ЕЛЕНА СОСНОВСКАЯ, НОВОСИБИРСК, 2003 ГОД

Я – Зигфрид! В этом нет ничего смешного: я настоящий Зигфрид, дитя, в котором еврейская кровь удачно смешалась с арийской, совсем как в мечтах Сабины. Я, правда, получилась девочка, а не мальчик, но ведь и Сабине никто не предрекал мальчика, а у нее обычно рождались одни девочки. В наше феминистское время нет ничего зазорного в том, чтобы быть девочкой. Кроме того, что я – Зигфрид, я еще и Лилька. Та самая Лилька, которая в октябре прошлого года увезла из Нью-Йорка Сталину Викторовну Столярову, прижимая к сердцу голубую папку с ее пересказом жизни Сабины Шпильрайн.

Я взялась помочь Лине Викторовне написать подробный отчет о ее знакомстве и дружбе с Сабиной, который мы назвали «Версия Сталины». Ей это очень тяжело: хоть драма ее жизни была повторением бесконечного количества подобных драм других жизней, от этого не легче ее вспоминать. У Лины поразительная память – она помнит все мелкие события и крупные детали, она помнит интонации и голоса разных людей, с которыми ей приходилось сталкиваться. Но помнит, если хочет. А она не хочет возвращаться в ужас своего детства, и воюет со мной за каждую крупицу памяти.

Но даже то, что она согласна вспомнить, ей непросто записать – у нее, как ни странно при ее блестящих способностях, словосложение во фразы никогда не шло гладко. Я даже убедила ее, что способность к словосложению на всех языках дана только евреям, чтобы они служили вечной смазкой в трениях между народами. Она засмеялась, чуть-чуть обиженно, но в конце концов доверила выполнить эту черную работу мне. Так что иногда я воображаю себя соавтором «Версии Сталины»: ведь, возможно, без меня она так и не будет написана, во всяком случае, написана не так хорошо.

Не надо забывать, что за это же время мы с Линой Викторовной создаем в четыре руки мою докторскую диссертацию по критическим явлениям в жидкостях, где главный соавтор, конечно, она, хоть лавры достанутся мне. Но я бы не жалела времени на совместную работу с Линой Викторовной, даже если бы она не предвещала мне никаких лавров. Она сыграла в моей жизни примерно такую же роль, какую Сабина сыграла в ее – хоть и без такого трагического оттенка.

В конце 60-х годов моя красивая и талантливая еврейская мама Роза Фейгина, покинув родной интеллигентный город Харьков, отправилась в великую блудницу Москву искать счастья и делать карьеру. С карьерой все было бы хорошо, потому что мама умудрилась быть одновременно принятой в университет сразу на два факультета, из которых она сдуру выбрала искусствоведческий, но со счастьем дело сложилось хуже. Она влюбилась – тоже сдуру - и вышла замуж за настоящего русского интеллигента Костю Сосновского, основной целью жизни которого было установление мировой справедливости.

Не жалея ни себя, ни маму, ни вскорости и меня, Костя участвовал во всех социальных битвах с Советской властью 60-х годов. Он с одинаковой страстью боролся за права крымских татар, обездоленных чеченцев и рвущихся в Израиль евреев, пока его самого не лишили всех прав, посадив на пять лет в лагерь за клевету и подрыв общественного спокойствия. К тому времени бабушка и дедушка стали совсем старые и бедные, и мама осталась один на один со мной и с совершенно не прибыльной профессией искусствоведа. Имея такого мужа, как папа, она не могла рассчитывать на приличную работу, и стала зарабатывать мытьем окон и лестниц в правительственных зданиях. Дело кончилось тем, что однажды она поскользнулась и выпала из окна одиннадцатого этажа. Злые языки утверждали, что она не столько поскользнулась, сколько прыгнула, не в силах больше терпеть приставания жирного начальника уборочного цеха. Но что бы там ни было, она выпала из окна, а меня отдали в детский дом.

В детском доме я никак не могла прижиться, но тут, казалось бы, к счастью, папа отбыл свой срок и вернулся из лагеря уже не таким страстным поборником социальной справедливости. Жилья в Москве у нас не было, и нам пришлось переехать в Харьков в небольшую комнатку в коммунальной квартире, оставшуюся мне в наследство от покойной бабушки, успевшей перед смертью оформить ее на меня. Филологическая профессия папы в сочетании с его героической биографией не могла нас прокормить, и он нанялся работать истопником в новой Харьковской опере. К искусству это нас почти не приближало, хоть он всегда доставал мне контрамарки на все лучшие спектакли, зато появилась новая проблема. Разочарованный общественным равнодушием русский интеллигент на посту истопника просто обязан был ежедневно заливать свое разочарование парой рюмок водки. Что папа стал делать все чаще и чаще.

К тому времени,как я окончила школу, он превратился в абсолютно завершенного алкоголика, и наша жизнь в маленькой комнате коммунальной квартиры стала невыносимой. Я подала документы на филфак университета в надежде после поступления получить койку в общежитии. На филфак я решила поступать, потому что в школе научилась только читать книги и ничему другому. Но поступить мне не удалось. То ли я была не такая способная, как моя еврейская мама, то ли сыграли роль печальные подробности биографии моего русского папы, но меня на филфак не приняли.

