Мы говорили о многом. Но возможно ли такое где-нибудь, кроме как на охоте?

   Отрезанные чудовищной вьюгой пять горожан, мы оказались в деревне П., куда отправились

однажды утром на крещение, срочно призванные местным судьей. Там, в излучине Бузэу,

появились дикие утки.

   Дикие утки в горах!.. Для нас, привыкших довольствоваться жалкими пригородными зайцами,

это означало охоту почти экзотическую, настоящее событие.

   Действительно, случай это довольно необычный: только страшные метели, гуляющие по

болотам, выгоняют укрывшихся там на зимовку уток. Тогда они поднимаются, подхваченные

вихрем, до самой дальней вышины и ищут другого пристанища. Жалко смотреть на них —

стаями они вертятся, сбитые с толку ветром. Часть из них направляется вверх по долинам, к

горам и опускается у рек. Именно такое убежище предоставила бедным изгнанницам излучина

Бузэу у села П., куда, казалось, привёл их горестный опыт далеких предков.

   Здесь они незамедлительно привлекают внимание лоботрясов наподобие нас, которые в погоне

за редкой охотой кидаются за ними вслед на машине. К счастью, как только уткам чудится

опасность, они тут же взлетают в воздух и снижаются далеко у другой излучины, и мы добрых

полдня бежим за ними, но тут они вспархивают у нас из-под носа и летят назад.

   На этот раз нам не пришлось играть с ними в жмурки на белых болотах, ибо как раз к обеду нас

настигла и захватила вьюга, гнавшая и преследовавшая уток. Мы уж думали, что и не

доберемся до ночлега. Ураган чуть не вырвал из земли, чуть не унес с собой холмы вместе с

деревней и со всем, что там было.

   И на три дня нас заковали снега — пятерых горожан и шестого — судью, говоривших обо всем.

Говорили и пили так бесконечно много, что рты, принуждённые служить для обоих этих

занятий, в конце концов перестали различать их.

   Как-то в полночь обсуждение дошло до книги «L'homme, cet inconnu». Один из друзей,

перелистав записную книжку, спросил, знаем ли мы, что такое бихевиоризм. Он встретил это

слово в упомянутом труде, не помнит, на какой странице, не понял его смысла, но записал, чтобы выяснить.

   Бихевиоризм? Я, признаться, не знал. Остальные, казалось, тоже. И мы поспешили перейти к

другому, к разным безделицам, когда друг наш Эрмил, преподаватель философии, наведя на

нас наподобие пистолета свой гигантский указательный палец, пригвоздил нас к месту.

Бихевиоризм? Не знаем? Он нам разъяснит.

   И стал что-то бормотать о теории одного американца — я позабыл его имя,— занимавшегося

так называемым поведением индивида в группе людей, попавшей в опасность... Или реакцией

каждого индивидуума в отдельности в условиях одного и того же тяжкого испытания. Мы мало

что поняли. А профессор Эрмил опять взялся за своё — поведение, реакции, и отношения, и

всякая такая галиматья.

   В отчаянии мы попросили у него конкретных примеров; тогда, собравшись с мыслями, он

предложил нам следующее: катастрофа на железной дороге, и мы должны представить себе,

как поведёт себя каждый пострадавший от этого несчастья. Один, как безумный, бежит в поле,

другой спокойно ищет свой багаж, третий принимается собирать чужие вещи, в то время как

четвёртый, не обращая внимания на свои собственные раны, спасает попавших под вагоны,

всем помогает; и тут же, рядом с ним, кто-то, может быть, наклонясь над трупом, ворует деньги

и драгоценности.

   Ну, теперь мы начали понимать, на каком мы свете.

— Если так, то я расскажу вам самое что ни на есть бих... как это называется?

— ...евиористское,— закончили мы.

— Бихевиористское приключение,— вмешался самый ревностный говорун.— Подлинное,—

продолжал он,— не вымышленное, как у нашего друга.

   И, уж не дожидаясь разрешения, примарь города, дядюшка Тасе, до некоторой степени наш

староста,— он вёз нас на машине — большой любитель всяких историй, начал:

— Ну, вы знаете, что я из хорошего рода и по отцу и с материнской стороны. Чего ты, чёрт,

смеёшься? Хочешь, я покажу тебе свою родословную, и тогда тебе придётся просить у меня

извинения.

— Так ведь, дядюшка Тасе, что общего между вашим происхождением и бихевиоризмом?..—

отважился заметить получивший взбучку.

— А вот то и общее... Слушай и не прерывай...

Со стороны матери мы происходим из семьи Водяса, отпрыски старого княжеского рода, в

котором младших девочек посылали в монастыри, чтобы не дробить состояние и чтоб было

кому замаливать родительские грехи.

   Но не во всякий монастырь посылали, а в скит Водяса, основанный нашими предками по

женской линии из семьи воеводы, матерью и дочерью, обе девы, жёны и вдовы господарей.

— Как же так, дядюшка, и девы, и супруги, и вдовы одновременно?! — подзадорил его один из

нас.

— Ну, значит, мать — Анка — была супругой Велику-водэ, а дочь их, княжна Драгомира, вышла

замуж за Хрынку-водэ.

— В допотопные времена,— пробурчал насмешник. Но примарь бросил на него такой свирепый

взгляд, что тот осекся.

