживают, кормят, убирают, а когда уже совсем не можем о себе позаботиться, перебираемся в пансионат.

— Наверно, это стоит денег.

Аня выпустила из ноздрей клочок дыма.

— Скажу тебе, немалых. Покупаешь жилье, выплачиваешь залог, оплачиваешь ежемесячные услуги, но твое будущее обеспечено. Это важно.

— Настолько, чтобы похоронить себя здесь?

Она пожала плечами, закурила очередную сигарету — третью после отъезда из больницы.

— Я просто тебе пересказываю то, что слышу от соседей. Сама здесь потому, что обо мне некому позаботиться, никого не осталось. А другие боятся оказаться в памперсах на руках у сына или дочери.

— Не все дети считают это обузой.

— А родители? Кому хочется, чтоб его таким помнили? Тебе хочется?

— Нет, пожалуй. Действительно нет.

Не хочется даже вспоминать отца, распластанного под больничными простынями. Еще меньше хотелось бы помнить его пустоглазым слюнявым безумцем в пеленках. Воспоминания о достойной жизни испарились бы, словно деньги азартного игрока.

— Стареть плохо, да? — спросил Джек.

— Для одних да, но отнюдь не для всех. Тело начинает то тихо, то громко напоминать, что ты уже не прежняя девчонка, не прежний мальчишка, но можно приспособиться. Главным образом, вопрос приспособления. — Она указала направо. — Сюда поворачивай.

Джек свернул на Уайт-Ибис-Лейн, судя по указателю. В конце короткой дороги стояли два одинаковых домика. Стоянка на четыре машины в маленьком тупичке пустовала. Он остановился, вышел, Аня открыла дверцу, чихуахуа Ирвинг спрыгнул на землю, немедленно засеменил к ближайшей пальме, пустил на ствол крошечную желтую струйку.

— Дерево совсем засохло. Должно быть благодарно, — улыбнулся Джек.

Аня рассмеялась, медленно вылезая с пассажирского сиденья и распрямляясь.

— И правда. Оглядись вокруг, пока я схожу за ключом от отцовского дома.

Он удивленно вздернул брови.

— Папа дал вам ключ?

— Ничего подобного, детка. Мы обмениваемся ключами ради предосторожности. Знаешь, на всякий пожарный случай.

Джек не удержался, подмигнул.

— И больше ничего?

— Ты о чем это? Разве Томас связался бы с костлявой старой ведьмой, когда за ним все женщины бегают? Не говори глупостей.

Он взмахнул руками:

— Ух! Чуточку отмотайте обратно. За папой бегают женщины?

— Кружат, точно стервятники. Скажу тебе, Томас любую может заполучить — сколько душе угодно.

Джек расхохотался:

— Ушам своим не верю. Папа — дамский угодник!

— Не в том дело. Просто здесь на каждого вдовца четыре вдовы. Томас дееспособный мужчина со здравым умом и славным характером. И что еще важнее — умеет себя вести. Лакомая добыча, не веришь?

Он вдруг вспомнил Эйба.

— Кстати, о добыче, Аня. Если вдруг решите вернуться на север, у меня найдется для вас кавалер.

Она махнула на него сигаретой:

— Забудь. Я на балы уже не выезжаю.

Джек покачал головой:

— Мой папа — лакомая добыча. Ну и ну. — Он улыбнулся. — Если вы не из стервятников, о которых шла речь, расскажите, чем с ним занимаетесь.

— Это совсем тебя не касается, милый. Впрочем, скажу: в основном мы играем в маджонг.

Еще одно потрясающее открытие.

— Он играет в маджонг?

— Видишь? Я же говорила, что ты многого о нем не знаешь. Я его научила, он сделал большие успехи. — Аня постучала себя по виску. — Понимаешь, бухгалтерский склад ума.

— Мой папа — любитель маджонга! Кажется, мне надо выпить.

— Мне тоже. Заходи, как устроишься. Опрокинем по рюмке, преподам тебе первый урок маджонга.

