— Раз… два… три, продано! Сершину Мерланю за сумму сорок биквинов. Сершин, прошу вас получить вашу собственность.

Под смешки и редкие аплодисменты Сершин Мерлань, заметно пьяный, прошагал к импровизированному подиуму, возведенному в бальном зале резиденции и получил свою покупку: вечерний костюм с широким белым галстуком, вышитым черным жилетом, высоким шелковым цилиндром и бальными туфлями. Когда Сершин примерил пиджак и шляпу, смешки стали громче. Прежний владелец, торговец Бергю Фойсон, недавно умерший от холеры, был тощим маленьким человечком с солидной лысиной. Покупатель же отличался высоким ростом и крепким телосложением. Пиджак на его плечах натянулся, грозя лопнуть по швам, а шляпа примостилась набекрень на самой макушке круглой курчавой головы.

Сершин, растопырив руки, прошествовал к своему месту в зале, и смех постепенно стих, сменившись выжидательным молчанием.

Распорядитель аукциона, Тувилль во Файбриз — хозяин Сапфирной плантации, казавшийся еще моложе своих двадцати шести лет благодаря стройной фигуре и младенческому личику — наконец выставил на торг истинный алмаз среди наследства покойников, настоящий гвоздь программы.

Во Файбриз, несмотря на мальчишеское личико, обладал скрытой артистической жилкой, которая пришлась очень кстати. Он заставил зрителей дожидаться больше двух часов, пока распродавались мыло, одежда, бритвы, мясные консервы, оружие, патроны, игры и сувениры, искусно подогревая нетерпение зала.

И вот наконец…

— Номер двадцать. Невскрытая упаковка лаванского табака, вес две третты, — объявил во Файбриз. — Коробка первосортных убуринских сигар, в количестве сто восемь штук. Возможно, последние сигары в резиденции! Подумайте, джентльмены — последние сигары! Одна третта чая «Золотое сердце», непревзойденный аромат, радость гурмана. Упаковка кофейных зерен сорта Ризаро, обжаренных до густого бронзового оттенка. Ничто так не будит грешные страсти, как кофе Ризаро — но к чему упоминать о том, что известно каждому? Один ящик шампанского с виноградников в'Иссерой. Настоящий золотистый рай! Сухое, как ветер из пустыни. Шесть бутылок бренди «Старый Фабекью», дореволюционное, с этикетками коммуны Дерриваль. У меня нет слов! Выставляю на аукцион по одному предмету, начиная с табака. Дамы и господа, две третты превосходного лаванского! Ваши предложения?

— Отдам все, что имею, вплоть до будущего наследника! — предложил один из молодых служащих гражданского управления. Аудитория вежливо захихикала.

Шутка казалось смешной первые раз десять.

— Душу продам! — выкрикнул кто-то другой, вызвав одинокие смешки.

Тоже старая шутка, а смеяться среди изматывающей жары, опасностей, неустроенности и общего горя становится все труднее. Трудно смеяться, когда день и ночь свистят пули, когда над головой багровые облака, а под ногами вражеские саперы, когда холера уносит все новых и новых друзей и близких, и кладбище растет на глазах. Смеяться с каждым днем все труднее, но нужно сохранять достоинство, и потому в таких обстоятельствах люди пользуются любым случаем повеселить общество. Примером тому — представление, устроенное Сершином Мерланем. Что касается неуклюжих выходок и затасканных шуточек, они, при всей их надоедливости, нужны, как воздух. Больше всего, быть может, мучает осажденных невозможность потакать привычным маленьким слабостям. Распродажа имущества погибших — теперь единственный способ обзавестись вещами, которые недавно казались необходимыми для жизни, а теперь превратились в настоящую роскошь. К счастью для оставшихся в живых, подобные аукционы — прозванные «Дележ наследства по-зулайсански» — случались все чаще.

— Кто начнет? — поторопил во Файбриз.

— Десять новых рекко, — отчетливо проговорил второй секретарь Фескье Шивокс. Ни одна бровь не поднялась в удивлении от цены, за которую в обычных условиях можно было купить три коробки наилучшего табака. Цены в стенах резиденции давно не имели никакого отношения к рыночным за ее пределами.

Торговля продолжалась, во Файбриз искусной игрой разжигал азарт, и в конце концов жестянкой табака завладел Фескье Шивокс, выложивший за неё двадцать два новых рекко. Затем он же купил, по столь же вздутым ценам, сигары, чай и шампанское. В карманах у него было не пусто, однако и второй секретарь, скорее всего, воздержался бы от подобного мотовства, если бы не восторженные восклицания Цизетты, приветствовавшей каждый его успех.

Цизетта, ясное дело, восхищалась вкусом второго секретаря, не меньше, чем его умом, успехами, изысканностью манер, формой усиков и красотой души. Конечно, врожденная скромность заставляла ее скрывать свои чувства, но они то и дело прорывались наружу в восторженных взглядах, легких улыбках и милых жестах, выражавших младенческое доверие. Шивокс, разумеется, все видел и не мог остаться равнодушным. Он пока воздерживался от словесных заявлений, однако его манеры стали вдруг тошнотворно галантными.