В тот роковой вечер я сидела на подоконнике в университетском коридоре и плакала. Я ни за что не могла вернуться домой и объявить пьяному папе о своем поражении, потому что тот бы немедленно принял всю вину на себя и напился бы еще сильнее. Он бы всю ночь рыдал, становился бы передо мной на колени и проклинал себя за то, что испортил мне жизнь. А больше идти мне было некуда. Я сидела на холодном подоконнике и решала, какой из двух возможных вариантов выбрать: подняться наверх и для завершения сюжета прыгнуть из окна одиннадцатого этажа или пойти на плешку в парк Шевченко, где проститутки предлагали себя прохожим.

Пока я выбирала между этими двумя мало привлекательными вариантами, по коридору прошла старая женщина, которая тащила в руках какой-то тяжелый прибор. Дойдя до меня, она оторвала сосредоточенный взгляд от паркетных дощечек пола, споткнулась и уронила свой прибор. Он рассыпался по полу мелкими частицами, которые поскакали во все стороны, «звеня и подпрыгивая», как в учебнике орфографии. Женщина жалобно вскрикнула, и я, соскочив с подоконника, бросилась помогать ей собирать эти бесконечные колесики и спиральки – все равно мне спешить было некуда. На одиннадцатый этаж я могла подняться и позже, когда женщина благополучно унесет свой прибор туда, куда она его несла.

Однако собрать рассыпавшиеся части прибора оказалось недостаточно – важно было убедиться, что ничего не потеряно. Для этого нужно было прибор снова собрать, и мы дружно взялись за это дело. Но женщина была уже сильно немолода, и ее ревматические пальцы плохо ее слушались. Зато я неожиданно проявила способности настоящего циркового фокусника – от одного моего прикосновения все замысловатые шестеренки сами становились на свои места. «Откуда у тебя такие ручки? - спросила женщина. – Ты что, играешь на рояле?»

Я махнула рукой: «Какой к черту рояль?» Тут она всмотрелась в мое распухшее от слез лицо и спросила: «Что, у тебя неприятности?» Я разревелась в голос, словно только и ждала этого вопроса: «Меня не приняли на филфак!» - «Покажи-ка свою вступительную карточку!» - начальственным тоном сказала женщина, взяла карточку и нахмурилась: «Балл выше проходного. Почему же тебя не приняли? Ты же не еврейка? – и прочла: Сосновская, Елена Константиновна. – Ах, вот оно что, ты дочка Костика? Все ясно – потому и не приняли» - «Вы знаете папу?» - не поверила я.

«Кто в нашем суперинтеллигентском городе не знает Костика, читающего километры модерновых стихов за рюмку водки?» - «Папа читает стихи?» - «Не только читает, но еще и сочиняет. А должность истопника придает его облику что-то романтическое, так что при его красоте все местные дамы от него без ума». Что папа красивый, когда трезвый, я усекла уже давно, но: «Никаких местных дам я возле него никогда не замечала». – «Значит, он тебя от них оберегает, за что честь ему и хвала. Ладно, я пойду – я все-таки должна дотащить свой потенциометр до лаборатории». - «Давайте, я вам помогу», - неожиданно для себя предложила я.

Треклятый потенциометр и вправду был тяжеленный, не знаю, как бедная старушка умудрилась дотащить его до меня. Даже мне пару раз пришлось остановиться для передышки. «А мы ведь не познакомились, - сказала старушка, что-то обдумывая, - то есть я знаю, что ты Лена, дочка Костика, а я - Лина Викторовна Столярова, декан физфака». - «Если вы – декан, зачем вы такие тяжелые приборы таскаете?» - «Так сложилось, - мне показалось, что она оправдывается, - все ушли, а у меня появилась интересная мысль, которую нельзя было отложить на завтра».

С этой интересной мыслью в руках мы добрели до лаборатории, и я поставила, наконец, потенциометр на стол: «Так я пойду?» - «Стой, стой, ты руки разотри, они, небось, затекли? Ты ведь не спешишь домой к папе с приятной новостью?» Черт ее знает, как она догадалась! «А мне нужна толковая лаборантка, может, пойдешь ко мне работать, пока твои дела утрясутся, а?» - «Какая из меня лаборантка, я ведь ничего не умею!» - «Ничего, с такими золотыми руками ты быстро научишься. Сейчас оставайся, поможешь мне прибор установить, а с завтрашнего дня начнешь получать зарплату». - «Разве так бывает?» - «Конечно, бывает, Лена, особенно если я – декан». – «Я – не Лена, я – Лилька». - «Лилька? Отлично, даже лучше, чем Лена – Лилька, золотая ручка!»

Я пристроилась при Лине Викторовне Лилькой-золотой ручкой на этот вечер и на следующий, и еще на много лет вперед. Она любила оставаться по вечерам в лаборатории, потому что дома ее никто не ждал, и я оставалась с ней – меня ведь тоже никто не ждал. Муж ее давно умер, нового она не завела, а сын вырос и умчался туда, где в небе летают шальные деньги. Тогда как раз наступила пора шальных денег и пропащих душ. Не знаю, как обстояло дело с душой Лининого сына Марата, но в шальных деньгах он преуспел. Хоть он завел в Москве дом и загородную дачу с плавательным бассейном и гимнастическим залом, Лина не очень охотно ездила к нему иногда в гости. Она говорила, что ей трудно найти с ним общий язык.