— Ну, не знаю...

— Попробуй. Научишься, будет чем с отцом заняться.

Когда тыквы в аду померзнут, мысленно посулил Джек.

Аня указала направо:

— Вот дом твоего отца. Оглядись пока. Через минуту вернусь.

И направилась в сопровождении Ирвинга к дому слева... непонятного цвета. Если б дома красили в цвет бело-розового зенфандела, о чем Джек никогда в жизни не слышал, то это как раз он и есть. Папин более мужественный, небесно-голубой.

Он сообразил, что стоит перед задней верандой отцовского дома. Толкнул дверь с закрытыми жалюзи — заперта. Открыл бы за двадцать секунд, да не стоит труда, раз у Ани есть ключ.

Прошелся по плиточной дорожке между домами. Трава коричневая, мертвая, как повсюду в Южных Вратах, растительность вокруг гладко оштукатуренных стен жаждет воды, хотя не такая поникшая, как по дороге. Видимо, папа тайком по ночам поливает.

Впрочем, нет. Он так твердо следует предписаниям, что дал бы скорее деревьям погибнуть, чем нарушил закон.

В окна сквозь закрытые жалюзи не заглянешь. Джек отошел от окон, оглянулся на Анин дом, замер на месте.

Не дом, а тропический лес. Боковая стена почти вся заросла роскошными зелеными, красными, желтыми тропическими растениями всевозможных видов, не просто живыми, а буйно растущими. На углу грейпфрутовое дерево, густо усыпанное плодами, трава... пышная, плотная... зеленое море.

Одно дело — слегка тайком вспрыскивать, только Аня, похоже, глубоко плюет на любые запреты.

На газоне стоялискульптурные украшения: неизменные гномы, розовые фламинго, разнообразные колеса, среди них необычные с виду вещицы — вручную раскрашенные жестяные банки, тряпочки на тонких воткнутых в землю ветках.

На именной табличке на боковой стене значится фамилия Манди.

Джек направился к парадной двери отцовского дома. Дворики перед двумя бунгало сбегали к почти круглому пруду футов пятьдесят диаметром. Когда он подошел посмотреть, лягушки из осторожности с плеском запрыгали с берега в воду. На дальнем берегу черная птица подставляла солнцу распростертые остроугольные крылья, словно накапливая солнечную энергию. Пруд, полный, чистый, обрамлен здоровой травой, тростником. За ним к северу и к югу бесконечно тянулось поросшее травой болото, заканчиваясь у высоких кипарисов приблизительно в миле на западе — судя по солнцу, уходившему за верхушки деревьев.

Джек оглянулся на отцовский дом. На открытой передней веранде под крышей стоит круглый столик с парой стульев. Мебель белая. По столбикам пытается виться цветущая лоза. Пол на веранде вымощен голубыми плитками. Почти всю стену слева от двери занимает эркерное окно, закрытое вертикальными жалюзи. Он толкнул парадную дверь. Заперта, как и задняя.

— Вот ключи, — раздался голос Ани.

Он оглянулся, видя, как она в сопровождении Ирвинга шагает со своей зеленой лужайки на выгоревший отцовский газон с ключом в левой руке и с сигаретой в правой.

— Ваша фамилия Манди? — спросил Джек. — Толбот вам, случайно, не родственник?

— Писатель? Возможно.

— Я в детстве обожал «Ружья царя Хибера».

— Никогда не читала. Держи ключ.

Он широко развел руками:

— Похоже, местечко у вас первоклассное.

— Вид чудесный! Конечно, я одной из первых здесь поселилась, могла выбирать. Как старожилку, меня по мере необходимости приглашают на временную работу. Чаще всего конверты заклеивать, рассылать рекламные брошюры... Деньги ничтожные, не разживешься, но есть повод выйти из дому. Ну и получаю возможность немножечко дергать за ниточки. Помогла Томасу приобрести дом, выставленный на продажу.