Ренилл, жертва светских условностей, волей-неволей должен был наблюдать за развитием действия из первого ряда. Даже в осажденной крепости молодая незамужняя девушка не могла появляться нигде без сопровождения опекунов: Ниена и Тиффтиф во Чаумелль. А Тиффтиф, трепетно относившаяся к соблюдению приличий, считала своим долгом проявлять постоянное внимание к племяннику мужа, каким бы неприятным ни казался ей этот молодой человек. Ренилл скоро понял, что переспорить ее в этом вопросе невозможно, и сдался. Служебные обязанности довольно часто предоставляли ему законный повод для бегства, и все же слишком часто он оказывался прикованным к тетушке. Данный случай служил ярким примером тому. По доброй воле он ни за что не явился бы на этот аттракцион. Распродажа имущества погибших соотечественников, при всей очевидной полезности в таких обстоятельствах, казалась ему отвратительной. Однако на сей раз ему не удалось скрыться от Тиффтиф, и оставалось только смириться и получить все возможное удовольствие. Преодолевая отвращение, Ренилл даже сделал пару мелких покупок, заплатив за них из задержанного жалованья, неохотно выплаченного казначеем. Никто не пытался переторговать у него бритву, помазок, мыло и щетки, принадлежавшие Берпо Фойсону, так что Ренилл мог вернуть Квиссу в'Икве одолженные у того туалетные принадлежности. Так же легко ему достался служебный револьвер Фойсона и пачка книг, включавшая первое издание «Сегодня-завтра» Шорви Нириенна, пару до смешного бездарных стихотворных пьесок и «Северную Звезду» — еще один вариант биографии Дрефа Зейнсона, блистательного третьего президента Вонарской Республики. Совершив эти покупки, он собирался удалиться, однако Тиффтиф повисла у него на руке, и Рениллу пришлось остаться и любоваться попытками Цизетты загипнотизировать Шивокса.

— Говорят, чай «Золотое Сердце» превосходно омолаживает организм, — напевно щебетала Цизетта. — Мастер Шивокс, прошу вас, скажите мне, верно ли это. Я спрашиваю только ради моего милого малютки Муму. Мне-то, сами видите, уже ничто не поможет. Я постарела, увяла, измучилась — гадко смотреть. Следовало бы оказать обществу услугу, спрятав голову в песок. Однако для Муму Великолепного, может быть, еще не поздно. Скажите, чем я могу ему помочь? Умоляю, направьте меня.

— Муму счастлив, что его светлая госпожа делится с ним своим сиянием! Перед молодостью и красотой мисс в'Эрист бессильны все лишения. Она внушает надежду и вдохновляет на подвиги каждого, кто видит ее. — Вручение сего словесного букета сопровождалось убийственной улыбкой.

— О, как вам не стыдно выдумывать, мастер Шивокс! Я-то знаю, что на меня страшно взглянуть.

Второй секретарь потратил несколько минут, уверяя ее в обратном.

Ренилл задумался и перестал слушать. Он отметил про себя, что цветистые комплименты Шивокса, в общем, не далеки от истины. Цизетта в самом деле была свежа, румяна и благоухала чистотой— немалое достижение при такой скудости водного рациона. Да и второй секретарь, благодаря богатому гардеробу, бесчисленным сменным рубашкам и большим запасам помады для волос и одеколонов, умудрялся выглядеть относительно свежим и опрятным.

Другим приходилось хуже. Дядюшка Ниен пожелтел, отощал и, как многие осажденные, мучался кожным зудом. У Тиффтиф под искусственной краской показались седые корни волос, под глазами набрякли темные мешки — со дня своего прибытия в резиденцию она постарела лет на десять. Сам Ренилл спал три-четыре часа в сутки, осунулся и побледнел, но не обращал особого внимания на постоянную усталость. На всех лицах заметны были следы мучений, забот, тревоги и уныния. Даже у бодрячка во Файбриза под улыбающейся маской была заметна усталость и истощение.

Однако во Файбриз считал, что игру надо вести до последнего. Его жизнерадостный говорок лился непрерывным потоком.

— Дамы и господа, представляю вам последнюю бутылку яблочного бренди Фабекью. Последнее предложение, последняя бутылка, последняя возможность насладиться необыкновенным букетом из северного Вонара. Он несет в себе аромат густых садов провинции Фабекью. Один глоток — и окружающая вас действительность исчезнет. Второй — и вы перенесетесь домой. Кто назовет свою цену за бесценный дар родины? Кто измерит в деньгах Вонар-В-Бутыли? Последняя возможность! Это невозможно, этому нет цены! И все же я советую рискнуть! Дамы и господа, так услышу ли я цену?

Можно не сомневаться, что нашелся бы герой, осмелившийся совершить невозможное, если бы не снаряд, пробивший загороженное, окно и влетевший в бальный зал, чтобы взорваться прямо под ногами организатора аукциона. Во все стороны посыпались камни и осколки. Все скрылось за тучей дыма и кирпичной пыли. Со всех сторон раздавались крики. Когда пыль осела и дым рассеялся, стали видны разбросанные по подиуму части тела Тувиля во Файбриза. Стоявшие рядом зрители тоже погибли, но не так впечатляюще. Выжившие почти все оказались ранены.

Ренилл почти сразу понял, что его не задело. Он был на ногах, цел, а тяжесть в груди объяснялась тем, что Тиффтиф во Чаумелль судорожно обхватила его и повисла, вопя во всю силу легких. Нет, постой, этот пронизывающий вопль, от которого раскалывается голова, исходит не от Тиффтиф, хотя звучит совсем рядом, откуда-то снизу, от самого пола…

Ренилл встряхнул головой, сделал глубокий вдох и огляделся по сторонам. Сквозь оседающую пыль он разглядел стоящую на коленях Цизетту. Как же она кричала!

