Журнал «Вокруг Света» №07 за 1994 год

Вокруг Света

 

Ангкор: спасительный плен

С трудом продираясь через заросли и нагромождения корней, задыхаясь в раскаленной атмосфере этой природной теплицы, попадаю наконец-то на территорию легендарного храмового города Ангкора.

Эта старинная и богатейшая камбоджийская столица, центр кхмерской цивилизации, достигла наивысшего расцвета в период между IX и XIII веками, став главным городом самой большой империи азиатского Юго-Востока. В 1432 году Ангкор захватили сиамцы, и началось его медленное увядание вплоть до окончательного заката. Очень скоро здесь вновь стали царствовать тигры, пантеры, змеи и обезьяны.

Много раз я возвращался в эти места, и каждый раз они манили меня все больше и больше. Камни, из которых сложены храмы, источают тайну и очарование, здесь все грандиозно и свято — от самих храмов до растительности.

Гигантские корни деревьев, кажется, атакуют огромные строения, побеги фикусов протискиваются между камней, из которых они сложены, — растительный спрут словно перетирает своими челюстями творения рук человеческих.

Может быть, очарование этих мест увеличивает эта ведущаяся несколько веков борьба, в которой нет победителей и побежденных; или они влекут тем, что здесь, как нигде, видно, насколько мощными и страшными могут быть объятия джунглей. А может быть, человека привлекает полутьма молчаливых развалин, на месте которых когда-то возвышались прекрасные, теперь уже наполовину разрушенные галереи. Руины эти и притягивают, и отталкивают одновременно.

В Ангкоре в течение многих веков спокойно сосуществовали буддизм и индуизм. Художественный язык этих религий обрел здесь наивысшую степень выразительности.

Счистив плесень с камней древних храмов, можно удостовериться, какого уровня величия достиг восемь веков назад буддистский монастырь Та-Пром, задуманный царем-богом Джаияварманом VII. В этом монастыре, как свидетельствуют исторические документы, находили приют восемь высочайших религиозных чинов, 2 740 священнослужителей и 2 002 их помощника.

 

Высеченные на камнях надписи рассказывают о том, как жил монастырь. Здесь есть и надписи чисто житейского плана, сообщающие, например, что во время одного из многочисленных празднеств, которые здесь устраивались, во время танца апсар — небесных девушек — было сожжено 165 744 свечи. «Инвентаризованы» также все сокровища, содержавшиеся в подвалах храма — пять тонн золотых подносов и прочей домашней утвари и столько же серебряной, 35 алмазов, 45 тысяч жемчужин, 4 500 других драгоценных камней. Во владении монастыря были деревни, где проживали 80 тысяч крестьян.

Несколько десятков больших храмов и сотни сооружений более мелких являют собой прекрасное доказательство уровня инженерного искусства того времени. Все эти постройки расположены на территории, равной по площади острову Эльба. Могущественный царь Джайяварман VII дал своему народу процветание. При нем достигло высокого уровня сельское хозяйство в результате безупречно осуществленного комплекса ирригационных работ. Были построены широкие, как реки, каналы, возведены плотины, вырыты огромные водохранилища, — все это позволило получать два-три урожая риса в год.

... Выхожу из главных ворот храма, и на меня мгновенно набрасывается стайка мальчишек, продающих охлажденные напитки, псевдостаринные предметы, маленькие арбалеты, однострунные гитары «капеи» и другие сувениры. Подъезжает автобус — небольшой, но с кондиционером, из него появляются японские туристы, и вся галдящая стайка устремляется к ним.

До сих пор мало кто из иностранцев посетил эти колоссальные руины, открытые в 1861 году ботаником Анри Муо. В начале нашего столетия французский Институт сохранения Ангкора начал большую работу по расчистке его от джунглей — по крайней мере, самых главных храмов, — после чего были предприняты попытки их реставрации. К сожалению, на страну обрушился вихрь трагических событий. Восстание против французских колонизаторов, охватившая весь Индокитай война, полпотовский геноцид, вьетнамское вторжение с последующей оккупацией — все это лишило мир возможности любоваться этим чудом света.

В городишке Сием-Реап, что находится на расстоянии пяти километров, беру напрокат мотоцикл — это дает мне возможность быстрее передвигаться от одного храма к другому. Вспоминаю время, когда я впервые приехал сюда — это было ровно двадцать лет назад. Тогда я путешествовал по территории Ангкора, сидя на слоне, и это было приключением в приключении. Во время последующих приездов я пользовался более современным средством передвижения — велосипедом.

Еду по узенькой тропинке, которая бежит мимо «хрустальной башни» — Та Кео. Это каменный мавзолей пирамидальной формы со ступенчатыми террасами. Пересекаю реку Сием-Реап, потом проезжаю по мосту шириной в сто метров — балюстрада моста состоит из вереницы изваяний, различных божеств. Они стоят на страже «Врат Победы» — так называется одна из храмовых башен. В двенадцатикилометровой каменной стене, опоясывающей цитадель Ангкор-Том, таких башен пять... Еще раз убеждаюсь, что реальность порой превосходит полет любой фантазии: солнце отражается от четырех огромных высеченных в камне ликов Будды, украшающих башню. Высота ее достигает 2,3 метров, но эти изваяния делают ее еще более монументальной, еще более устремленной ввысь.

Над этим религиозным центром возвышается храм-гора Байон. Здесь в каком-то лихорадочном строительном порыве смешались в одно целое архитектура, искусство ваятелей и орнаменталистов... Но, может быть, именно это делает Байон уникальным храмом.

Он весь выложен из камня. Вокруг центральной части возведены 54 башни, на каждой — четыре лика вездесущего Будды. Эти совершенно одинаковые изображения излучают одинаковую нежно-таинственную улыбку, означающую радость созерцания...

Медленно продвигаюсь вдоль окаменевших книг — каменных плит с надписями, которые установлены по краям внешних галерей. Они рассказывают о мифах и легендах кхмеров, об их подвигах, а также весьма реалистично описывают жизнь двора, монархов и обычных людей.

В двух шагах к северу от Байона находится знаменитая «Слоновья терраса» длиной в 350 метров. Когда-то здесь проводились публичные церемонии. Так, в 1297 году царь Индрвархман III принимал китайского императора дипломата Су Такуана, который пробыл в кхмерском царстве семь месяцев. Он вел дневник, детально описывая, как жили в то время кхмеры. Этот документ имеет неоценимое значение.

«Дважды в день монарх устраивает аудиенции, — пишет китаец тринадцатого столетия. — Под звуки музыки царь, держа священный меч, показывается в окне, забранном золотой рамой. Говорит министру или какому-нибудь чиновнику, чтобы тот приблизился, сажает на тигровую шкуру и выслушивает его. У царя пять жен и, говорят, огромное число фавориток — от трех до пяти тысяч. Лучшие семьи соревнуются между собой, предлагая ему своих дочерей, в надежде получить привилегии».

Хроники доносят до нас сведения о том, что в империи процветала торговля. Сюда привозили золото с Суматры и из Кореи, свинец из Малайи, ценные породы дерева, шелк, специи, краски. Все это привозилось по рекам или переносилось караванами носильщиков, которых с презрением называли людьми «низшими», «собаками», «ублюдками», «червями»...

Ангкор-Ват — самый большой в мире религиозный центр. Высоко поднимаются пять башен-святилищ — они господствуют над тройным поясом галерей, украшенных великолепными, реалистично выполненными барельефами. Храм-гора был возведен в 1113 - 1150 годах, чтобы удовлетворить амбиции монарха Сурьявармана II, когда его царство было в зените славы, но в то же время уже были заметны первые признаки упадка. Даже сегодня Ангкор-Ват — духовный центр жизни кхмеров. Его башни изображены на национальном камбоджийском знамени, а принц Сианук, прежде чем принять важные для будущего нации решения, приезжает сюда: медитация в крови у кхмеров.

Лучи полуденного солнца скользят по барельефам, увеличивая контрасты света и тени на каменных изображениях. На их фоне живые апсары кажутся еще более изящными и нежными. Тонкие ткани облегают их тела, подчеркивая гармоничные движения. Они танцуют под музыку народных инструментов. Их трое — и эта живая музыка, и живые, не каменные апсары, и яркие краски их одеяний, расшитых шелком и жемчугом отвлекают меня от созерцания древних камней. Их тела движутся, подчиняясь старинным ритмам — так танцевали здесь апсары в древние времена, услаждая монархов, даря им все радости жизни.

Назавтра, продолжая свои странствия по территории огромного храмового города, я еду по тропинкам, по которым не ходят туристы. И в который раз убеждаюсь, что храмы здесь разрушаются не только из-за неумолимого бега времени, проливных тропических дождей и бурного роста растительности, но и по причине варварского отношения человека к этим сокровищам.

Красные кхмеры пытались разрушить многие храмы как символы религии. Потом сюда пришли люди, которым надо было только одно — вынести из Ангкора как можно больше произведений искусства с целью торговли. Они продолжили «дело» разорения и уничтожения храмового города — уносили все, что можно, обезглавили множество изваяний, в частности, скульптурных изображений Будды. И сегодня, несмотря на то, что здесь явно стали обращать большее внимание на охрану сокровищ, разграбление комплекса продолжается.

В феврале 1992 года группа вооруженных преступников, убив трех сторожей реставрационной лаборатории в городке Сием-Реап, унесла оттуда одиннадцать ценных статуй общей стоимостью около миллиона долларов. Однако самым большим похитителем древностей был и остается французский писатель Андре Мальро, бывший министром культуры в правительстве Де Голля. В двадцатых годах он похитил барельефы из храма Бантеай-Сай.

Чтобы посетить этот храм, находящийся на расстоянии 35 километров, мне выдают вооруженную охрану. По дороге вижу четыре изваяния обезьян и каких-то чудовищ — они обезглавлены, а еще недавно — это я хорошо помню — были совсем целыми. Однако больше всего меня расстраивают красные таблички, которые виднеются тут и там по краям тропинки. Это предупреждение: опасно, мины! А мины — дело рук орудующих здесь красных кхмеров.

ЮНЕСКО сегодня обращается ко всему миру с призывами помочь спасти Ангкор. Мало кто представляет себе масштабы необходимых работ и то, какие требуются несметные средства для этого. Условия, в которых находятся памятники, поистине ужасающи, нанесенные им раны слишком глубоки. Многие повреждены так, что восстановить невозможно. Касаешься песчаника, а он рассыпается в песок. Поэтому нечего и думать, что Ангкор может вернуть свое прежнее великолепие. Это драгоценный камень, заключенный в зеленый ларец тропической растительности, которая его не уничтожает, а защищает...

Да, джунгли поглотили храмы, но они их и защитили. Так не лучше ли ограничить работы по реставрации лишь самым необходимым — тем, что делает «скорая помощь», — с целью остановить слишком напористое наступление растительности. А в общем-то, оставить все, как есть, не нарушая волшебного сценария молчаливой и драматической борьбы, которая разворачивается здесь между величественным миром камней и не менее величественным миром природы.

Яцек Палкевич, специально для «Вокруг света» Фото автора Перевод с итальянского Л. Филатовой

 

Красная земля королевы Нзинги. Часть I

Н есколько лет назад я написала в наш журнал заметку «Настала благоприятная пора для путешествии». Мне тогда казалось, что каждое слово в ней — правда. Никаких, как прежде, длинных и каверзных анкет, никаких справок из психдиспансера, адрес которого узнаешь по справочнику. Загранпаспорт? Виза? Пожалуйста. Но прошел год-другой, и мне стало ясно, что я читателей наших, людей, в основном весьма среднего достатка, невольно обманула. Для них и для нас, работников журнала, настала неблагоприятная пора для путешествий. По каким причинам — думаю, говорить не стоит: сегодняшний читатель и сам хорошо знает это.

Только скажите — как, работая в журнале «Вокруг света», можно не путешествовать? Вот и цепляемся мы за каждую возможность проехаться на деньги спонсоров, рекламодателей, лишь бы привезти свежий материал о сегодняшнем мире.

И вот однажды, сидя за праздничным столом с друзьями моего сына, ставшими со временем и моими друзьями, — Мариной и Юрой (они только что приехали в отпуск из Анголы), получаю от них лично и от фирмы «Юралекс», президентом которой является Юра, он же Юрий Алексеевич, приглашение приехать на месяц в Луанду. Они работают в столице Анголы уже седьмой год, обжились, преуспели в делах и, кажется, даже полюбили эту страну вечного лета.

— Но там же война... — говорю я, вспоминая события осени 1992 года.

— А здесь не стреляют? — парирует Юра.

— Но там же всегда жарко...

— У нас кондиционер, окна смотрят на океан, — включается в разговор Марина, и далее следует рассказ про подводную охоту, про закаты на океане.

Сопротивляюсь, кажется, просто так — от неожиданности приглашения. А сама уже вижу океан, пески, пальмы...