— Супруги воевод,— продолжал примарь,— овдовев — их мужья были убиты турками,— обе

отправились, мать и дочь вместе, в горы и основали там на скале скит, защищённый, как

крепость, и до того дня, когда он был разрушен землетрясением, игуменьями в нем были

только девицы из их рода. И я тоже, будучи ребенком, провёл несколько недель в ските Водяса,

когда последней игуменьей там была сестра Теофана, моя тётушка. Тогда-то я и услышал из её

уст рассказ об этом приключении, хранившийся в анналах скита... Из него вы поймёте, что

такое это самое поведение. Но начнём по порядку.

   Скит был основан во имя божьей матери. И было строго-настрого заказано ступать туда

любому существу мужского пола — будь то мужчина, петух, кот, бык или скакун... всё равно...

Скит предназначался для существ женского рода, то есть, кроме женщин, туда могли войти

кошки, куры, коровы, овцы и так далее.

— Дядя Тасе,— попытались прервать его...

— Все вопросы потом, когда я кончу... Сейчас не смей, чёртов сын! Хочешь сбить меня с толку...

— И рассказчик продолжал: — Вот почему, кроме отвесных скал, защищавших скит с трёх

сторон, он был окружен ещё крепкими высокими стенами с зубцами железных шипов и

глубокими рвами у основания. Проникнуть в него можно было через три ряда прочных,

кованных железом ворот, задвинутых на толстые, как бревно, засовы, замкнутые на замки,

величиной с миску.

   Ко времени этого происшествия там было что-то около двадцати монахинь, удалившихся от

мира по доброй воле. Некоторые — молодые. Большинство старых. Были среди них и такие,

которые уже стояли на пороге иного мира.

   Порядок жизни был заведён, как полагается у отшельников, а послушание — почти воинское,

рука у моей прабабки, унаследовавшей престол и традиции Водяса, была железная. Одна

монахиня состояла при коровах, другая — при овцах, третья — в саду, ещё две сменялись на

посту у ворот...

— Прости меня, дядюшка,— сказал я.

   Дядюшка Тасе буравил меня злыми глазами.

— Вопросы потом.

— Прости меня, дядюшка, не могу утерпеть...

— Говори.— разрешил он.

— А когда им нужно было яйцо? Ведь мы знаем, что яйцо без участия петуха невозможно...

Потом, им молоко нужно было. Между тем коровы без быков...

— Ну, слушай, и потешные же вы! Они посылали вниз, в деревни, монахинь, что помоложе; одну

— с курами, другую — с коровами — к петуху, к быку, куда надо! Будто трудно было

сообразить, вместо того чтобы меня перебивать... И потом что же,— продолжал он,— думаешь,

в святом скиту куры не могут нестись без петуха, а коровы...

— Не могут, дядюшка, хоть лопни,— не могут куры нестись без петуха. Это закон.

— Ну, прекрати в конце концов...— сердито накинулся он на меня.— Ты разве не знаешь, что на

Святой Горе и теперь стоит монастырь, куда не только не ступает нога существа мужского

пола, но даже дикие птицы, пролетая над ним, разделяются: мужчины, значит, самцы,

поворачивают налево и огибают его далеко стороной. Они не решаются ни крылом, ни глазом

осквернить воздух монастыря Святой Девы.

   И дядюшка Тасе торжествующе огляделся.

— Однажды, примерно на рождество, в буран, вроде сегодняшнего, когда сугробы навалило, что

копны сена, и люди сидели в заточении по своим берлогам почти с обеда, в ворота скита кто-то

постучал...

   Мать привратница в своей келье под колокольней, притворившись глухой, несколько раз

осенила себя крестным знамением и не двинулась от очага. Иной раз нечистый уклонится с

дороги, чтобы сыграть шутку над доброй христианкой.

   Но вскоре стали стучать так чудовищно громко, что двор скита загудел сильнее, чем от

большого клепала. Послышались чьи-то грубые голоса. Монахиня и тут не сдвинулась с места.

Кто знает, может, пронесёт и это. Есть искушения, которые нельзя побороть иначе, чем не

обращая на них внимания. Но тотчас же град ударов обрушился снова на ворота, ещё более

неистовый, вперемежку с воплями: «Откройте, откройте!» — так что мать привратница,

закутавшись в шубу, вышла спросить, кто это. Ветер вырвал вопрос у неё изо рта и перебросил

его через стену.

— Люди добрые,— был ответ.

— Какие люди? — поинтересовалась монахиня.

— Люди добрые, откройте, мы больше не можем ждать.

— Мужчины или женщины? — выпытывала монахиня, хотя по голосам можно было подумать,

что это буйволы.

— Смешанно,— принес ответ ветер.

— Как это смешанно?

— И мужчины и женщины.

— Как и мужчины и женщины?! — возмутилась монахиня, подозревая нечистое.

— Вот увидите... Только откройте. Мы вам всё скажем...

— Нельзя. Мы не откроем,— решила благоразумная привратница и хотела было снова войти в

тепло кельи.

   Но тут поднялся такой грохот и такие чудовищные понеслись крики, что привратница дёрнула

за верёвку и зазвонила в колокола. Через несколько мгновений весь скит был уже на ногах.