Первая мысль — девушка ранена. Но Ренилл тотчас увидел, что Цизетта склонилась над неподвижно распростертым телом Шивокса. Тот тяжело ранен, должно быть, осколком. Без сознания, но еще жив, потому что из рассеченной бедренной артерии фонтаном бьет кровь. Цизетта понятия не имеет, что делать. Зажала обеими ладошками рану, но кровь брызжет сквозь пальцы.

Стряхнув с себя Тиффтиф, Ренилл встал на колени рядом с упавшим, нажал, куда следовало, но что-то мешало, что-то плоское не давало втиснуть пальцы в рану.

— Цизетта, помолчи, — резко приказал Ренилл, и, к его удивлению, девушка повиновалась. Визг сменился сдавленными всхлипами. — У него что-то в кармане. Убери это.

— Я боюсь его трогать! Он умрет!

— Не умрет, если ты будешь слушаться. — Она уставилась на него, приоткрыв рот, и он подхлестнул: — Ну!

Цизетта съежилась и боязливо запустила пальцы в брючный карман Шивокса, вытащив из него перемазанный кровью бумажный пакет.

— Ох! — выдохнула Цизетта, стараясь держать находку подальше от себя. — Лучше ты сбереги это для него. — Она запихнула пакет в нагрудный карман Рениллу.

Он едва замечал ее. Не отпуская пережатую артерию, велел:

— Оторви полосу от юбки и найди мне деревяшку с палец толщиной.

Цизетта выполнила приказ, и Ренилл быстро наложил жгут. Кровотечение более или менее удалось остановить, но раненый нуждался в безотлагательной медицинской помощи.

— Теперь надо перенести его в БЗ.

— Но, Ренилл, не могу же я его нести!

— Нет. — А вот Джатонди смогла бы, ручаюсь, хотя она гораздо меньше тебя ростом. Нелепая, неуместная мысль. — Шевелись, найди мужчину посильнее.

Такое задание оказалось ей по силам. Поднявшись, девушка окинула взглядом разгромленный зал, высмотрела подходящую цель и пошла в наступление. Через несколько секунд она вернулась с захваченным в плен Факвенцем Зувиллем.

Они вынесли Шивокса из зала по коридору и центральной лестнице во двор. Цизетта изливала непрекращающийся поток причитаний, промокала ссадину на лбу раненого носовым платочком, тоненько всхлипывала. Ренилл едва слышал ее. Земля под ногами была изрыта взрывами, рассечена траншеями, завалена разнообразным мусором. Чуть оступиться — и Шивокс окажется в канаве. Не то чтобы Ренилл так уж стал бы оплакивать гибель второго секретаря, однако в эти дни жизнь любого вонарца в резиденции дорого стоила. Во дворе невыносимо воняло, потому что уборные, выкопанные с началом осады, успели переполниться, и к их запаху прибавлялось зловоние нескольких разлагающихся трупов животных, но Ренилл уже научился спокойно переносить подобные неудобства. К тому же его внимание привлекло другое обстоятельство: он прислушивался к доносившемуся из-за стены шуму.

Голоса авескийцев дружно гремели, как видно, радуясь удачному попаданию в бальный зал. Ренилл узнал напев прежде, чем разобрал слова Великого Гимна Аону. Горожанами, собравшимися под стеной, правили Сыны.

Ренилл взглянул на Зувилля, но тот ничего не замечал. А Цизетта, конечно, никогда не слыхала этого мотива, да и по-кандерулезски не знала ни слова.

Преодолев раскаленный, зловонный двор, они оказались на пороге банкетного зала, и здесь Цизетта остановилась.

— Не могу я туда войти, — пролепетала она. — Извините, но я не могу. Не думай обо мне плохо, Ренилл.

— Нет смысла рисковать заразиться, и Шивокс, конечно, понял бы тебя, — коротко заверил ее Ренилл.

— Это как раз то, о чем я подумала! Только… только… не знаю, как-то это… О, Ренилл, ты может быть поймешь, ты разберешься в моих странных чувствах, ты ведь старше меня и умнее. Ты такой необыкновенный, ты мог бы объяснить мне — меня…

— Как-нибудь в другой раз.

Они внесли Шивокса в зловонный полумрак банкетного зала. К удивлению Ренилла, Цизетта вошла следом.

В сравнении с госпиталем, вонь во дворе казалась утренней свежестью. Все бы еще ничего, если бы они догадались открыть двери и окна. А так ядовитые испарения смешивались, усиливая друг друга в геометрической прогрессии.

— Фу… — Цизетта закашлялась.

Здесь недавно производили окуривание и ядовитая вонь почти заглушила привычные запахи болезни, смерти и разложения.

Женщина из вспомогательного отряда БЗ — помощница мадам Зувилль — выбежала им навстречу, коротко взглянула на Шивокса и распорядилась:

— Кладите сюда.

Она указала на соломенный тюфяк на полу между двумя холерными больными. Наверняка это место освободилось всего несколько часов, а то и минут, назад.

Они опустили Шивокса на тюфяк, и сиделка ушла. Цизетта зажимала рот ладонью.

— Я… я не могу, — задыхаясь, выговорила она. Рениллу вдруг стало интересно, что она будет делать.

— Все равно я ничем не могу ему помочь, — довольно разумно заметила девушка. — Ничем. Чего ты от меня ждешь?