— Правда? — Интересно, зачем хлопотать ради незнакомца, но вопрос не удалось сформулировать. — Наверно, он вам за это обязан.

— Он мне обязан гораздо больше, чем думает. — Аня указала на свои ручные часы с драгоценными камнями. — Не забудь, милый: через час у меня выпиваем.

— У меня неотложное дело, — отказался Джек.

— Не хочешь выпивать со старухой? Понятно.

— Что вы, дело вовсе не в том. Просто хочу пойти в полицию насчет несчастного случая с папой. Надо выяснить, как это было, не по его ли вине, и всякое такое.

— Зачем? — нахмурилась Аня.

— Хотелось бы знать.

— Завтра пойдешь.

Он тряхнул головой:

— Прямо сейчас пойду.

— Почему?

— Просто хочется.

Она пожала плечами, собралась уходить.

— Ну, как знаешь.

— Можно вопрос задать? — спросил Джек. — Даже два.

— Задавай, милый. Только не обязательно жди ответа.

— Хорошо. Во-первых, почему ваш пруд полный, а остальные пустые?

— Наш подпитывался через подземную протоку из Эверглейдс.

— Откуда?

Аня махнула рукой на поросшее травой болото и далекие кипарисы:

— Оттуда. Наши с Томасом дома выстроены практически на ближайшем допустимом законом расстоянии от Эверглейдс. Следующий вопрос? Не собираюсь тебя подгонять, малыш, но меня кличет охлажденная бутылка вина на кухонном столе.

— Извините. Просто интересно, почему у вас зеленая лужайка при такой засухе?

— Может быть, просто фокус. Скажем, у меня рука легкая.

— На полив?

Она нахмурилась, погрозив ему пальцем:

— Если и так, то что?

— Ничего, ничего. — Сдавшийся Джек поднял вверх руки. — Не хочу причинять неприятности лучшей папиной подруге.

Аня успокоилась, пыхнула сигаретой.

— Ну ладно. Конечно, все думают, будто я поливаю. В обратное никто не верит. Представляешь, явились два члена Совета, грозя меня выселить, если не прекращу поливать.

— И что вы им ответили?

— Если застанут со шлангом в руках, пусть защелкнут наручники. Если нет — поцелуют сморщенную задницу.

Ирвинг согласно тявкнул, Аня повернулась и зашагала прочь.

Моя бабушка, решил Джек, глядя вслед.

 

13

Он отпер переднюю дверь, вошел в темный прохладный дом. Жалюзи спущены, видимо ради прохлады и сокращения счетов за электричество. Папа никогда не скаредничает, но и терпеть не может зря тратить деньги.

Закрыв за собой дверь, Джек стоял в темноте, прислушиваясь, приноравливаясь к дому. Где-то слева спереди гудит холодильник. Он принюхался. Лук... остаточный запах жареного лука. Папа что-то готовил? Он всегда был, так сказать, шеф-поваром, больше по необходимости после маминой смерти, и питал пристрастие к луку, совал почти в каждое блюдо. Помнится, в детстве в воскресное утро нажарил целую кучу и вывалил на оладьи. Все было возмутились, но вышло очень вкусно.

Джек шагнул к эркерному окну, поднял жалюзи, впустив тускневший солнечный свет. В воздухе засверкали пылинки. Он открыл все окна и начал осматриваться.

Спереди располагалось просторное многофункциональное помещение — гостиная, столовая, — под углом примыкавшее к маленькой кухне. Вот что ему нужно. Он открыл холодильник, нашел упаковку из шести банок пива и еще три бутылки красного гаванского эля. Взглянул на этикетку: сварен на Ки-Уэст. Еще один местный продукт. Почему бы и нет? Сорвал крышку, глотнул. Чуть горче, не так хорош, как «Айбор Голд», но сойдет.

Заметил на полочке в дверце холодильника бутылку лаймового сока «Роуз». По наитию заглянул в морозильник, и точно: замороженная бутылка «Бомбейского сапфира». Похоже, папа по-прежнему пропускает глоточек-другой.