   Перепуганные монахини, накинув шубы, одна за одной выползли, как лисы из нор, и

сгрудились возле привратницы.

— Что такое, матушка?

— Что случилось, сестрица?

   Они пришли кто с топорами, кто с вилами, малыми и большими, а иные и с пистолетами,

набросились, как стая ворон, на привратницу и клевали её вопросами: «Что такое? Пожар?

Мятеж? Землетрясение?»

   Между тем стук в ворота прекратился, видно, стоявшие там молчаливо ждали.

   Но вот быстрым шагом вышла игуменья, бесстрашная и готовая противостоять любой

опасности.

   А там, за воротами, как будто её увидели. Стук и крики понеслись ещё пуще.

— Откройте! Откройте! Не то разобьём ворота.

   Игуменья шла торопливо, мелкими шагами.

— Что такое, сестра Феврония? — спросила она растерявшуюся привратницу.

— Не знаю, мать игуменья.

— Как не знаешь? Тогда на что ж ты здесь? Спроси!

   И монахиня снова спросила ветер:

− Кто там?

— Мы!

— Кто мы?

— Мы, люди добрые. Откройте!

— Слышишь, мать игуменья,— согнулась в поклоне Феврония к уху старухи. — Будто люди

добрые.

— Спроси их, чего хотят! — приказала хозяйка.

— Чего хотите? — повторила Феврония эхом слова матери игуменьи.

— Приюта, мы умираем. Приюта,— добросил ответ ветер.

— Слышишь, мол, хотят приюта, будто умирают, − перевела привратница для заржавевшего слуха

начальницы.

— Скажи им, что сюда мужчинам нет входа, − закончила беседу игуменья.

   Привратница в точности сообщила решение.

— Откройте, не то разобьём ворота! С нами три обмороженные женщины.

— Слышишь, мать игуменья, с ними, мол, три обмороженные женщины.

— Где они? — приказано было спросить.

   Женщины были в санках, которые везли мужчины. Они обморожены и, если ещё помедлить,

умрут там на улице.

— Как нам в этом убедиться? — продолжался диалог между монастырем и теми, кто был за

воротами.

   Последовало растерянное молчание.

— Разрешите нам войти,— предложил грубый голос — Мы оставим женщин на ваше попечение,

а сами тут же уйдём.

   Можно ли было колебаться и откладывать? Несколько человеческих существ погибали там зря

на морозе. А они ещё торговались...

   Игуменья всё же была озабочена.

   А вдруг это ловушка? Чего только на свете не случается!.. Она снова велела спросить, как они

здесь оказались.

— Мы заблудились,— донёс ветер.— Отправились искать скотину, на которую напали волки, да

вьюга закружила. Не знаем, где мы и куда нам идти.

   Замешательство игуменьи росло. Что делать?

   Тогда худенькая монахиня, недавно пришедшая из другого монастыря, на которую до сих пор

не обращали внимания, выступила вперёд.

— Я взберусь на колокольню и посмотрю, кто там!

   Дело было, надо сказать, что ни на есть простое. Но другим, перепуганным насмерть, оно

показалось чудесным откровением.

— Иди, сестра, − радостно одобрила её игуменья,— да рассмотри повнимательнее. Благослови

тебя господь!

   В мгновение ока монахиня была уже на колокольне и сразу — назад.

— Там двое мужчин, впряжённые в санки.

— А в санках? — забеспокоилась игуменья.

— Что в санках, разобрать нельзя. Какая-то куча, поверх — одёжка, кафтаны. Больше ничего.

— Не можем их впустить,— был приговор хозяйки.

   Адский грохот и вопли понеслись в ответ на отказ... Стоявшие за воротами стучали и кричали

как сумасшедшие.

— Откройте, не то разобьём ворота! У нас женщины замёрзли, помирают...

   Но воротам не было дело до этих угроз. Они стояли себе в три ряда, кованные железом.

— Наши ворота нельзя разбить. Их охраняют ангелы,— был гордый ответ игуменьи, переданный

Февронией.

— Тогда мы подожжём их и всё равно войдем! — крикнули из-за ворот.— Принеси соломы,

Констандин, да зажги огниво.

   Монахини, услыхав о такой невиданной подлости, побледнели и стали перешёптываться. Так и

есть! Дерево горит! Даже ангелы не помешают ему сгореть. Игуменья судорожно искала выхода

из положения и не находила его. Она тихонько помолилась, подождала... Вьюга почти что

кончилась. Только большие снежинки, насев друг на друга, пригоршнями рассыпались в

воздухе и в изобилии падали на землю. Испуганные монахини дрожали всем телом, ожидая, что

на мать игуменью снизойдет откровение. Но оно не снисходило. Только из-за ворот ветерок

доносил дым и запах паленой тряпки.

— Я вот как думаю, мать игуменья,— произнесли басом верзила монахиня.— Разрешим им

входить, только по одному мужчине за раз. Как первый войдет, я его схвачу и не выпущу. Из

моих рук,— и она скрестила свои обрубки, одетые в перчатки,— его не вырвет даже сам Иисус

Христос.

— А потом? — спросила игуменья.

— Потом впустим в ворота второго. Как только он появится, его схватит мать Агапия, прямо

здесь, я её знаю, мы с ней боролись в горах, когда коров пасли. И я никакими силами не могла

повалить ее.