В завершение этой короткой предыстории скажу, что материал для очерка об Анголе, который предлагается вниманию читателей, мне помогали собирать все сотрудники фирмы «Юралекс», за что им — большое спасибо. Obrigado, как говорят в Анголе.

В Луанде — лето. Плюс 35 в тени. Март. Но скоро наступит осень, а за ней касимбу — тропическая зима, и температура упадет до плюс 20. Станет очень холодно, считают жители Луанды, города, лежащего под брюхом у экватора, на 9-м градусе южной широты.

...В шесть часов утра над бухтой поднимается солнце. Оно встает со стороны красных холмов, и в его лучах растворяется слабая ночная прохлада. Я люблю этот рассветный час и часто выхожу на балкон, чтобы взглянуть на просыпающийся город.

Свет, с каждой минутой набирающий силу, заливает синь бухты. У горловины ее, открывающейся в океан, стоят суда и три нефтяные вышки, уже погасившие свои яркие ночные огни. Башня морского порта совсем рядом с домом, где я живу, и мне видно, как от здания порта отходят машины и одна за другой катят по набережной — в город.

Он раскинулся на обоих берегах бухты. Далеко просматривается набережная с аллеей пальм, с пластинами высотных зданий и старая крепость на зеленой горе — как пограничная точка между берегами. Когда-то, в очень давние времена, в городе было три крепости; между двумя из них, стоявшими при входе в бухту на разных ее берегах, протягивали цепь, закрывая неприятелю подходы к городу. Да и другой берег бухты, тоже отлично видный мне — дома, вывеска отеля «Панорама», многопалубный корабль, ставший гостиницей, — был когда-то не материковой землей, а островом. Его в свое время соединили перемычкой с набережной, и он стал косой. В Луанде так и говорят: «Поехали на косу». Там, на берегу, обращенном к океану, стоят лодки и палатки рыбаков, и, сидя на веранде ресторана «Барракуда», слышишь шум прибоя и видишь белое кружево волн, тающее на песке...

Мой взгляд, обежав бухту, возвращается к зданию морского порта, к красным холмам, прорезанным серпантином дороги, и у их подножья, за стеной домов, выходящих на набережную, я вижу кварталы Байгии — старого нижнего города («байта» — по-португальски — «низ»), уже пронизанного ослепительным солнцем, и отливающие чернотой движущиеся фигуры. Да и рядом с нашим домом, в аллее пальм, началась утренняя жизнь. Там, прямо на песке, на скамейках, спали люди — они встают, идут к берегу, ныряют в отливающую бензиновой радугой воду, стирают бельишко, ковыряются в мусорных баках — и исчезают, растворяясь в проснувшемся городе...

Пешком по Луанде

Дорога из нижнего города в верхний проходит по улицам, всегда забитым народом. Казалось бы, будний день. Иссяк поток машин из порта и в порт, втянули в себя рабочих и служащих аэропорт, банки, магазины. Пробежали стайки школьников в белых халатиках. Но едва выйдешь из подъезда своего дома, как тебя окружает толпа мальчишек и взрослых мужчин, которые наперебой кричат: «Амигу! Амигу!» (Амигу (порт.) — друг; сейчас употребляется как обращение к незнакомому человеку. На толкучках имеет также смысл: «Дай!») — предлагая купить сигареты, часы, шампунь, пластмассовые стулья, кока-колу, тоник — и еще бог знает что, но все импортное, чужое. (Право, эта бурная, варварская торговля не раз заставляла меня вспомнить сегодняшнюю Москву с поправкой, конечно, на местные условия. Впрочем, были и другие поводы для аналогий, тоже невеселые, о коих, думаю, читатель, знающий нашу сегодняшнюю жизнь, без труда догадается.) Я заметила, что среди уличных торговцев не было женщин. Они независимо проходили сквозь толпу, стройные, с тяжелой ношей на голове и с ребенком, привязанным широким платком к спине, или сидели молча у подъезда, ожидая покупателей. Достоинство, с которым держались женщины в отличие от мужчин, бросалось в глаза. Порой они расставляли баночки пепси и бутылки пива в какой-то явно осмысленной комбинации, и тот, кому надо было знать, знали: здесь можно получить и другие услуги.

Старые улочки Луанды... Когда-то они наверняка были очень красивы — разноцветные особнячки с кружевами решеток на дверях и окнах, скрытые за зеленью пальм; четырех-пяти-этажные дома с галереями лоджий. И сейчас встречаются в городе такие островки — на фронтонах некоторых особняков еще сохранились медальоны из белых и синих изразцов: корабли под парусами, рыба играет в волнах, солнце над морем. Это штрихи прошлой Луанды, той, которую, как вспоминают старожилы, мыли по ночам, чтобы утро она встречала свежей. Сейчас многие особняки обветшали, стены домов покрыты копотью и грязью, с балконов свешивается нехитрое бельишко, мусор лежит неубранный, и помойки, помойки на каждом шагу. На остановках автобусов (они ходят редко) — тучи людей. Я не раз видела, как люди лезли в подошедший наконец автобус. Измученные жарой и ожиданием, они высаживали окна и зверели от сознания, что могут не сесть...

Уже какой год в стране идет война. Беженцы со всех концов Анголы переполнили Луанду. Если раньше в столице жило около 300 тысяч человек, то сейчас — до двух миллионов. Не хватает рабочих мест — фабрики и заводы работают с перебоями или закрываются совсем. Много инвалидов — на колясках, на костылях, молодые парни, пострадавшие в войне, — они подорвались на «гуманных» минах. Живы, но калеки.

Очень часто в городе не бывает света и воды. Электроэнергия поступает в столицу с электростанции Камбамбе, построенной на реке Кванза в 50-х годах. Вода — по водоводу с реки Бенгу. И нередко эти важнейшие для столицы магистрали взрывают унитовцы. Нет света — и отключены кондиционеры, и задыхаются в своих домах люди; вечером в такие дни горят окна лишь некоторых гостиниц, офисов и банков — там, где стоят свои генераторы. Оборудование той же водопроводной системы очень старое, но замены нет — и рабочие каждый день копаются на глиняной площадке посреди города, пытаясь восстановить водоснабжение. А нет воды — нет чистоты в городе, нет зелени, нет фонтанов — ни одного! И это в городе, где днем жизнь замирает, пережидая духоту... Вот и склоны красных холмов, до которых я добралась, — совершенно голые, лишь отдельные полузасохшие деревца напоминают о том, что когда-то здесь шумела роща и прохладные тропинки вели наверх, к беленой стене кладбища Санта-Круш — Святого Креста — с часовенкой при входе.

Ворота открыты. Чистая дорожка ведет в глубь кладбища. По обеим сторонам ее — склепы. Заглянуть в них нетрудно — многие без дверей, обшарпанные. Внутри нары в три яруса. На них стоят гробы из темного дерева с позолотой. Это фамильные склепы португальцев, прошлый век. Сделаны гробы, вероятно, из черного дерева — оно не гниет. (В Анголе много ценных пород деревьев, и португальцы в свое время наладили их добычу и экспорт. Но сейчас районы, где произрастают эти деревья, заняты УНИТОЙ.)

Проходя по боковой дорожке, проложенной в цветущих кустах олеандров, всматриваясь в надписи на камнях (здесь хоронят и сейчас, но редко, кладбище маленькое), я услышала обращенный ко мне вопрос:

— Который час?

Передо мной стоял высокий молодой анголец в красной рубашке. Представился:

— Жозе.

 

Жозе неплохо говорил по-русски, и я, естественно, спросила, откуда он знает язык. Жозе рассказал, что учился в Центре русского языка здесь, в Луанде, где преподавала професора Ирина (сейчас этот Центр почти свернул свою работу); знает еще английский, немного немецкий и, конечно, португальский. С работой плохо — работает кем придется.

Голос у него был грустный, башмаки стоптанные — наверно, он не первый раз рассказывал свою историю в надежде на помощь...

Я вышла за ворота кладбища, присела на каменную скамейку среди деревьев — первый маленький оазис для отдыха, встретившийся мне на пути. Слева шумел многоэтажный верхний город, справа тянулся фешенебельный район Мирамар — район особняков и посольств, чистый, с зеленью деревьев, а передо мной, глубоко внизу, лежал нижний город и синела на солнце бухта, вызывая в воображении старинные парусники, что вошли в ее воды много веков назад... Их появлению город был обязан своей историей.

Мое созерцательное настроение было неожиданно прервано. Рядом со мной остановилась машина, и светловолосый водитель открыл дверцу.

— Садитесь.

Человек был мне незнаком, я вообще еще никого не знала в городе, и потому пыталась отказаться.

— Садитесь, — настойчиво повторил мужчина и добавил: — Не искушайте судьбу...

Я поняла: в этом городе европейцы, особенно женщины, пешком не ходят. Так закончилась моя первая прогулка по улицам Луанды.

Три статуи Иисуса

История возникновения Луанды отображена отчасти в прекрасных изразцовых панно, что покрывают стены круглого зала в здании Национального банка Анголы. Вообще это здание — одно из самых красивых в Луанде. Его построили португальцы, и анфилада колонн, окружающая его, старинные фонари, тротуар, выложенный плиткой, — весь облик, благородный и несуетный, переносит тебя во дворцы португальских грандов... Но войти в это здание, чтобы осмотреть и сфотографировать знаменитые панно, оказалось непросто. Впрочем, другого я и не ожидала: сегодня в Луанде много запретов.

После долгих телефонных переговоров вахтера, молодой анголки, с «верхними людьми» — начальниками, девушка, наконец, сказала:

— Если настаиваете на фотографировании, пишите письмо, платите деньги. Здание банка и эти картины только недавно восстановлены португальскими реставраторами, это нам очень дорого стоило...

Мы — я была с Юрой, он выступал в роли переводчика — отказались от съемки и в сопровождении охранника в голубой военной форме, с автоматом в руках вступили в круглый зал, под своды его колонн. Шесть огромных, во всю высоту зала — до балюстрады — мозаичных панно, выложенных синими, голубыми и белыми изразцами, заполняли стены. Картины соединял фриз с изображением фигур, ангелов, крестов и длинной надписью на старопортугальском языке. Вся композиция была посвящена португальским мореплавателям прошлого, их открытиям и освоению новых земель.

...Парусники с раздутыми парусами бегут по волнам. Один из них пристает к берегу. Португальцы стоят возле бухты, а за их спинами возвышается крепость (похоже, та самая, что стоит и сегодня на зеленой горе). Вот король принимает прибывших из Африки: португалец что-то докладывает королю, позади него африканцы, на переднем плане дары — чаши, браслеты, бивень слона... Священник, в окружении монашеской братии, ставит крест. Португальцы строят город: у одного в руках карта-план, другой протягивает чернокожему какое-то растение, на стапелях закладывают новый парусник... Португальцы в широкополых шляпах, длинных плащах, ботфортах; лица у них — мужественные и доброжелательные. Африканцы — полуголые — смотрят на пришельцев добродушно, но с выражением настороженности и почтительности.

Известный английский исследователь Бэзил Дэвидсон в своей книге «Открытие прошлого Африки» также подтверждает доброту и сердечность отношений, которые поначалу складывались между португальцами и жившими на западных берегах Африки племенами. В то время, когда экспедиция известного португальского мореплавателя Диогу Кана прибыла в устье реки Конго, а было это в 1483 году, на территории современной Анголы существовало два больших государства — Конго и Ндонго; правитель последнего носил титул «нгола». Португальцы в Конго — есть такая версия — перепутали его титул с названием страны, так появилось название Ангола. Диогу Кан был гостеприимно принят правителем Конго, короли — португальский и конголезский — поддерживали впоследствии дружеские отношения, заявляя, что они друзья и братья. В начале XVI века португальские миссионеры появились при дворе правителя Ндонго и обратили его в христианство.

Но идиллия, если она и существовала, длилась недолго. Уже в 1536 году король Конго Аффонсу в письмах королю Португалии слезно умолял воспрепятствовать работорговле...

Трудно сказать, кто первый стоял у истоков этой позорной в истории человечества страницы. Может быть, это был Антау Гонсалвиш, чей маленький кораблик еще в 1441 году вошел в тропические воды и вернулся с несколькими черными пленными — рабами. А может быть, африканские вожди, которые, желая заработать деньги на оружие и предметы роскоши, а также угодить португальцам, стали продавать им людей в рабство. Португальцам же требовалась дешевая рабочая сила для обработки плантаций (они сразу поняли, что это богатая земля, здесь хорошо растут кофе, сахарный тростник, сизаль, масличная пальма), требовалась и для будущих колоний в Бразилии, куда уже успели добраться отважные португальские мореходы и конкистадоры. Как пишет автор книги «Открытие прошлого Африки», король Аффонсу совершил роковую ошибку, развязав войну с соседями, чтобы иметь больше пленных — рабов. Когда он понял это, было уже поздно: набеги стали совершать и другие африканские вожди, и сами португальцы. За португальскими солдатами шли переселенцы. Государство Ндонго трещало по швам... Конец независимости государства Конго пришел вместе с жестокой битвой и смертью короля Антониу I, его отрубленную голову вместе с короной привезли в Луанду...