Бродя по передней комнате, узнавал кое-какие картины из родительского дома в Джерси. Подошел поближе к выставочной полке на южной стене. Первое место по теннису в мужской паре — ничего удивительного. А вот это что? Медаль за второе место в мужском турнире по бочче?

Мой папа — чемпион по бочче. Господи Иисусе!

Он позвонил Джиа, сообщил о состоянии отца. Она огорчилась, желая услышать более добрые вести. Джек поприветствовал Вики, обещал потом позвонить.

Положив трубку, зашел в одну из спален. Нечто среднее между кабинетом и комнатой для гостей: кровать, платяной шкаф, письменный стол с компьютером и принтером. В корытце принтера лежал листок с подтверждением покупок-продаж. Видно, папа до сих пор играет на бирже. Вступил на этот путь до всеобщего помешательства в девяностых, заработал достаточно, чтобы выйти на пенсию. И Джека однажды старался завлечь, утверждая, что при осторожности и понимании, за какие ниточки дергать, деньги можно получать каждый день, независимо от роста или падения акций.

Нет, папа, если ты не имеешь настоящего номера социального страхования.

Пошел в другую спальню, явно папину, заставленную и заваленную всякими вещами. Остановился в дверях, ошеломленный множеством снимков на стенах. Главным образом мама, Том, Кейт в разном возрасте, присоленные немногочисленными детскими фотографиями Джека. А вот все впятером во время первого и последнего семейного путешествия... Которое обернулось ужасной бедой.

Нахлынули воспоминания, особенно о Кейт, старшей сестре, которая в детстве присматривала за ним, сама еще подросток, а став взрослой, умерла у него на глазах.

Он быстро отвернулся, заглянул в шкаф. Вот они — жуткие папины гавайские рубашки. Вытащил, пригляделся: огромные золотые рыбки с выпученными глазами плавают в желчно-зеленой воде. Попытался себя в ней представить, ничего не вышло. Люди обращали бы внимание.

Возвращая рубашку на место, заметил на верхней полке серый металлический ящичек. Нерешительно протянул руку, взял, поддел язычок, шкатулка была заперта. Встряхнул — внутри зашуршали бумаги, что-то загромыхало.

Запертая шкатулка разожгла любопытство. Вещь чужая, отцовская, наверняка заперта по веской причине. Пусть стоит, где стояла, действительно, но...

Что отец, живя в доме один, считает необходимым держать под замком?

Джек заглянул в маленькую замочную скважину. Полная чепуха. Надо только...

Нет. Занимайся своими делами.

Он поставил шкатулку обратно на полку, вернулся в переднюю комнату. Сдержал дрожь. Пора навестить копов.

Нашел телефонный справочник, отыскал адрес местного участка. Собирался звонить, чтоб спросить, как доехать, но, возможно, удастся узнать все, что требуется, по телефону. Лишь бы не переступать порог полицейского участка.

Набрал номер, его принялись перебрасывать от одного к другому, пока не ответила любезная секретарша Анита Несбит, пообещав помочь, чем сможет.

— Наверно, мне понадобится копия протокола о несчастном случае для страховой компании, — сказал Джек. — Знаете, чтобы машину отремонтировали.

— Хорошо, вот она. Я отложу, а вы заберете.

— Никак нельзя по почте послать?

— Можно. Адрес у нас есть. Кстати, как ваш отец себя чувствует? Я слышала, он тяжело пострадал.

— До сих пор в коме. — Тут его вдруг осенило. — А еще кто-нибудь пострадал?

— Неизвестно, — сказала она. — Вторая машина после столкновения скрылась с места происшествия.

Джек тяжело сглотнул. От последних слов все внутри перевернулось в тревожном предчувствии.

— Скрылась после столкновения?

— Да. Ведется расследование.

— Сэкономьте марку и конверт, — решил он. — Я сам приеду за протоколом.