   Мать Агапия, толстая, как колода, смиренно потупилась, прежде чем принять поручение.

— Ну а потом? — недовольно произнесла игуменья.

— Пока мы будем держать их, как в тисках, кто-нибудь — другие монахини — втащит сани с

женщинами во двор. И мы тут же выбросим мужчин вместе с санками и со всем их добром

назад за ворота.

   Мать игуменья положилась на куриные мозги Агапии и сказала «добро».

— Добро! — крикнула Феврония за ворота, повторяя согласие госпожи.

— Что? — прилетел из-за ворот вопрос.

— Пусть войдёт сперва один мужчина.

   Короткое молчание. Люди советовались.

— Откройте. Мы сделаем всё, что вы хотите, лишь бы спасти женщин. Чёрт возьми, ведь вы

христианки.

   Привратница и две атлетки прыгнули к воротам, точно пришпоренные, и быстро открыли два

внутренних ряда. Когда же дошли до третьего, открывавшегося наружу, Феврония крикнула:

— Пусть войдёт первый!

   И чуть-чуть приоткрыла створку, так что в щель с трудом мог пролезть ребенок, да и то

бочком. И кроме того, мать Агапия вцепилась своими обрубками в обе створки да ещё уперлась

покрепче пятками, чтобы стоявшие за воротами не вздумали открыть их пошире.

   Первый из мужчин с трудом протиснулся, он вышел из щели ворот, как из материнской

утробы, и незамедлительно попал в акушерские щипцы рук Агапии, которые быстро

перенесли его во двор, где великое множество монахинь насели на него, точно воробьи

на дымовую трубу. Ворота захлопнулись...

— Второй по очереди! — скомандовала Феврония, едва приоткрыв створки, словно

впускала мышь.

   И второй, детина с молодого буйвола, смеясь, угодил в клещи Филотеи...

   Ворота снова захлопнулись.

— Бывает, и волка съест ягнёнок,— пошутил он, подчинившись рукам монахини.

— Агнец божий,— добавила монахиня, гордая своею силой.

   Теперь оба мужчины стояли смирно в объятиях двух амазонок, улыбались и просили

привезти санки с замёрзшими женщинами, которые нуждались в срочной помощи.

   Игуменья дала разрешение. Стайка монахинь поспешила за ворота, впряглась в санки и

подтащила их к двум товарищам.

— Бедняжечки! — запричитали монахини над женщинами в санях.— А ну давайте мы их

вытащим. Их сколько?

— Три,— весело ответил тот, который уткнулся носом между грудями Агапии.

— Отведите их в гостиницу, там тепло,— приказала хозяйка.

   Но не успели монахини до них дотронуться, как войлочные одежды и сермяги

зашевелились и из-под них встали три дюжих разбойника с мушкетами наперевес,

пистолетами у пояса и ножами в зубах.

— Руки прочь! — рявкнули они злобно.

   И железные руки Агапии и Филотеи превратились в мамалыгу. Теперь пять

разбойников с ружьями и пистолетами окружили стайку монахинь, которые жались

друг к другу, как овечки, когда их гонит волк. Мать Феврония, только что закрывшая

последние ворота, упала в кустарник и была при помощи тумаков доставлена к

остальным.

— Сколько вас всего? — спросил атаман, смуглый детина в шапке величиной с ведро и с

усами, закрученными под самые уши.—Да не вздумайте врать, чёрт вас подери!

— Двадцать,— с достоинством ответила игуменья.

— Кто ты такая, чтоб отвечать?

— Я игуменья,— отважилась моя прабабка.

— Ага! Так ты и есть игуменья! Значит, выходит, нам будет с кого требовать богатства...

— Нет здесь никаких богатств, батюшка. Скит бедный...

— Цыц!.. Это господарский скит, основанный на вклад воеводы... Я знаю. И не врите.

Вынимайте золото, пока я не начал вас пытать, Каркалет и ты, Влайку, входите в

церковь и грузите сокровища, всё золото и серебро. Да не забудьте чаши, ищите

повсюду, всё обшарьте. Где подвал? — спросил он.

   Погреб был как раз под комнатами для гостей.

— В подвал их! — мрачно приказал бандит.— Но прежде мы их пересчитаем...

   Пересчитали: было только семнадцать.

— Куда вы спрятали трёх? — рявкнул он.

   Их не прятали. Они лежали по своим кельям больные или старые. Атаман приказал

двум бандитам разыскать и притащить их сюда.

— Кто пойдёт показать нам дорогу?

   И тут же добровольно объявилась та самая монашка, что залезала на колокольню.

— Что ты делаешь, сестра Пелагия? — стала выговаривать ей игуменья.

— Я хорошо делаю. И не стану отдавать вам отчёт,— ответила та с большой дерзостью.

   И тут же вернулась, волоча трёх старух.

— В подвал их,— был приказ.

   Игуменья попыталась было воспротивиться, но от двух ударов упала в снег, откуда её с

трудом подняли монахини. Процессия двинулась медленно, монахини были ни живы

ни мертвы. И это послушное стадо было брошено в люк подвала только после того,

когда разбойники убедились, что другого выхода оттуда нету. Там их и закрыли.