Зато она нашла общий язык со мной. Как ни странно, она любила со мной советоваться по вопросам, таким далеким от моей пушистой головы, как ночные звезды от земного шара. Но ей почему-то нравились мои наивные ответы, «не испорченные – как она говорила, - предрассудками слишком интенсивного обучения». Она нашла во мне какие-то задатки, в результате чего я сперва по ее настоянию поступила на физфак и закончила его,- представьте, с отличием! Потом я вслед за Линой Викторовной переехала в Новосибирский академгородок, где она стала директором института теплофизики, а я поступила к ней в аспирантуру.

К тому времени мы с ней знали друг о друге все, что можно знать о другом человеке, которого любишь. Она соучаствовала в двух моих неудачных замужествах, которые окончились, к счастью, только слезами без всех других возможных последствий. Она ездила со мной в Харьков на похороны папы, и мы долго стояли обнявшись на заросшем кустами жасмина харьковском кладбище. «А ваши родители похоронены не здесь? - спросила я. - Может, сходим на их могилу?» - «Не здесь», - сухо ответила она, и быстро пошла к воротам кладбища, так что мне пришлось догонять ее бегом. Если и был в сухости ее ответа намек на зияющую у нас под ногами страшную тайну, я его не заметила: какая разница, где похоронены родители старых людей?

Мы вернулись в академгородок и со страстью принялись за работу – у нас назревало небольшое, но очень значимое открытие, сущностью которого не стоит утомлять людей, «не испорченных предрассудками слишком интенсивного обучения». После долгих тщательных проверок мы убедились, что все верно, послали статью в престижный журнал и были приглашены на конференцию в Нью-Йорк. Нам оплатили дорогу и гостиницу, а Лина Викторовна умудрилась еще выкроить командировочные для моего ассистента Юрика, так что мы составили на троих роскошный план посещения музеев, театров и всего, чем славен Нью-Йорк.

Дальше все уже рассказано. На следующий вечер после прилета в Нью-Йорк Лина Викторовна тайком ушла куда-то, не сказавши, куда и зачем, и пришла откуда-то с перекошенным лицом и с перевернутыми мозгами. Вернувшись в отель, она, не заходя в наш номер, отправилась в регистратуру и без всяких объяснений отселилась от меня.

Отель наш был недорогой и старомодный – там не было паркетных полов и зеркальных шкафов, зато наш двухместный номер состоял из двух спален и большой кухни, в которой я собрала славную интернациональную компанию коллег, чтобы отпраздновать наш приезд в столицу мира. Среди них было трое наших, два американца и один бывший русский парень Феликс, недавно получивший докторскую степень в Берлинском Свободном университете. Русским он был только условно, потому что он был еврейский мальчик, родители которого вместо Израиля словчили и устроились в Германии. Но мне все это было до лампочки – главное, он был красивый и замечательно говорил по-русски, правда с каким-то чуть гнусавым акцентом, но это можно было простить.

Мы только успели выпить по рюмочке, как появилась Лина Викторовна, вызвала меня в коридор и сдавленным, совершенно чужим голосом, объявила о своем переезде в отдельный номер. Ничего не желая обсуждать, она попросила меня помочь ей перенести ее вещи в новую комнату и, главное, прочесть на конференции доклад о нашем открытии, назначенный на завтра. Я просто обалдела – она так любила эту работу, она вложила в нее столько времени и изобретательности, а теперь посылала меня докладывать и срывать аплодисменты?

На мой вопрос, что произошло, она туманно пообещала посвятить меня в суть этого дела по дороге домой в Новосибирск. «Какого дела? - попыталась уточнить я.- Куда вы убегали? Кого там встретили?» На меня посмотрели совершенно чужие глаза. Я дружила с Линой Викторовной почти десять лет, я много раз жила в ее доме – когда отчаивалась, когда разводилась, когда не было денег, когда она болела или когда ей было тоскливо и одиноко. Я знала, где какие таблетки лежат, я заранее знала, когда она может рассердиться, а когда рассмеяться, но я ничего не знала о той женщине, которая сейчас стояла передо мной, прижимая к груди свой новенький портативный компьютер – подарок от всех нас на день ее семидесятилетия.

Мы отперли дверь ее отдельного номера и, пока я распаковывала и развешивала ее вещи, она поставила компьютер на стол, включила его и начала что-то писать с необыкновенной скоростью. Это было невероятно: Лина Викторовна страдала специфическим торможением при складывании слов во фразы. Иногда страдала до такой степени, что я писала за нее наши общие статьи. А сейчас она строчила на компьютере с такой скоростью, будто писала под чью-то диктовку - ее пальцы порхали над клавиатурой, как птицы. На экране стремительно возникали и выстраивались бесконечные длинные строчки.

Я попыталась заглянуть на экран через ее плечо, она почувствовала на затылке мое дыхание и сказала странно глухо, словно сквозь сон: «Иди к себе, Лилька. И не забудь доложить завтра нашу работу». Я открыла рот, чтобы возразить, но она повторила: «Уходи и оставь меня с моим делом». В ее голосе была такая несвойственная ей настойчивость, что мне не осталось ничего другого, как послушаться и уйти.

