Врата

Вилсон Фрэнсис Пол

Суббота

 

 

1

Семели услышала крик и очнулась, разбитая, обливаясь потом.

— Где я?

— Семели, что с тобой?

Голос Люка... наклонившееся над ней лицо...

Она села, сообразив, что находится на «Плавучем Быке», снова упала на спину.

— На, выпей.

Люк поднес к ее губам бутылку, она глотнула. Вода. Господи боже, как вкусно.

Вновь огляделась.

— Как я тут очутилась? Не помню, чтобы ложилась в постель.

— Ты спускалась в дыру, — напомнил Люк.

— К огням! Конечно.

Вспомнила. Она спускалась в дыру, купалась, как солнцепоклонница, в чужом, удивительном до безумия свете. Причем сама была не чужой, а скорее желанной, больше, чем в родном доме. Вспомнилось стремление сорвать одежду, чтобы лучи проникли сквозь кожу. Не успела...

...послышались голоса.

Сначала еле слышный шепот. Фактически даже не звук. Голоса раздавались как бы в голове, словно у сумасшедшей. Точно даже не скажешь, с ней ли они говорили. Может, просто болтали друг с другом, слова летели в уши, однако казалось, они обращаются к ней. Хотелось, чтобы обращались.

— Что там с тобой случилось? — спросил Люк. — Никогда в жизни таких воплей не слышал, мы тебя вытащили в полной отключке. Я уж думал, ты мертвая.

Мертвая... Семели лихорадочно потирала виски. Проклятье, надо вспомнить, что было, о чем голоса говорили... Настойчиво твердили — «Тот Самый»... Вновь и вновь повторяли. Что это значит?

Вдруг ее осенило — это человек. Тот Самый готовится в путь, все зависит от Того Самого, потому что Тот Самый — особенный.

Стой, подумала она, замерев от волнующего предчувствия. Это я особенная. У меня есть чудесная сила, какой ни у кого больше нет. А зовут меня...

Она села, по-индейски скрестив ноги.

— Да!

— Что?

— Люк, знаешь, что значит мое имя?

— Семели? Просто... Семели. Точно так же, как Люк значит Люк.

— Все имена что-то значат. Не имею понятия, что значит Люк, но мама говорила, что Семели значит «одна-единственная». Она назвала меня так потому, что я у нее первая, роды были по-настоящему трудные и больше она не рожала. Я стала первым и последним ребенком, одной-единственной.

— Ну и что? — нахмурился Люк.

— Я слышала внизу голоса, которые говорили о ком-то особенном. Наверняка обо мне. — Она закрыла глаза, содрогаясь от волнения всем телом, словно под электрическим током. — И еще что-то без конца повторяли...

Что? Вертится в памяти, и никак не поймаешь... начинается на "р", а дальше?

Вдруг вспомнилось. Имя выскочило, будто она всегда его знала.

Странное имя. Никогда такого не слышала. Может быть, так голоса называют ее, Ту Самую, единственную? Наверно.

Что это были за голоса, что значит «готовится в путь»? Что зависит от нее, Той Самой?

Надо выяснить. Может быть, нынче ночью. Только прежде следует кое-что сделать. В том числе получить другую раковину. Но сначала...

— Я сменю имя, Люк.

— С ума сошла? — рассмеялся он. — Имя просто в любую минуту не сменишь по собственной прихоти.

— Нет. Так надо. Поэтому меня сюда позвали. Я думала, что лагуна говорит со мной, требуя жертв, оказалось, что нет. Это были огни или те, кто живет среди них.

— Ложись, хватит болтать.

— Нет. — Семели оттолкнула его. — Разве не понимаешь? Меня нарочно привели сюда, в это место, в это время, чтобы я узнала свое Настоящее Имя. Теперь я его знаю и буду носить. — Она встала, глядя на огни, еще сверкавшие в дыре в ранних утренних сумерках. — Грядут большие перемены, Люк, и я буду в этом участвовать, находясь в самом центре событий. Если ты вместе с другими членами клана присоединишься ко мне, то настанет наш день. Да, Люк, придет великий день.

— Семели...

— Говорю тебе, я больше не Семели. С этой минуты зови меня...

Имя замерло у нее на губах. Ясно — Настоящее Имя нельзя никому называть. Оно предназначено исключительно для нее и для самых близких людей. Люк близкий, но не настолько. Пожалуй, особенному мужчине по имени Джек можно сказать, хотя не сейчас. Пусть сначала докажет, что он того стоит.

— Как тебя называть? — спросил Люк.

— Семели.

Он вытаращил на нее глаза:

— Ты ж только что сказала...

— Теперь передумала. Сама для себя сменю имя, а ты зови меня по-прежнему. У нас еда есть какая-нибудь?

Люк встал:

— Пойду к костру, посмотрю.

Как только он ушел, Семели вышла на палубу, посмотрела на звезды.

— Расалом, — проговорила она, наслаждаясь раскатистым звучанием. — Расалом.

 

2

Человек — больше чем человек — открыл в темноте глаза.

Имя... кто-то произнес его имя. Не одно из многих, которыми он пользовался в разных обличьях для разных целей. Настоящее Имя.

Он наслаждался физическими страданиями девочки-подростка по имени Сюзанна и моральным разложением мучившей ее семьи.

Бедняжка Сюзанна уже одиннадцать дней была прикована цепью к стене этого коннектикутского дома с другой стороны. Ее насиловали и развращали, подвергали невыносимым пыткам и мукам. Рассудок не выдержал. Она больше не реагировала. Она умирала. Мозг не работал, выполняя лишь самые необходимые функции. Она даже не чувствовала, как в бедро ей вкручивают штопор.

Особенное наслаждение доставлял тот, кто его вкручивал, — восьмилетний мальчик. Ибо этого человека — больше чем человека — питали не только боль и страдания, но и нравственная деградация.

Он возвращался к этому дому, купаясь в янтарном свете юной, безвременно угасавшей жизни.

Но вот все пропало, дивный свет померк, задутый нараставшим гневом и — надо признать — беспокойством.

Кто-то назвал его Настоящее Имя.

Кто? Здесь имя знают лишь двое: тот, кто хочет услышать, и тот, кто не смеет произнести.

Вот! Опять!

Зачем? Его кто-то зовет? Нет. На сей раз чувствуется, что кто-то не просто называет Истинное Имя, а хочет присвоить.

Гнев расцвел в душе ярко-красной розой. Это недопустимо!

Откуда оно донеслось? Он встал на ноги, описал широкий круг — раз, другой, — остановился. Имя звучит оттуда... с юга. Надо найти нечестивого узурпатора.

Все планы гладко движутся к завершению. Через столько веков, тысячелетий, эпох цель все ближе и ближе. Не пройдет и двух лет, настанет его час, минута, время — с помощью тех, кто знает, что он и есть Тот Самый.

И вдруг кто-то присваивает себе Настоящее Имя...

Никогда!

Человек — больше чем человек — зашагал прочь от дома в рассеивающейся темноте. Нельзя терять ни минуты. Надо немедленно отправляться на юг, отыскать произнесшие Истинное Имя губы, закрыть их навсегда.

Он задержался у бровки тротуара. Вдруг кому-то только того и надо?

Может быть, это ловушка, подстроенная единственным в этом мире человеком, которого он боится, от которого должен прятаться до Момента Перемен.

В своей первой жизни, когда он был ближе к источнику, у него была огромная власть, он мог насылать тучи, метать громы и молнии. Даже во второй насылал и исцелял болезни, заставлял ходить мертвецов. А в третьей власти меньше. Впрочем, он не беспомощен, нет, далеко не беспомощен. Никому не позволит воспользоваться своим Истинным Именем.

Надо действовать осторожно, но действовать. Этого нельзя позволить.

 

3

Джек вошел в переднюю комнату, где отец возился с французской кофеваркой.

— Не трудись, пап. Я прихвачу в городе кофе и пончиков.

Заметил как-то кондитерскую Данкина и проснулся с мечтой о пончиках в глазури.

— Пончиков? Неплохо звучит. Кофе мне приготовить нетрудно. В конце концов, любое дело — заделье.