— Тудор, ты возьмешь ключи от ворот,— приказал атаман.— Где ключи?

— У меня,— произнесла Пелагия, которая до тех пор стояла за спинами у

разбойников. — Возьмите.

   И она протянула кольцо с ключами, величиной с топорище.

— Ты была здесь? Чего тебе надо? — набросился на неё разбойник.—Отправляйся

на место, к остальным... Буду вытаскивать вас по очереди, чтоб признавались в своих

грехах и богатствах.

   Пелагия не двигалась.

— А ну, пошла в подвал! Чего ждешь? — прикрикнул на неё грабитель.

— Тебя жду, Чопалэ!

   Разбойник вытаращил глаза и схватился за оружие.

— Стой! — властно остановила его монахиня.

— Откуда ты меня знаешь? — удивлённо произнес Чопалэ.

— Я знаю тебя потому, что столько раз пела тебе в заезжих дворах. Погляди хорошенько,

ты меня не узнаешь?

   И она стала напевать:

         Лист зелёный, цветик алый,

         Берегись смотри, Чопалэ!

         Пусть тебя укроют скалы!

         Люди о тебе судачат,

         За тобой погоня скачет

         И тебя в тюрьму упрячут.

— Это ты, Пэуна?

— Я.

— Чего тебе здесь надо?

— Того же, что тебе. Только ты меня обскакал. Если бы не ты, я бы весною открыла

ворота этой крепости. Ограбила бы скит. Теперь же разделю с тобой добычу. Как,

согласен?

   Бандит, игриво глянув на нее, сказал:

— Ладно, Пэуна. Только уж начистоту, выдашь все, что спрятано у этих ворон. Не

вздумай утаить деньги или драгоценности, чтобы потом за ними вернуться.

   Пелагия обещала.

— Я вот что думаю, Чопалэ.— И монахиня прижалась к бедру грабителя.—Здесь много

надо перерыть да поискать. Надо полы поднять в кельях, перевернуть все сундуки и

ящики, размуровать замурованные ниши. Для этого нужно время и тишина. Скоро

ночь, больно уж вы припозднились из-за торговли у ворот. Сегодня возьмем только то,

что в церкви, зажжём толстые свечи в подсвечниках и в люстре... А с кельями сейчас

трудно, послушайся меня.

   Чопалэ стоял в раздумье. Он смотрел на неё из-под кустистых бровей, нависавших над

зелёными глазами наподобие второй пары усов.

— Я здесь не буду прохлаждаться. Уйду сегодня же...

— Как хочешь... Но тогда уйдём с пустыми руками.

— Почему уйдём? — спросил бандит.

— Потому что и я с тобой... вместе.

— А если я останусь?

— Тогда я приму тебя, как епископа, и угощу тебя и всех твоих так, словно я игуменья.

— Хорошо, я остаюсь.

— Тогда прикажи немедля освободить из подвала пять молодых монахинь по моему

выбору.

— На что они тебе?

— Помогут у печки испечь хлеб, потому что тесто уже подошло, зарезать и зажарить в

духовке гусей, испечь вам слоёных пирогов... монахини будут прислуживать за столом.

И потом, на ночь каждому из вас будет по хрупкому женскому телу — это тоже не

помешает!

— Хорошо,— подумав, сказал бандит.— Давай четырёх, мне не нужна.

— Как угодно...

   И Пелагия пожала плечами. Один разбойник проводил её в подвал, где она тщательно

отобрала четырёх монашек...

   Бедняжки заливались слезами и шли, как на заклание. Они приносили себя в жертву

бандитам. У Пелагии едва хватило времени шепнуть им на ухо несколько слов.

   Церковь сияла всеми зажжёнными свечами, как во время службы на пасху, бандиты

грабили алтарь, срывали оклады, хватали чаши, вырывали дорогие кресты, сдирали с

шеи Пречистой ожерелья и медальоны, выковыривали кинжалами драгоценности из

нимбов святых, подаренных некогда господарями. А сверху, с купола, нарисованный

всевышний равнодушно благословлял тех, кто осквернял его дом и его агнцев.

   В зале монастырской гостиницы в подсвечниках тоже горели свечи, с руку толщиной.

При свете их две монашки ставили на стол самые дорогие приборы игуменьи,

полученные ею от дедов и прадедов. Две другие, обливаясь потом у горящей печки,

следили за тем, как жарятся гуси. И все вертелись волчком, выполняя приказания

Пелагии под присмотром одного из бандитов, который не сводил с них глаз и не

разрешал им ступить ни шагу в сторону.

   Когда поздно вечером в дверях объявился Чопалэ с мешком, набитым золотом и

драгоценностями, Пелагия вышла вперёд.

— Теперь пойдём поищем в доме игуменьи. Знаю я все её тайники, потому что

подглядывала за нею множество раз.

   Разбойник долго, испытующе смотрел на нее, его недоверие, хоть и глубоко

спрятанное, сказывалось в том, с какой медлительностью и каким трудом принимал он

решения.

— Ты со мной боишься? Тогда оставь до завтра,— произнесла Пелагия.—Я только дам

тебе план, и ты сам пойдешь.

— Совсем я не боюсь,— спокойно сказал Чопалэ.— Пошли...

