Ну так что, прекрасный мой и добрый повелитель? Нужно ведь, чтобы ты принял человеческий облик - а то вдруг покажешься мне слишком абстрактным? Что всегда было для меня непостижимой загадкой в той религии, к которой я принадлежу, так это таинство воплощения. И когда Манастабаль, моя проводница, приближается, я не могу удержаться, чтобы не закричать:

(Скажи мне, Манастабаль, моя проводница, с каких это пор у ангелов есть пол? Мне же всегда говорили, что они его лишены! А я даже отсюда могу ясно различить их пизды, хотя в детстве меня этому не учили, да и потом хотели заставить меня поверить в то, что они невидимы.)

И пока я кричу (это чудо, Манастабаль, моя проводница!), они появляются, обнаженные, на своих мотоциклах, их кожа, черная или смугло-золотистая, блестит, одна за другой они спрыгивают на холм и исчезают в цветочных зарослях. Нужно их предупредить:

(Осторожнее, нет розы без шипов!)

И впервые с начала нашего путешествия я слышу, как Манастабаль, моя проводница, смеется. Тогда я понимаю, что мы в раю. Воздух здесь бархатистый, как пушок персика, и гребни холмов четко вырисовываются на фоне пронзительно-яркого неба. Уже одно только избавление от неутихающего адского ветра само по себе благо. Но более того, в этом благословенном месте ощущаешь прикосновение воздуха, в котором мягко скользят все разновидности бриза, то и дело сменяя друг друга, касаясь ушных раковин, словно прохладный шелк, и принося с собой ароматы, от которых все тело становится гибким, подвижным и раскованным. Тогда я спрашиваю:

(Манастабаль, моя проводница, как ты думаешь, смогу я полететь?)

И она, моя проводница, которую рай делает красивее, отвечает:

(Ты еще не настолько ангел.)

Но я чувствую себя такой легкой, что закрываю глаза из страха: а вдруг это только сон? - потому что даже в беспечные времена детства мне никогда не было так хорошо. Я бы хотела, чтобы это продолжалось вечно - как и положено в таком месте. Но Манастабаль, моя проводница, говорит:

(Не обольщайся, Виттиг, это всего лишь передышка. Не забывай, что скоро придется возвращаться в ад.)

Если бы существовала в этом месте скорбь, мое сердце разорвалось бы. Я говорю:

(Я обо всем забыла, Манастабаль, моя проводница. Скажи мне, как другие смогли здесь остаться?)

Манастабаль, моя проводница, долго не отвечает. Я смотрю на ее развевающиеся волосы. Наконец она произносит:

(Если говорить доступными тебе словами - с помощью сострадания. Но, как тебе известно, это слово давно потеряло всякий смысл. Смотри же сама, что это за средство.)

Я отвечаю:

(Ах, Манастабаль, моя проводница, я вижу, что не ошиблась. Это таинство воплощения. Но, прошу тебя, продолжай!)

Манастабаль, моя проводница, обычно столь сдержанная, делает резкие жесты, мускулы ее напряжены. Мне с трудом удается привлечь ее внимание. Внезапно она говорит:

(Нужно обязательно найти слова, чтобы описать это место, иначе все, что ты видишь, развеется как дым.)

Я удивляюсь:

(Ты хочешь сказать, что это все ненастоящее?)

Она говорит:

(Посмотри вокруг, ощути прикосновение ветра, вдохни воздух, впитай в себя формы, структуру и краски. Какое слово приходит тебе на ум в первую очередь?)

Я робко отвечаю:

(Красота.)

Ее смех обрушивается на меня, словно птица, камнем падающая на землю, и она говорит:

(Этого надолго не хватит. Убрать паруса, Виттиг, ад уже близко!)

Я бросаюсь к зарослям недавно распустившейся мимозы -одно из самых нежных растений, какие только существуют, -погружаюсь лицом в ее ветки, вдыхаю аромат цветов и говорю:

(Посмотри, ничто не утратило своих свойств, лишь воздух смягчился и стал еще приятнее. Даже сами слова обрели плоть.)

Манастабаль, моя проводница, больше не смеется, и, если бы это не было невероятно в подобном месте, я готова была бы поклясться, что у нее слезы на глазах. Она говорит:

(Перестань, Виттиг. И главное, не рассуждай о таинстве воплощения и о том, как слово облекается плотью - потому что до этого еще очень далеко!)