Джек застонал.

— Что предпочитаешь?

— Парочку в шоколадной глазури было бы замечательно.

Джек вышел из дома, стараясь сосредоточиться на пончиках, надеясь, что это поможет выбросить из головы Карла и поиски способа вернуть его домой. Воздух стал суше. Кажется, приближается холодный фронт.

Давно пора. Беспощадно жаркие дни измотали его. Может быть, поработает «Элвис». Если так, то спасибо.

Над морем меч-травы стлался туман, простираясь до далекого пригорка. Цапля вернулась в пруд, глубоко утопая в воде у берега, выжидая, как снежная скульптура, не шевельнется ли завтрак.

Он направился вокруг дома к машине. За углом остановился. На капоте автомобиля сидела женщина в коротких брюках и зеленом топе. Белые волосы заплетены в одну косу. На шее висела двойняшка найденной раковины.

Семели.

— Наконец-то, — проворчал он, осторожно шагая к ней и оглядываясь вокруг. Одна ли явилась? — А то я стою тут, как чокнутый, объявляя в воздух, что нашел твою раковину. Ты вроде бы обещала услышать.

— И услышала, — улыбнулась она. — Поэтому пришла.

Непонятно, в чем дело, но выглядит она по-другому. Те же белые волосы, а взгляд странный, точно она заглянула в чужое окно и увидела то, чего не должна была видеть.

Вот именно. Словно открыла секрет, который никому больше неведом. Или думает, будто открыла.

— Долго добиралась.

Она все улыбалась.

— Были другие дела.

Джек напрягся:

— Какие? Надеюсь, Карлу не причинили вреда?

— С Карлом все в полном порядке. — Она протянула открытую ладонь.

— Давай раковину.

Он в свою очередь улыбнулся:

— Шутишь?

— Нет. Отдай раковину, я пришлю Карла обратно.

— Не пойдет.

Улыбка исчезла.

— Ты мне не доверяешь?

— Вот что я тебе скажу: верни его, я отдам тебе раковину.

— Ни за что.

— Как? Ты мне не доверяешь?

Семели сверкнула на него глазами.

— Та Самая не обманывает.

Джек замер. Та Самая? Она только что назвала себя Той Самой?

— Что ты сказала?

— Ничего.

— Ты сказала. Та Самая. Что это значит?

— Я тебе говорю, ничего. Оставим эту тему. Аня упоминала Того Самого, но имела в виду Сола Рому. Неужели он принимает участие в здешних событиях?

— Знаешь мужчину по фамилии Рома?

— Никогда не слышала, — покачала она головой.

— Он велел тебе приносить жертвы болоту?

Семели широко открыла глаза, соскользнула с капота, шагнула к нему:

— Откуда ты знаешь?

— Не важно. Просто скажи: это Рома?

— Я тебе говорю, не знаю никакого Ромы.

Джек поверил.

— А кто? Кто подсказал тебе эту безумную мысль?

— Никто. Сама лагуна. Она говорит с тобой, если прислушаться. Со мной, в любом случае. Во сне мне сказала, что сердится, Врата должны расплатиться. Сказала, цена равняется четырем жильцам в год...

— Стой, стой. Так и сказала «равняется»?

Слово не из словаря Семели, по крайней мере как глагол.

— Да, «равняется». Дурацкое выражение, правда?

Джек призадумался, действительно ли это был сон. Похоже, кто-то или что-то оказывает на нее влияние, только очень сомнительно, чтобы это была лагуна. Скорее узловая точка в кеноте.

— Ты когда-нибудь что-нибудь слышала об Ином? — спросил он.

— По-моему, нет, — покачала она головой. — А должна была?

— Не имеет значения. — Если даже не слышала, вовсе не исключается, что девушка вольно или невольно работает на Иное. — Почему должны расплачиваться обитатели Врат? Люди живут и ближе к лагуне.

— Живут, но лагуна требует жителей Врат. Не спрашивай почему, просто требует.

Джек ткнул большим пальцем через плечо:

— Один житель Врат исключается. Договорились?

— Конечно, — кивнула она. — Лагуне уже хватит жертв. Счет еще, может, придется сравнять, но с жертвоприношениями покончено.

— Какой счет?

— Между мной и лагуной. Не бойся. Это твоего отца не коснется.

На сей раз Джек поверил, утешившись тем, что клан больше не будет охотиться за папой. Если бы не догадка, что кто-то займет его место.

— Дай Бог. И лучше покажи мне Карла, пока я не потерял раковину. Вдруг на переходе улицы выпадет из кармана. Машины быстро в пыль размелют.

Семели побледнела под загаром.

— Не шути.

— Что в ней такого особенного?

Ее рука потянулась к единственной раковине, висевшей на шее.

— Я их с детства ношу. Просто хочу вернуть.

— А я хочу вернуть садовника.

— Что ж, нам есть чем меняться, — вздохнула она. — Привези раковину в лагуну...

— Нет, — тряхнул Джек головой. — Привези сюда Карла.

Семели разжала пальцы и стиснула в крепкие кулаки.

— Ты чертовски осложняешь дело. — Она посмотрела в туманное небо, потом на него. — Пожалуй, сойдемся где-нибудь посередине. У тебя есть идеи?

Джек воскресил в памяти путь, проделанный с Карлом, и припомнил мель, через которую они тащили каноэ. Описал ее, и Семели решила:

— Ладно. Встретимся там через час.

Он оглянулся на Эверглейдс в сгущавшейся дымке. С ней еще можно договориться, а с остальными членами клана — неясно. Нужна полная ясность.

— Может быть, в полночь?

— Зачем так долго ждать?

— Мне требуется время.

— Хорошо. В полночь. Только не опаздывай.

И направилась прочь, колыхая бедрами. Джек смотрел вслед, тоскуя по Джиа, гадая, как Семели выберется из Врат... Его отвлек отцовский голос:

— Надеюсь, ты не собираешься на эту встречу?

Он оглянулся, увидев отца на веранде, смотревшего на него сквозь жалюзи.

— Ты все слышал?

— Последние фразы. Достаточно, чтобы понять ее причастность к моему несчастному случаю и, возможно, к убийству других. Что за проблема с Карлом? Речь идет о садовнике?

— О нем самом.

Джек быстро рассказал о случившемся — о поездке в лагуну, о Семели с ее кланом.

Том покачал головой:

— Ты ведь только что сюда приехал, Джек. Как умудрился за пару дней вляпаться в такое дело?

— Наверно, повезло.

— Я серьезно. Надо пойти в полицию, в Управление Национального парка...

— Я так не работаю.

— Что это значит? Второй раз повторяешь.

— Очень просто, папа. Я обещал вернуть Карла домой в целости и сохранности. Я — а не копы, не лесничие. Так и будет.

— Но ведь ты же не знал, чего это тебе будет стоить, когда обещал. Он не может требовать исполнения обещания.

— Он и не требует, — сказал Джек. — Ты не понял.

Том поскреб подбородок.

— Отлично понял. И знаешь... чем больше я тебя узнаю, тем больше ты мне нравишься. Исполнения обещания требует вовсе не Карл... а ты сам. Я за это тебя уважаю. Дьявольски глупо... но уважаю.

— Спасибо.

Что сказать? Папа понял.

— Только тебе нельзя идти одному. Необходимо прикрытие.

— Рассказывай! Знаешь, где его найти?

— У себя перед глазами.

Джек рассмеялся. Отец промолчал.

— Без шуток.

— Папа, ты на эту роль не годишься.

— Почему ты так уверен? — Он распахнул дверь веранды. — Заходи. Расскажу кое-что, чего ты не знаешь.

— О чем?

Что бы он ни рассказывал, не стоит прибегать к помощи семидесятилетнего бухгалтера, тем более что этот семидесятилетний бухгалтер его отец.

— О себе.

 

4

Дома отец протянул ему чашку кофе и, прежде чем Джек успел спросить, в чем дело, скрылся в своей спальне. Через минуту вернулся с серой металлической шкатулкой в руках, которую он обнаружил во вторник. Не ожидал ее снова увидеть, но еще больше его удивила одежда отца.