 

14

Стемнело, воздух охладился настолько, что вылетели москиты, когда Джек добрался до горчично-желтого здания с двухэтажным корпусом и одноэтажными крыльями, где располагался муниципалитет города Новейшн. Над центральным подъездом с высокими колоннами парила скелетообразная башня с курантами, чересчур современная по сравнению с остальным. Картину дополняла зеленая крыша, портик на фронтоне, навесы. Знак указывал, что полицейский участок находится сзади слева.

Набравшись духу, он вошел, спросил мисс Несбит. Дежурный сержант объяснил, как пройти в кабинет. Шагая по коридору мимо шмыгавших туда-сюда копов, чувствовал себя Малышом Херманом на съезде Ку-клукс-клана. Если кто-нибудь заглянет под капюшон...

Будем надеяться, не попросят предъявить документы в подтверждение родства. Фамилия отца отнюдь не Тайлески.

Мисс Несбит оказалась милой пухленькой маленькой женщиной с лоснившейся черной кожей, короткими кудрявыми волосами, плотно облегавшими голову, и лучистой улыбкой.

— Вот протокол, — протянула она лист бумаги.

Джек взглянул мельком, собравшись прочесть позже, но обратил внимание на план места происшествия.

— Где этот перекресток? — спросил он, ткнув в листок пальцем. — На пересечении Пембертон и Южной дороги?

Она нахмурилась:

— Они пересекаются в болотах на границе Эверглейдс, дорога оттуда никуда не ведет.

— Зачем мой отец ехал в никуда?

— Надеемся, что вы нам объясните, — произнес за спиной чей-то голос.

Джек, оглянувшись, увидел молодого мясистого копа, стриженного под ноль. Могучие бицепсы распирали короткие рукава форменной рубашки. Выражение лица нейтральное.

— Офицер Эрнандес, — представила Анита. — Это он принял вызов и обнаружил вашего отца.

Джек протянул руку, надеясь, что ладонь не слишком вспотела.

— Спасибо. Вы, наверно, спасли ему жизнь.

— Очень рад, если так, — пожал полицейский плечами. — Но я слышал, он еще из чащи не выбрался.

— Следствие продолжается?

— Хорошо бы с ним поговорить, выяснить кое-какие детали. Не знаете, что он там в такой час делал?

— В какой час? — Джек заглянул в протокол.

— Около полуночи.

— Понятия не имею, — покачал он головой.

— Может, впутался в какое-то темное дело?

— Мой отец? В темное дело? Да ведь он настоящий...

Джек старался припомнить известную безупречно честную и законопослушную личность и потерпел поражение. Наверняка существует такая, просто не приходит на память.

— ...настоящий Каспар Милктост...

Судя по физиономии, Эрнандес ровно ничего не понял.

— ...нормальный простой обыватель, который занимается собственным делом и ни во что не впутывается. Мой отец не рискует. — Назвать его робким было бы несправедливо. Заняв позицию, он ее отстаивал, как бульдог. — Почти всю жизнь прожил в Джерси, милях в пятидесяти от Атлантик-Сити, и, по-моему, за все это время ни разу не зашел в казино. Глупо думать, будто он впутался хоть в сколько-нибудь преступное дело.

— Не обязательно в преступное, — пожал плечами Эрнандес. — Может, спутался с женой крутого парня, или...

Джек вскинул руки:

— Обождите. Стойте. Только не он. Уверяю, это невозможно.

Эрнандес пристально посмотрел на него.

Так-так. Начинается.

— Вы живете поблизости?

— Нет, по-прежнему в Джерси. — Где живет Тайлески? Попробуй заучи адреса каждого псевдонима... Сведения стремительно пронеслись в голове. — В Хобокене.

— Часто видитесь с отцом? Сколько раз в году его навещаете?

— Он здесь живет недолго. Меньше года.

— Ну?

— И я к нему впервые приехал.

— Часто беседовали?

— Гм... нет.

— Значит, фактически малознакомы со здешним образом жизни отца.

Джек вздохнул. Снова здорово.

