Ги́бель бого́в (нем. Gцtterdдmmerung) или Су́мерки бого́в — музыкальная драма (опера) в трёх действиях с прологомРихарда Вагнера, завершающая тетралогию кольцо Нибелунга.

— Я смотрю, медики очень даже неплохо гуляют, — заметила Юля, когда они вдвоем с Глебом подходят к пивному ресторану Friday.

— У Макса отец — зав. отделением, — ответил Глеб. Со вздохом добавил. — Нашего отделения.

— Что так грустно? Это же, наверное, удобно — дружить с сыном заведующего?

— Ага. Примерно так же, как спать на кактусах. Бонусов никаких, зато как срочно подменить кого — «Глеб, выручай, кроме тебя — некому». И как отказать отцу лучшего друга?

— Бедняга…

— Да плевать, если честно. Я с Максом не из-за отца дружу. Он просто человек хороший.

Макс оказался не просто хорошим человеком. Шикарным. Юлю он влюбил в себя сразу. Такой же длинный, как Глеб, только ровно в два раза уже. Высокий, тощий, жилистый. Со смешными торчащими ушами. С длинным носом. С умненькими карими глазками. И преображавшей все его обыкновенное, в общем-то, лицо, обаятельной мальчишеской улыбкой.

— Значит, ты, Юленька, — не врач? — ближе к середине мероприятия, когда уже все со всеми перезнакомились, и было выпито преизрядно, именинник добрался-таки и до Юли. Глеба окучивала какими-то ортопедическими дитячьими проблемами пышная волоокая брюнетка — то ли бывшая сокурсница, то ли чья-то супруга.

— Увы, нет, Максим.

— А почему «увы», наоборот, приятно. Свежий взгляд. А то у нас вечно разговоры все об одном… А кем, если не секрет?..

— Банковский сектор. Финансы.

— Ужас! — с чувством произносит Макс. — Для меня финансы — тьма египетская. Мне тут банк в кредите отказал. Объясняли, объясняли мне — так и не понял ни фига.

— Какой банк? Можно подробнее? Вдруг, чем смогу…

Пытаясь по возможности вежливо отделаться от Полины, которая в красках расписывала нюансы вальгусного искривления стоп у старшенькой (блин, ну он же не детский ортопед. Он, бл*, хирург-травматолог, работающий во ВЗРОСЛОМ травматологическом отделении! Но Полина его не слушала…), Глеб не сразу заметил… А когда заметил… Юлю и Макса, они о чем-то увлеченно беседовали. Она что-то пишет на салфетке и передает ему. Макс переспрашивает, кивает, потом явно благодарит, приобнимая Юлю за плечи.

— О чем это вы с Максом так мило беседовали?

— Да так, о том, о сем.

— А что ты ему написала?

— Координаты свои оставила. Хочу помочь ему с получением кредита. Он там сглупил порядочно. Но исправить еще можно. Я попробую.

— Юль, ты не обязана, — странно, но Глеб, похоже, сердится. — Тебе нет никакой необходимости решать финансовые проблемы моих друзей. Не маленькие. Сами справятся.

— Я знаю, что не обязана. Но мне не трудно. И, потом, я хочу Максиму помочь. Мне он нравится, чисто по-человечески, — Юля успокаивающим жестом накрывает руку Глеба своей.

— Как, и он тоже? — Глеб улыбается одними глазами. Его ладонь переворачивается, и вот уже он гладит своими большими пальцами ее узкую изящную руку. Как приятно…

— А кто еще?

Глеб делает обиженно-удивленное лицо.

— А как же я?

— Ты мне нравишься совсем по-другому. Извини, но я тебя тогда обманула.

— Какой кошмар, — его рука сжимает ее. — Я разочарован.

Как же дожить до конца этого бесконечного праздника?! Плюнув на все, Глеб обхватывает Юлины плечи и притягивает ее к себе.

* * *

Сегодня Юля не за рулем, и они возвращаются из ресторана на такси. Глеб называет свой адрес, у Юли екает сердце. Значит, они вдвоем едут к нему. Иначе бы он сначала назвал ее адрес.

В голове неотвязно крутится мысль: «Как все будет?». После того эпизода у него дома после игры в бильярд…. После «миллиона алых роз»…. После тех поцелуев уже у нее дома….

Ей кажется, что она готова ко всему. Только не к этому. Едва закрылась входная дверь, как Юля оказалась прижатой к ней. В кромешной темноте. В которой есть только жадные руки, которые он запустил ей в волосы. Его горячие губы, покрывающие быстрыми голодными поцелуями ее лицо — лоб, веки, скулы, губы. Да, в губы. Влажный наглый язык, от прикосновений которого подкашиваются ноги. От него вкусно и совсем не противно пахнет коньяком. Очень хочется почувствовать под ладонями его тело, ощутить, как перекатываются под кожей мышцы. А вместо этого под ее руками — скользкая, чуть влажная от снега ткань пуховика.