Назавтра я заглянула к ней перед отъездом на конференцию – она сидела в той же позе и ее пальцы так же стремительно порхали над клавиатурой. Меня она не заметила, и я вышла на цыпочках в коридор, только отметив в уме номер, стоявший в правом верхнем углу страницы - 23. Просто чудо! Обычно она после долгих дневных трудов могла выдавить из себя 2-3 корявых страницы, а тут сразу 23! Но мне некогда было в это вдумываться – нужно было готовиться к докладу, который я до вчерашнего дня не собиралась читать, а кроме того под дверью меня поджидал красавчик Феликс, утверждавший, что едет на конференцию специально послушать мой доклад. И мы поехали вместе.

Вечером я, купив в китайском ресторане полный обед и термос чая, смело отправилась к Лине Викторовне. Она подняла глаза от компьютера и уставилась на меня, не узнавая. «Я принесла вам обед из китайского ресторана и термос с чаем. Вы ведь уже два дня ничего не ели и не пили», - объявила я и стала раскладывать на круглом столике у окна картонные коробочки и пластиковые вилки. Первым делом я налила чай из термоса в высокий картонный стакан, сунула ей в руку и приказала: «Пейте!» Она послушно сделала первый глоток и, обнаружив, что умирает от жажды, залпом выпила все остальное.

«Вас, что, совершенно не интересует, как я доложила нашу работу?» - обиженно спросила я, наблюдая, как она с удовольствием запивает чаем обед. Она вздрогнула и чуть не уронила стакан – какую работу? «Конечно, меня это очень интересует», - напряженно промямлила она, притворяясь, что помнит, о чем идет речь. Но я сразу раскусила ее притворство и пришла в ужас: «Что с вами, Лина Викторовна? Вы все забыли?»

Она оглядела комнату, словно что-то искала, и я догадалась, что она ищет способ от меня избавиться. Она вытащила из-под компьютера смятую афишку какого-то фильма и протянула мне. «Пойди, посмотри этот фильм, и тогда я тебе расскажу, о чем идет речь». Я быстро пробежала глазами афишку и прочла по-английски: «My name was Sabina Spilrein”.- «А вы при чем?» - «Я же сказала - посмотри этот фильм, и только тогда ты поймешь то, что я смогу тебе рассказать».

Я всмотрелась в афишку и ахнула: «Сеанс начинается через час!» - «Так беги! С твоими ногами часа достаточно, чтобы успеть!» Она показала мне киноклуб «Форум» на карте Нью-Йорка и хотела вытолкнуть за дверь, но я вспомнила, что пришла за оттисками нашей статьи. Я глянула на нее и не стала ей рассказывать, сколько человек обратились ко мне с просьбой об оттисках, все равно эта новая Лина ничего бы не услышала. Я открыла шкаф, схватила пачку оттисков и выскочила из номера, не дожидаясь, пока она меня выпихнет. За дверью я столкнулась с Феликсом, который сделал вид, что просто проходил мимо, но я ни на секунду не усомнилась, что он меня подкарауливал.

Я показала ему афишку и он, конечно, тут же изъявил страстное желание посмотреть этот фильм, тем более, что он знал, кто такая Сабина Шпильрайн. Она была всеми забытая звезда психоанализа начала прошлого века, покрытый пылью чемоданчик которой с подлинными письмами от Зигмунда Фрейда и Карла Густава Юнга нашли недавно в каком-то подвале, где он пролежал семьдесят лет.

Фильм оказался очень бледный и малосодержательный, но киноклуб был очаровательный, и мы с Феликсом с наслаждением выпили там так много чашек дарового кофе с песочными печеньицами, что я потом всю ночь не могла уснуть. Наутро, не успела я принять душ и высушить волосы, как явился Феликс и предложил пойти завтракать в соседнюю итальянскую кафешку, а потом вместо конференции отправиться бродить по Манхеттену. Я было засомневалась, но вспомнила, что свой доклад я уже прочла, и нет за моей спиной грозного Лининого надзора, чтобы ради нее слушать чужие. Кроме того Феликс пожаловался, что тоже всю ночь не мог уснуть, но отмахнувшись от упреков в адрес крепкого кофе, туманно намекнул на какую-то другую причину.

Я согласилась прогулять конференцию при условии, что он даст мне десять минут, чтобы привести себя в порядок. «Ты и так в полном порядке...» - запротестовал было он, но я легким толчком выпроводила его вон и стала наряжаться. У меня был подготовлен шикарный прикид специально для прогулок по Манхеттену, особенно хороши были туфли-лодочки на высоченных каблуках, превращающие меня если не в Софи Лорен, так в Николь Кидман.

Феликс десяти минут не дотерпел, ворвался ко мне через восемь и застыл на пороге с открытым ртом – я на секунду вообразила, что он не находит слов от восхищения. Однако через секунду он нашел слова: «И в таком виде ты собираешься бродить по самому многолюдному городу мира?» Я даже не успела обидеться, как он подскочил ко мне, плюхнул меня в кресло и сорвал с моих ног мои роскошные туфли-лодочки: «Как ты думаешь, сколько миль ты пройдешь сквозь густую толпу в этих летучих голландцах? Или ты вообразила, что мы собираемся разыгрывать спектакль «Средь шумного бала, случайно?» Немедленно надевай кроссовки!» - «Кроссовки – это кеды?» - «Ну, если хочешь, кеды, только скорей, а то мы никуда не попадем». - «Но у меня нет кед!» - «Ты ехала в Нью-Йорк и не взяла с собой кеды?»