— Ничего, — честно признался Ренилл.

— О, ты считаешь меня ничтожеством! Ты всегда так думал!

— Никто не осуждает тебя, Цизетта. Успокойся и подумай…

— Я думаю, что ты осуждаешь меня и презираешь! Я не заслуживаю такого отношения, Ренилл! Это несправедливо. Кто ты такой, чтоб судить меня? Ну, кто ты такой?!

— Я никогда не говорил…

— Конечно, ты не говорил! Зато показывал каждым словом, каждым взглядом! Сам-то ты — совершенство, остальные даже не достойны чистить тебе сапоги! Ты на всех и на все смотришь сверху вниз, а в особенности, на меня! Такой уж ты особенный!

— Чепуха. И будь добра, говори потише.

— А, теперь я должна притворяться равнодушной?

— Хватит! — Ученица мадам Зувилль возвратилась и привела с собой замотанного врача. — Здесь госпиталь, а не кабак. Если вам нужно поругаться, выйдите за дверь.

— Отлично, я ухожу! — объявила Цизетта. — Видишь, Ренилл, я ухожу потому, что меня гонят, а не потому, что сама захотела. Но ты, конечно, все равно будешь меня винить!

Не дожидаясь ответа, она вылетела за дверь.

— Шивокс выкарабкается? — спросил Ренилл у доктора.

— В обычных условиях, при надлежащем лечении, почти наверняка выжил бы. А так… — доктор выразительно пожал плечами и занялся раненым.

— Моя жена где-то здесь? — спросил Зувилль у сиделки.

— Нет, — отозвалась женщина. — Она сейчас па стене с дамами из стрелкового отряда.

— Как обычно. Я не вижу ее целыми днями, — вздохнул Зувилль.

— Ваша жена — удивительная женщина.

— В самом деле. Кажется, она наконец нашла здесь свое призвание. Иногда я подозреваю, что окончание осады огорчит ее.

— Кончится ли когда-нибудь эта осада? — усомнилась сиделка.

— Наверняка, мадам, — утешил ее Зувилль, — Так или иначе, но кончится.

Может быть, скорее, чем вы думаете, — подумал . Вслух он ничего не сказал.

— Ну, в чем дело? — нетерпеливо спросил во Трунир Протектор был небрит, грязен, измучен и выглядел больным. Характер его, никогда не отличавшийся сдержанностью, за эти дни сильно испортился.

Говорить следовало кратко.

— Прежде всего я хотел бы знать, есть ли новости о Восемнадцатой, — начал Ренилл.

— Сегодня утром получено сообщение с почтовым голубем, и новости обнадеживают. Восемнадцатая выступила, хотя ее продвижение задерживается постоянными стычками с мятежниками. Тем не менее, они идут, и есть все основания надеяться, что .будут здесь через три дня, а может быть, и раньше.

— Вероятно, они придут слишком поздно, протектор.

— Почему?

— Думаю, зулайсанцы начнут штурм на рассвете, если не раньше.

— Почему вы так считаете? В прошлый раз вы основывались на какой-то астрологической ерунде, однако оказались правы. Что у вас теперь?

— Великий Гимн, — объяснил Ренилл.

— Что-что?

— Великий Гимн богу Аону. На улице поют гимн, а значит, толпу направляют ВайПрадхи. Сыны обычно несколько часов тратят на то, чтобы подогреть своих последователей до самоубийственного экстаза, прежде чем начать атаку.

— Понимаю. Что ж, артиллерия рассеет толпу, прежде чем положение станет по-настоящему угрожающим. На это у нас сил хватит.

— Сил у нас хватит только на то, чтобы отогнать их ненадолго.

— И прервать этот коллективный психоз, или экстаз, или как там вы выразились.

— Только не в этот раз, протектор. Они просто перестроятся и начнут заново. Больше того, мы уже так измотаны, нас осталось так мало, что против решительной атаки толпы авескийцев, готовых на смерть во славу своего бога, нам не выстоять. Но это вы и сами понимаете.

— Я не желаю слушать подобных пораженческих разговоров, Чаумелль. И не желаю, чтобы их слышали другие, так что держите свое мнение при себе. Не следует подрывать боевой дух вонарцев. Если вы не ошиблись, мы встретим штурм всеми силами и со всей решимостью, как встречали до сих пор. Или вы предложите сдаться без боя, господин пророк?

— Нет, я советую нанести прямой удар Сынам, подорвать их дух. Отрубите голову, и тело может отрастить новую, — но на это потребуется время, а для нас время — это жизнь.

— Что вы предлагаете?

— Вы помните мой отчет о ДжиПайндру?

— Да. Весьма красочный рассказ с массой неправдоподобных деталей.

— Он в точности соответствовал действительности. Я рассказывал вам о Первом Жреце, который выступает сейчас в роли КриНаид-сына. Вы можете не принимать на веру всех подробностей моего рассказа, но в одном не сомневайтесь — КриНаид-сын, с которым я столкнулся — личность необыкновенная, обладающая невероятными способностями и абсолютной властью над своими последователями. Я считаю, что он и есть направляющая сила, мозг ВайПрадхов. Если убрать КриНаида, Сыны, разумеется, найдут нового вождя, но не сразу, потому что такому Первому Жрецу нелегко будет найти замену.

— Ну и что из этого, если КриНанд сидит в безопасной норе под ДжиПайндру?