— Глеб, — Юля пытается мягко высвободиться из его объятий. — Глеб, пожалуйста, подожди…

— Ю-у-у-у-уль… — он почти стонет. — Что не так? — замирает внезапно. — У тебя месячные? Да?

Теперь замирает она. Ну что он за человек! Всегда в лоб. Прямой, как рельса. Собирается с духом.

— Нет, — прокашливается. — Нету.

— Что тогда? Презервативы я купил! Юль, пойдем…. — он тянет ее за руку.

Это уже даже не обидно. Смешно. Юля вздыхает.

Щелкает выключатель. Глеб медленно расстегивает пуховик и бросает его на пол. Потом снимает с Юли куртку, которая отправляется туда же. Притягивает ее к себе.

— Прости меня. Я болван. Невероятно тупой. И совершенно неромантичный.

— Это точно, — улыбается Юля ему в шею.

— Научи меня… как?

— У тебя есть диск с романтической музыкой?

Глеб задумался.

— Кажется, нет. Или? Нет, нету. Есть сборник рок-баллад. Подойдет?

— Отлично. А свечи?

«Только с папаверином» — чуть не брякнул он. Вовремя спохватился.

— Нет. Свечей нет… Ой, нет, есть. С прошлого Нового года остались, — обрадовался, как ребенок. — Подожди, я сейчас…

— Не надо.

— Но как же… Ты же сама хотела…

И тут Юля делает неожиданное. Даже для себя самой. А уж для Глеба… Ее тонкие изящные пальцы ложатся на рубчатую ткань джинсов. Там, где застежка. Несколько слоев твердой грубой ткани. А под ней… Нечто столь же твердое и… Пальцы скользят вверх и вниз. Она смотрит ему в глаза.

— Черт с ней, с этой романтикой! Я хочу тебя видеть.

Глеб не сразу обретает дар речи.

— Пойдем в комнату. Я тебе все покажу.

* * *

Нагло соврал. Ничего не показал. В кромешной темноте, хаотично, в спешке, то помогая, то мешая друг другу, раздеваются.

Глеб успевает сделать три вещи.

Первое. Дрожащими от возбуждения пальцами скользнуть между нежных шелковистых на ощупь бедер и проверить. Готова ли? О, да! Еще как! Она хочет его, его сладкая девочка!

Второе. Теми же дрожащими пальцами разорвать пакетик и с первой попытки надеть презерватив. А у него с этим вечно проблемы.

Третье. Навалившись на руки и упершись изнывающим от напряжения членом во влажные ждущие губки-лепестки, шепнуть: «Будет больно — скажи».

И все. Он двигает бедрами навстречу огромному как море наслаждению.

Юля не успевает ничего.

Не успевает сомкнуть бедра, и его пальцы оказываются там. Теперь Глеб знает, какая она уже мокрая. Ну и что!

Не успевает спросить. Почему ей должно быть больно. Не девочка давно уже. А потом…

Как больно! Потому что он, оказывается, везде такой огромный. А там… там — особенно! У Юли перехватывает дыхания от ощущения наполненности и растянутости. Он выбил из нее весь воздух, и она не может крикнуть, не может сказать, даже шепнуть не может. Как ей больно… А когда, наконец, дыхание возвращается к ней, то уже не больно. Приятно. Огромный, гладкий, горячий. Заполняет всю ее без остатка. Как это, оказывается, сладко. Юля чуть двигается, устаиваясь поудобнее.

— Тебе не больно? — сдавленный прерывистый выдох.

— Нет. А тебе?

— Пока нет. Но я схожу с ума.

И еще сильнее. Еще глубже. Хорошо. Хорошо. Ее пятки упираются ему в поясницу. Чтобы сильнее прижаться, раскрыться. Еще лучше. Она тоже сходит с ума.

* * *

— Юль, расскажи про него.

Ее всегда раньше после секса тянуло поговорить. Обязательно поблагодарить Вадима, рассказать, как ей было хорошо, и как он был хорош. Теперь даже смешно. Потому что глаза сами собой закрываются. И мир стремительно прощается с ней. Если бы не этот голос.

— Юль?

Да, голос. От него одного опять начинает сжиматься все внутри. Как будто отзвуки только что пережитого первого в жизни такого…

— Извини, я отъезжаю…

— Не время спать. Не все еще спокойно в мире. Как его звали?

Юля устраивается поудобнее.

— Ты про Вадима?

— Вадим, значит…

— Ревнуешь? — ох, вот этого не надо было говорить. Совершенно точно, не надо было. Но она такая размягченная, что потеряла бдительность и ляпнула. Явно лишнее.

— Честно?

— Конечно.

— Нет. Я точно знаю, что тебе со мной лучше.

Юля улыбается. Ты даже не представляешь, насколько ты прав. Но фиг я тебе это скажу.

— Просто я как представлю. Что было бы… Если бы я задержался в тот вечер у родителей. Или ночевать остался. А они уговаривали… Убил бы гада!

— Не надо. Он того не стоит. Нытик и слабак.