«У меня вообще нет ни кроссовок, ни кед!» - заорала я. Он тут же успокоился: «Ладно, пока надевай, что хочешь, а после завтрака мы первым делом купим тебе кроссовки!» Тут я разозлилась – за кого он меня принимает? «На какие шиши мы, интересно, их купим? Мне выдали по 12 долларов в день». – «Но мне выдали больше!» - «Я от незнакомых мужчин таких дорогих подарков не принимаю!» - «Я не собираюсь их тебе дарить – перед отъездом ты мне их вернешь». - «И что ты будешь с ними делать?» Он задумался: «Я бы подарил их одной из своих немецких подружек, но у них у всех размер не меньше 39-го, не то что у тебя! - Тут он наклонился и поцеловал мою ногу. - А я, как ваш Достоевский, обожаю женщин с маленькими ногами”.

От его пальцев, державших мою ногу, шел такой поток электричества, что я предпочла прекратить спор: возникала опасность, что мы вообще никуда не пойдем. «Пошли завтракать, а по дороге все обсудим!»

Мы весело позавтракали и пошли покупать мне кроссовки. О, ужас! Кроссовки стоили 46 долларов, и мне следовало бы отказаться, но во мне произошло странное преображение – мне нравилось подчиняться Феликсу. До сих пор я всегда управляла своими мужиками, хоть мужьями, хоть любовниками, и все они быстро мне надоедали. А тут я вдруг погрузилась в полную благодать, я почувствовала себя настоящей женщиной, готовой выполнять любые требования этого наглого полунемецкого мальчишки. Он безжалостно проволок меня по главным достопримечательностям Нью-Йорка, не давая ни минуты передышки. И не знаю, сам ли Манхеттен оказался таким прекрасным, или просто мой спутник превратил его в Изумрудный город, но я совершенно забыла про Лину Викторовну, брошенную мною на произвол судьбы. И только к полуночи, вернувшись в отель, я вдруг вспомнила о ней, одиноко уткнувшейся в свой компьютер. Ужаснувшись собственной беспечности, я выскочила из лифта на ее этаже и помчалась к ней.

В Лининой комнате ничего не изменилось: она, так же странно сгорбившись, сидела за столом и пальцы ее летали по клавишам киборда. Мне показалось, что она за этот день ни разу не встала со стула, даже в уборную. Впрочем, если ничего не пить, это возможно. Я осторожно налила стакан воды и поставила прямо перед ее носом, но тревожить и звать не стала. Когда я уже бежала к лифту, меня пронзила страшная мысль, что ее сумка со всеми деньгами и документами так и лежит на столе – там, где я ее позавчера оставила. А по слухам Нью-Йорк просто кишит ворами. Я развернулась, вскочила в Линин номер и обнаружила сумку на месте, проверила деньги и документы - все было цело - и решила для верности сумку взять с собой, не могла же я запереть Лину в номере.

Когда я с сумкой в руках добралась, наконец, до своей комнаты, я увидела, что под дверью, поджав ноги по-турецки, сидит Феликс, опираясь локтем о какой-то большой тюк. Выражение лица у него было несчастное, и это сразу заставило меня заподозрить, что он притворяется. Увидев меня, он вскочил на ноги и пожаловался: «Представляешь, мой сосед по комнате устроил настоящий пир по поводу своего удачного доклада. Мне ничего не осталось, как взять свою постель и сбежать – там все пьяные и дым стоит перемыслом». - «Коромыслом», - поправила я его автоматически. «Коромысло – это такая дуга, на которую вешают ведра, правда? При чем же тут дым?»

На этот вопрос я ответить не могла, зато я могла задать свой: «А почему бы тебе с ними не выпить?» - «Тебе как русской девушке этого не понять, но я не переношу мужчин, воняющих спиртным перегаром». – «И ты думаешь, что я как русская девушка их люблю? Но Бог с ними. Лучше скажи, что ты делаешь под моей дверью?» - «Я надеялся, что ты позволишь мне поспать у тебя на полу. Если ты считаешь, что это неприлично, я могу постелить свое одеяло на лестничной площадке, хоть там ужасно дует из окна».

Я посмотрела в его бархатные глаза в оправе длинных ресниц и сообразила, что он нисколько и не рассчитывал скромно спать у моих ног на полу. И тут во мне проснулся бес, он зашептал мне в ухо: «А почему бы нет? Кто тебя ждет, кому ты обязана хранить верность?» Я быстро отперла дверь: «Заходи скорей, пока никто нас не засек». И на всякий случай дверь заперла. Он вошел, бросил свое одеяло на пол и сказал: «А теперь давай сначала сыграем в Золушку». - «Как это в Золушку?» Он усадил меня в кресло и начал расшнуровывать мои кроссовки. Стащив кроссовки, он снял с меня носки, которые мы купили вместе с кроссовками, и, сунув руки в карманы, ловкими движениями фокусника вытащил оттуда мои начисто забытые шикарные туфли-лодочки: «Сейчас мы проверим, ты действительно принцесса или притворяешься». Лодочки наделись на меня без проблем. «А ну, пройдись!» - скомандовал он. Я не заставила себя просить дважды – встала и прошлась перед ним походкой киномодели. «Кажется, действительно принцесса. - пробормотал он. Куда же деться мне, еврейскому простолюдцу?» - «Простолюдину, - поправила я, – место на полу у ног принцессы. Устраивайся, а я пойду в душ».