— Девушки, поторопитесь с угощением,— приказала предательница и отправилась

с разбойником.

   Часом позже они возвратились с другим раздутым мешком драгоценностей и с

эмалированной серебряной курильницей, набитой золотыми.

— И всё-таки остался ещё один необследованный угол,— вздохнула Пелагия.—

Если хочешь, после угощения... Поищем и Евангелие в золотом окладе, украшенном

изумрудами.

— Посмотрим...— коротко и всё так же мрачно сказал Чопалэ.

— Готово, девушки? — по-хозяйски крикнула монашка.

— Готово, сестрица,— поспешили ответить помощницы.

— Пожалуйте, можно начинать... Садитесь,— приглашала Пелагия пятерых

разбойников, собравшихся вокруг стола.

   Рядом с Чопалэ и четырьмя бродягами, высокими и сильными, монашки выглядели

куропатками, на которых нацелились ястребы. Но те покамест пожирали взглядами

стол, принюхивались к богатой пище, громоздящейся на белой скатерти, у них потекли

слюнки. Запах свежевыпеченного хлеба наполнил комнаты. А аромат, исходящий от

подрумяненного гуся, ввёл бы во искушение и святого. Но все ожидали знака Чопалэ,

который обводил глазами помещение и медлил.

— Ты что-нибудь ищешь? — предупредительно спросила Пелагия.

— Попробуй вначале всё сама,— приказал он хозяйке, глядя на неё из-под взъерошенных

бровей.

— Давайте, девушки,— просто сказала Пелагия.

   И монашки стали пробовать еду из каждой посудины и пить.

— Как, вы забыли соленья!? И бутыль водки. Сбегай, сестра Макрина! Чопалэ, пошли

человека помочь ей открыть крышку бочки с капустой. Хотите, я вам немного капусты

потушу? Беги, сестра Рахира, поставь на огонь сковороду с маслом. Да смотри, чтоб

мамалыга вышла не слишком густая.

   Вскоре на столе появилась капуста, водка, от которой по очереди вкусили Пелагия и

другие женщины.

   Наконец, когда Чопалэ разрешил им, его сообщники накинулись на угощение. Рядом с

каждым была расторопная монашка, чтобы прислуживать.

   Утолив голод и жажду, четыре разбойника стали поглядывать на женщин, сидевших

тут же, и принялись ласкать их. Пелагия сорвала с монахинь клобуки, и длинные,

волнистые волосы рассыпались по плечам. Она силой сняла с них чёрные рясы, и,

освобождённые, вздыбились их груди.

   Чопалэ только и съел что кусочек хлеба, ножку птицы да выпил стакан вина. Он сидел

во главе стола, насупившись, насторожённый, и приглядывался ко всему и ко всем.

   Пелагия пила, ела и пела вместе с другими, как в корчме.

— Ешь, Чопалэ,—угощала она,—завтра будем поститься.

— Ничего, я то, что останется, сложу в мешок,— отвечал он.— Это ты пей и ешь, тебе

пригодится.— И усы его дрогнули от коварной улыбки.— Мне в этом нет нужды,—

добавил он.

   От усталости, от холода, а главным образом от обильной пищи и питья у разбойников

слипались глаза.

— Теперь спать,— приказал атаман.— Завтра на заре очистим весь скит. А в обед

мы должны быть отсюда далеко.

   Но его сообщникам теперь нужны были женщины, и нельзя их было оторвать от

нежных тел монашек.

   Пелагия предложила, чтобы каждая из них повела мужчину в свою келью,— пускай

там и спят в тепле. Надо и монашкам отведать сладость давно желанных мужских

объятий. А мужчины завтра почувствуют себя легче, будут прилежнее и трезвее, и

потому нельзя мешать этому заслуженному удовольствию.

   Чопалэ искоса посмотрел на Пелагию, но разрешил.

— А ты, Пэуна, что будешь делать?

— Я останусь с тобой, чтобы ты не скучал, Чопалэ.

— Нет, мне не надо. Иди с Констандином.— И он указал на красивого верзилу, едва

державшегося на ногах.

— Констандин, позаботься о ней. Чтобы была довольна.

— Положись на меня!—заплетающимся языком проговорил Констандин.— В таком разе

у меня получаются две...—ухмыльнулся он, обхватив другой рукой Пелагию.

— Нет, пятая останется здесь заложницей, будет мне топить печь и приглядывать за

свечами. Потому что я не буду спать. Я буду сидеть и ждать, пока вы насытитесь и

протрезвитесь.

   И Чопалэ стал мрачно по очереди у одного за другим отнимать пистолеты, ножи,

мушкеты и складывать их штабелем в углу у двери; при этом он ласково влеплял

каждому по затрещине и отправлял:

— Теперь можешь идти...

   И, дав каждому в пару по монашке, пошёл вслед за ними с пятой, которой вцепился в

руку и потащил её за собою. Через некоторое время они остановились.

— Вот моя келья,— сказала Пелагия.

— Входи туда с Констандином,— приказал разбойник.— А вы стойте здесь и меня ждите, —

обратился он к трём другим парам.

   Чопалэ втолкнул в комнату Пелагию и Констандина и сам вошёл вслед за ними, волоча

за собой монахиню. Там он всё подробно обыскал и взял себе нож и топорик,

попробовал решетки на окнах и, выйдя, запер дверь на два поворота, оставив под

замком Пелагию с разбойником. Ключ же взял с собой.