История сохранила имя королевы Нзинги, участницы многих событий, свершавшихся на земле современной Анголы в то время. Нзинга Мбанди Нгола прожила долгую жизнь (1582-1663), правила 40 лет, из которых 31 год провела в войнах с португальцами и их союзниками. Ее называли бесстрашной амазонкой... Все необычно в судьбе этой женщины, дочери правителя Ндонго и его наложницы. Она мстит брату за смерть своего сына, убитого им как возможного претендента на престол; принимает христианство из дипломатических соображений! Став принцессой донной Анной, принимает, чтобы через два года вернуться к прежней вере и вновь, уже под конец жизни, опять стать католичкой. Создает коалицию африканских племен для борьбы с португальцами, атакует португальские форты и чудом избегает плена. Завоевывает государство Матамба к северо-востоку от Ндонго и в этом ей помогают воинственные орды жага, чьи обычаи, в том числе каннибализм, принимает королева Нзинга. Предпринимает совместные военные экспедиции с голландцами против португальцев и как неизбежное зло воспринимает необходимость подписания мирного договора, до последнего отказываясь признать себя вассалом лиссабонского монарха...

Миссионер-капуцин Дж. Кавацци, проживший почти 20 лет в Западной Африке и бывший одно время духовником Нзинги Мбанди Нголы, оставил интереснейшее «Историческое описание трех королевств: Конго, Матамба и Ангола», в котором немало страниц отводит жизнеописанию «африканской Жанны д"Арк». «Среди всех негров, с которыми мне приходилось беседовать, — пишет Кавацци, — я не встречал ни одного, который благородством души или мудростью правления превосходил бы эту королеву...»

Имя королевы Нзинги и сейчас — символ борьбы за независимость. И уже никто не вспоминает, что королева торговала рабами и что, воюя, стремилась обрести контроль над основными работорговыми путями. Королева была дочерью своего времени. Как, впрочем, и Ана Жуакина, Черная Жуакина, знаменитая торговка рабами. Ее изящный, ныне полуразвалившийся, трехэтажный дворец стоит на самой старой улице города — Rua Direita — Правой улице (многие улицы Луанды носят такие же названия, как в Лиссабоне). Сейчас «дворец» густо заселен, детишки ползают в пыли, на ступенях лестницы, а когда-то он поражал современников пышностью убранства. В подвалах же его томились невольники в кандалах, скованные цепями. Подземными ходами их выводили к морю и загоняли в трюмы кораблей, отправляющихся через Атлантику.

«Это беда для нас», — писал король Конго ГарсияV в 1641 году, имея в виду работорговлю. Призывы к африканским племенам — объединиться и сообща положить конец этому злу — успеха не имели. Многие европейцы противились продаже оружия африканцам, считая, что с оружием они опаснее, чем без него. Но и тут не было единогласия. Любопытно и весьма актуально признание некоего голландца, сделанное в 1700 году и приводимое в книге Б.Дэвйдсона. Смысл его заключается в следующем: мы продаем африканцам оружие в неограниченном количестве и тем самым вкладываем им нож в руки, который они со временем направят на нас. Но если мы не будем этого делать, это сделают другие европейские страны, ведь торговля оружием — самый выгодный вид торговли.

Португальская колонизация Анголы завершилась практически лишь в начале 20-х годов нашего века. Но бумеранг, запущенный в конце XV столетия, уже возвращался...

В 1961 году восстание в Луанде под руководством МПЛА положило начало освободительной войне. После антифашистской революции в Португалии португальское правительство заключило соглашение с руководством национально-освободительного движения о предоставлении Анголе независимости. 11 ноября 1975 года было провозглашено создание Народной Республики Ангола (сейчас — Республика Ангола). Но мир в этой истерзанной стране не наступил: интервенция южноафриканцев, военная помощь Кубы и СССР правящему режиму МПЛА (я видела бывший лагерь кубинцев под Луандой, теперь в нем живут ангольцы — этакий табор с печкой у ворот, а рядом, на шесте, уже пожелтевший портрет Че Гевары), яростное противодействие УНИТЫ нынешней власти, которое привело к гражданской и междоусобной войне...

Португальцы покидали Анголу в начале 70-х годов. Корабли уходили переполненные, имения и дома продавались за бесценок. Да, жизнь, похоже, мстила за прошлое, но мстила тем, для кого Ангола была уже родиной.

Как-то меня познакомили с португальцем Фернандо Коррейа. Мы сидели в китайском ресторанчике, и сквозь открытый проем двери видели темный силуэт крепости, очерченной огнями. Легкое белое вино, креветки в ананасовом соусе, красный свет плетеных фонариков — обстановка располагала к дружескому и обстоятельному разговору. Фернандо и его жена Зикки, тоже португалка, люди живые, разговорчивые, эмоциональные, рассказывали о своей жизни.

...Оба они родились в Анголе. Отец Фернандо приехал в эту страну подростком. Фернандо учился в школе вместе с ангольцами, и никогда, вспоминает он, не возникало расовых конфликтов. «Мы просто не задумывались, кто есть кто, — говорит Фернандо. — Впервые с дискриминацией я столкнулся в ЮАР, когда приехал туда учиться. Как-то после лекций мы с товарищами, тоже белыми, присели в скверике отдохнуть. Вдруг подбегает полицейский с дубинкой, гонит нас, не положено вам здесь сидеть, говорит он, это сквер для черных...»

В 1975 году Фернандо и его семья пережили много страшных дней. Фернандо даже выбросил свой пистолет в океан, боялся: за хранение оружия могли расстрелять на месте. Да и как было жить, когда власти говорили: «Видите дом? Если там живет белый, приходите и занимайте его». Они уехали в Португалию. Фернандо стал бизнесменом, мотается по всему свету, но его постоянно тянет на родину.

— В Португалии, — говорит Фернандо, — люди очень замкнутые, суровые, неподвижные. Уезжают за 50 километров от дома, а прощаются, будто пускаются в путешествие вокруг света. Мне тесно там. Если бы нам с женой предложили выбрать страну для постоянного проживания — при условии, конечно, что будут обеспечены личная безопасность и возможность естественного продвижения по жизни, то есть свободного занятия бизнесом, мы бы выбрали родину Анголу.

Не знаю, скоро ли Фернандо захочет да и сможет навсегда вернуться на родину. Мне вспомнилась история одного инженера-мулата. Случилась она недавно. Он работал в ангольской самолетной компании «ТААГ» (к слову, ее фирменный знак — голова черной антилопы, редчайшего представителя ангольской фауны) и не умел ничего не делать. Нет, это не про него ходит анекдот в Луанде: сидит человек под развесистыми листьями банана и ждет, когда плод упадет ему в руки. Ему говорят: чем так сидеть и ждать, лучше налови рыбки, продай. А зачем? — спрашивает. Получишь деньги — купишь спининг, потом лодку, а там и катером обзаведешься, людей наймешь. Разбогатеешь — ничего делать не будешь, и тебе будет хорошо. Человек отвечает: а зачем? Я и так ничего не делаю, и мне хорошо. Инженер же, получая мизерную зарплату, засыпал начальство разными проектами и усовершенствованиями, но все тонуло в трясине равнодушия. Наконец он плюнул и уехал в Португалию. Поступил работать на авиационную фирму. Потом открыл свое дело, пошло хорошо. Да так хорошо, что компания «ТААГ» пригласила его к себе как иностранного специалиста с окладом, о котором головастый инженер и мечтать в прошлом не мог...

Фернандо грустно улыбнулся, выслушав эту историю, ничего не ответил и начал рассказывать про своих родственников, что остались в Анголе — двоюродных сестер, братьев.

— У нас семья многорасовая, — говорит он. — Есть негры, есть мулаты. Вот наступит мир, и снова заживем одной семьей...

Как же все-таки все перемешалось в этой стране... По официальным данным, 96 процентов ее населения — народы языковой семьи банту. Но на каждом шагу в Луанде встречаешь людей смешанной крови: мулатов (белый и негр), квартеронов (мулат и белый), кабриту (квартерон и белый), русо (кабриту и белый). Рассказывают, что португальцы охотно смешивались с африканцами: португалки не выдерживали местного климата, быстро старели. И все эти люди — разного цвета кожи — говорят на одном языке. Португальском. Причем очень чистом. И обычно придерживаются одной веры — католической. Я не раз заходила в церкви — и в самую большую в городе, церковь Святого семейства, и в самую, как говорят, древнюю, что на косе, и меня всегда приятно поражала чистота, царящая на церковном дворе, и ухоженная зелень, и цветущая буйным малиновым цветом жакаранда. В церкви — тишина, покой, прохлада, а на церковных скамейках сидят принаряженные темнокожие люди. Словно сошла на них божья благодать, и они оставили за стенами церкви свои крики «Амигу! Амигу!»

...Земля, где обосновались португальцы, называлась «Место, где жили люди» — Луанда: Люди жили, но города не было. Африканцы смотрели на Луандийский залив глазами земледельцев и скотоводов, но для португальцев-мореплавателей эта бухта оказалась находкой. На берегах ее они и начали строить город.

Та Луанда, которая существует сегодня, практически вся построена португальцами. Особенный размах строительство получило в 60-х годах нашего века. Португальские строители ценятся во всем мире — ив Луанде они показали свое искусство. Дома опоясывают утопленные лоджии — чтобы не проникал прямой свет, нижние этажи обычно отведены под магазины и офисы, здания построены с учетом розы ветров, чтобы легкий ветерок всегда гулял по комнатам. Отлично использован холмистый рельеф — город красиво смотрится с бухты, и, в свою очередь, со многих точек города видна прохладная синева воды. Остается пожалеть, что некоторые высотные здания, начатые португальцами, стоят сегодня темными немыми недостроенными громадами, что многие лоджии закопчены (обитатели этих домов порой разводят там костры), что некогда прелестные особнячки тонут среди хлама улиц.

...На Правой улице, недалеко от дворца Черной Жуакины, стоит удивительное здание — Железный дворец. Ему уже около века. Кто создал сие произведение искусства, доподлинно неизвестно. И это придает некую загадочность дворцу, возведенному из железа, чугуна и металлических пластин.

Высокая лестница с ажурными перилами ведет на веранду, которая — на высоте второго этажа — ограждена сотканным из железа кружевом. Тонкие металлические колонны поддерживают сооружение, создавая своей устремленностью ввысь впечатление легкости, воздушности. Филигранный фронтон, кружевные украшения арок, фонарей, гребня крыши — не чувствуешь тяжести и холода металла. Только изящество, пластичность и прозрачность... Во всем здании и его деталях угадываешь легкое влияние Востока. Искусствоведы определяют этот стиль как типичный эклектизм конца XIX века, а все сооружение относят к так называемой «железной архитектуре», расцвет которой приходится на вторую половину прошлого столетия. Португалия не обладала развитой металлургией, и в ее колониях строили в основном из камня и местных материалов. Попытки установить имя создателя дворца пока не принесли успеха. До сих пор не расшифрована даже надпись на металлических пластинах — название компании-изготовителя. Есть только версия: здание было построено на фабрике Густава Эйфеля — знаменитого конструктора Эйфелевой башни. Говорят, что этот дом служил павильоном на выставке-ярмарке 1900 года в Париже, а потом его демонтировали и отправили морем на Мадагаскар, бывший тогда французской колонией. Но в пути разыгралась сильная буря, и корабль вынужден был стать на якорь в Луанде. Груз продали на аукционе, его, кажется, купил какой-то португалец — и вот благодаря счастливому стечению обстоятельств Дом Эйфеля (так называют его в Луанде) стал на вечный прикол на старинной улочке нижнего города.

Как, казалось бы, должна Луанда гордиться творением человеческих рук... Куда там! На Железный дворец больно смотреть: того и гляди рухнет. Сад, куда выходит веранда, пальмы, трава — все захирело...

Конечно, можно понять ангольцев, когда они заявляют: «У европейцев нет проблем. Сыты-одеты, крыша есть, что еще? А у нас: война, родственники в провинции, нищета...» — так говорил мне один молодой анголец (фамилию просил не называть, боится потерять работу), получающий как экскурсовод 500 тысяч кванз в месяц, это около 5 долларов. А килограмм хорошего хлеба стоит 75 тысяч кванз, килограмм риса, одного из самых дешевых продуктов, — 30 тысяч и дешевле, а килограмм мяса — 600 с лишним тысяч кванз. И кванза с каждым днем худеет... Неудивительно, что вопрос, как прокормить семью, для него несравнимо важнее, чем — как сохранить, к примеру, Дом Эйфеля.