— Один раз мне удалось проникнуть туда, протектор. Проберусь еще раз, и теперь сделаю то, что должен был сделать с самого начала — уберу КриНаида раз и навсегда.

Ренилл надеялся, что говорит и выглядит достаточно уверенно и убедительно.

— В жизни не слыхал большей чепухи! Вы предполагаете, насколько я понимаю, преспокойно выйти из главных ворот под носом у нескольких тысяч желтых, которые, несомненно, покорно расступятся перед вами?

— Последний подкоп к подвалу резиденции еще не замурован. Я, переодевшись авескийцем, пролезу через прорытый саперами тоннель и окажусь по ту сторону стены. После этого проберусь в храм…

— Нет, не проберетесь.

— Это вполне осуществимо, протектор.

— Совершенная чепуха! Прежде всего, вас, вероятнее всего, поймают и изрубят на куски прежде, чем вы отойдете на пятнадцать шагов от тоннеля. Но если вам и повезет выбраться в город, до ДжиПайндру вам не добраться. А если доберетесь до ДжиПайндру, то скорее всего, не попадете внутрь — не вы ли рассказывали, что в прошлый раз они два дня продержали вас во дворе, прежде чем впустить?

— Да, но на этот раз у меня есть…

— А если, по какому-то странному капризу судьбы, вам удастся проникнуть в храм, — безжалостно продолжал во Трунир, — с чего вы взяли, что сумеете справиться с Первым Жрецом, если он обладает, по вашим же словам, столь «невероятными способностями»?

Вот это вопрос! — Ренилл молчал.

— Кажется, в прошлый раз этот КриНаид-сын сумел загипнотизировать или одурманить… одним словом, заморочить вас? Не пора ли стать умнее?

Я стал осторожней. Готов к необыкновенному. Научился бояться.

— Словом, приказываю вам забыть все эти сумасшедшие идеи, — заключил протектор. — Вы очень неплохой стрелок, вы понимаете желтых и обычно можете предсказать их действия — вы нужны здесь. Мы не можем позволить себе даром выбрасывать вонарские жизни. Оставайтесь и выполняйте свой долг.

Опять он о долге…

— Протектор, мне кажется, вы не приняли во внимание всех выгод…

— Я уделил вашему плану больше времени и внимания, чем он заслуживает. И не думайте нырнуть в какую-нибудь кроличью нору, Чаумелль. Таково мое решение, и говорить больше не о чем.

Говорить больше не о чем.

Ренилл не спорил.

Следующие два часа он провел на вахте на стене, и все это время внизу не смолкало торжественное песнопение, зато с той стороны не пролетело ни единой пули. Такое необычное явление само по себе было тревожным признаком. Ничто не нарушало однообразного течения вахты, кроме появления девушки из созданной мадам Зувилль «группы поддержки часовых», которая принесла ему чашку холодного, пахнущего мятой чая. После полудня Ренилла сменили, и он спокойно закончил свои несложные приготовления.

Раздобыть авескийский костюм труда не представляло. Кладовая, примыкавшая к банкетному залу, ломилась от одежды, принадлежавшей погибшим за время осады туземным служащим. Кроме жертв холеры, разумеется. Их одежда сжигалась до последнего клочка кисеи. Но остальное тряпье, после стирки и кипячения, разрезали на бинты, которых постоянно не хватало. Даже такие нежные создания, как Тиффтиф и Цизетта, не отказывались время от времени заняться сматыванием бинтов, успокоенные мыслью, что это непыльное занятие — их честный вклад в оборону резиденции.

В кладовой было пусто, если не считать двух беженцев-слуг с Сапфирной плантации, прикорнувших на полу в уголке. Ренилл присвоил рубаху и просторные штаны, бронзовый значок касты Потока, зуфур и шляпу. Заготовленные объяснения не пригодились. Свернув добычу в узел, он вернулся в свой душный полутемный кабинет, заставленный лежаками и койками временных обитателей, но на данный момент пустой. Узел отправился в ящик стола вместе с револьвером Фойсона, обоймой патронов и волшебным подарком Зилура. Заперев ящик, Ренилл сунул ключ в карман, подошел к загороженному окну и выглянул в щелку. Теплый свет, длинные тени: по крайней мере два часа до темноты. Чем бы заполнить время?

Написать ей письмо?

Глупая мысль. Отсюда письмо не отправишь, а если и отправишь, она его не получит. Гочалла перехватит.

Не надо недооценивать Джатонди.

А если она получит его письмо, ответит ли?

Еще глупее. Ей от него одни неприятности. Уж конечно, девушка постаралась поскорей забыть о его существовании.

Хотя бы попрощаться.

Эта мысль обманула поставленную им самим мысленную стражу. Не стоит отрицать возможность поражения и гибели; или, если на то пошло, победы и гибели. С другой стороны, маловероятно, что он второй раз выберется живым из ДжиПайндру. Вероятность пережить осаду еще меньше. До сих пор Ренилл не позволял себе задуматься над судьбой резиденции и ее защитников, поскольку такие размышления слишком часто не приводили ни к чему хорошему. Однако совсем отогнать черные мысли не удавалось, особенно в последние дни.

Усевшись за стол, Ренилл зажег свечу, взял перо, обмакнул его и начал писать: сперва медленно, потом все быстрей, словно рука двигалась сама по себе. Он исписал несколько страниц, пока пальцы, наконец, не устали и перо не замедлило движения. Подписался, перечитал написанное. Удивился и даже встревожился, увидев, что натворила его рука.