— Пожалуй. Но знаю, что он не преступник, не лжец, не допускает таких людей в свою жизнь.

Что еще мне известно? — задумался он. Что знаешь о любом человеке, даже о том, кто тебя вырастил, кроме его поступков, рассказов о себе?

Вспомнились слова Ани: поверь, малыш, ты многого не знаешь о своем отце.

В тот момент он не обратил на них особого внимания, а теперь, когда папа стал жертвой наезда, второй участник которого скрылся...

— Скажем, он попал в аварию на пути неизвестно куда... — Джек обратился к Аните: — Вы говорите, о происшествии сообщили по телефону?

— Так сказано в протоколе, — кивнула она.

— Значит, был свидетель.

— Очевидное заключение, но... — Мачо Эрнандес заколебался. Почти незаметно.

— Что «но»?

— Ну, я добирался до перекрестка почти двадцать минут... Когда приехал, на месте происшествия была одна машина вашего отца, словно авария только что произошла. Автомобиль стоял поперек Пембертон-роуд. Судя по следам, я понял, что ваш отец ехал на запад по Пембертон. Там у Южной дороги знак «стоп». Похоже, его сбили почти посреди перекрестка. Может, не обратил внимания, может, проехал на знак, может, плохо себя почувствовал. Скажу лишь, его кто-то так крепко стукнул, что автомобиль развернуло на девяносто градусов, а к моему приезду никого больше не было рядом.

— Кто звонил? — спросил Джек. — Мужчина, женщина?

— Тони, дежурный сержант, принимал сообщение. Я спрашивал, но он точно не понял. Очень быстро прошептали: «Серьезная авария на перекрестке Пембертон и Южной. Поторопитесь». И все.

— Установили номер?

Эрнандес взглянул на Аниту.

— Тоже ничего не дает. Звонили из таксофона у «Пабликса».

— Что такое «Пабликс»?

— "Уинн-Дикси".

— Прошу прощения. — На каком языке они тут говорят? — Я с севера, и пока...

— "Пабликс" — сеть здешних продовольственных магазинов, — объяснила Анита.

— Ясно. Где этот самый «Пабликс»?

— В трех кварталах оттуда.

— Что? Как же так? Это ведь...

— Невозможно? — договорил Эрнандес. — Не совсем. Допустим, водитель второй машины совершил что-то противозаконное и поэтому уехал. Допустим, его мучила совесть, он позвонил приятелю, попросил уведомить полицию из автомата, чтоб мы его не опознали.

— Остается благодарить Бога за совесть, — заметила Анита.

— Аминь, — кивнул Эрнандес. — Одно скажу: хорошо, что нас предупредили, иначе ваш отец был бы трупом.

 

15

Джек лихорадочно думал, ведя машину в южный конец города.

Сообщив Эрнандесу, где он остановился, пообещав не уезжать без предупреждения — на случай, если у копов возникнут вопросы, — он покинул участок в каком-то тумане. Но все-таки расспросил, как отыскать стоянку, на которую отбуксировали машину отца.

Водитель второй машины чуть его не убил, однако оказался добрым самаритянином и уведомил копов. Смесь невезения и удачи.

И еще остается серьезный вопрос: что папа делал в такое время в болотах?

К тому времени, как он доехал до южной окраины города, почти стемнело. Следуя указаниям Эрнандеса, миновал старый известняковый карьер, стоянку для трейлеров, за которой находилась эвакуационная стоянка Джейсона, предназначенная для разбитых и старых машин.

Она была закрыта. Можно перелезть через сетчатую ограду, но не хочется рисковать встречей со сторожевым псом, поэтому Джек побрел вокруг, разглядывая разбитые машины.

В протоколе записано — как же иначе? — серебристый «меркьюри-гранд-маркиз», неофициальный символ штата Флорида, и указан номер. Автомобиль нашелся у ворот. Джек вцепился в ограду, вгляделся. Бампера нет, от правого переднего крыла осталось одно воспоминание, ветровое стекло — сплошная паутина — вдавлено внутрь, двигатель скошен влево.