И все же, все же...

Три больших одинаковых скульптуры Иисуса, раскинувшего, как на кресте, руки, поставили португальцы лет 300 назад в трех точках своих владений: в Лубанго, на юге Анголы; в Бразилии, в Рио-де-Жанейро, и в самом Лиссабоне. Взоры ангольской и бразильской скульптур, естественно, устремлены на Иисуса в Португалии...

Думаю, наступит время, когда Ангола и Португалия, объединенные долгой общей историей, придут — на новом витке развития — к новым и очень тесным контактам. Они нужны друг другу.

Экваториальные грозы

Я видела Иисуса в Лубанго.

Лубанго — город, лежащий на юге Анголы, на краю плато Уила, в горах Серра-да-Шела. Рядом с Лубанго расположена гора Тундавала (2703 м) — самая высокая точка Анголы. Около 800 километров отделяют эти места от Луанды, и попасть туда можно только самолетом.

...Взбегаю по металлическому грузовому трапу прямо внутрь Ил-76. Самолет забит тюками, ящиками, машинами. Одна машина для госпиталя, другие — частные. Остальной груз — продукты: рис, фасоль, макароны, сахар. Экипаж — 7 человек, командир — Сергей Дмитриевич Трушевич. Пока завершается погрузка, я, усевшись в кресло второго пилота, просматриваю листок расчетов — высоты, скорость, скорость ветра, расстояние, давление... Что ждет нас в этом полете?

На борт этого грузового самолета я попала благодаря все тому же «Юралексу». Эта фирма занимается самолетными перевозками в Анголе, родственные предприятия есть в Бельгии и в Москве. Они координируют свои усилия, фрахтуют самолеты, и летные экипажи из Москвы, Магадана, Ташкента, Минска бороздят небо над страной, где практически нет дорог и где в районах военных действий ждут продовольствие как манну небесную. Иногда — в прямом смысле слова. Дело в том, что в этих самолетных перевозках принимает участие «Экспарк» (Когда в Луанде я впервые услышала «Экспарк»... «Экспарк», в памяти всплыли события, о которых писал наш журнал. Еще не было и быть не могло фирмы «Экспарк», но были люди — инженеры, опытные парашютисты, альпинисты, которые отрабатывали идею десантирования с воздуха. Альпинисты прыгали на вершины Памира, тогда, к сожалению, не обошлось без жертв. Потом удачные и многочисленные работы по десантированию тяжелой техники проводились в Арктике. Долог и труден был путь к работе «Экспарка».), где работают мастера высокого класса по десантированию грузов. Со старшим команды парашютистов Геннадием Захаровичем Волковым я познакомилась однажды на базе под Луандой, где живут летчики.

— Сегодня у меня первый выходной, — сказал Волков, — за пять месяцев работы.

И улыбнулся.

Волков учился в Рязанском воздушно-десантном училище, получил специальность по десантированию тяжелой техники, мастер спорта, совершил 5 000 прыжков с парашютом, ушел в отставку в звании подполковника — и вот он в «Экспарке», в Анголе. А начинал свою рабочую жизнь трактористом в Татарии, где родился...

— Работаем на Ил-76, — рассказывает Волков. — Я как инструктор готовлю с товарищами груз для сброса на парашютах. Экипаж самолета сбрасывает его с высоты 7 000 метров — ниже опасно, подстрелят, — в круг диаметром 300 метров...

— И попадает?

— Как в яблочко. Даже стекло — пиво, медикаменты и прочее — не бьется. Бросаем туда, где люди голодают, окруженные отрядами УНИТЫ...

Но это не прежняя советская безвозмездная помощь «развивающимся государствам Африки». Правительство Анголы платит за эти полеты. Я сама слышала, сидя в офисе «Юралекса», переговоры:

— Пришло подтверждение оплаты? Нет? Значит, полеты на сегодня отменяются...

На заработанные деньги фирма «Юралекс» создала для своих сотрудников вполне сносные условия для жизни и работы. В фирме человек 30 (если считать и членов семей), все люди молодые — от 30 до 40 лет, многие со знанием языков, английского и португальского, есть свой врач и свой повар (они обслуживают базу летчиков). Фирма имеет свой магазин, свои автобусы, содержит двух учителей в посольской школе и, как последнее достижение, о котором мне говорили с гордостью, — установили в квартирах сотрудников генераторы, а это значит — всегда есть свет и работает кондиционер, даже когда многие дома в Луанде погружаются в темноту и люди задыхаются в липкой духоте. У каждого сотрудника — машина и рация. И потому все и каждый знает, кто куда едет и чем занят в данную минуту. Я не раз слушала эти переговоры.

— Алексей, Леша. Говорю с базы.

У одного из летчиков высокая температура. Подозреваем малярию.

— Еду.

— Миша, Михаил. Как дела с горючим для «Экспарка»?

— Сообщу через полчаса.

— Андрей, Андрей. Где находитесь?

— Везу экипаж на базу. Отдыхать.

— Юрий Алексеевич, Юра, у нас отказал генератор. Задыхаемся.

— Сейчас приеду.

— Саша, ты рядом со школой?

— Да. Детей привезу.

Саша, вице-президент «Юралекса», человек достаточно молодой, чтобы его называли просто Сашей, а не Александром Евгеньевичем. Саша окончил Киевский университет, три года работал в Мозамбике переводчиком, потом в Москве в издательстве «Прогресс» занимался португальской литературой, теперь вот уже несколько лет в Анголе. Его глубокий интерес к истории и этнографии вообще и этой страны в частности оказался для меня бесценным. Тем более что Саша охотно делился своими знаниями, и ответ на каждый мой самый обычный вопрос перерастал в интереснейшую лекцию. Помню, мы сидели как-то в новом ресторане «Мутамба». Я спросила, что означает это слово. Оказалось: название площади, на которой стоит ресторан, а площадь названа в честь раскидистого дерева мутамба, а вообще-то хозяйка, владелица этого ресторана, некая Флора, сестра ангольского миллионера — такие в стране тоже есть, и их немало, — и жена знаменитого художника, с которым Саша меня непременно познакомит. Но, как ни странно, гуманитарное образование не мешало Саше быть четким, придирчивым, даже педантичным в работе с бумагами, счетами и прочими.

— Вы не скучаете? — Вопрос командира корабля вывел меня из состояния задумчивости. — Взлетаем...

Я уступила кресло второму пилоту. Сергей Дмитриевич сел за штурвал. Промелькнули и скрылись из вида красные холмы, бело-серые крыши Луанды, синяя бухта... Поплыла серо-желтая земля, прорезанная сухими руслами рек. Нет, вот одна — полная, широкая, темная, в зеленых берегах. Это — река Кванза, я еще побываю на ней. Край земли и край океана соединяются в таком знакомом рисунке, что кажется, будто перед тобой гигантская географическая карта...

Летим на высоте более 7 километров. Справа появляются белые облака. Они сгущаются, становятся все плотнее, вот это уже серо-черная клубящаяся масса. На экране локатора, укрепленного перед штурвалом пилота, ходит светящаяся стрелка. Она часто вспыхивает яркими точками. Там грозы.

— Экваториальные грозы, — рассказывает Сергей Дмитриевич, особенное и страшное явление летней Африки. Теплые потоки воздуха расходятся от экватора в разные стороны, поднимаются вверх, и на большой высоте — до 12 километров — рождаются грозы страшной силы. Их приходится обходить стороной, бывает, делаешь крюк до ста километров, а то и вовсе возвращаешься. Не дай Бог попасть в такую грозу, даже задеть ее...

А гроза приближается. Облака, кажется, подступили совсем близко.

— Не бойтесь, — говорит Сергей Дмитриевич, чувствуя мое напряженное молчание, — до этой грозы 20 километров.

Но ведь слева — горы, прикрытые легким туманом, и надо идти по этому узкому коридору, между грозой и горами, и отклониться нельзя еще и потому, что могут стрельнуть с земли...

— Скоро пойдем на снижение, — успокаивает командир, — покажу

вам Иисуса.

Белая точка на высоком каменном уступе растет, с каждой секундой приобретая очертания человеческой фигуры с широко раскинутыми руками. Белый крест, с помощью которого — среди прочего — португальцы покорили Анголу...

К самолету уже бежит народ, подъехал грузовик, цепочка военных окружила аэродром. Началась разгрузка. Несколько молодых ангольских парней, гражданских, копаются в остатках кетерингов, самолетных завтраков, вынесенных кем-то из экипажа... Возле самолета бродит стая собак, радист Николай Колотин, рыжий веснушчатый парень, не выдержал: кормит их хлебом.

Я хочу выйти за пределы аэродрома, пока идет разгрузка-погрузка, чтобы найти лучший ракурс для съемки фигуры Иисуса. Хотя, конечно, он очень далеко.

— Не ходи, — останавливает меня Галя, моя новая самолетная знакомая, — могут ненароком пристрелить.

Галя летала в Луанду по делам и сейчас вернулась домой. Оказывается, они с мужем преподают в педагогическом институте Лубанго, живут здесь уже четыре года. А сама родом из Алма-Аты...

Забавные порой бывают встречи. Приехать в Африку, залететь на 15-й градус южной широты — и здесь познакомиться с Галей из Алма-Аты, которая тоже кончала МГУ...

Хотя ничего удивительного в подобной встрече нет — русских в Анголе довольно много, правда, несравнимо меньше, чем в недавнем прошлом. Торгпред России Николай Николаевич Кранов рассказывал мне при встрече в Луанде, что только в столице российских граждан человек 500, да еще наши рыбаки из Калининграда приходят-уходят, их чуть больше.

 

Появилось, и немало, частных предпринимателей, наши врачи (было 200, сейчас — 80) и преподаватели работают в самых разных точках страны. Сейчас подписан контракт с «Якуталмаззолотом» о совместной добыче алмазов в Катоке — жди нового притока наших людей. Хотя ангольцы платят плохо, с перебоями, хотя идет война — наши отсюда уезжать не хотят. Почему? Вам, читатель, наверно, и так ясно.

Вот и Галя подтвердила: пока уезжать не собираются. Под рев мотора на правах старожила она рассказывает мне о Лубанго.

— Это курорт в сравнении с Луандой, — кричит она, — видите, какая зеленая трава вокруг аэродрома.

И впрямь: зеленые горные склоны радуют взор, привыкший уже к красно-желтой выжженной земле. Город лежит в котловине между горами, и португальцы строили его как курорт, строили на века — хорошие дома, водопровод, канализация. Земля богатая, давала два-три урожая в год. Сейчас... сейчас, вот разгружают продовольствие.

Вижу, как на аэродромное поле въезжает грузовик и человек в военной форме чуть ли не хватает Сергея Дмитриевича за грудки, требуя погрузить в самолет машину.

— Мне еще в Намиб, груз брать, — отбивается командир.

А тем временем у самолета собралась огромная толпа. Женщины с тюками и корзинами, голые дети, старик с двумя петухами; молодой анголец держит на привязи черного козла...

— Скорее в самолет! Запритесь в пилотской кабине, — кричит мне Сергей Дмитриевич, а сам шагает навстречу настороженно молчащей толпе.

Остальное я вижу и слышу уже из пилотской кабины. Не вняв увещеваниям командира, толпа штурмом захватила самолет, и металлические переборки долго сотрясались от рева, криков, ударов. Потом все смолкло, чтобы через минуту вспыхнуть с новой силой: в самолет поднялись военные с автоматами. Они выталкивали взашей тех, кто послабей, и дикие проклятия неслись со всех сторон.

Сергей Дмитриевич пришел в кабину мокрый, взволнованный, долго молчал, потом сказал:

— Самовольный захват самолета. Все. Больше без охраны не полечу.

Нищая, несчастная, потерянная страна. Нищие, несчастные, потерянные люди...

Полет продолжался. Я ушла в кабину штурмана, чтобы дать командиру возможность прийти в себя. Его руки, лежащие на штурвале, еще подрагивали от пережитого.

Штурман Анатолий Пастушенко показал проложенный на карте дальнейший маршрут. Прямо через горы и плоскогорья, потом разворачиваемся над океаном — и вот он, Намиб, город на берегу. Самый волнующий момент полета — выход в океан. Штурман сидит в застекленном фонаре — блистере, и обзор — почти круговой. Такое впечатление, что стоишь над Атлантическим океаном, безбрежным, бескрайним...

Потом проплыла крепость на берегу, стадион (и было видно, как футболисты гоняют мяч), четкие кварталы города Намиб. Загружались под охраной автоматчиков. Чрево самолета наполнилось мешками с соленой рыбой, но никто из сидевших в самолете (малая часть толпы из Лубанго) не вышел размяться. Так и сидели на своих мешках, в темноте, в духоте, дыша мерзким запахом рыбы. Только одного голыша снял с лестницы радист Николай: тот пописал прямо у самолета и снова был возвращен матери.