— Зачем ты это делаешь? Боишься? — крикнула с издёвкой Пелагия.

— Нет, не боюсь. Просто хочу тебя завтра утром застать дома. Ведь Констандин будет

спать без задних ног и ты, окажись у тебя нож, могла бы его зарезать.

   Так Чопалэ развёл по кельям все пары, тщательно обыскал их, чтоб не осталось у

женщин оружия, и запер, а ключи взял с собою. Ибо хорошо знал, что пьяные

разбойники будут спать как убитые.

   Потом вместе со своею спутницей вернулся в монастырскую гостиницу, заставил её

подбросить дров в печку, принести ему воды и уложил её на диван, что стоял у стены.

   А сам снова сел во главе стола, напротив двери, поставил нож острием вверх, под

самый подбородок, чтобы в случае, если начнет клевать носом, уколоться; таким

образом приготовился он бодрствовать. И мысли унесли его далеко.

   Монашка заснула или притворилась спящей. Разбойник же сторожил всю ночь, и перед

ним стоял кувшин воды. Лишь несколько раз он зевнул так угрожающе, что бедная

женщина испуганно вскочила. Но, увидев его всё на том же месте, снова свернулась

калачиком.

   Наконец белая копоть заиграла на окнах, освещённых снегом. Заря... Лестница

заскрипела под чьими-то торопливыми шагами, дверь открылась, и Констандин вошел

в комнату — красная накидка, остроконечная меховая шапка надвинута на лоб, усы

закручены...

   Чопалэ взглянул на него исподлобья и прикрикнул:

— Эй ты, как посмел без разрешения выйти? Как удалось тебе ускользнуть?

   Но товарищ ему не ответил, а направился прямо к горе оружия, схватил мушкет и,

прежде чем Чопалэ успел вытащить из-за пояса пистолет, поднял оружие и разрядил

его прямо в грудь разбойнику. Чопалэ, согнувшись, упал на стол.

— Собака! Обскакал меня,— промычал он.— Ещё бы час, и я отправил бы тебя на

тот свет... Ах, подлец!

   И бессильной рукой он тщетно пытался вскинуть пистолет, нацелить его на врага. Тот

сбросил накидку, сорвал шапку и усы... Из-под них поднялась тоненькая, гибкая сестра

Пелагия — как некогда на ярмарках, где она пела балладу.

— Пёс! — кинула она ему в лицо.— Думаешь, я не знала, что ждало меня сегодня?

Я тебя опередила.

   Монашка с испуганным воплем спрыгнула с дивана. Разбойник подобно раненому

быку бился, силясь встать.

   Пелагия крикнула женщине, чтобы та помогла ей. Она кинулась к Чопалэ, повалила его

на стул, прислонила к высокой спинке его тело и заставила монашку держать его,

притянув за волосы к стулу, так что шея его легла на край спинки, как на колоду. А

сама, схватив обеими руками наточенный ятаган разбойника, двумя ударами

перерубила ему шею.

   Голова упала, закатив глаза. Из горла фонтаном хлынула кровь,

взвившись до самого потолка. На дворе уже был день, и свет залил окна... Только одна

свеча продолжала гореть на столе.

   Пелагия сделала знак монашке, и они вдвоем потащили труп вон из покоев, по

лестнице вниз, и бросили его на двор... Снег принял его, одев белым мягким саваном.

Рядом с телом бросили потом и голову с застывшей усмешкой, растянувшей одну

только левую сторону лица. Труп обыскали, вынули ключи, и обе монашки побежали в

кельи, где запертые Чопалэ пары спали, ни о чем и не подозревая. Связали крепко-

накрепко верёвками и ремнями руки и ноги разбойникам и вытащили их по очереди во

двор, в снег, двух по одну сторону от атамана и двух — по другую. Потом освободили

из-под замка испуганное стадо монашек. Одна из них умерла... Игуменья малость

рехнулась от переживаний и так никогда и не поняла подвига Пелагии, оставшейся в ее

глазах великой злодейкой... Но для всего скита Пелагия была теперь больше чем

идолом.

— Вот,— заключил дядя Тасе,— поведение бедной женщины, к тому же монашки,

которая подверглась суровому испытанию! Разве это не бихе... как

вы там его назвали... и настоящий, наш, не выдуманный американскими философами.

   Мы все с большим удовольствием выслушали историю нашего друга. Однако так

забавно было донимать его возражениями, он так искренне огорчался!..

— Хорошо, дядя Тасе, пусть история подлинная, но...

— Что но, черти вы полосатые!.. Мне её рассказала сама моя тётушка именно так, как она

сохранилась в анналах скита...

— Погоди, погоди... откуда знала игуменья, что всевышний во время грабежа с купола

церкви смотрел равнодушно на разбойников?

— Как откуда знала? Что она, не знала свою церковь?

— Да, но во время грабежа она была заперта в погребе.

— Вот придиры!.. Ей сказала сестра Пелагия...

— Которая готовила угощение в покоях...— прибавил я. И продолжил: — Почему

разбойники выбрали вьюжный день, как вот сейчас?