Он стал печально расстилать одеяло на полу, прямо на потертом линолеуме. «А простыню ты не взял?» - «Я как-то не подумал». - «Ладно, возьми мой халат. Не будешь же ты спать на голом полу!» - «А как же ты будешь без халата в присутствии малознакомого просто - как его? – простолюбимца?» - «А я надену новую роскошную ночную сорочку, которую успела купить в день приезда», - я схватила нераспечатанный пакет с сорочкой и удрала в душ. Не успела я толком отрегулировать воду, что в нашем дешевом отельчике было непростой задачей, как в щель между пластиковыми занавесками просунулась кудрявая каштановая голова: «А ты не позовешь простолюбимца помыться вместе с тобой? Он очень скромный».

И не дожидаясь ответа, он влез в душевую кабину совершенно голый и очень складный. Я, глубоко вздохнув, попыталась проглотить сердце, стремящееся выскочить через рот, и промямлила: «Тут очень тесно». - «Это чудно, что тесно! Дай я тебя помылю!» Он набрал в ладонь горсть шампуня и начал меня намыливать, мягко, нежно, ненастойчиво. От каждого его касания я все больше теряла голову, но мне кажется, что одной рукой он меня намыливал, а другой все тесней прижимал к себе. «А теперь пора намылить меня, - прошептал он. - Нет нет, не спину, и не плечи, а тут, да, да, тут. Ниже, еще ниже и хорошо бы двумя руками. О, какие руки! Какой Бог наградил тебя такими руками?»

Почти теряя сознание, я все же похвасталась: “Лина называет меня Лилька золотая ручка”. Он подхватил меня на руки и, намыленную и мокрую, как была, уложил на кровать. После чего началось такое, что словами описать нельзя. У меня было два мужа и с пол-десятка любовников, но до Феликса я не понимала, зачем женщины занимаются любовью с мужчинами и почему то, чем они занимаются, называется любовью. Наверно, для того, чтобы была семья, чтобы были дети, чтобы муж был удовлетворен, чтобы считалось, что у тебя есть любовник, но ни в коем случае не для своего удовольствия.

Я не знаю, сколько это длилось, а когда кончилось, я так заорала, что не узнала своего голоса. Но мне не было стыдно. «Ладно, можешь спать у меня», - прошептала я и повернулась к нему спиной. Это было ошибкой, потому что только я коснулась спиной его живота, как он обхватил меня двумя руками и стал гладить так, что у меня опять все поплыло в тумане и в небе под веками засверкали звезды.

Проснулась я от телефонного звонка. Пока я сообразила, где я и где телефон, прошла наверно целая минута. «Лилька, ты жива? – услышала я голос своей школьной подружки Ксанки, которая несколько лет назад удачно вышла замуж и уехала из Харькова в Нью-Йорк. - Ты же обещала вчера вечером прийти к нам. Куда ты пропала? Я весь вечер звонила и никакого ответа». –«Понимаешь, после моего доклада на конференции мне пришлось встретиться...» – начала отважно врать я. «Ни с кем тебе не пришлось встретиться – я вызвонила твоего ассистента Юрика, и он сказал, что ты начисто пропала и все тебя ищут».

Делать было нечего и я решила сказать правду: «Ладно, сознаюсь – я завела курортный роман». В этот момент Феликс вырвал у меня трубку и сердито шмякнул на рычаг: «Курортный роман, говоришь? – прорычал он -- Сейчас я покажу тебе курортный роман!» И показал такое, что мы опоздали не только к началу заседаний, но еле-еле успели ко второй части.

«Жаль, что мне некому на тебя жаловаться, а то я бы написал донос», - скривив губы, прошипел Юрик, когда мы вошли и сели рядом с ним. Я догадалась, что он ревнует. Сидеть рядом с нами ему было тяжело, и поэтому он сослался на головную боль и ушел. И мы тоже вскорости ушли – после такой ночи мы оба потеряли интерес к научным вопросам. Это получилось очень удачно: Юрик у входа в отель столкнулся с Линой, у которой поехала крыша, и к моменту, когда у Юрика тоже поехала крыша, мы с Феликсом оказались под рукой и повезли Лину к Ксанке.

Ксанкин дедушка недаром считался великим волшебником, если он сумел вернуть Лине память, но даже он не мог получить ответа на свои вопросы. Толком она ответила только на один – почему рассказ Сабины оборвался так неожиданно «на самом интересном месте»? – «Потому что наутро наш дом разбомбили и наши сеансы закончились». – “А что было дальше?” – “Через месяц немцы взяли Ростов, и дальше ничего не было, потому что они убили Сабину”.

«Вот что, - объявил профессор. – Лилька, теперь ты обязана вытянуть из Лины Викторовны все подробности ее романа с Сабиной. Ведь это был роман, не правда ли?» Лина не задумываясь ответила: «Как вы точно это назвали – роман. Я больше никогда в жизни никого так не любила».