Из-за происшествия в Лубанго мы задержались. 19 часов, а взлетная полоса в Намибе уже в огнях. Здесь темнеет очень быстро, и через 15 — 20 минут наступит ночь. В кабине штурмана зажегся свет над столиком, где лежат расчеты. Бегают световые точки приборов. На локаторе отчетливо видно: темный океан и желтоватая земля с клочьями облаков. Летим над океаном. Облака над землей густеют и вспыхивают электрическими разрядами. Отрываю глаза от локатора, смотрю в блистер. Справа, над землей — фантастическое зрелище! Кипение черно-белых облаков, пронизанных световыми стрелами. Ночная гроза.

На подходе к Луанде Анатолий ловит картину побережья, и я вижу большую косу — полуостров Мусулу, нацеленную в океан, потом остров и малую косу с бухтой, на берегу которой стоит мой дом.

Окончание следует

Лидия Чешкова Фото автора

 

Геральдический альбом. Лист 17

Звезды, полосы... и лысый орел

В XVII — начале XVIII века британские колонии, существовавшие на территории современных США, использовали тогдашний английский торговый флаг — красный с красным крестом в белом крыже. С 1707 года крыжом стал служить британский государственный флаг. Между тем в колонии Массачусетс в 1634–1686 годах использовался просто красный флаг с белым крыжом. Затем по всей Новой Англии распространился созданный на его основе красный флаг с белым крыжом, в котором помещались красный крест и зеленая сосна. Таким образом, флаги красного и белого цветов были широко распространены уже в колониальный период.

По мере нарастания национально-освободительного движения в стране возникли тайные патриотические общества с собственными эмблемами и флагами. Одним из наиболее влиятельных среди них было созданное в 1765 году общество «Сыновья свободы», использовавшее флаг из 13 красных и белых полос — по числу тогдашних североамериканских колоний. Видимо, именно этот флаг оказал большое влияние на создание в 1775 году первого официального флага восставших колоний. Сплошное красное полотнище прежнего североамериканского флага 1707 года было заменено семью красными и шестью белыми горизонтальными полосами, а британский крыж оставался символом все еще сохраняющихся связей с английской короной.

Дальнейшее развитие освободительной борьбы привело к полному разрыву с Англией и провозглашению в 1776 году независимости Соединенных Штатов Америки. В ходе освободительной борьбы возникли самые различные повстанческие флаги. Одни из них были совершенно оригинальны — зеленый с красным крестом в белом крыже, белый с секвойей и девизом «Призыв к небесам», белый с черным бобром, белый с синим якорем и надписью «Надежда», синий с белым полумесяцем. Другие возникли на основе ранее известных флагов — красный с сосной с белым крыжом, красно-белый полосатый с гремучей змеей и надписью «Не наступи на меня», флаг 1707 года с надписью «Свобода и союз», флаг из 13 красных, синих и белых полос и т.д. Однако государственным флагом в 1777 году был провозглашен уже приобретший популярность флаг 1775 года, на котором британский крыж был заменен синим крыжом с 13 белыми пятиконечными звездами.

1. Один из флагов североамериканских повстанцев периода борьбы за независимость.

2.  Первый государственный флаг США.

3.  Современный государственный флаг США.

В первые годы звезды располагались по-разному: в виде дуги, круга, звезды, в несколько рядов в шахматном порядке, иногда имели 7 концов, крыж имел различную ширину и длину, полос порой было 7 белых и 6 красных. Однако количество полос и звезд — по 13 — оставалось неизменным, символизируя первоначальные штаты: Вирджиния, Делавэр, Джорджия, Коннектикут, Массачусетс, Мэриленд, Нью-Гэмпшир, Нью-Джерси, Нью-Йорк, Пенсильвания, Род-Айленд, Северная Каролина и Южная Каролина. В то время считалось, что звезды на синем фоне символизируют также «покровительство небес», а белые полосы между красными (ассоциировавшимися с Англией) обозначают отделение и освобождение от Великобритании.

В 1795 году число полос и звезд на флаге достигло 15 в связи с образованием новых штатов — Кентукки и Вермонт. Однако в 1818 году было решено вернуться к 13 первоначальным полосам и было установлено, что впредь каждый новый штат будет обозначаться лишь дополнительной звездой в крыже. На принятом в этом году флаге число звезд возросло еще на 5 (в честь штатов Индиана, Луизиана, Миссисипи, Огайо и Теннесси) и достигло 20. В следующем году появилась 21-я звезда (штат Иллинойс), а в 1820 году — еще 2 звезды (штаты Алабама и Мэн). Два года спустя появилась 24-я звезда (штат Миссури), а в 1836 году — 25-я (штат Арканзас). В следующем году появилась еще одна звезда — в честь штата Мичиган. 27-ю звезду, символизирующую штат Флорида, поместили на флаг в 1846 году, а затем в течение 3 лет прибавляли ежегодно еще по одной звезде — в честь Техаса, Айовы и Висконсина. 31-я звезда появилась на флаге в 1851 году (штат Калифорния), 32-я семь лет спустя (Миннесота), 33-я (Орегон) — в 1859 году, 34-я (Канзас) — в 1861 году, 35-я (Западная Вирджиния) — в 1863 году, 36-я звезда (штат Невада) добавлена два года спустя, 37-я (Небраска) — еще через два года. В 1877 году появилась 38-я звезда, символизирующая штат Колорадо, а в 1890 году было добавлено сразу 5 звезд, ознаменовавших появление штатов Айдахо, Монтана, Северная Дакота, Южная Дакота и Вашингтон. В следующем году появилась 44-я звезда (штат Вайоминг), а 5 лет спустя — еще одна (Юта), 46-я звезда (штат Оклахома) помещена на флаг в 1908 году, а четыре года спустя добавлены еще 2 звезды (Аризона и Нью-Мексико). В 1959 году появилась 49-я звезда (Аляска), а в 1960 году, после добавления 50-й звезды в честь штата Гавайи, флаг приобрел современный вид.

 

Таким образом, звезды символизируют все современные штаты, а полосы — только первоначальные. Равные размеры звезд означают равенство прав и обязанностей штатов, а их расположение вместе на крыже — единство всех частей страны. Не исключено, что в будущем число звезд на американском флаге может еще возрасти, так как в последние годы обсуждается предложение о предоставлении статуса штата федеральному столичному округу Колумбия и предстоит референдум о возможности получения такого статуса островным карибским владением США Пуэрто-Рико.

Пропорции флага официально установлены в 1912 году, а оттенки цветов — в 1934-м. Символика американского флага официально не утверждена, однако принято считать, что красный цвет символизирует доблесть и усердие, белый — свободу, чистоту и честность, синий — справедливость, верность, настойчивость и правду, а звезды — суверенитет.

Герб США принят в 1782 году и неоднократно, но незначительно модифицировался, последний раз в 1884 году. Его главным элементом является обитающий в США белоголовый орлан (американцы именуют его «лысым орлом») — символ суверенитета и могущества. Щиток на груди орлана напоминает цвета и рисунок флага и повторяет его символику, но на гербе белых полос 7, а красных — 6, верхняя часть щитка светло-синяя и без звезд. Эта полоска символизирует также верховную законодательную власть конгресса США. Лента в клюве орлана с латинским девизом «Из многих — один» напоминает о возникновении государства путем объединения штатов. Девиз взят из трактата древнеримского политического деятеля Цицерона «Об обязанностях».

Изображенные в верхней части герба на светло-синем фоне 13 звезд, расположенные в форме шестиконечной звезды и окруженные золотым ореолом и облаками, иллюстрировали мысль создателей герба о том, что новое государство, возникшее из 13 штатов, займет достойное и славное место среди государств мира, подобно созвездию на небе. В когтях птицы символ мира — оливковая ветвь и войны — пучок стрел (количество которых — 13 — также равно числу первоначальных штатов). Эти эмблемы отражают мысль о том, что вопросы войны и мира должны решаться конгрессом США.

Будучи помещен в круг, герб является также государственной печатью. Мало кто знает, что печать имеет и обратную сторону. На ней изображена стоящая на поросшей травой равнине трапециевидная пирамида с датой «1776», написанной римскими цифрами. Пирамиду увенчивает треугольник с глазом, окруженный сиянием. Изображение сопровождают два латинских девиза: вверху — «Покровительствует начинаниям», внизу, на ленте — «Новый порядок веков». 1776 — это дата провозглашения независимости США. Пирамида призвана символизировать строительство устойчивого и прочного здания новой нации. Глаз в треугольнике («всевидящее око Провидения») и сопровождающий его верхний девиз выражает надежду на божественное покровительство молодому государству и предпринятым его гражданами начинаниям. Нижний девиз символизирует новую жизнь при независимости. Пирамида и треугольник с глазом взяты из масонской символики, а девизы — из произведений древнеримского поэта Виргиния. Каждый штат и федеральный округ имеют собственный герб и флаг.

Орел или каракара?

С древних времен традиционной мексиканской эмблемой является изображение орла, терзающего змею и сидящего на кактусе, который растет из скалы посреди озера. Согласно местной легенде, бог солнца и войны Уицилопочтли предсказал ацтекам, что там, где они увидят подобную картину, они найдут удобное и благоприятное место для поселения. После длительных скитаний ацтеки вышли к озеру Тескоко, где якобы увидели поросший кактусами остров, на котором орел держал в клюве змею, и поселились на этом острове. В действительности же ацтеки кочевали с севера на юг с 1068 года, поселились у озера Тескоко на холме Чапультепек в 1256-м, а на болотистый остров на озеро бежали от преследований соседних племен в 1325 году. Там они основали поселение Теночтитлан, ставшее впоследствии столицей их обширной империи и одним из крупнейших городов мира (эта местность находится ныне в центре мексиканской столицы Мехико, а озеро давно высушено). Эмблема орла со змеей на кактусе действительно почиталась ацтеками и была широко представлена в их изобразительном искусстве. Испанские колонизаторы, завоевавшие Мексику в XVI веке и разрушившие Теночтитлан, уничтожили местную богатую культуру и, как правило, преследовали местные символы. Однако на утвержденном в 1523 году городском гербе Мехико (просуществовавшем до 1924 года) кастильский замок, поддерживаемый леонскими львами, стоял посреди пересечения трех мостов над озером (такие мосты и акведуки действительно соединяли острова на озере Тескок с берегами) и был окружен десятью кактусами — то есть герб сочетал испанские и мексиканские эмблемы. Иногда он увенчивался даже орлом со змеей.

1. Герб Мексики конца XIX века.

2. Герб города Мехико 1523 года.

3. Ацтекская картина XVI века.

В начале XIX века популярная в народе эмблема стала одним из символов развернувшейся национально-освободительной борьбы. Так, в центре белого с бело-синей каймой флага повстанческого движения 1813 — 1815 годов под руководством М. Морепоса изображался в окружении латинских надписей коронованный орел на кактусе, растущем на стыке трех мостов. В дальнейшем возникли и другие повстанческие флаги из белой, синей и красной вертикальных полос, из расположенных в шахматном порядке синих и белых квадратов, окруженных красной каймой, и т.д.

Решающие события освободительной борьбы произошли в 1821 году, когда различные антииспанские социально-политические группировки достигли компромисса на основе так называемого Плана трех гарантий, провозгласившего лозунг: «Религия, независимость и единение». Такой лозунг был начертан на знамени вновь созданной освободительной армии. Знамя было белого, зеленого и красного цветов с тремя шестиконечными звездами таких же цветов по углам и короной в центре. Считалось, что белый цвет символизировал чистоту католической религии, зеленый — независимость, а красный — единство всех национальных групп: мексиканцев, индейцев и метисов. Эти цвета приобрели такую популярность, что легли в основу государственного флага Мексики, принятого после провозглашения ее независимости в конце 1821 года.

В центре флага из зеленой, белой и красной вертикальных полос был помещен коронованный орел, так как страна первоначально стала монархией. На гербе этот орел изображался на кактусе, повторяя известную ацтекскую эмблему. После свержения монархии в 1823 году орел лишился короны, а герб и флаг в основном приобрели современный вид. Орел на кактусе стал изображаться на скале посреди озера, со змеей в клюве, в окружении дубовой и лавровой ветвей. Детали герба неоднократно менялись, особенно в XIX веке. При этом не только изменялись внешний вид и поза орла, но и зачастую исчезало озеро.

К 1863 году, во время англо-французской агрессии, интервентам удалось захватить значительную часть территории Мексики и создать марионеточную империю, которая сохранила прежний флаг и герб, но орел на них получил корону, повернулся вправо, распростер крылья и приобрел более классическую форму (первым гербом империи в течение года вообще был орел на синем щите, почти полностью повторявший тогдашний французский императорский герб). 

1. Флаг Мексиканской империи 1864-1867 гг.

2. Государственный флаг Мексиканских Соединенных Штатов.