— Папа, ты для смеха нарядился в кофту?

Тот плотней запахнулся в старый коричневый мохеровый кардиган.

— Холодно! На градуснике за окном шестьдесят девять градусов.

Джек не удержался от смеха.

— Ты настоящий снежный человек, пап.

— Не обращай внимания. — Том поставил шкатулку на кофейный столик. — Садись.

Сын уселся напротив него.

— Что у тебя там? — спросил он, заранее зная ответ.

Отец отпер шкатулку и откинул крышку. Вытащил старую фотографию, передал Джеку: он сам и шестеро молодых парней в форме.

Джек внимательно всмотрелся, прикинувшись, будто в первый раз ее видит.

— Эй, это ж ты в армии!

— В армии? — Том скорчил гримасу. — Эти дурни из морской пехоты. «Всегда верны» и так далее.

— Армия, морская пехота, — пожал Джек плечами, — какая разница?

— Попади ты на службу, не спрашивал бы.

— Но ведь вы же сражались с одним врагом, правда?

— Да, но мы его крепче били. — Отец постучал пальцем по снимку. — Мои однополчане. — Выражение его лица смягчилось. — Остался только я один.

Джек посмотрел на юные лица.

— Чему вы улыбаетесь?

— Только что вышли из снайперской школы.

Сын взглянул на отца:

— Ты был снайпером? — Он научился верить невероятному, только это уж слишком. — Неужели мой папа снайпер?

— Ты произносишь это как ругательство.

— Вовсе нет. Я просто... потрясен.

— Многие снайперов ненавидят, даже военные. А после того, как пара психопатов поубивала недавно в округе Колумбия столько народу, почти все последовали их примеру. Но те двое не снайперы. Наемные убийцы. Даже рядом не стояли со снайперами. Снайпер стреляет не по всякой движущейся цели, он преследует конкретную цель, стратегическую.

— И ты это делал в Корее.

Отец медленно кивнул:

— Я многих там перестрелял, Джек. Наверняка нынче бродит по свету немало солдат, которые за время службы поубивали гораздо больше врагов — немцев, японцев, северных корейцев, китайцев, вьетнамцев, — но они просто стреляли в безликих незнакомцев, старавшихся убить их самих. Снайперы — дело другое. Мы прятались в укрытии, выбирали конкретную цель. Нас не интересовали мельтешившие в пятистах ярдах сотни, тысячи солдат. Нам были нужны офицеры, сержантский состав, радисты, чтобы подорвать мобильность и боевой дух противника.

Джек пристально смотрел на него.

— Что-то вроде... личной мести?

— Похоже. Поэтому мы чувствовали замешательство... Не хотелось хладнокровно брать на мушку человека на бивуаке, прицеливаться, спускать курок. — Он вздохнул. — Пожалуй, действительно что-то вроде личной мести.

— Но если это спасало жизнь...

— Все равно, хладнокровное убийство... На первых порах я следил за радистами и за гаубичной командой. Как только снимал офицера, сержанта, к рации или гаубице тут же бросался кто-то другой, и его тоже надо было снимать.

Джек кивнул.

— И ты стал охотиться за снаряжением.

— Именно. Знаешь, что делает с рацией или с прицелом гаубицы заряд 30-го калибра?

— Могу себе представить. — Джек отлично представлял себе эффект. — После этого только на свалку, больше никуда. Вы тогда из «М-1» стреляли?

— Мы, снайперы, тренировались с винтовками с восьмикратным прицелом. Я из нее сделал пару смертельных выстрелов за тысячу ярдов.

За тысячу... за три тысячи... убить человека, который находится от тебя за полмили... Немыслимо... Джек старался по возможности не пускать в ход оружие, но при необходимости без колебаний им пользовался. Как правило, с близкого расстояния, точно говоря, не более двадцати пяти футов.

А тысяча ярдов...

— Патроны какие?

— М-72.

Джек не слышал ничего подобного.

— Сколько гран?

— Ты в этом разбираешься? — прищурился Том.

— Немного, — пожал он плечами. — Главным образом в ружейных боеприпасах.

— Главным образом?

— Да. — Не хотелось вдаваться в подробности. — Ну и сколько же гран?

— Сто семьдесят пять с половиной.

Джек присвистнул.

— Да, — кивнул Том. — Дуб пробивает на двенадцать дюймов. Замечательно маленький радиус точности. Хорошие обоймы.

— Не считай меня занудой, но... многих ты убил?

Отец покачал головой, закрывая глаза:

— Не знаю. Бросил считать на пятидесяти.

На пятидесяти... Господи помилуй...

— Я думал, на войне это в самом деле имеет значение, поэтому сначала считал. А как счет дошел до пятидесяти, смысл улетучился. Одного хотелось — вернуться домой.

— Долго ты там пробыл?

— Не слишком — почти всю вторую половину пятидесятого года. В августе меня доставили в Пусан, где творился полный кошмар, поскольку армия не сделала свое дело. В середине сентября наш 5-й полк пришел в Инчон. К концу месяца взяли Сеул, передав его южным корейцам. Думали, что на том и конец. Освободили страну, вышибли коммунистов за тридцать восьмую параллель. Дело сделано, пора домой. Ан нет.

Последние слова отец протянул на манер Джона Белуши. Джек спрятал улыбку, растирая ладонью лицо.

— У Макартура возникла блестящая мысль о вторжении в Северную Корею и воссоединении страны. В результате чего мы оказались лицом к лицу с красными китайцами. Настоящие сумасшедшие. Никакого почтения к жизни — своей или чужой, — они на нас просто накатывались волна за волной.

— Может, им было бы гораздо хуже за невыполнение приказа вас уничтожить.

— Возможно, — тихо согласился отец. — Возможно. — Он содрогнулся в своем кардигане. — Если есть в мире место холоднее гор Северной Кореи, знать о нем не хочу. В октябре было холодно, а когда пришел ноябрь... ночью температура падала до минус десяти при воющем ветре скоростью тридцать — сорок миль в час. Никак не согреться. Смазка застывала на дьявольском холоде, стрелять нельзя было. Пальцы на руках и ногах отваливались вместе с носами. — Он взглянул на Джека. — Наверно, поэтому я сюда и приехал, чтобы больше никогда не чувствовать холода.

Господи боже, истинный ужас! Тяжелый разговор, но надо получить ответы еще на несколько вопросов. Джек указал на лежавшую на дне шкатулки коробочку с медалью.

— Это что?

— Ничего, — смутился отец.

Джек полез за ней, вытащил.

— Тогда я открою, если не возражаешь. — В коробочке лежали две медали. — Когда ты их получил?

Отец вздохнул:

— В одно время, в одном месте. 28 ноября пятидесятого года на реке Чосон в Северной Корее. Китайцы бесконечно вытряхивали из нас потроха. Я сидел на хорошей позиции, когда две роты красных начали заходить с фланга. С большим запасом патронов я снимал каждого, кто махал рукой или отдавал приказы, стрелял в каждую рацию. Они скоро переполошились, начали бегать, толкаться... Можно было бы посмеяться, если б было теплее, если б наш дивизион почти полностью не порубили... Все равно, говорят, я в тот день многим спас жизнь.

— Один... против двух рот китайцев?

— Сначала чуть-чуть помогал Джимми — напарник, — но быстро получил пулю в лоб, после чего я остался один.

Отец, нисколько не хвастаясь, произвел сильное впечатление. Хрупкий мужчина с тихим голосом, которого Джек знал всю жизнь, считая образцовым прозаическим представителем среднего класса, оказался хладнокровным снайпером.

— Ты герой.

— Ничего подобного.

Джек поднял «Серебряную звезду»:

— Вот доказательство. Наверно, тебе было страшно.

— Конечно. Штаны чуть не обмочил. Мы с Джимми дружили, а он рядом мертвый лежит. Я в ловушке. Там пленных не брали, и, если б меня окружили, бог знает, что сделали бы за убитых офицеров. Поэтому я махнул рукой и решил прихватить с собой как можно больше противников. — Он пожал плечами. — Знаешь, не так уж страшно было умирать, особенно если быстро, как Джимми. Я еще не познакомился с твоей матерью, не должен был растить детей... больше не пришлось бы мерзнуть... Смерть в тот момент казалась не самой плохой штукой на свете.