Ну, и что дальше? Увидеть бы ее. Ему почему-то хотелось, чтобы она увидела его. Но если письмо попадет в дурные руки — в руки Сынов — он поставит Джатонди в опасное положение. Он и так причинил ей довольно вреда, и нечего рисковать чужой жизнью, потакая собственной, неизвестно откуда взявшейся, тяги к самовыражению.

Он поднес уголок письма к пламени свечи, и огонек пополз вверх. Через минуту он стряхнул то, что осталось от бумаги, в пепельницу, со странной жалостью глядя на черные хлопья пепла. Дымок быстро рассеялся. Вот и все. Интересно знать, что бы она подумала, если бы прочитала?

Должно быть, сочла бы его ужасным дураком.

Он снова подошел к окну и увидел, что рабочие начали ужинать. Пока он писал, зашло солнце, и светящееся облако, вопреки всем законам природы застывшее над последним оплотом вонарцев, наливалось тусклым сиянием.

Вошел Ниен во Чаумелль, переоделся и вышел, не проронив ни слова. Выглядел он жалко: небрит, нездоров и исполнен уныния. В первый раз в жизни Ренилл пожалел дядюшку — немного.

Он снова остался один. Вот и пришло время ему тоже переодеться. Ренилл вытащил узел с местной одеждой, начал расстегивать рубаху, наткнулся на посторонний предмет и вытащил его из нагрудного кармана. Вонючий грязный бумажный пакет. Развернув обертку, он увидел незнакомый почерк и машинально начал читать прежде, чем осознал, что у него в руках. Письмо второго секретаря Шивокса, которое запихнула ему в карман Цизетта. Ренилл так и не вспомнил о нем с самого утра. Теперь глаз успел выхватить пару знакомых имен, и Ренилл стал читать дальше. Дочитал до конца и перечитал еще раз.

Очень интересно. Интересно, однако пока бесполезно. А вот если он останется жив после задуманного предприятия, и если Шивокс оправится от раны — и если хоть кто-то переживет осаду резиденции — будет что обсудить со вторым секретарем при следующей встрече.

Слишком много «если».

Ренилл сунул перепачканный кровью пакет в стол и продолжил прерванное переодевание. Сменил вонарский костюм на авескийский, прикрыл револьвер складками легкой материи. Талисман Ирруле исчез под широким зуфуром. Шляпа с вуалью от пыли спрятала некрашеные волосы и затенила светлое западное лицо.

В коридорах было полно народу, и никто не обратил внимания на высокого авескийца, сбежавшего по лестнице со второго этажа. И уж конечно, никто не признал в нем переодетого заместителя второго секретаря.

Нужный ему подвал — в самой глубине подземных помещений резиденции — был ярко освещен и тщательно охранялся.

Множество светильников освещали сырой, каменный пол и стены, кишащие насекомыми, низкие потолки, затянутые паутиной, ворох гнилой соломы, битых черепков и поломанное кресло, которое, как видно, завалялось здесь с прошлого века. Пустые ящики и бочки, прежде хранившиеся здесь, давно отправились на растопку. В северо-западном углу зияла черная дыра. Небольшое, округлой формы отверстие, в которое с трудом мог бы протиснуться человек. Конечно, если бы подкоп не обнаружили вовремя, их саперы расширили бы проход.

На полу у самой дыры устроилась компания картежников с потрепанной колодой орбанезских карт. Играли в антислеж. Ренилл узнал нескольких из них. Двое часовых в серо-коричневом, переживших гибель своего полка. Среди игроков не было ни одного авескийца. Единственный туземец — лакей Приая в'Азая — примостился в сторонке и молча занимался чисткой хозяйских сапог.

Остальные разговаривали и хохотали нарочито громко, явно рассчитывая, что разносящийся по тоннелю шум предупредит саперов о бдительности вонарцев и заставит их отказаться от нападения.

Ренилл, входя в подвал, предусмотрительно снял шляпу.

— Джентльмены, — окликнул он негромко. Его мгновенно узнали. Посыпались неизбежные шуточки:

— На маскарад собрались, Чаумелль?

— Участвуете в пантомиме?

— Приглашены на свадьбу к желтенькому приятелю?

— Или на пирушку к Сынам?

— Вот-вот, в точку попали, — признался Ренилл.

— А я вот что вам скажу, — провозгласил один из солдат. — Чаумелль собрался поиграть в терьера-крысолова!

— Ну нет, эта игра для него грубовата!

— И все-таки…

— Тогда ясно, к чему этот костюмчик. Терьеру в нем проще.

— Вот именно. Слишком уж просто. Нечестная выходит игра.

— Правила не запрещают. Я бы сказал, творческий подход!

— А я бы сказал: мошенничество! Творческий подход, ба! Знак породы в терьере — безрассудная храбрость.

— Вот и нет. Ум. Ум и хитрость. Без них никак.

— И все-таки, вырядиться под желторожего… Что-то уж больно хитро. Есть в этом что-то недостойное, что-то… склизкое.

— Это вы зря! По мне, ловкий терьер-охотник себя не позорит.

— Если он и вправду собирается сыграть в терьера!