Он что, с танком столкнулся?

Пальцы со скрежетом впились в железную сетку. Кто это сделал и скрылся? Может быть, папа о чем-то задумался, не заметил знак «стоп»? Хорошо, предположим, что он виноват. Тем не менее куда другой-то несся, черт побери?

 

16

В животе начинало бурчать, когда Джек покидал стоянку Джейсона. Он сообразил, что ничего не ел после сандвича с крабами у Джоуни. Заметил по пути «Тако-Белл», остановился, съел пару буррито, запил «Маунтин Дью».

Перекусив и продолжив путь, решил завернуть в больницу по дороге к Южным Вратам, еще разок взглянуть на отца.

На третьем этаже столкнулся с доктором Хуэртой, вышедшей из палаты в сопровождении рыжеволосой женщины. На красочной именной табличке последней значилось: «К. Мортенсон, медсестра».

— Как он? Состояние не изменилось?

Доктор Хуэрта покачала головой, откинула непослушную прядь волос. Вид у нее был усталый.

— По-прежнему семь баллов. Не лучше, но и, слава богу, не хуже.

Пожалуй, хорошо. Впрочем, он заехал не просто повидать отца.

— Где его личные вещи?

— Вещи?

— Ну, знаете, одежда, бумажник, какие-нибудь документы...

Доктор Хуэрта взглянула на сестру Мортенсон, и та сказала:

— Заперты в шкафу в дежурке. Сейчас принесу.

Доктор Хуэрта двинулась дальше, Джек вошел в отцовскую палату. Остановился у койки, глядя, как он дышит, чувствуя себя бессильным, растерянным. Все неправильно. Папа должен сидеть у Ани, выпивать, играть в маджонг, а не лежать без сознания с воткнутыми в тело трубками.

Пришла Мортенсон с планшеткой и пластиковым прозрачным пакетом.

— Вы должны расписаться, — сказала она и, пока Джек царапал на листке неразборчивую подпись, добавила: — Одежду нельзя было хранить. Понимаете, она залита кровью.

— Но из карманов все предварительно вынули, правда?

— Наверно, это сделали в «Скорой», задолго до того, как его доставили к нам.

Джек вернул ей планшетку, взял пакет. Вещей оказалось немного: бумажник, часы, ключи, мелочь примерно на доллар.

После ухода сестры он заглянул в бумажник: кредитки «Америкэн экспресс» и «Мастер-кард», пенсионная карточка, карточка Ассоциации спортсменов-любителей, карточка «Костко», семьдесят с чем-то долларов, пара ресторанных счетов.

Бросил все это обратно в мешок. На что он надеялся? На шифрованную записку? На клочок бумаги с поспешно нацарапанным адресом?

Насмотрелся детективных фильмов.

Может быть, нет ничего загадочного. Просто несчастный случай. Может, папа решил проехаться, очутился в неудачное время в неудачном месте... случайно столкнулся с кем-то, кто не совсем ладит с законом и не хочет попасть в руки полиции.

Все понятно.

Несчастный случай... дорожная авария...

Однако нутром не верится. Пока, по крайней мере.

Джек взглянул на отца:

— Продержишься ради меня, пап?

Разумеется, никакого ответа. Он похлопал по колену под простыней:

— До завтра.

 

17

К счастью, Аня оставила пропуск у него в машине. С помощью карточки открылся шлагбаум для жильцов. Когда Джек добрался до дома, света у старушки не было. Декоративные украшения на ее газоне звякали, шелестели, вертелись во тьме.

Войдя в дом, он сразу направился к отцовской спальне, вытащил металлическую шкатулку, пробормотал:

— Прости, пап, — и пошел с ней на кухню.

Очень неприятно копаться в папиных личных вещах, но в коробочке вполне может найтись объяснение, почему отец был в полуночный час не в постели, а среди болота.