Есть кое-что хуже смерти... Понятно. Надо еще спросить про «Пурпурное сердце».

— А это?

Отец указал на левую нижнюю часть живота:

— Получил кусок шрапнели в кишки.

— Ты же всегда говорил, что шрам от аппендицита!

— Так и есть. Шрапнель пробила аппендикс, его удалили вместе с куском металла. Чудом доставили меня живым в Хунтам, продержали неделю на пенициллине, на том война для меня и закончилась.

Джек взглянул на отца:

— Почему ты все это скрывал? Или только мне одному ничего не известно?

— Нет, одному тебе известно.

— Почему ничего не рассказывал, когда мне было лет восемь — десять?

Хорошо бы знать в детстве — папа снайпер, морской пехотинец. Даже сейчас он предстал в другом свете.

— Мой папа снайпер... герой... ух ты!

— Не знаю, — пожал он плечами. — Когда меня, наконец, отправили домой, я понял, сколько ребят не вернется со мной. Родные больше их никогда не увидят. Потом вспомнил северных корейцев и красных китайцев, которых убил и которые тоже домой не вернутся, и как-то плоховато мне стало. Нет, стало очень плохо. Хуже того, потеряв стольких хороших ребят, мы так и не смогли пробиться за проклятую тридцать восьмую параллель. Поэтому я все выбросил из головы и старался никогда не думать.

— Но сохранил медали.

— Если хочешь, возьми их себе. Или выброси, мне все равно. Я храню фотографии, не хочу забывать тех парней. Кто-то должен их помнить. Остальное просто заодно случилось.

Джек положил медали в коробочку, а коробочку в шкатулку.

— Береги их. Это история твоей прошлой жизни.

— Можно сказать, и нынешней. Поэтому я тебе помогу забрать Карла.

— Ни в коем случае.

— Джек, тебе нельзя идти одному.

— Я кое-что придумал.

Отец минуту помолчал.

— А если я докажу, что еще чего-то стою? Пожалуйста, Джек. Мне хочется пойти с тобой.

Папа буквально упрашивает его взять. Но, черт побери... вдруг дело обернется плохо, тогда что? Он никогда не простит себе, если старик пострадает.

Тем не менее, надо дать ему шанс.

— Ладно, папа. Устроим проверку. Как будем действовать?

Глаза за стеклами очков ярко вспыхнули.

— Кажется, я знаю способ.

 

5

Над оружейным магазином Дона висела вывеска с облупленными кричаще-красными буквами, ниже черными было написано: «Стрельбище».

— Здесь, наверно, — сказал Джек, останавливаясь на песчаной стоянке у проселочной дороги в округе Хендри.

Видна только одна другая машина — старый дизельный «мерседес»-седан. Вероятно, хозяйский. Заведение открывается в девять, уже десять с лишним. Казалось бы, тут должно толпиться больше народу с началом охотничьего сезона, но в данный момент они с отцом оказались единственными покупателями.

Войдя, увидели за стойкой худого мужчину с волосами и усами цвета перца с солью, с морщинистым лицом, на вид лет шестидесяти, даже старше.

— Дон? — спросил отец, протягивая руку.

— Он самый.

— Мы звонили насчет «М-1-С».

Обзвонили кучу оружейных магазинов — поразительно, как их много во Флориде, — и нигде не нашли того, что было нужно. А здесь оказались старые «М-1-С». Папа сказал, годится. Округ Хендри довольно далеко к северу от Врат, но выбирать не приходилось.

Дон с улыбкой взял стоявшее у него за спиной у стены ружье, положил на стойку вверх затвором.

— "Гаранд М-1-С". Тяжелая малышка. Фунтов двенадцать весом. Но все на своем месте, до сих пор оригинальный прицел.

— Вижу, — кивнул Том.

Джек видел перед собой помятую железяку. Высохший деревянный приклад исцарапан, побит, выщерблен, металл облез; похоже, пыль с ружья стерли впервые за долгие годы.

Отец взял винтовку, взвесил в руках, одним ловким движением вскинул к плечу, взглянул в прицел.

— Никогда мне не нравился прицел «М-82». Никогда не нравилось крепление, увеличение всего в два с половиной раза... Я привык к восьмикратному. -Он взглянул на Джека. — Одно время снайперов в армии вооружали такими винтовками. Если хочешь знать мое мнение, рядом с моей и близко не стояла.

— Если в самом деле хотите из нее стрелять, — сказал Дон, — могу предложить хороший прицел.

Том покачал головой:

— Этот вполне сгодится. А стрелять она будет?

Дон пожал плечами:

— Спросите чего-нибудь полегче. Я про нее вообще позабыл, пока вы не позвонили. Она тут так давно, что не помню, когда и у кого была куплена.

— Сколько за нее хотите?

Дон выпятил губы.

— За двадцать пять сотен отдам.

— Что? — воскликнул Джек.

Отец рассмеялся:

— Отдадите? Неплохая сумма за армейский металлолом.

— Такая винтовка, полностью оснащенная, — коллекционная вещь. Будь она в лучшем виде, ушла бы на аукционе вдвое дороже.

— Папа, можно гораздо дешевле купить винтовку получше.

— Но не такую, к какой я привык.

— Да, однако двадцать пять сотен баксов...

— Это всего-навсего деньги, черт побери. — Он посмотрел на Дона. — Вот что я вам скажу: получите, сколько просите, при условии, что она еще стреляет. Значит, разрешаете мне ее вычистить и пострелять на пробу. Есть какая-нибудь скамейка, где я мог бы ее разобрать?

Дон снова надул губы.

— Ладно. Все, что нужно для чистки, найдется в чулане. Валяйте. Только дайте мне документы и номер социального страхования для проверки.

— Для проверки? — переспросил Джек.

— Да. Для проверки на месте. Закон требует. Я должен позвонить в Федеральный департамент, убедиться, что покупатель не совершал преступлений, не обвинялся в насилии, не находится под запретительным судебным приказом. Если все чисто — получит ружье. Если нет — покупка отменяется.

— Пошли отсюда, пап, — мрачно сказал Джек. — Иначе тебя обязательно заметут.

— Очень смешно. — Отец взглянул на Дона. — Потом нельзя проверить?

— При покупке ружей нет, а для пистолетов на проверку отводится по закону три дня.

Джек обрадовался, что не приобретает оружие по законным каналам.

Отец порылся в бумажнике, выудил флоридские водительские права, протянул Дону.

— Как насчет боеприпасов? Имеются подходящие?

— Есть пачка, — кивнул Дон. — Дам пяток на пристрелку.

— Договорились, — улыбнулся Том.

 

6

— Господи боже мой, папа, — ахнул Джек, глядя в полевой бинокль.

— Неплохо для старой развалины, а?

Отец стоял на правом колене, прижав левый локоть к левому бедру, прильнув глазом к прицелу.

— Неплохо? Да это ж фантастика!

Сначала он изумленно смотрел, как морщинистые стариковские руки разбирают винтовку, словно жестяную игрушку. Отец осмотрел боек, протер линзы прицела, вычистил и смазал все рабочие части, прочистил изнутри дуло длинной щеткой, потом снова собрал с восхитительной быстротой, легкостью, точностью.

— Все равно что ездить на велосипеде, — объяснил он. — Научишься и уже никогда не разучишься. Руки знают дело.

Потом пришло время пристрелки. За магазином у Дона было стрельбище в двести ярдов, за которым на много акров простиралось открытое поле. На покосившемся деревянном заборе висели мишени — большие листы бумаги с черными концентрическими кругами в центре.

Первые выстрелы кучно ложились слева, а после поправки прицела уверенно смещались к яблочку. Три последних попали прямо в полуторадюймовый кружочек.

— Не такая уж фантастика, — возразил отец. — Тут всего двести ярдов. — Он погладил винтовку. — Определенно своих денег стоит.

— Надеюсь, больше двухсот ярдов нам не понадобится. Кстати, плачу я.