Мы вышли от Ксанки, огорошенные и потрясенные, наивный Юрик даже плакал, да и я готова была разреветься. Конечно, мы слышали про массовые расстрелы евреев во времена немецкой оккупации, но одно дело – услышать, а другое – увидеть на экране. А кроме того, все это было так давно, задолго до нашего рождения, почти при Чингиз-Хане. Но тут некстати вылез Феликс со своими рассказами про футбольные матчи в Змиевской балке, - выходило, что она и вправду существовала даже сейчас, а не во времена Чингиз-Хана. Мальчишки играли в футбол прямо на ямах с трупами расстрелянных. Какая сволочь это придумала?

Лина Викторовна пожаловалась, что у нее стеснение в сердце, и Феликс тут же подозвал такси: «Предупреждаю – платить буду я. Ведь я получаю деньги от немецких властей, и надо их скорей истратить, они жгут мне руки». Мы приехали в отель, принесли Лине китайский обед и уложили ее спать.

«А теперь пошли читать, что она написала», - объявил Феликс по дороге к лифту, а Юрик жалобно заныл: «И я с вами!» - «Ты не хочешь побегать по Нью-Йорку? - спросила я: Юрик был мне ни к чему – Ведь завтра утром мы улетаем». Феликс как стоял, так и сел прямо на грязный пол: «Что значит - завтра утром улетаем?» - «Что это может значить? Складываем вещички, едем в аэропорт и садимся в самолет «Нью-Йорк – Москва». - «А почему ты мне об этом не сказала раньше?» - «Я думала, ты знаешь – ведь сегодня последний день конференции». – «Вам что – ни одного добавочного дня не дали?» - «Мы – бедные российские граждане, у нас нет денег на вашу буржуазную роскошь».

«Хорошо, раз так, идите к Лильке в номер и ждите меня – я тут же вернусь. Но без меня не читать, ладно?» И убежал – прямо по лестнице, не дожидаясь лифта. Мы с Юриком отправились ко мне, и я всю дорогу волновалась, что подумает обо мне Юрик, увидев развороченную постель и разбросанные по полу подушки. Но волновалась я напрасно: номер выглядел девственно невинным – полотенца поменяли, постель застелили и подушки вернули на место.

Юрик все время намеренно злобно молчал. «Может, выпьем чаю?» - спросила я, чтобы разрядить напряжение. Юрик не ответил. Я рассердилась и только-только собралась выставить его за дверь, как он рубанул с плеча: «У тебя что, роман с этим немецким хмырем?» - «С какой стати ты спрашиваешь? Ты мне кто – муж или любовник?» - «Ты права, я тебе никто. Никто я тебе, и лучше мне уйти. А записки ты мне дашь почитать в самолете». И он ринулся к двери, с разбегу налетев на входившего в номер Феликса.

«Куда вы, Юрик?» – спросил вежливый Феликс, будто этот дурацкий Юрик был позарез ему нужен! Но Юрик уже мчался по коридору, не очень разбираясь, куда его несет. «Что с ним?» - «Ерунда! Небольшой приступ ревности». Феликс насторожился: «У тебя с ним что-то было?» - «Ты что? Мне и в голову не приходило, что он в меня влюблен!» - «Так-таки не приходило? Да это за версту бросалось в глаза”. Я хотела рассердиться, но Феликс меня перебил: “Ладно, я прощаю тебе этого Юрика! И расскажу тебе неожиданную приятную новость – я лечу в Москву вместе с вами».

Тут я и впрямь рассердилась: «Терпеть не могу глупых шуток!» - «Какие тут шутки? Я поменял билет!» - «А что, у тебя есть виза?» - «У меня есть нечто лучше визы – у меня есть русский паспорт!» -«Еще одна глупая шутка?» - «Это шутка, но вовсе не глупая, потому что ее придумала моя мама. Ты просто не можешь себе представить, какая у меня хитрожопая мама! Опять я сказал что-то не то? А-а, про маму так нельзя! Ну, а если она хитрожопая, так как ее назвать? Когда мне исполнилось 16 лет, тогда русские паспорта выдавали кому хочешь. Так она чуть ли не силоком - как,как, волоком? – ага, все-таки силком – это такой капкан, да? - поволокла меня в Москву и устроила мне русский паспорт. Так и сказала – мало ли что бывает? Может, тебе придется от немцев обратно в Россию бежать. А ты говоришь - не хитрожопая!»

«Ладно, убедил – хитрожопая. Но что ты будешь в Москве делать?» - «Доказывать тебе, что наш роман – не курортный». - «Но я же улетаю в Новосибирск!» - «Никуда ты не улетаешь – твой билет я тоже поменял, и отложил Новосибирск на неделю». - «Как ты все это проделал с такой скоростью?» - «У меня есть турагент, старый друг, который все может. Вот он действительно хитрожопый! Ну что ты морщишься – он же не мама, про него можно. Он и отель нам на неделю заказал – называется «Космос»!»

Я чуть не упала в обморок: на всю Россию было известно, что «Космос» - приют валютных проституток, и к тому же он расположен у черта на рогах. «А ты не можешь своего хитрожопого агента попросить поменять «Космос» на что-нибудь более скромное?» – «А чем плох «Космос?» - «Тем, что в «Космосе» меня арестуют как валютную проститутку». - «Действительно арестуют? Ну и порядки у вас! Ладно, давай поищем другой отель». Он ткнул пальцем в компьютер и получил список московских гостиниц: «Я скоро обалдею от ваших русских штучек! Почему у всех людей отели, а у вас гостиницы?» Мы выбрали гостиницу с милым именем «Матрешка», и вдруг вспомнили, что собирались читать исповедь Сабины.