— И тем не менее, — губы Глеба касаются ее макушки. Он гладит Юлю по волосам. — Чуть тебя не угробил. Знаешь, — задумчиво добавляет он, — ты мне напоминаешь алмазную статуэтку. Из самого прочного на свете материала. Такая сильная. Твердая. Несгибаемая. И при этом такая тонкая и хрупкая. Что тебя можно сломать. Если знать, куда ударить. Я так рад, что тогда оказался рядом.

У Юли перехватывает дыхание. Глеб, такой прямолинейный, не стесняющийся в выражениях. Совсем не романтичный. С которым они знакомы-то всего пару месяцев. Но он ее так понял… Сказал ей такое… Более прекрасных слов она в жизни не слышала. На глаза наворачиваются слезы. Хорошо, что темно. И кстати…

— Ты мне обещал. Кое-что показать.

— Да?

— Точно!

— А давай не будем включать свет. Может, ты как-нибудь так… На ощупь…

На ощупь тоже хорошо. Но какой же он огромный! Едва умещается в ладони. Как же он поместится у нее во рту? От желания проверить сводит скулы и рот наполняется слюной. На смену ладони приходят ее губы. Глеб вздрагивает как от удара.

Едва удается. Уместить его. И язык мешает. Юле становится неловко. Черт, она в первый раз оказалась в такой ситуации. Когда он такой большой, что она просто не знает, как ЭТО сделать. Глеб издает низкий сдавленный стон. А потом… вдруг… как-то. Все получается само собой…

И язык уже не мешает. Наоборот. И Юля ловит себя на мысли. Что он создан для этого. Чтобы она ласкала его ртом. Так горячо. Так самозабвенно. Он становится… До этого был — твердый. Теперь — просто каменный. Пульсирующий. Под тонкой кожей вздуваются вены… У Юли внутри все сжимается от сладкого предвкушения. Давай, малыш, давай…

Вместо этого — боль. Резко дергает ее за волосы. Отталкивает от себя. Рычит: «Что ж ты делаешь!». Опрокидывает на спину. Боги сегодня благоволят к Глебу, и у него опять получается одеть резинку с первой попытки. Врезается в нее одним мощным движением. Повторяя: «Что ж ты делаешь!».

В глазах закипают слезы.

— Глеб, мне больно!

— Ох, прости! — делает попытку отстраниться.

— Волосы отпусти, больно.

— Прости, — еще раз повторяет он, низко наклоняясь, прямо в ушко. — Прости.

— Зачем ты меня остановил?

— Блин, Юлька! Я чуть не кончил! Ты, что, хочешь, чтобы я кончил прямо тебе в рот?!

— Да, — томно, на выдохе. Прямо ему в ухо: — Очень. Хочу.

От этих слов его скручивает так, что он успевает сделать лишь пару движений. И все.

* * *

Теперь отъезжает Глеб. Голова и тело абсолютно пустые и невесомые. Наисладчайшие воспоминания наползают в голову, словно туман, чтобы превратиться в сновидения…

— Глеб, почему ты… остановил меня?

С трудом открывает глаза. Юлин голос. Вспоминает ее последние слова перед его оргазмом. О, черт, это опять его заводит!

Притягивает Юльку поближе к себе, крепко обнимает.

— Юль, я, наверное, должен кое-что сказать тебе…

Ох, как ей не нравится этот серьезный и как будто бы виноватый голос.

— Да?

— Я женат… был.

Убила бы его за эту паузу между двумя последним словами! Не может удержаться от вопроса.

— А сейчас?

— Уже четыре года как в разводе.

Она не должна спрашивать, но не может молчать…

— У тебя есть дети?

— Нет. Ну, не считая Масяни…

Хочется глубоко и облегченно выдохнуть. Блин, Глеб, как ты меня напугал! Или это еще не все?

— Спасибо, что сказал. Но какая связь?

— Да так… — Глеб скупо усмехается. — Ты спросила… Супруга бывшая припомнилась. Я один раз имел… неосторожность. Не успел… Короче, кончил ей в рот. Такого потом наслушался. Она ж у меня тоже доктор. Как это негигиенично. И сколько я ей бактерий оставил. И что… В общем, я теперь очень аккуратный. И осторожный.

Юля молчит. Пытается задавить в зародыше проснувшуюся ревность. Пытаясь не думать о том, что какая-то другая делала то же, что и она. Да еще и ругала его!

— Знаешь, я не доктор. И на бактерии мне плевать. Знать ничего не хочу. Я хочу. Чтобы ты. Кончил. Мне. В рот.

Рука подтверждает ее намерение.

— Что ж ты делаешь? — в третий уже раз стонет Глеб.

— Ну, пожалуйста, Глеб, я очень этого хочу.

Нет, это выше его сил.

— Нет уж, милая. Давай по очереди. И сейчас — моя.

Он выворачивается из ее объятий. Садится на колени и широко разводит ее ножки. Закидывает их к себе на плечи. Наклоняется. И последнее, что Юля слышит перед погружением в омут чистейшего наслаждения:

— Надо было все-таки включить свет.