Карточка «Виза» на имя Тайлески предоставляла кредит на пять тысяч долларов. Еще полно денег.

— Черта с два.

— Нет, помощника надо, как минимум, вооружить. — Джек протянул отцу руку. — Ты по-прежнему мастер, пап.

Улыбка отца, ответившего на рукопожатие, согрела его.

 

7

Вытаскивая каноэ с мотором на берег обмелевшей протоки, Джек снова промочил мокасины. Это уже вошло в привычку. Тучи рассеялись, солнце жгло плечи.

Раковина лежала в правом переднем кармане джинсов. Ну где же Семели?

— Ты опоздал, — сказала она.

Он взглянул вправо, видя, как она выплывает из-за поворота в дальнем конце мели, стоя на носу маленькой плоскодонки.

Что за чертовщина?.. К левому глазу приложена раковина, правый закрыт ладонью. Пока Джек присматривался, она сняла раковину, опустила руку, улыбнулась ему.

Карл и Корли сидели прямо позади нее, Люк управлял маленьким навесным мотором на корме, глядя на Джека пылающим взглядом.

Карл с ухмылкой махнул веслом, торчавшим из рукава. Джек с облегчением увидел, что выглядит садовник практически точно так же, как при расставании.

— Прошу прощения, — извинился он. — Надо было кое-что сделать, а тут, похоже, на все требуется больше времени, чем на севере. Никогда не замечала?

— Не знаю, — сказала Семели. — Не бывала на севере.

Люк выключил мотор, лодка заскрежетала днищем по песку, огибая мель. Все четверо вышли. Корли остался у лодки, трое других зашагали вперед — Семели с Люком первые, Карл за ними.

Быстро взглянув на Корли, Джек заметил у него на поясе нож, другого оружия не было. У Люка то же самое: охотничий нож с шестидюймовым лезвием в кожаном чехле, прицепленном к ремню, пистолета нет. Хорошо. За ножом, впрочем, надо присматривать.

Они остановились перед ним. Люк скрестил на широкой груди руки.

— Ну, — сказал он с воинственной ноткой, — сам видишь своими глазами, Карла мы привезли. Пора показать раковину.

Джек полез в карман, не сводя одного глаза с охотничьего ножа. Если парень протянет к нему руку, придется выхватить «глок».

Он выудил раковину, отдал Семели. Как только она ее взяла, прижала к груди, правая рука Люка метнулась, но не к ножу, а к лицу Джека. Он услышал металлический щелчок, увидел прямо перед глазами трехдюймовое зазубренное лезвие. Солнце сверкнуло на нержавеющей стали.

Джек обругал себя, не догадавшись о спрятанном в ладони складном ноже.

— Люк! — закричала Семели. — Что ты делаешь?

— Улаживаю дело.

— Раковина у меня! Убери нож!

Парень покачал головой:

— Нет. У нас будет и Карл, и раковина. Никаких дерьмовых обменов.

Пока они спорили, Джек принялся осторожно, не спеша, по миллиметрам, тянуть к пояснице свободную руку.

— Мы ему предложили меняться и сделаем это, — твердила Семели.

Люк опять покачал головой, не сводя с Джека глаз:

— Здесь я распоряжаюсь. Это мужское дело.

— Лучше убери нож, — приказала она. — Вон там в ивняке сидит его отец и целится в нас из ружья.

Джек замер. Он посадил отца в деревьях ярдах в полутораста отсюда. Откуда она знает?

Люк стрельнул глазами за плечо Джека и ухмыльнулся:

— Тот самый старикан? Ну и что?

— Подумай. Он взял ружье и выбрал это место до нашего приезда.

Откуда она знает?

— Ну и что? С такого расстояния никуда не попасть. А если наблюдает, пускай видит, как я его сыночку морду располосую.

Он замахнулся перед ударом, Джек выхватил «глок», хотел прикрыться правой рукой, но этого не потребовалось.

Все произошло в один миг: из головы Люка брызнула кровь, что-то просвистело мимо уха Джека, где-то за спиной грянул ружейный выстрел, хотя не обязательно именно в таком порядке.

Семели вскрикнула, Люк попятился, завертелся, упал лицом в воду. В едва заметном течении от него начало расплываться ярко-красное пятно.

Джек опустил «глок», оглядываясь на деревья.

Господи, папа! Не надо было убивать его насмерть.

Возникнут серьезные неприятности — полиция, коронерское дознание, всякая юридическая белиберда, черт возьми!

— Люк! Люк! — кричал Корли, с плеском шлепая к нему.

Джек держал его под прицелом, Семели слева от него не двигалась, стояла, зажав рот руками. Карл присел, оглядываясь, словно кошка, которая впервые в жизни услышала гром.

Тут — о, чудо! — голова Люка вынырнула из воды, он закашлялся, встряхнулся, сел. По лбу еще текла кровь, но теперь было видно царапину от лба до затылка.

Джек не мог удержаться от смеха. Ну, папа, ты даешь! Ничего себе шуточки.

— Он тебе просто пробор сделал, парень. В следующий раз развалит пополам пустые мозги. — Джек махнул Корли пистолетом. — Садись обратно в лодку. Добро пожаловать, Карл. Разворачивай, и поехали.

— Как скажешь, — ухмыльнулся садовник.

— Подожди, — сказала Семели, когда Джек повернулся обратно.

— Извини. Надо ехать. Мы покончили с этим дерьмом.

— Нет. — Она протянула руку, дотронулась до него. — Мне с тобой надо поговорить.

— Не могу.

— Я прошу тебя.

 

8

Джек задержался. Семели оглянулась, как бы проверяя, не слышит ли Люк, и понизила голос:

— Поверь, я не знала, что Люк выкинет что-то подобное.

Он посмотрел ей в глаза и поверил.

— Ладно. Только это большого значения не имело бы, если бы я сейчас обливался кровью вместо твоего приятеля.

— Пожалуйста, не сердись на меня.

Жалобный тон, взгляд огромных темных глаз, как у олененка... Невозможно представить, чего она добивается.

— Должно быть, вы шутите, леди. — Он наставил было на нее палец и сообразил, что все еще держит в руке «глок». Поэтому ткнул пальцем левой руки. — Все это твоих рук дело. Мы здесь из-за тебя. Ты похитила Карла. Ты виновна в гибели троих ни в чем не повинных людей, и мой отец лишь по чистой случайности не оказался четвертым.

— Собираешься копам сказать?

— Может быть.

Губы медленно растянулись в улыбке.

— Нет. По-моему, не скажешь.

Что ж, она права. Нет никакого смысла выводить на сиену копов. В чем обвинит Семели прокуратура округа Дейд? В убийстве с помощью коралловой змеи? В убийстве с помощью птиц? Ну конечно.

— Не вини меня, — продолжала она. — Разве не видишь? На самом деле это не я. Все предусмотрено планом.

— Каким планом? — Джек ощутил тяжесть пистолета в руке. Надо прямо сейчас пристрелить ее, думал он. Кто знает, сколько можно спасти жизней, если она никогда не вернется в лагуну. — Ну, лучше тебе придумать другой план, ибо этот я объявляю законченным раз навсегда.

— Это не мой план.

Ответ застал его врасплох.

— А чей?

— Огней.

О господи! Приехали.

— Ты имеешь в виду, что во всем виноваты огни, которые идут из той самой вонючей дыры?

— Да, — просияла она. — Раньше я не понимала, потом увидела целиком всю картину. Это все предусмотрено планом, грандиозным и прекрасным планом.

— Хорошо. Огни разработали план. — Огни... если они связаны с узловой точкой, то, согласно Ане, связаны и с Иным. — Расскажи мне о нем.

Она улыбнулась еще шире:

— Все рассказать не могу, но скажу тебе: огни меня сюда вернули, чтобы мне стало известно, кто я такая.

— Вот как. И кто ты такая?

— Ох, этого я открыть не могу. Пока, по крайней мере. Это узнает только самый близкий человек.

— Что ж, я стою от тебя в двух шагах.

— Я имею в виду не ту близость. Другую... которая очень скоро нас свяжет.