3. Современный государственный герб Мексиканских Соединенных Штатов.

Разгром интервентов и их ставленников к 1867 году привел к восстановлению республиканских флага и герба. Однако установление в 1876 году реакционной диктатуры П. Диаса, просуществовавшей в течение 45 лет, привело к тому, что с 1880 года орел вновь приобрел европеизированную форму — с распростертыми крыльями и повернутой вправо головой.

За победой буржуазно-демократической революции 1910 — 1917 годов последовало и принятие в 1916 году новой формы орла на гербе и флаге — изображенного в национальном ацтекском стиле, причем в профиль и смотрящим влево. В 1934 и 1968 годах в герб внесены новые изменения в сторону еще большего его приближения к ацтекскому образцу.

Кроме того, в 1968 году герб значительно стилизован, окраска орла стала светлее, а ветви, ранее окружавшие весь герб кольцом, теперь имеют форму полукруга. Одновременно был отменен особый национальный флаг Мексики — без герба, существовавший с 1865 года, и изменены с 2:3 на 4:7 пропорции государственного флага, ставшего отныне и национальным. Существует также вариант герба, в верхней части которого помещено в виде полукруга официальное название государства на испанском языке: «Соединенные Штаты Мексики».

Интересно, что мексиканский орел на гербе и флаге, являющийся символом свободы и независимости страны, победы сил добра и созидания над силами зла и разрушения, в действительности — вовсе не орел. Это обитающая в мексиканских прериях птица из семейства соколиных — обыкновенный (или хохлатый) каракара. Местное ее название — коранчо. Каракара — довольно крупная, до 65 сантиметров длиной, птица, по внешнему строению и образу жизни более напоминающая грифов, чем соколов, и охотно питающаяся пресмыкающимися. Змея на гербе — широко распространенный в Мексике зеленый гремучник. Цветущий кактус, часто неправильно именуемый опунцией, — произрастающая в Мексике напалея кошениленосная. Это растение знаменито тем, что на нем в огромном количестве размножается тля-кошениль, из высушенных особей которой получают прекрасную алую краску для тканей и пищевой краситель. Озеро Тескоко с островом изображено на гербе в традиционном, очень условном, ацтекском художественном стиле. Ветвь вечнозеленого каменного дуба символизирует республику, а ветвь лавра — славу и бессмертие ее героев. Ветви перевязаны лентой национальных цветов. Что касается цветов флага, то ныне считается, что зеленый символизирует надежду и независимость, белый — мир и чистоту помыслов, красный — единство мексиканского народа.

Вулканы и птица свободы

В 20-е годы XVI века Центральную Америку захватили испанские конкистадоры и создали здесь владение (с 1560 года генерал-капитанство) Гватемала. Уже с 1532 года владение имело особый герб. На нем в качестве символа испанского господства изображался конный рыцарь (католический святой Яков), грозящий мечом, а под ним местный пейзаж с тремя вулканами, один из которых дымился. Патриоты воспринимали вулканы как символ непокоренного и свободолюбивого народа. В 1821 году в результате восстания было сброшено испанское иго, а два года спустя на месте генерал-капитанства образовалось независимое государство Соединенные Провинции Центральной Америки. На его гербе, возникшем под влиянием символики Великой французской революции, изображался равносторонний треугольник, а в нем горная цепь из 5 вулканов, фригийский колпак свободы и радуга. Вокруг была надпись «Соединенные Провинции Центральной Америки». В 1824 году были изменены некоторые детали изображения, а надпись заменена на другую: «Федеративная Республика Центральной Америки».

1. Колониальный герб Гватемалы 1532 года

2. Герб Гватемалы 1825 года

3. Герб Гватемалы 1843 года

Флагом федерации стало полотнище из синей, белой и синей горизонтальных полос. Иногда на нем изображался герб федерации или ее девиз «Бог. Союз. Свобода». Белая полоса представляла Центральную Америку, а синие — омывающие ее Атлантический и Тихий океаны. Флаг и герб федерации оказали в дальнейшем большое влияние на эмблемы входивших в ее состав Гватемалы, Гондураса, Коста-Рики, Никарагуа и Сальвадора. В составе федерации Гватемала с 1825 года имела собственный герб.

Центральная его часть повторила федеральный герб, но его окружали надпись «Государство Гватемала и Федерации Центра», колчан со стрелами, два рога изобилия, лук со стрелой, пальмовые ветви и лежащие на земле ликторский пучок и военная труба.

После того как федерация в 1838 — 1839 годах распалась, независимая Гватемала приняла в 1843 году измененный герб. На нем не было треугольника, диск с изображением помещался на щите, вместо фригийского колпака над вулканами появилось солнце, исчезли лук со стрелами, рога изобилия, ликторский пучок и труба вместе с землей, вокруг появился оливковый венок, а надпись стала такой: «Гватемала в Центральной Америке. 15 сентября 1821 года» (дата провозглашения независимости от Испании). После того, как попытки сторонников Федерации возродить ее окончились неудачно, к власти в Гватемале пришли самые реакционные помещичье-клерикальные силы во главе с кровавым диктатором Р. Каррерой (1844 — 1865 годы), ориентировавшимся на Испанию и Папское государство. В 1851 году сохранявшийся все эти годы федеральный флаг был отменен. Его заменил флаг, правая часть которого осталась сине-бело-синей, а левая представляла собой комбинацию испанских и папских цветов — красного, белого и желтого. Одновременно был изменен герб. С него исчезли последние элементы федерального герба — 5 вулканов и кольцо с надписью. Их место заняли 3 вулкана, похожие на вулканы колониального герба, солнце над ними, а в нижней части щита — колонна с датой провозглашения независимости на фоне нового флага.

1. Герб Гватемалы 1851 года

2. Флаг Гватемалы 1851 года

В 1858 году Каррера вновь изменил флаг и герб. Флаг стал состоять из 7 горизонтальных полос — двух синих, двух белых, двух красных и желтой (как если бы внутри центральной полосы федерального флага был помещен испанский флаг). С герба исчезли колонна с надписью, колчан со стрелами, вулканы приобрели точно такой вид, как на колониальном гербе, а солнце над ними, перенесенное на верх щита, заменили 7 белых вертикальных полос на синем поле. Все изображение окружали 4 новых флага, венок из лавровой и дубовой ветвей и лента с латинской надписью (на прежних гербах и флагах все надписи были испанскими): «Республика Гватемала под величайшим и превосходным покровительством Бога». После прихода к власти либералов — сторонников буржуазных реформ и возрождения центральноамериканского единства в 1871 году были приняты совершенно новые флаг и герб, существующие с небольшими изменениями до настоящего времени.

1. Герб Гватемалы 1858 года

2. Флаг Гватемалы 1858 года

Флаг вновь воспроизводит федеральные цвета, но теперь его полосы располагаются вертикально, для отличия от похожих флагов других центральноамериканских стран. В Гватемале синий цвет флага обозначает необозримое небо над страной, омывающие ее Карибское море и Тихий океан и символизирует справедливость, верность и стремление к совершенству, а белый цвет — чистоту идеалов и честность. Согласно другой версии, синий цвет символизирует независимость, а белый — мир и надежду.

На национальном флаге нет герба, на государственном — есть. Герб возник на основе одной из декоративных композиций, украшавших столичный дворец Каса Монеда по случаю прихода к власти либералов в 1871 году. Эмблема так понравилась победителям, что они сделали ее (с небольшими изменениями) государственным гербом. Центральной эмблемой герба является национальная птица Гватемалы — кетцаль.

Это крупная (до 120 сантиметров в длину) птица из отряда трогонов с ярким оперением, обитающая в горных лесах. Красоту ей придают и длинные, как у павлина, перья хвоста. Кетцаль довольно редок и находится под охраной. Еще до испанского завоевания эта птица считалась у местных индейцев священной. Перья кетцаля украшали изображения богов, головные уборы правителей и вельмож. С кетцалем связано множество легенд.

Согласно одной из них, в момент решающего сражения индейцев майя и киче с конкистадорами над индейским вождем Текун Уманом парил его покровитель — кетцаль. Когда же Текун Уман погиб в бою, кетцаль пал замертво на его окровавленное тело, и якобы именно с тех пор грудка у всех кетцалей красная.

Кетцаль не случайно считается в Гватемале символом свободы. Его очень редко удается поймать живым, а в неволе кетцаль, как правило, погибает. Кетцаль взят с эмблемы, существовавшей в 40-е годы XIX века на юго-западе Гватемалы, а затем присоединенной к ней республики Лос-Альтос (на ее сине-бело-красном флаге изображались кетцаль, вулкан и дерево).

Свиток с испанской надписью «Свобода. 15 сентября 1821 г.» также символизирует свободу и независимость, так как на нем написана дата освобождения от испанского господства. Скрещенные сабли и винтовки со штыками напоминают о борьбе за независимость и обозначают решимость народа Гватемалы защищать завоеванную свободу.

1. Герб Гватемалы 1871 года

2. Государственный флаг Республики Гватемала

3. Современный государственный герб Республики Гватемала

Иногда герб изображается на фоне голубого овала или круга, иногда просто на белом фоне. Чаще всего сам герб изображается на голубом фоне, а будучи помещенным на флаг — без него. Детали герба несколько раз незначительно менялись. В частности, раньше сабли и концы лавровых ветвей были перевязаны ленточками цветов национального флага, а голова кетцаля повернута вправо. Современный вид герб, а вместе с ним и государственный флаг, приобрели в 1968 году.

Каравелла Колумба в туристском раю

Багамский архипелаг, насчитывающий 700 островов и расположенный в западной части Атлантического океана, протянулся с северо-запада на юго-восток более чем восьмисоткилометровой цепью. Хотя в 1629 году острова были захвачены англичанами, им в течение полутора веков пришлось бороться за них с Францией и Испанией, а некоторые острова стали прибежищем пиратов. Лишь к 1718 году англичане разгромили пиратов и изгнали их с Багам. Об этих событиях напоминала первая британская колониальная эмблема островов, возникшая на рубеже XVII и XVIII веков. На эмблеме парусник под британским флагом, преследующий в открытом море два пиратских корабля, окружала традиционная для английского герба подвязка с латинским девизом «Торговля восстановлена путем изгнания пиратов». Вверху помещалась британская корона, а внизу — лента с названием островов. С середины XIX века эта эмблема стала использоваться в качестве бэджа колониального флага. В 1959 году на основе эмблемы был создан первый багамский герб в форме щита. В его нижней части помещался прежний рисунок, в верхней — корона, девиз изображался на ленте под щитом. Герб стал также новым бэджем.

Современный герб Багамских островов принят в 1971 году. Его подставкой служит изображение одного из островов, покрытого травой и омываемого волнами Атлантического океана. Центральная эмблема гербового щита — каравелла «Санта-Мария», флагманский корабль первой экспедиции Колумба. На ее фок-мачте изображен вымпел экспедиции (белый с зеленым крестом и первыми буквами имен испанской королевской четы, направившей экспедицию — Фердинанда и Изабеллы), а на грот- и бизань-мачтах — тогдашний флаг и вымпел Испании со львом Леона и замками Кастилии. Каравелла напоминает о том, что один из восточных островов Багамского архипелага, Сан-Сальвадор (ныне Уотлингс), стал первой землей Нового Света, открытой Колумбом в 1492 году. Изображенное в верхней части щита солнце, сияющее в безоблачном небе, обозначает прекрасный климат Багам, привлекающий сюда ежегодно более полутора миллионов север; североамериканских и западноевропейских туристов (это в 7 раз превышает собственное население островов). Цветам верхней, части гербового щита соответствуют, цвета венка и намета. Рыцарский шлем характерен для геральдики бывших британских владений.

1. Первая колониальная эмблема Багам

2. Колониальный герб Багамских островов

3. Государственный герб Багамских островов

В верхней части герба изображена встречающаяся на берегах и в прибрежных водах Багам крупная и красивая раковина океанской улитки «стромбус гигас» в окружении ветвей королевской пальмы, произрастающей на островах. Животный мир Багам и омывающих их вод представляют также щитодержатели: фламинго и рыба марлин из семейства парусников.

Синий марлин, достигающий 5 метров в длину и 900 килограммов веса, обладает вкусным и ценным мясом, является объектом промыслового и спортивного рыболовства. Девиз на английском языке переводится «Вместе вперед, выше и дальше» и выражает стремление к прогрессу путем совместных усилий всех слоев и групп населения.

Государственный флаг Содружества Багам создан в результате конкурса, проведенного среди местного населения, и принят в 1973 году, одновременно с провозглашением независимости. Центральная желтая полоса символизирует прекрасные песчаные пляжи Багам и сияющее над ними солнце, а аквамариновые полосы по краям — изумрудные воды океана, омывающего острова.