Новоизобретенный термин «играть в терьера» обозначал излюбленное времяпрепровождение склонных к риску и кровожадности защитников резиденции. Они в одиночку прочесывали тоннели, отыскивая вражеских саперов и уничтожая их, по возможности бесшумно, посредством ножа или гарроты. Парней привлекал риск и добыча, они гордились своим искусством красться в темноте и считали себя истинными спортсменами, однако игроков находилось не слишком много, и они то и дело выбывали из игры навсегда.

— Ну, просветите же нас, Чаумелль, — нетерпеливо воскликнул в'Азай, — вы и вправду собрались в тоннель?

— Надо же когда-то попробовать, — объяснил ему Ренилл.

— Я думал, это не ваш стиль.

— Стараюсь расширить свой кругозор.

— Тогда лучше поторапливайтесь. К полуночи эту крысиную нору запечатают. Если вы не вернетесь к приходу каменщиков, мы будем считать вас погибшим и не станем им мешать делать свое дело.

— Я рассчитываю вернуться задолго до полуночи.

— Ну, тогда доброй охоты. И хорошей добычи! Ренилл, под одобрительные выкрики, приготовился нырнуть в тоннель.

— Высокочтимый. Одно слово.

Негромкий голос лакея-туземца остановил Ренилла, и он обернулся, немало удивленный, что авескиец в компании вонарцев осмелился заговорить без разрешения.

— Не подходите к выходу. Там сторожат Сыны Аона. Держитесь подальше от выхода, Высокочтимый. Ради вашей жизни.

Ренилл кивнул и встал на колени, чтобы протиснуться в узкое отверстие. Ему придется ползти на четвереньках, как и авескийским саперам и вонарским терьерам. Только, в отличие от «терьеров», Ренилл надеялся не встретить никого по пути.

Первые несколько шагов свет, сочившийся из подвала, освещал стены тоннеля, укрепленные крепкими деревянными подпорками. Но за второй опорой свет померк, а за третьей погас и сменился непроницаемой темнотой. Ренилл поймал себя на том, что боится захлебнуться этой чернотой. Дыхание стало частым и поверхностным. В складках зуфура лежало несколько спичек, но зажечь их можно было только в самом отчаянном положении. Он остановился и прислушался. Тоннель наполняли разговоры и смех охраны. За этим шумом ничего не разберешь. Если в темноте притаились авескийские саперы, они невидимы и неслышимы, как и сам Ренилл.

Он медленно продвигался вперед, то и дело нащупывая опоры вдоль стен и подсчитывая их, чтобы не терять представления о том, далеко ли забрался. Первые двадцать пять опор тоннель шел прямо, потом попалась развилка. Ренилл остановился в нерешительности. Голоса вонарцев за спиной звучали смутно и неразборчиво, а кроме них ничего слышно не было.

Подумать только, что находятся двуногие терьеры, которым нравится это занятие!

Он свернул направо, продвигаясь с особой осторожностью, и скоро понял, что ошибся. Тоннель заканчивался тупиком, перед которым обнаружилось небольшое расширение. Ренилл пошарил в темноте рукой и нащупал знакомые очертания бочонка с порохом. Дальше еще один, и еще. Полдюжины пороховых бочек прямо под стеной резиденции. Правда, слишком глубоко, толстый слой грунта поглотит большую часть взрывной волны. По-видимому, саперы намеревались проложить вертикальную шахту. Ренилл, пятясь, вернулся к развилке и тут замер, потому что его слуха достигло невнятное бормотание на кандерулезском. Потом показался свет: тонкие красноватые лучи фонаря, необычайно яркие в этой тьме. Приближались двое туземцев-землекопов. Как видно, успешная охота терьеров научила авескийцев держаться по двое.

Ренилл затаил дыхание, пропуская их мимо себя, потом скользнул во второй отросток тоннеля и с отчаянной скоростью заработал локтями и коленями. Его охватило желание вырваться из этой кошмарной пародии на «чулан бесконечности», вмещавшей, казалось, беспредельную тьму. Он не раздумывая проскочил еще два ответвления. Дальше воздух стал другим, снова запахло жизнью. Он уловил дуновение сквозняка с привкусом дыма. Тоннель свернул и пошел круто вверх. Впереди показался выход: широкий колодец, над которым сияло звездное небо. Ренилл заторопился к отверстию, но был еще далеко от выхода, когда над кромкой колодца склонилась темная голова. Щелкнул курок и властный голос окликнул на диалекте ЗуЛайсы:

— Кто там? Говори, или умрешь.

— НайВук. — Откуда выскочило это имя? Ах да, лакей Зувилля. Получил пулю в живот. Умер в БЗ пять дней тому назад.

— Ты не из наших…

— Я — НайВук из касты Потока, бывший лакей высокочтимого плантатора Зувилля. Я был червем, пресмыкавшимся в навозе вонарских свиней. Я был глуп, жалок, я был рабом. Но боги, снизойдя к моим горестям, наконец даровали мне мудрость. Они явились мне во сне и указали путь. Тогда я взял нож и перерезал глотку своему господину. Он лежит мертвый в красной луже. И его жена не избегла моего ножа, и его дети не ушли от мести. Я плюнул в лицо своего высокочтимого господина, я мял груди его жены, я пил кровь его старшего сына, и вот я пришел, очищенный духом и горящий желанием служить Сынам Отца.

Над тоннелем тихо переговаривались. Ренилл ждал. Вскоре снова послышался голос часового:

— Совершенная покорность воле Предела…

— единственно истинная свобода. — Ренилл легко подхватил строки Первого Самоотречения. — «Я» преграждает путь к Истоку. В небытии — бесконечность разума Отца.