Ух, леди, на это я не рассчитываю!

— Неужели?

— Да. Поэтому я возвращаюсь к другому фрагменту обшей картины: к жертвоприношениям. У них своя цель.

— Какая?

— Чтоб ты сюда приехал.

У Джека пересохло во рту. У него все время было тревожное подозрение, тайное опасение, что отец — не случайная жертва, но он постоянно его отгонял, чтоб не нервничать.

Это я виноват.

Теперь перед ним встала проблема.

Он облизал губы.

— Постой. Это бессмыслица. По-твоему, огни думали, если убьют отца, я приеду. Но я мог и не приехать. Вместо меня приехал бы брат. И зачем было прежде еще троих убивать?

— Кто объяснит замысел огней? — пожала плечами Семели. — Может, жертвоприношения доставляют им радость, может быть, они знали, что мистер Уэлдон рано или поздно доберется до твоего отца, и просто ждали развития событий, может, выбрали твоего отца в тот момент, когда ты обязательно бы приехал... Ты же здесь, правда?

Правда, подумал он. Я действительно здесь.

— Зачем твоим огням надо, чтобы я был здесь?

— Для меня, — улыбнулась Семели.

— Для тебя? Чего тебе от меня нужно? Что ты вообще обо мне знаешь?

— Знаю, что ты особенный. Знаю, что мы должны быть вместе.

— Да? Ну, прошу прощения. Вы со своими огнями немножечко опоздали. Я занят.

— Не имеет значения. Мы будем вместе. Этого уже не отменишь. Это как бы... как бы...

— Кисмет?

— Кис... что?

— Судьба?

— Точно. Судьба. Нам с тобой суждено было встретиться. Ты возьмешь меня, увезешь с собой, введешь в общество, потом мы будем править бал.

Введу в общество? Господи боже, сестричка, ты выбрала не того парня.

— Слушай, если ты хочешь попасть в общество, я тебе меньше всех могу помочь.

— Позволь мне об этом судить. — Она шагнула ближе, приблизила лицо, едва не коснувшись его губами. — Встретимся сегодня вечером...

— Извини. — Джек отступил назад. — Игра кончена. Сиди тут со своими огнями, со своими приятелями, плавай в лодке, но держись подальше от Врат и особенно от моего отца. — Он поднял «глок», держа его у виска дулом в небо. — Если увижу кого-нибудь из твоего клана в ста ярдах от него, тебе конец. Не фигурально, не виртуально, а просто и бесповоротно. Понятно?

Она смотрела на него большими, вдруг опечалившимися глазами. Нижняя губа дрожала.

— Нет... Ты не сможешь...

— Понятно?

Джек повернулся и побрел к лодке, поджидавшей с Карлом в глубокой воде.

— Не сможешь!.. — крикнула она вслед.

— Увидишь.

 

9

— Его надо убить, Семели, — сказал Люк. — Обязательно.

Они были одни на палубе «Плавучего Коня». Семели сидела, свесив вниз ноги, глядя на свое отражение в воде. Люк горбился рядом.

Голова перестала кровоточить. Наконец-то. Одно время казалось, он потеряет всю кровь до последней капли. В больницу идти отказался, сказал, и так отлично поправится, без всяких чертовых дураков докторов, которые будут тыкать в него иголками. Возможно, он прав, но выглядит определенно глупо в красной косынке, завязанной под подбородком.

— Правильно, — кивнула Семели. — Не стану спорить.

Люк изумленно вытаращился на нее:

— Правда?

— Будь я проклята.

— А я думал, ты на него запала.

— Никогда не западала. Считала особенным, а это теперь не имеет значения. Он тебя ранил...

— Его отец стрелял.

— Знаю. Однако отец лишь спустил курок. Джек его заставил. Наверно, голову велел прострелить, а старик только поцарапал. Этого нельзя допускать, Люк. Нельзя допускать, чтобы кто-нибудь, даже особенный, причинял вред членам клана.

— Значит, ты согласна, чтоб я взял Корли и еще пару...

— Нет, — покачала головой Семели. — Я сама все устрою. Для тебя, Люк. В подарок.

Изумленный взгляд парня смягчился, наполнился любовью.

Только не бери в голову, мысленно предупредила она.

Ибо Люк вовсе тут ни при чем. Пусть думает иначе. Он был слишком далеко, слишком занят кровоточившей раной на голове, не слышал, что происходило между нею с Джеком на мели. Пускай верит, что она ради него выступит против Джека.

Но для нее на этом все кончилось.

Всю дорогу назад ей хотелось заплакать. Из груди словно вырвали сердце. Он отверг ее, отвернулся, ушел. Соврал, будто занят. Она всю жизнь слышит подобную ложь и знает настоящую правду: Джек считает, что слишком хорош для нее.

Вернувшись в лагуну, взглянула на дело с другой стороны.

С чего ей взбрело в голову, что он особенный и специально для нее предназначен? Теперь видно: никакой не особенный и решительно не для нее. После спуска к огням в дыру все изменилось. Теперь ей известно свое Настоящее Имя, не зря она сюда вернулась. Зачем — пока точно не ясно, но у нее есть цель. И она ей послужит.

Семели и раньше была особенной — что доказывала ее сила, — а теперь тем паче. Слишком особенная для Джека.

Да, но если так, почему ей до сих пор больно? Почему в желудке застрял твердый ледяной комок?

Есть только один способ поправить дело.

— Теперь оставь меня, — велела она Люку. — Мне надо подумать. Приготовить крупный жирный сюрприз для нашего друга Джека.

Люк поднялся.

— Хорошо, Семели, конечно, конечно. Пойду, пожалуй, проведаю Дьявола. Посмотрю, как он там.

Как бы ей плохо ни было, Семели не сдержала улыбки. Люк всегда был для нее чем-то вроде ручной собачки, а теперь превратился в раба.

Ну и очень хорошо. У любой девушки должен быть раб.

 

10

— По-моему, за это надо выпить, — сказал отец, войдя в дом.

Карла — с тысячью долларов — забросили в трейлерный парк. Всю дорогу домой он без умолку изливал благодарность за спасение от клана и огней. Чтобы заткнуть ему рот, Джек попросил рассказать о событиях прошлой ночи. Недоверчиво отнесся к известию, будто Семели спускалась в дыру. Если огни, проходя сквозь песок и воду, искалечили членов клана, что будет от прямого воздействия? С ума она, что ли, сошла? Наверно, искала в кеноте ответ на вопрос, кто она такая, по ее выражению. Кто же, если не Семели?

— Чертовски удачный выстрел, пап. Чертовский выстрел.

Джек снова переживал тот момент.

— Правда? Правда?

Отец бросился на кухню, перебирая бутылки в шкафчике над раковиной, что-то отрывисто говоря и порывисто, быстро двигаясь, словно лишку хлебнул кофеина.

Парит выше воздушного змея.

— Знаешь, я не собирался его убивать, молился, чтобы не убить, и в то же время думал, если надо выбирать между ним и Джеком, согласен даже на смертельный выстрел. Все навыки вернулись, когда я сидел на том дереве, Джек. Вдруг вернулся на берега Чосона, включился как бы автопилот, пришло спокойствие, полное, правда... В Глейдс ведь в меня никто не стрелял. Остались только я и винтовка, я один контролировал ситуацию. Я — и никто больше. — Он вытащил из шкафчика темно-зеленую бутылку, высоко поднял. — Попробуй, увидишь.

— Скотч? Думаю, мне хватит пива.

— Нет-нет, непременно попробуй. Помнишь дядюшку Стью?

— Конечно, — кивнул Джек.

Дядюшка Стью не был настоящим дядей, просто друг семьи, такой близкий, что его звали «дядюшкой».

— Он был членом единственного клуба солодового виски. Дал мне однажды попробовать, и я купил бутылку. Его выдерживают в старых вишневых бочках, как амонтильядо.

— И ты нашел скелет в кирпичной стене? — Отец бросил на него вопросительный взгляд, и Джек добавил: — Не обращай внимания.