Сначала надо выпить пива. Джек взял из холодильника очередную бутылку красного гаванского эля, поискал в ванной пинцет, нашел, через двадцать секунд запор на крышке шкатулки открылся. Он стоял в нерешительности. Вдруг в ящичке находится то, о чем никто знать не должен? Вдруг ему самому не захочется знать? Наверно, родители имеют право на тайну.

Безусловно, пока не становятся жертвой аварии, второй участник которой удрал.

Джек поднял крышку.

Ничего особенного. Пачка выцветших со временем черно-белых фотографий и какая-то маленькая коробочка вроде ювелирной. Сначала перебрал фотографии. Главным образом солдаты. В одном из них узнал отца — даже не помнится, чтоб у него было столько волос, — но в основном другие парни в форме, лет двадцати, неловко позируют перед камерой на фоне незнакомого ландшафта. На одном снимке виднелось строение в виде пагоды.

Должно быть, Корея. Известно, что папа был в армии во время войны, но никогда не хотел об этом рассказывать. Так и не удалось вытянуть из него хоть какие-нибудь военные воспоминания. «Не хочу вспоминать», — неизменно отвечал отец.

Последний снимок запечатлел восемь мужчин в солдатской форме, четверо спереди стоят на коленях, четверо высятся позади, ухмыляются в аппарат. Отец второй слева в заднем ряду. Видимо, в правом углу на фоне была именная табличка, но уголок оторван.

Джек разглядывал незнакомых солдат, ища связь с отцом. Кто они такие? Молодые, похожи на игроков баскетбольной команды средней школы. Выпускники. Из какого учебного заведения?

Может быть, никогда не узнаешь.

Он положил фотографии, взял коробочку. Внутри что-то громыхнуло. Открыв, увидел две медали. Не особенно разбираясь в военных наградах, одну узнал сразу.

«Пурпурное сердце».

Папа был ранен? Куда? Насколько известно, у него единственный шрам после аппендицита. Может быть, это чья-то чужая медаль, друга-сослуживца, которая хранится на память?

Нет, «Пурпурные сердца» остаются родным.

Значит, папина.

Он взглянул на другую медаль: золотая звезда на красно-бело-синей ленте с серебряной звездочкой меньших размеров в центре. Кажется, «Серебряная звезда». За выдающуюся отвагу на поле боя?

Поверь, малыш, ты многого не знаешь о своем отце.

По-моему, леди, вы правы. Надо было, наверно, чаще с ним общаться.

Забавно... несколько месяцев назад подобная мысль в голову бы не пришла. Но, связывая случившееся с папой и с Кейт...

С неутолимым зудом разочарования Джек уложил обратно содержимое приблизительно в том же порядке. Требовались ответы, а проклятый ящичек задал лишь больше вопросов.

Он поставил шкатулку на полку и пошел на кухню за пивом. По дороге заметил на столе отцовские часы. Забрав их в больнице, не обратил внимания на треснувшее стекло. Присмотрелся — старый «таймекс». Даже не старый — древний. Типично для папы: если старая вещь работает, зачем покупать новую? «Таймекс» разбился и больше не тикает. Стрелки остановились, показывая 12.08.

Постой-ка...

Джек вытащил протокол о дорожно-транспортном происшествии, развернул, внимательно просмотрел донесение офицера Эрнандеса. В участок позвонили... где оно... вот.

В 11.49.

Значит, сообщение сделано прежде, чем произошла авария. Немыслимо. Наверно, отцовские часы спешили. Бывает. Или он забыл их завести.

Только не папа. У него часы всегда шли точно до минуты. По утрам обязательно заводились. Миллион раз он на глазах у Джека проделывал это за завтраком.

Возможно, Эрнандес неправильно указал время звонка. Но при всей своей тупости коп внимательный и основательный. Кроме того, он заметил, что, когда прибыл на место аварии через двадцать минут после уведомления, у него возникло впечатление, будто она только что произошла.

Тряся головой, Джек пошел к холодильнику. Пиво не пойдет. В данный момент надо выпить чего-то покрепче.