Он мог бы и продолжить, но его прервали.

— Ты — Сын. Благодари богов за спасение. Выходи. — Силуэт головы исчез. Разговор наверху возобновился.

Ренилл задумался, не вышибут ли ему мозги, едва голова покажется над краем отверстия. Однако он подполз к выходу, выкарабкался наверх и очутился в скверике особняка, отделенного от северной стены резиденции только узкой улочкой. Особняк, принадлежавший беззастенчиво разбогатевшему вонарскому банкиру, остался цел по вполне понятной причине. Его высокие окна и близость к резиденции обеспечивали весьма удобную позицию для местных снайперов.

В сквере горел небольшой костерок, разведенный, конечно, только ради освещения. Тепло этой душной ночью было излишним. Однако по сравнению с застывшим мраком тоннеля или пропитанным зловонием смерти воздухом резиденции здесь дышалось легко и свободно. Полдюжины зулайсанцев, сидевших вокруг костра, откровенно разглядывали Ренилла.

Пусть пялятся, сколько влезет, с его внешностью все в порядке. Лишь бы не потребовали снять шляпу.

— Добро пожаловать, Брат, — наконец вымолвил один из них. Он тоже носил знак Потока, и общность касты устанавливала между ними своего рода братство. — Ты останешься с нами?

— Я отведал вонарской крови, и она пришлась мне по вкусу, — ответил Ренилл. — Где смогу я утолить мою жажду?

— Вступай в отряд Бхансатту Крылатого, что расположился перед большими воротами, — посоветовал ему собрат по касте. — Там ты скоро утолишь свою жажду, и да пошлют тебе боги богатую добычу.

Опять то же пожелание!

Ренилл многословно поблагодарил советчика и удалился, якобы в поисках Бхансатту.

Он снова оказался на улицах Малого Ширина, но теперь выстроенные в западном стиле дома были сожжены или разграблены, сады и парки выкорчеваны, а на перегороженных баррикадами бульварах хозяйничали авескийцы. Ренилл без труда замешался в толпу. Никто не признал в нем Высокочтимого. Он мог идти куда вздумается и делать, что пожелает.

Во Трунир будет в ярости, когда узнает. Он, конечно, ни на минуту не поверит в эту выдумку с «игрой в терьера». Если каким-то чудом им обоим случится выжить, протектор способен в гневе даже выполнить ту угрозу насчет «злостного неповиновения в чрезвычайной ситуации». Два года тюремного заключения, припомнил Ренилл.

Хорошо еще, что я не военный. Он бы меня расстрелял как мятежника и дезертира.

Дезертирство. Эта мысль первый раз пришла ему в голову, и вдруг стала всепоглощающей. Дезертировать.

Ведь ему, единственному среди вонарцев, удалось выбраться из осажденной резиденции, и теперь он свободен. Свободен как ветер. Ничто не заставляет его возвращаться в ДжиПайндру с его жуткими чудесами. Ренилл только сейчас осознал, какой ужас внушает ему храм с кошмарным Первым Жрецом и тем существом, затаившимся в Святыне.

Он не обязан возвращаться туда. У него есть выбор. Взгляд невольно обратился на север, туда, где у подножия холмов стоял УудПрай. Конечно, сейчас его не видно. Но еще не поздно — если выйти сразу, к рассвету Ренилл доберется до обветшавшего чуда света. Они еще будут спать. Он перелезет через стену, проберется в окно первого этажа и по бесконечным коридорам отправится к покоям гочанны.

Знать бы, где это…

Не важно, найдет. Он найдет гочанну. Осторожно разбудит, в надежде, что девушка не завизжит при виде него… Джатонди не завизжит.

Разбудит, и они поговорят, и он скажет все, что ему не дали сказать тогда, при прощании. И может быть, на этот раз она решится уйти с ним, и они смогут уйти… Куда? Весь мир открыт. Например, Лапти Ума. Или Траворн. Или Стрель. Да куда угодно.

Резиденция падет, ее обитателей перебьют, и пришельцы с запада будут изгнаны сперва из Кандерула, а затем и из соседних стран.

Нам давно следовало бы уйти.

Очищенной от иностранного влияния Авескией будут править Сыны. Сыны, с их жалкими Блаженными Сосудами и устрашающими, изуродованными младенцами-полукровками. Убийцы с ядовитыми ящерицами и одурманенные безмозглые жрецы-фанатики. Жестокое и прожорливое божество, чудовищный и уродливый Бог-Отец.

Можно повернуться спиной, но это навсегда останется с ним.

Он вонарец. Он выполнит свой долг.

Как все просто для во Трунира. Странно, что Ренилл не может забыть этих слов.

Каждый, в ком есть хоть капля чести, знает, в чем его долг.

Снова во Трунир. Не склонный к умствованиям и не знающий сомнений.

Вы носите имя во Чаумелля… да наш ли вы, в конце концов?

Не совсем ваш, и никогда им не был…

Великий Гимн Аону загремел в ночи. Ренилл очнулся, словно пришпоренный этим звуком, и зашагал вперед. Никто не задерживал его. Он не знал ни куда идет, ни сколько прошло времени. Каменные змеи Врат Питона и узкие переулки Старого Города мелькали словно затянутые дымкой. Потом Ренилл вынырнул из тесноты и обнаружил себя стоящим на площади Йайа, в Сердце города, и перед ним возвышалась Крепость Богов.