— Пей неразбавленным. — Отец налил в два невысоких стаканчика пальца на два виски. — Лед, вода, содовая запрещаются под страхом смерти. — Он протянул Джеку стаканчик и чокнулся с ним. — За лучший день в моей жизни за последние пятнадцать лет.

Джека вдруг пронзил болезненный укол. Лучший? Правда?

Не любя виски, сделал пробный глоток, посмаковал. Сладость, крепкий вкус, которого не было ни в одном другом виски, послевкусие... сказочное.

— Господи помилуй, Монтрезор! — вскричал он. — Отлично!

— Действительно? — усмехнулся Том. — Ничего лучше не пробовал?

— Без вопросов. Убойная штука.

— Слышу, хотя доказательств не вижу.

Джек пропустил это мимо ушей.

— Где можно купить бутылку?

— Нигде. Ничего не осталось. Все бочки давно проданы.

Джек поднял стаканчик и снова глотнул.

— Тогда лучше эту побережем.

— По-моему, вполне можно допить. Нынче особенный день. Давно я не жил полной жизнью. — Том покосился на сына. — Только хочу спросить кое-что.

— Ну, давай.

— Откуда взялся пистолет, который ты выхватил после того, как я парню проделал проборчик?

В тот момент Джек впервые в жизни чувствовал с ним необычайную близость. Разница между отцом и сыном исчезла. Они стояли лицом к лицу, как равные. Как друзья. Не хочется нарушать эту близость, но и невозможно ответить, что «глок» папе просто привиделся.

Поэтому он его вытащил с поясницы и выложил на кухонный стол.

— Этот ты имеешь в виду?

— Этот. — Отец взял его, взвесил в руке. Джек заметил с одобрением, что он держит оружие дулом вниз, не направляя на них обоих. — Из чего он сделан? Вроде...

— Главным образом из пластмассы. Кроме, конечно, дула и бойка, почти все остальное из пластика.

Хорошо бы с этим вопросом покончить...

— А как он у тебя оказался? Нельзя же было пронести в самолет.

— Имеются способы, — пожал Джек плечами.

Отец по-прежнему пристально вглядывался в него.

— Скажи правду. Ты фактически никакой не наладчик, да?

— Нет. Это правда.

— Ладно, а кто еще? — Он кивнул на «глок». — Я видел, как ты действовал. Повидал, как люди на войне обращаются с оружием. Всегда могу сказать, кто умеет и привык с ним обращаться, а кто не умеет. Ты попадаешь в первую категорию, Джек.

Несмотря на близость с отцом в тот момент, он никак не мог признаться.

— И ты тоже, папа. Может быть, это семейное.

— Хорошо, храни свою тайну. Пока. Только пообещай, что когда-нибудь, перед смертью, ты мне ее откроешь. Обещаешь?

Джек понял, что попал в западню. Аналог вопроса «когда ты прекратишь бить жену?». Ответ равнозначен признанию.

— Папа, не будем говорить о смерти.

— Ничего я не добился, правда? — вздохнул отец, плеснув еще виски в рюмку Джека. — Может быть, это развяжет тебе язык.

— Никто до сих пор не пытался меня споить, — рассмеялся он. — Что ж, попробуй!

 

11

Тени удлинились к тому времени, как Семели приготовилась сделать первый шаг. Даже с помощью двух раковин ей пришлось потрудиться, направляя Дору. Как всякая черепаха, она была медлительной и неуклюжей. Ничего похожего на Дьявола.

Бедный Дьявол. Состояние, по словам Люка, неважное, кажется, он умирает. Отчего Семели стало плохо.

Впрочем, она прогнала огорчение, сосредоточившись на своей цели. В конце концов приведя Дору на место, приготовилась сделать следующий шаг.

Выплыла из лагуны, пошла по пригорку к пчелиному гнезду. Близко подходить не стала. Придя в бешенство, пчелы-убийцы не успокаивались и не переставали жалить. Зачем — неизвестно.

Семели приложила к глазам раковины, сосредоточилась...

...и заглянула в улей. Дикая картина, словно увиденная сотней глаз сразу.

Она сняла раковины, подняла захваченный с собой камень, бросила его в улей, вновь быстро прижала их к векам...

...вновь оказалась внутри улья, перед той же безумной картиной, теперь полной злого жужжания, по-настоящему злобного. Пчелы стремились к летку, в воздух, на солнечный свет, и она вылетела вместе с ними.

Увидела саму себя, стоявшую в тени с раковинами на глазах. Пчелы роились над ней, как над единственным в мире предметом, от которого надо спасти улей или уничтожить. По всему телу струился пот. Возможно, не стоило этого делать. Возможно, надо было искать другой способ. Если не удастся их отогнать, они могут убить ее.

Когда она на них накинулась, стала стряхивать, они приняли ее за серьезную угрозу улью, которую обязательно следует остановить, одолеть либо дать рою погибнуть.

Ничего не получалось. Пчелы летели на нее по-прежнему. В душе что-то вопило, приказывая бежать, хотя было ясно, что ничего не выйдет. Никому не убежать от этих самых пчел.

Их надо прогнать, надо прогнать, надо...

Есть! Они поворачивают, рассеиваются, направляются на восток. Дело сделано. Она взяла их в свои руки, и теперь ее гнев поддает жару пчелам.

 

12

Пока отец шумно погружался в темные глубины сна, Джек вышел побродить. Отцовский дом шириной в квадратный фут больше его нью-йоркской квартиры, но почему-то кажется меньше. Может быть, потому, что квартиру не приходится ни с кем делить. Ему требовался свежий воздух.

Чувствуя успокаивающую тяжесть «глока» на пояснице, он, зевая, потягиваясь, исследовал окрестности, выискивая признаки присутствия членов клана. Семели сказала, что за отцом больше не будут охотиться, но довольно дико вела себя в Глейдс. Что помешает ей передумать?

Джек пошел вокруг дома, оглядываясь, стараясь разогнать пары скотча. Не так много выпил, но впал в полусонное состояние, не настолько, впрочем, чтоб заснуть.

На этот раз на капоте машины не сидела девушка с белыми волосами. Вообще никого не было видно. Обходя дом слева, он услышал легкий гул, словно где-то вдали работала цепная пила. Оглянулся, ничего не увидел. Может быть, кто-то действительно работает пилой. Наверняка не Карл. Остаток дня он отдыхал, хотя собирался прийти ненадолго, установить камеру наблюдения за Аней.

Гул стал громче, и Джек снова медленно повернулся. Что такое?..

И тут он увидел тучу размерами с человека, движущуюся на него со стороны Глейдс, сообразив с ледяным тошнотворным ужасом, что это такое и кто ее наслал. Все инстинкты требовали повернуть и бежать, но он себя заставил двигаться вперед, навстречу. Потому что там была парадная дверь. Мчался изо всех сил, но пчелы поспели первыми, окружили и начали жалить.

Джек попятился. Не осталось ничего, кроме злобного жужжания и боли от вонзавшихся в кожу десятков докрасна раскаленных иголок. Он обеими руками сметал пчел с лица, но тело — шея, голова, обнаженные плечи — оставалось незащищенным. Пчелы жалили через футболку. Вновь попытался добраться до двери — они его отогнали.

Сквозь тучу мелькнула вода — пруд. Он кинулся туда, набирая скорость. Добравшись до берега, слепо нырнул, понял, рассекая воду, что почти вся туча осталась позади, однако не совсем. Несколько пчел по-прежнему впивались в кожу.

Вытянутые руки наткнулись на твердый подводный камень. Джек вцепился в него, держась под водой. Пока он в безопасности, но скоро придется вдохнуть. Очень скоро...

Камень под ним дернулся, сдвинулся. В мутной воде показались чешуйчатые бока, хвост... Двух голов с открытыми зубастыми пастями не потребовалось, чтобы понять, кто находится вместе с ним в этом самом пруду. Джек вцепился в панцирь, когда большая грифовая черепаха стала выныривать, виляя из стороны в сторону, стараясь стряхнуть его. Пальцы соскальзывали с загорбка. Он, задыхаясь, перебирал варианты. Пруд явно безнадежен. Надо выбраться и попытать счастья с пчелами. Тварь в любом случае вынырнет.