— Это уж на их совести. Пойдите спросите их... Более серьёзные возражения у вас есть? —

бросил нам вызов, как на ринге, дядя Тасе.

— Дядя Тасе, как Пелагия вышла из кельи, куда её запер Чопалэ?

— Ну, слушайте, и чудаки же вы! Влезьте в её шкуру. То есть подумайте, как она могла

поступить, согласуясь с поведением, пример которого она до тех пор являла!

— Вот потому-то мы и недоумеваем... Дверь закрыта, окно зарешёчено... И никакого

инструмента, чтобы разбить дверь или согнуть прутья решетки... Чопалэ позаботился о

том, чтобы отнять всё, что могло бы помочь Пелагии, которой он не верил, отомстить

за себя...

— Именно это выше понимания? — накинулся на нас дядя Тасе.— Тогда поглядите

вокруг, как это сделала Пелагия, припертая к стенке опасностью... Ну, давайте...

Посмотрим, как вы будете себя вести... Ну, пришпорьте своё воображение...

   Мы не нашли решения.

— Ну, ладно, нескладёхи эдакие, я вам помогу. Что вы видите там?

— Печку, дядя Тасе,— ответили все хором.

— А над печкой?

— Над печкой? Ничего, дядя Тасе.

— Как ничего? А труба?

— Правильно, труба!

— А куда ведёт труба, нескладёхи?

— На чердак, дядя Тэсикэ.

— Ну и увальни же вы! При всем вашем уме, натренированном в школах и на трибунах,

бедная монашка даст вам десять очков вперёд.

— Как так, дядюшка Тасе?!

— Ну, разбейте же трубу...

— Чем, дядя Тасе? Ведь Чопалэ всё взял...

— Кулаками... Погодите! Гляньте туда, у дверцы лежат несколько поленьев. Стучите,

долбите поленом по трубе, пока не вылетит кирпич. Этого достаточно. Потом все

развалятся. Хоть руками вынимай. И что остается, ну же, придурки?

— Большая дырка, дядя Тасе.

— Ну вот, тогда — вперёд! Дырка ведёт на чердак, чердак — на крышу, и вы с лёгкостью

— прыг вниз, во двор...

— А Констандин? — продолжали мы его поддразнивать.

— Констандина Пелагия во сне крепко-накрепко связала его же собственными поясами —

по рукам и по ногам,— перед тем как разбить трубу. Впрочем, у Констандина было

лучшее занятие. Он спал как убитый в изнеможении от усталости и от любовных утех.

Ибо сестра Пелагия не сдалась, пока не довела его до изнеможения.

— А другие разбойники, дядя Тасе? — продолжали мы донимать его.

— Ну, значит, теперь вам нужен эпилог. Молва о подвиге Пелагии достигла столицы, куда

было приказано перевезти разбойников. Их трупы подняли на вилы и поставили на

площади в центре города — двух справа и двух слева от Чопалэ, которого повесили за

подмышки, поставив голову ему на место при помощи кола, заострённого с двух

сторон,— на один конец насадили голову, другой вогнали в туловище.

— Дядя Тасе, разреши мне тоже спросить...

— Спрашивай, птенчик, сколько угодно. Я сотру тебя в порошок.

— Как же тебя-то принимали монашки в скиту? Ведь всё равно то, что ты носил тогда,

называлось брюками, пусть даже они были очень коротки...

— Эх, чтоб вам,— произнес он, и лицо его посветлело,— задурили вы

мне голову своими глупостями, и я совсем позабыл презабавную часть этой истории.

   Монахини, убоявшись ещё одного нападения, а в особенности мести других

разбойников, обратились с нижайшей просьбой к епископу — освободить их от зарока

и разрешить взять себе мужчин, ибо они больше не могут оставаться одни.

   Епископ, испугавшись, переслал прошение в резиденцию митрополита, митрополит,

чтобы снять с себя ответственность, переслал её патриарху в Константинополь,

мотивируя столь смелую просьбу понятным испугом монахинь, их женской слабостью,

пустынностью тех мест и отсутствием защиты.

   Патриарх ответил монашкам. Он проклинал их за распутство и угрожал анафемой...

Что погрузило скит в немалую печаль.

   Впоследствии оказалось, что все, начиная с епископа, поняли ходатайство превратно,

то есть будто матушки просили разрешения взять мужчин себе в мужья! А они,

бедняжки, только и молили прислать работников для охраны и защиты монастыря. Что,

как скоро это выяснилось, и было сделано.

   И с тех пор древние законы и запреты исчезли.

   Во времена, когда я приехал в монастырь, там были не только петухи, коты и

работники, но и мужчины, выполнявшие при иных монашках службу, которую с

проклятиями запретил им патриарх Византии.

— Ну, строгого ж поведения была твоя прабабка игуменья! — пошутил один из нас.

— И многие в вашем роду на неё похожи?

   Дядя Тасе помрачнел на этот раз не на шутку.

— Помолчи, щенок... Не цепляйся к предкам, а то тебе несдобровать...— И,

повернувшись к окну, переменил разговор: — А посмотрите-ка, ребята, не кончилась

ли вьюга и наконец не двинуться ли нам в путь. Ведь мы всё на свете провороним из-за

этих несчастных уток, к тому же ещё диких.