Выбор этой туристической символики не случаен, так как на долю туризма приходится свыше 70 процентов валового национального продукта страны, и он является основой ее экономики. Черный цвет треугольника символизирует силу, энергию и единство народа и напоминает о его африканском происхождении (92 процента населения составляют негры и мулаты), а сам треугольник — решимость народа овладеть всеми ресурсами суши и океана, эффективно использовать и приумножать их...

Юрий Курасов

 

Интриги мадам де Монтеспан

В июне 1667 года молодой король-солнце отправился на войну во Фландрию. Удача ему улыбалась, при первом же появлении французских войск испанцы торопились открыть ворота своих городов.

 

Королева, принцессы, двор следовали за королем, в то время как «официальной» фаворитке Луизе де Лавальер было приказано оставаться во дворце на улице Ла Помре в Версале. Титул герцогини, дарованный ей в мае 1667 года, больше походил на прощальный дар при отставке. Луи XIV к тому же причастился перед походом, что говорило о многом. Безусловно, Его Величество, будучи истинным христианином, стремился к искуплению грехов. Со слезами на глазах Луиза отправила Луи сонет, наполнив его горечью расставания. Король ответил ей в той же манере и теми же рифмами, сетуя, что долг призывает его отказаться от любви.

Но Луиза не удовлетворилась ответом короля и отправилась вслед за ним во Фландрию, где высочайший любовник встретил ее прохладно. Двор тут же стал подражать королю. И можно было видеть, как в Фере бедная герцогиня стоит, склонившись в поклоне перед дверцей кареты королевы, и Мария-Терезия даже не соизволит взглянуть на нее, а фрейлины — и мадемуазель де Монпансье, и принцесса Бада, и мадам де Монтозье, и де Монтеспан — подражают королеве.

Очаровательная Франсуаза — Атенаис де Монтеспан, подруга покинутой фаворитки, не прочь была унизить бывшую подругу, чье место она мечтала занять.

— Я преклоняюсь перед ее смелостью предстать перед королевой, приехав вопреки воле короля, — замечала она Марии-Терезии. И пока королева проливала слезы, мадам де Монтеспан осмелилась добавить, с состраданием глядя на нее: — Бог сохранил меня от счастья быть любовницей короля. Но если бы я ею и была, мне было бы стыдно являться перед королевой.

Но еще до окончания кампании Луи XIV обратил свое внимание на прекрасную Франсуазу-Атенаис. Броская красота этой полнотелой блондинки с голубыми глазами не могла не привлечь его.

— Она была прекрасной собеседницей, — замечал граф Сен-Симон, который знал в этом толк, — ее прелести превосходили ее высокомерие и ими же уравновешивались...

Со своей стороны другой придворный уточняет: «Ее шарм в остроте ума и особой манере шутить».

Именно своим остроумием в свое время она понравилась мадам де Лавальер, и до такой степени, что та не могла без нее обходиться. Мадам де Лавальер совершила большую ошибку, расхваливая перед королем свою новую подругу. Поначалу короля утомляли явные усилия Франсуазы-Атенаис ему понравиться.

— Она делала все, что могла, чтобы меня очаровать, но я не желал, — высокомерно заметил король.

Но, как писала мадам де Савинье, «ее драгоценности были достойны ее красоты, а ее живость — драгоценностей». Поэтому Луи очень скоро сдался и нашел это прекрасным. Столь прекрасным, что король не появлялся в супружеской спальне раньше четырех часов утра.

— Я читал срочные депеши и отвечал на них, — объяснял он Марии-Терезии.

— Но вы могли найти и другое время для этого, — притворно удивлялась покинутая королева.

Без сомнения, муж Атенаис был не так слеп и не скрывал своего несчастья. Он так гневался, что его объявили «более сумасшедшим, чем когда-либо». Однако он никак не мог смириться со своим бесчестьем. И 13 января 1668 года, присутствуя на премьере пьесы Мольера «Амфитрион», при словах: «Дележ жены с Юпитером не есть потеря чести» — стал так громко и зло комментировать эту фразу, что его арестовали. Но пребывание в тюрьме не охладило его. Вернувшись к себе в поместье, де Монтеспан приказал задрапировать карету траурными лентами и пригласил родственников и друзей на «похороны» своей жены. Начиная церемонию, он предупреждал, что входить в церковь все будут через главный вход: «Мои рога столь высоки, что не пройти в низенькую дверь».

До того, как Луиза де Лавальер укрылась в монастыре кармелиток, Луи XIV был причиной еще одного скандала. По словам Сен-Симона, «выставляя напоказ сразу двух любовниц, король прогуливался с ними по лагерю, а во время движения войск вез их в карете королевы».

Конечно, прекрасная Франсуаза-Атенаис, вопреки тому, что она говорила, отнюдь не чувствовала в присутствии королевы угрызений совести.

По возвращении в Версаль она тут же заняла на первом этаже королевской резиденции двадцать комнат, тогда как королева занимала лишь одиннадцать на втором этаже.

Годы спустя все семеро детей, подаренных ей королем, были признаны парламентом и получили должности и титулы. Так появился, к всеобщему удивлению, герцог де Майн — полковник в пять лет, губернатор провинции Лангедок — в двенадцать и генерал флота — в восемнадцать лет. В Версале только и говорили о триумфе великолепной маркизы, о ее роскоши, о ее беспредельной надменности, о ее «тысяче кудряшек», о ее брильянтовых подвесках, платьях и золоте. Особенно о золоте. «Золото на золоте: сверху кудрявое золото, затем вышитое золотом, золотом тканное золото» — так злословили придворные.

Время от времени она устраивала скандалы своему сиятельному любовнику, если он оказывал внимание какой-нибудь красотке. Так было с мадам де Людр. Как только король покинул эту кокетку, весь двор бросился поздравлять мадам де Монтеспан.

«Ах, моя милая, — писала мадам де Савинье в письме к дочери, — какой триумф в Версале! Какая гордыня! Какая вновь обретенная власть! Я пробыла целый час в ее комнате. Она была в постели, причесанная, расфуфыренная — отдыхала перед «разговеньем в полночь». Как она перемывала косточки бедной де Людр!»

Однако в один прекрасный день 1679 года тема придворных разговоров резко изменилась. Уже не придавали значения тому, вышла ли фаворитка с опущенными глазами или с гордо поднятой головой; приливам и отливам влюбленностей короля-солнца. Все были взволнованы и ловили малейшие слухи. Открывалось дело о ядах. И какое дело!

Драма выплыла на свет во время веселого ужина, данного мадам Лавигуре, женой модного дамского портного. Одна из приглашенных, Мари Боссе, вдова торговца лошадьми, знахарка и гадалка, выпила лишку. Давясь от смеха, она восклицала между двумя бокалами: «Какие прекрасные кавалеры! Какая клиентура! Только графини, маркизы, принцессы и вельможи! Еще три отравления, и я покину это блестящее общество с хорошеньким состоянием».

Один из присутствующих, адвокат мэтр Перрен, передал странное признание знахарки своему другу капитану полиции Дезгрэ. Тот отправил свою осведомительницу к Мари Боссе с заданием пожаловаться на своего мужа. Незадачливая гадалка легко попалась в эту ловушку. Она не стала раскладывать карты, а предложила новой клиентке флакон с ядом, который «помог бы ей избавиться от злого мужа». Отравительницу схватили. Заключили в тюрьму и мадам Лавигуре, которая промышляла тем же. На следующий день арестовали жену месье Монвуазен, знаменитую Лавуазен. При обыске у этих дам нашли мышьяк, сильнейший яд в любых модификациях, порошок из панцирей раков, обрезки ногтей и, конечно, шпанских мух.

Стоило только потянуть ниточку, и целая шайка отравительниц, колдуний, предсказательниц, мастериц тайных абортов оказалась в тюрьме. За ними последовали алхимики, искатели философского камня, чародеи, совершающие черные мессы...

«Дела этих злодеев приводят в ужас — так скажет Ларейни, лейтенант полиции, который вел следствие. — Трудно даже допустить, что подобные преступления возможны. Однако эти люди совершили их и подтверждают это сами. Злодеи говорят о своих преступлениях, приводя столько подробностей, что сомнений не остается. Служа демону, чтобы узнавать будущее, эта когорта, извергнутая из ада, прибегала к колдовству, проклятиям и черным мессам, для которых необходимы жертвоприношения младенцев».

Колдуны предпочитали жертв-сироток. А таких всегда много: неосторожные девицы, нищенки, проститутки снабжали злодеев плодами незаконной любви...

Чтобы сбежать с любовником, прекрасная мадам Полайон, клиентка Лавигуре, решила избавиться от своего очень богатого и очень старого, по ее мнению, мужа. Пользуясь советами Мари Боссе и Лавигуре, мадам начала стирать рубашки мужа с мышьяком. Несмотря на преклонный возраст, месье Полайон не поддался «лечению». Тогда жена решила прописать упрямцу купание с мышьяком. Но вовремя предупрежденный муж успел остановить жену-отравительницу.

Знахарка Лавуазен использовала многие яды и практиковала тайные аборты. Она также поставляла аббату Гибуру детей для приношения в жертву.

Узнав об этих злодеяниях, Луи XIV учредил в апреле 1679 года специальную комиссию — «Огненную палату», по названию средневекового суда, который вершил суд над еретиками при зловещем свете факелов в комнатах, задрапированных черной тканью. «Огненная палата» осудила 367 преступников, но только 36 из них были приговорены к смерти. Остальные колдуны назвали своими клиентами столь высокородных дворян, что их не решились судить. Луи XIV оберегал от неприятностей верных ему дворян.

«На приемах только и говорят о деле с ядами, — писала мадам де Савинье дочери, — но ни при одном христианском дворе не случалось подобного скандала».

Герцогиня де Буйон явилась в суд в сопровождении родственников, детей, мужа и любовника. Держа ее под руки с двух сторон, они довели ее до дверей суда. Герцогиня отвечала судьям заносчивым и смешливым тоном.

— Знаете ли вы мадам Лавуазен?

— Да.

— Почему вы хотели избавиться от своего мужа?

— Я? Избавиться от мужа? Спросите, верит ли он этому? Я шла сюда, опираясь на его руку.

— Тогда зачем вы так часто посещали дом Лавуазен?

— Я хотела встретиться с предсказательницами, это так интересно, что стоит риска. А она мне обещала устроить такую встречу.

Герцогиня не признала своей вины, что не помешало суду отправить ее в ссылку.

Каждый день расследования раскрывал все новые имена людей из высшего дворянства, замешанных в этом деле. Военный министр Лувуа доложил королю: «Лавуазен слишком много говорит. Вчера она назвала имена мадам Вивон (двоюродная сестра мадам де Монтеспан) и мадам де Ламот, они искали средство избавиться от мужей».

Король и его двор почувствовали себя застигнутыми волной бесчестья. Скомпрометированными оказались и мадам Ойе, и мадемуазель Лакато — камеристки мадам Монтеспан, причем первая когда-то была удостоена внимания короля и родила ему дочь. Подследственный знахарь Лезаж без устали обвинял их. По его словам, «коллега» Лавуазен утвердилась при дворе в Сен-Жермен и поставляла обеим камеристкам разные снадобья.

Луи XIV мужественно решил вскрыть нарыв. «Его Величество, — отмечал лейтенант Ларейни, — порекомендовал нам воздать по справедливости, от нас требуется для общественного блага проникнуть в самую глубину торговли ядами, чтобы вырубить ее корни. Справедливость нам приказывает вершить суд строго, без снисхождения к полу или общественному положению...»

Мадам Лавуазен была осуждена на сожжение на костре. Перед казнью ее подвергли допросу с «пристрастьем», где она призналась во всех преступлениях, но умолкала, как только речь заходила о дворе. Однако она не отрицала своего знакомства с Лакато. «У меня не было с ней никаких дел, кроме того, что я ей погадала по руке в Пале-Рояль и. предсказала любовь очень знатного вельможи. Лакато попросила меня помочь ей войти в доверие к мадам де Монтеспан. Для этого я попросила у нее рубашку, которую мне переслали через ее тетушку. Я начала девятидневный молитвенный обет в церкви Сен-Эспри, но не успела закончить». Но прежде чем взойти на костер, для «облегчения души» она еще призналась, что многие люди разных сословий и достояний обращались к ней, чтобы найти средство избавиться от неугодных им.

«В Нотр-Дам она не хотела произнести публичное покаяние, — писала мадам де Савинье. — На Гревской площади она сопротивлялась изо всех сил, не желая сходить с телеги. Ее стащили силой, закованную в цепи подняли на костер, завалили соломой. Колдунья сыпала проклятьями, скидывала пуки соломы пять или шесть раз. Но вот огонь поднялся к небу, и она исчезла из виду. Такова была смерть мадам Лавуазен. Откроется еще множество деталей из этого дела, которые нас потрясут. Мой сын, на следующий день после ее казни, в разговоре с одним из судей, ужасался тому, что женщину, пусть и преступницу, сожгли на медленном огне. Судья ответил ему:

— Ах, месье, есть послабления для слабого пола.