Легкие уже горели огнем. Он подтянул ноги, уперся подошвами в черепашью спину. Как только голова показалась над водой, пчелы снова набросились. Джек держал лицо в воде, сколько мог, потом оттолкнулся от спины и прыгнул на берег. Правая ступня соскользнула, прыжок не удался, он упал на землю животом, выдохнув набранный воздух. Ноги остались в воде, в памяти на мгновение встало паническое видение перекушенного черепашьими челюстями бревна. Мельком представив себя выползающим из воды с окровавленными обрубками вместо ног, он совершил отчаянный бросок, выскочив из пруда. Борясь с неутомимыми пчелами, увидел две головы, вытянувшиеся до последней возможности, щелкая зубами в воздухе, где только что были ноги.

Может грифовая черепаха двигаться по земле? Он не стал ждать ответа на этот вопрос, тем более среди жалящих пчел. Сообразив, что вылез на Анин берег пруда, вскочил и побежал к дверям ее дома. Закрытым, но, возможно, незапертым.

Пожалуйста, только бы не были заперты!

Впрочем, в доме прятаться не пришлось. Как только он очутился на зеленой лужайке, пчелы-убийцы осыпались с него точно так же, как тараканы пальметты в тот вечер, когда он рвался в двери отцовского дома.

Слышалось их рассерженное жужжание, набиравшее силу и громкость. Они кидались и тут же шарахались с Аниного двора.

— Пошли вон! — услышал Джек за спиной хриплый голос.

Оглянувшись, увидел шагавшую через лужайку Аню.

— Вон! — опять прокричала она. — Убирайтесь, откуда пришли! — Она ткнула пальцем в две головы, наблюдавшие из пруда. — И ты тоже! Проваливай.

Пчелы засуетились, сбились в продолговатый рой и с жужжанием умчались. Исчезли зубастые головы.

Джек, задыхаясь, упал на колени. Кожа горела, желудок грозил взорваться.

— Спасибо, — пропыхтел он. — Не знаю, как это вам удалось, но спасибо.

— Я же говорила, что здесь ничто на свете никому не причинит вреда.

— Правда. — Он посмотрел на нее. — Кто вы на самом деле?

— Твоя мать, — улыбнулась она.

Он заледенел от знакомых слов.

— Русская женщина сказала мне то же самое на могиле сестры. А индианка в Астории сделала то же признание Джиа. Что это значит?

— Не ломай голову, милый. Не надо тебе знать. Пока. Надеюсь, что и вообще никогда.

— Тогда зачем вы это сказали?

Аня повернула назад, бросив через плечо:

— Затем, что это правда.

 

13

Семели брела по тропинке между пальмами, задыхаясь от боли, обливаясь потом. Остановилась, приникла к ветвистому стволу бамии, переводя дух.

Снова старуха... мешает... встает на пути...

Она сильнее. Просто махнула рукой, приказала пчелам и Доре убраться — и все. Власть Семели отключилась, как свет. Воцарилась полная тьма. Очнувшись при почти уже севшем солнце, она лежала плашмя на спине, с раковинами не на глазах, а в руках.

Старуху надо остановить. Но как? Как бороться с подобной силой?

Откуда эта старуха взялась? Кто она такая, чтобы защититься от Доры и тучи пчел — не только защититься, но и отдавать им приказы?

Возможно, ее нельзя трогать. Возможно, она неподвластна Семели.

Семели добралась до берега лагуны, где на палубе «Плавучего Быка» сидел Люк.

Он печально взглянул на нее:

— Плохая новость... Дьявол умер.

На нее волной нахлынуло горе. Чувствуя слабость, она опустилась на землю, прижавшись спиной к пальме.

Бедный Дьявол... это ее вина... если бы...

Нет, постой. Это дело рук старой ведьмы и ее собаки. Они убили Дьявола.

Она заскрежетала зубами. Должен быть способ до нее добраться.

Семели посмотрела налево, на дыру, где в сгущавшихся сумерках начинали мерцать огни. Поднявшись на ноги, отправилась туда. Остановилась на краю, улеглась на живот, свесив голову вниз. Смотрела в сиявшую глубь, стараясь вспомнить, что там еще было. Ничего не вспоминалось.

Она оставила попытки, поднялась на ноги, и ее осенило. Раковины оставались в руках — почему бы и нет? Семели прижала их к глазам. Они на мгновение закрыли свет, потом она вдруг опять увидела огни. Только выглядели они иначе.

Тут она поняла, что смотрит на огни сверху и изнутри. Изнутри какого-то существа, его глазами. Оглянувшись, увидела крылья, челюсти, зубы — множество длинных острых зубов.

В голову закралась такая чудесная мысль, что Семели громко расхохоталась.

 

14

— Все-таки надо вызвать «скорую помощь», — твердил отец.

Джек покачал головой, трясясь под покрывалом:

— Папа, все будет в порядке. Не надо никаких врачей.

Пока, по крайней мере.

Он сидел на диване, дрожа, хотя был закутан темно-синим шерстяным одеялом. Почти сплошь искусанная кожа смазана густой розовой цинковой мазью, внутрь принят купленный отцом в городе бенадрил. Несчетные укусы зудели, горели, все тело болело. Лихорадка и дрожь начались приблизительно через час после атаки. Вероятно, реакция на пчелиный яд в организме. Гриппозное состояние.

Хотя бы не тошнит. Желудок бурчит, но удерживает апельсиновый сок, бесконечно вливаемый папой.

Джек научил его разбирать и чистить «глок». Вот в чем достоинство пластиковых деталей. Без ружейного масла для немногочисленных металлических частей вполне годится состав «три-в-одном».

Том метался между сыном и телевизором, где показывали сделанные со спутника снимки урагана «Элвис», который, набирая скорость и силу, двигался к югу через Мексиканский залив. Его перевели во вторую категорию, ожидая, что завтра он обрушится на Южную Флориду и острова, после чего проследует к Кубе.

— Надо позвонить в полицию.

Вечно он собирается звонить в полицию.

— И что ты скажешь? Что какая-то женщина из Глейдс наслала на меня рой пчел и двуглавую черепаху? На тебя сразу напялят смирительную рубашку.

— Надо же что-то делать! Нельзя просто сидеть, подставляясь ей под руку!

— Сейчас, пап, ничего не могу придумать.

Джек неуверенно встал на ноги и поплелся в гостевую спальню.

Вечером он собирался допрашивать Аню. Дал ей слишком много воли, позволил слишком долго уклоняться от ответов на вопросы. Хотел, глядя прямо в глаза, точно выяснить, кто она такая, каким образом не пускает на свою территорию гигантских аллигаторов, пчел и москитов, заставляя их убираться по своему приказу. Эти вопросы нельзя оставлять без ответа.

Теперь планы переменились. Самочувствие жуткое. Вряд ли он чувствовал бы себя много хуже, если бы сидел в момент столкновения на капоте папиной машины.

— Пожалуй, пойду лягу. А ты тем временем не делай того, чего мне не хотелось бы.

— Отлично, прекрасно, — кивнул Том с язвительной ноткой, — если б я знал, чего тебе не хочется.

— Ну, во-первых, не хочется выходить нынче из дому. А вот эту вот штуку, — Джек указал на заново собранный «глок», лежавший на странице местной газеты «Экспресс», — хочется держать под рукой. До утра попрощаемся.

 

15

Джек проснулся, обливаясь потом, сбросил покрывало, сел, стянул с себя сорочку.

Который час? Дисплей электронных часов смотрел в другую сторону. Свет не проникал сквозь шторы. Он погладил больное распухшее плечо. Господи, адская боль.

Откинувшись на спину и натянув покрывало, услышал визгливый, почти истерический собачий лай, который мог издавать только Ирвинг. Интересно, что его взволновало? Конечно, малыш вполне способен за себя постоять — стоит лишь вспомнить, как он обошелся с огромным чудовищем-аллигатором, — однако понапрасну пес лаять не станет.

Джек приготовился встать и взглянуть, но тут лай прекратился. Больше Ирвинга ничто не тревожило.

Он закрыл глаза и снова заснул.