— Какие? Их душат перед сожжением?

— Нет, но их оглушают поленом, а помощники палача отрывают им головы стальными крюками.

— Вы видите, моя дорогая, — заключает маркиза де Савинье, — это не так страшно, как говорят».

Безусловно, лейтенант Ларейни 20 августа 1680 года и не думал брать шутливый тон, как мадам де Савинье в своем письме. В этот день перед следствием предстала Маргарита Мовуазен, дочь колдуньи, которая заявила:

— Моя мать казнена, мне некого больше щадить, и я хочу, чтобы узнали правду.

Показания, данные дочерью колдуньи, ужаснули даже лейтенанта полиции. Судите сами. Маргарита признала, что присутствовала на черных мессах, проводимых дома у ее матери ужасным аббатом Гибуром. Черные мессы всегда сопровождались убийством младенца.

— Однажды я увидела обнаженную женщину, лежащую на тюфяке. На животе у нее лежала салфетка, на ней крест и чаша. Это было несколько лет назад.

И Ларейни, с выступившим от ужаса потом на лбу, услышал имя «дамы» — мадам де Монтеспан.

Впрочем, в ходе следствия лейтенанту уже приходилось слышать имя любовницы короля-солнца.

Маргарита уточняла:

— Когда мадам де Монтеспан начинала сомневаться в расположении короля, она давала знать матери, и та посылала ей какие-то снадобья, вызывала священника для служения черной мессы и давала порошки для короля. Обычно мать сама относила снадобья. А я первый раз встретилась с ней два с половиной года назад. Маркиза пришла к матери, долго беседовала с ней с глазу на глаз, потом позвали меня. Это было в четверг. Мы договорились встретиться в понедельник в условленном месте, где я должна быть в маске, которую я сниму, увидев маркизу. Я все выполнила. И проходя мимо Монтеспан, я сунула ей в руку маленький пакетик с порошком, приготовленным матерью.

Маргарита Мовуазен добавила:

— В другой раз мы встретились на дороге в Виль-д"Аврей. Увидев меня, дама остановила карету, и я передала ей в руки чашу, ко дну которой был прикреплен маленький пакетик с порошком, приготовленным знахарем Лапортом. Когда мадам де Монтеспан не могла сама приехать, она присылала камеристку мадемуазель Ойе.

Но бездна разверзлась, когда дочь колдуньи рассказала лейтенанту Ларейни о священнике Гибуре.

— Гибур принес, по приказу моей матери, на мессу для мадам Монтеспан ребенка, явно родившегося раньше срока. На другое утро мать отнесла к Дюмеснель склянку с кровью и просфирой, которую потом забрала мадам Монтеспан.

На следующий день Ларейни получил подтверждение этих показаний. Аббат Гибур признал, что совершал черную мессу с жертвоприношением ребенка для мадам Монтеспан...

«Священник-расстрига купил младенца для этой мессы всего лишь за экю, — писал Ларейни в своем дневнике, — проткнув горло младенца ножом, он налил кровь в чашу, после чего тельце унесли»...

Трудно представить себе состав гнусного зелья, приготовленного Гибуром. Это приворотное зелье король выпил вместо микстуры от кашля, благодаря пособничеству одного из офицеров охраны. Тошнота подступает к горлу при чтении записок Ларейни, когда понимаешь, что довелось выпить Луи XIV. Неудивительно, что он много болел, а врачи не могли определить причину его недомоганий.

Гибур как-то нашел листок, где были записаны мольбы, которые мадам Монтеспан произносила сама во время мессы:

«Я прошу дружбы короля и дофина, и чтобы она не кончалась. Пусть королева будет бесплодна, пусть король покинет ее постель и стол для меня, пусть я получу от него все, что попрошу для себя или для родственников, пусть мои друзья и слуги будут ему приятны; пусть я буду уважаема вельможами; чтобы меня призывали на королевский совет, чтобы я знала, что там происходит; пусть дружба и любовь короля ко мне удвоится; пусть король покинет и даже не взглянет на Лавальер; пусть король разведется с женой, и я стану королевой».

Эта мольба относится по времени к самому началу «карьеры» Монтеспан. Дальнейшие события утвердили ее веру в колдовство, так как Лавальер была окончательно покинута королем, а сама она родила королю семерых детей.

По свидетельству обвиняемых, Монтеспан продолжала пользоваться услугами знахарки Лавуазен, когда король вдруг стал оказывать внимание мадемуазель Фонтанж. Маркиза тут же отправилась к колдунье. С помощью порошков, присланных Лавуазен, мадам Монтеспан попыталась устранить соперницу, отправив ей пару отравленных перчаток. Очаровательная глупышка Фонтанж отдала богу душу в 1681 году, и не было никаких доказательств причастности к этому маркизы Монтеспан.

Дочь Лавуазен и другие подследственные утверждали также, что мадам Монтеспан хотела отравить и самого короля с помощью прошения, написанного на отравленной бумаге. Возможно ли это? Не был ли король-солнце единственным хранителем маркизы? На это Маргарита Мовуазен ответила так: «Я поняла, что что-то замышляется против короля, из разговоров моей матери. Она мне сказала, что дама хочет довести дело до конца и нуждается в ее помощи».

Другая колдунья, Латрианон, подтвердила слова Маргариты: «Да, было решено отнести отравленное прошение в Версаль».

— Вы уверены, что бумагой, пропитанной ядом, можно отравить? — поразился Ларейни.

Наивный вопрос. Искусство обращения с ядами достигло в ту эпоху таких высот, что просто счастье, что оно было утеряно позднее.

Чего только не придумывали, чтобы достичь своей цели. Отравляли духами. Вам могли предложить половинку яблока, разрезанного на ваших глазах ножом, одна сторона которого была смазана ядом. Гибур мог так подготовить цветок, что понюхавший его умирал от приступа смеха (с отеком легких). Были ключи, на концах которых выступал яд, когда их вставляли в скважину. Также и прикосновение к отравленной бумаге несло смерть.

— Но охрана не подпустила бы и близко знахарку к королю, — возражал Ларейни.

Латрианон не считала это трудным делом, она бросилась бы королю в ноги с мольбой о милости в церкви или около нее и нашла бы возможность вручить королю бумагу.

«История не имеет права принимать без сомнения ужасные обвинения против мадам Монтеспан, матери законных принцев, — так замечает в своей книге «Дело о ядах» Жорж Монгредьен. — Личности отравителей и колдунов не заслуживают доверия. Надо по крайней мере очень осторожно принимать их показания.

Одна из колдуний, Лафиластр, давшая показания против мадам Монтеспан, перед казнью отказалась от своих обвинений.

Надо учесть, что обвиняемые, чтобы избежать смертной казни, были заинтересованы в том, чтобы скомпрометировать самых высокопоставленных людей королевства, и в первую очередь — любовницу короля. Это давало шанс превратить простое уголовное дело об убийстве в «государственное» и сделать невозможным дальнейшее расследование. Кто же выносит сор из «государственной» избы.

Не могло быть и речи о вызове маркизы Монтеспан в суд для дачи показаний перед «Огненной палатой», и колдуньи прекрасно это знали. Впутать в дело фаворитку короля и ее фрейлин — означало смутить гражданские и судебные власти, затянуть следствие или даже сделать суд и час расплаты невозможными».

Правая рука короля, генеральный контролер финансов Кольбер, чья третья дочь вышла замуж за племянника мадам Монтеспан, во что бы то ни стало хотела спасти маркизу, и для него показания знахарок были «мерзкой ложью».

«Маргарита Мовуазен, — утверждал он, — своими показаниями со всеми этими громкими именами и титулами явно хотела превратить процесс в «государственное» дело».

По мнению министра, это было верное средство избежать суда.

Однако защита мадам Монтеспан разваливается при упоминании одного старого дела. В 1667 году, когда маркиза де Монтеспан только еще надеялась занять место своей подруги Лавальер, она, бесспорно, имела контакты с двумя осужденными по делу о ядах — знахарем Лезажем и аббатом Мариэттом. Последний был арестован в 1668 году. А Лезаж подтвердил, что встречал мадам Монтеспан у мадам Трианг и что она в беседе с ним выражала желание стать любовницей короля, и об этом молилась во время мессы. Здесь не идет еще речь о черных мессах с жертвоприношением младенцев, но уже в 1667 году мадам Монтеспан заказала у него приворотное зелье, чтобы заполучить любовь короля.

Аббат Мариэтт был приговорен лишь к девяти годам каторги. Председателем суда в Латурнель, где его судили, был месье де Меем, отец невестки мадам Монтеспан, чем и объясняется столь легкое наказание.

Лейтенант Ларейни затребовал документы процесса 1668 года, и после прочтения их пришел к выводу, — мы это знаем благодаря его дневникам, ранее неизвестным и найденным в архивах Жоржем Монгредьеном, — что эти документы заслуживают внимания, так как свидетельские показания были даны в те времена, когда никто не обвинял именно мадам де Монтеспан.

Луи XIV в конце концов принял решение. Была задета королевская честь. И он приказал закрыть следствие. Ларейни был в отчаянии: «В Бастилии и Венсенне содержится сто сорок семь обвиняемых по этому делу. Против каждого из них есть веские доказательства вины в отравлениях или продаже ядов, обвинения в кощунстве и безбожии. Приказ короля оставляет этих негодяев без заслуженного наказания».

Чтобы как-то успокоить общественное мнение, провели суд и приговорили к смертной казни двух обвиняемых — из тех, кто меньше был виновен и никогда не произносил имя мадам Монтеспан. Затем, секретным письмом от 21 июля 1682 года, была распущена «Огненная палата». Заключенные, которые слишком много знали, были переведены в разные тюрьмы. Военный министр Лувуа приказал приковать их цепями к стенам камер. Так они и провели остаток своей жизни. Некоторые просидели по 40 лет, наблюдая, как умирают один за другим их «коллеги». Лувуа запретил тюремщикам слушать «клевету», выдуманную этими безбожниками. «В особенности порекомендуйте этим господам воздержаться от громких выкриков всяких глупостей в адрес мадам Монтеспан, которые не имеют никаких оснований. Пригрозите им таким наказанием при малейшем шуме, чтоб ни один из них не осмелился бы даже громко вздохнуть».

Когда арестовывали мадам Вильледье, она воскликнула: «Почему арестовали меня, всего лишь раз посетившую Лавуазен, тогда как мадемуазель де Ойе побывала раз 50 у нее и она на свободе!»

— Король не будет страдать, потеряв вас, — заметила той мадемуазель Ойе.

Мадемуазель де Ойе не была вызвана в суд на очную ставку с главными обвиняемыми. Луи XIV удовлетворился тем, что упрятал ее в госпиталь в Туре, где она и умерла 8 сентября 1686 года.

А мадам Монтеспан? Если обвинения в желании отравить короля могли быть сняты, то обвинения в участии в черных мессах и жертвоприношениях младенцев остались. Луи XIV оберег себя от публичного признания ее связи с колдунами. Все министры и советники объединили свои усилия, чтобы смягчить слишком быстрое падение фаворитки и избежать скандала. Мать детей короля не могла быть отлучена от королевского двора, она должна лишь покинуть свой огромные апартаменты на первом этаже и переселиться в более дальние и скромные. Король продолжал принимать ее и наносить ей официальные визиты в присутствии придворных, но все свидетели этой трагикомедии в Версале отмечали глубокие изменения в отношении короля к маркизе де Монтеспан. Мадам Савинье писала дочери, что Луи XIV обходится с маркизой довольно грубо. Другой придворный, Бюсси-Рабютен, утверждал, что король смотрит на нее с неприязнью. В 1691 году бывшая фаворитка удалилась в общину Сен-Жозеф. Она не смела даже вернуться ко двору, чтобы присутствовать на брачных церемониях своих детей. Она много путешествовала, но это не помогло ей найти душевный покой. Понемногу мадам Монтеспан раздала бедным почти все свое состояние, работала в монастырях и богадельнях, выполняя самую грязную работу. Скудно питалась, соблюдала все посты и церковные запреты. Носила грубое белье и железный пояс, от которого у нее были раны на теле. Ее преследовал страх смерти. «Она ложилась спать с не зашторенными окнами, со множеством горящих свечей, — рассказывал граф Сен-Симон, — вокруг нее должны были бодрствовать служанки. Когда бы она ни проснулась, они должны были разговаривать, есть, прихорашиваться, но только не спать».

Наконец 27 мая 1707 года, в Бурбон Л"Аршамболь, маркиза почувствовала приближение смерти. Она призвала всех своих слуг и покаялась перед ними в грехах, прося прощения за свой позор. Она благодарила Бога за то, что он дал ей умереть в месте, далеком от детей, не виноватых в е