Она потрясла нас с первых же строк – искренность и натуральность тона сразу снимали все подозрения в том, что Лина все это придумала. У меня, собственно, никаких подозрений и не было – я слишком хорошо знала Лину, чтобы не поверить правде того, что она написала. Да и зачем ей было доводить себя до потери памяти, чтобы придумать такую невероятную сказку? Оставался только необъяснимый неотвеченный вопрос – откуда она это взяла?

Когда мы дочитали до рассказа Сабины о том, как она решила притвориться неизлечимой истеричкой, я вспомнила про книгу, брошенную Линой на край стола, книга называлась «Сабина Шпильрайн между Юнгом и Фрейдом». Откуда она появилась у Лины, я сразу сообразила – я видела стопку таких книг на прилавке возле кофейного бара в киноклубе «Форум». Я сказала Феликсу: «Я схожу принесу эту книгу, и мы сможем сравнить рассказ Лины с текстом книги». Дверь в Линин номер была конечно не заперта, верхний свет не погашен, но ей это не мешало. Я склонилась над ней – она дышала ровно, погруженная в глубокий сон. Я взяла книгу, погасила верхний свет и зажгла настольную лампу, чтобы ее не испугала темнота.

Едва мы начали разбираться в дневниках и письмах Сабины, нам стало ясно, что эта работа не на день и не на два. «Кажется, ты правильно решил остаться на неделю в Москве, - вздохнула я, - хотя вряд ли даже за неделю мы сможем свести концы с концами». – «Раз так, давай начнем уже сейчас», - кротко согласился Феликс и начал расстегивать пуговицы моей нарядной блузки, надетой ради визита к Ксанке. Его прервал настойчивый стук в дверь. «Неужели Юрик вернулся?» – ужаснулась я.

“Лилька, открой, мы опаздываем!” – раздался из-за двери голос Лины Викторовны. “Боже, сегодня закрытие конференции!” – вспомнил Феликс и бросился к двери, на ходу приводя в порядок свою расхристанную одежду. Руки у меня дрожали и я никак не могла застегнуть пуговицы блузки. Острый взгляд Лины сразу охватил развороченную постель и криво застегнутые пуговицы. “Вы что, не собирались идти на закрытие?” – “Мы зачитались вашими воспоминаниями и забыли”. – “Ах, зачитались? – ехидно вздохнула Лина и легкой рукой застегнула мои взбесившиеся пуговицы. – А ты хоть волосы причеши, - сказала она Феликсу, - и в таком виде уже можно идти”.

Наутро, после закрытия конференции, мы улетали обратно в Москву. Увидев Феликса рядом со мной в миниавтобусе, милостиво оплаченном за счет конференции, Лина спросила: «Он что, решил проводить тебя до самого аэропорта? Какая галантность!» – «Вы даже не представляете степени галантности, - я решил проводить ее до самой Москвы!» - Лина прикусила губу, пытаясь оценить размер бедствия, но по природной деликатности лишних вопросов задавать не стала, тем более, что началась обычная предотлетная суета – сдача вещей, проверка билетов и размещение в салоне самолета.

Я сидела рядом с Линой, а Феликс с Юриком в соседнем ряду. Когда мы спиралью взмыли над Нью-Йорком и нам позволили отстегнуть пояса безопасности, Феликс встал, бережно пересадил меня на свое место,а сам сел рядом с Линой. Юрик всю дорогу сопел, грыз ногти и каждые пять минут бегал в туалет, а Феликс, не умолкая, шептал что-то Лине на ухо. Она так весело смеялась и встряхивала волосами, что не будь ей за семьдесят, я бы ее приревновала.

После обеда Лина позвала Юрика сесть рядом с ней, а мы с Феликсом устроились за их спинами и приступили, наконец, к чтению Лининых записей. Сознаюсь, ничего подобного я не ожидала: это был роман, настоящая драма – без дураков, которая превращала в детский лепет все, показанное в киноклубе «Форум». Мы прочли один раз и тут же стали перечитывать, чтобы ухватить все мельчайшие детали. Но вместить в память все подробности было невозможно: их было так много, они были такие яркие и ни на что не похожие, а главное поражали своей несомненной подлинностью. Мы так увлеклись, что не заметили, как самолет выпустил шасси и приземлился в аэропорту Шереметьево.

Когда Лина, опираясь на руку Юрика, двинулась к выходу, у меня хватило смелости спросить: «Лина Викторовна, откуда вы все это взяли?» Она засмеялась и ответила шуткой из старого анекдота про японца, изучавшего русский язык. Она постучала себя по лбу и сказала: «Шестьдесят лет это лежало тут, в жопе».- «А как оно туда попало?» Мы уже спускались вниз по трапу. «Это отдельный роман, его надо бы тоже записать, если хватит сил».

Встречать Лину приехал в роскошном «Мерседесе» ее сын Марат – тот, который преуспел и построил трехэтажную дачу на Николиной Горе. Пока он укладывал Линин чемоданчик в багажник, я успела спросить ее: «Надеюсь, ваш личный роман тоже лежит в жопе?» Но ответа не услышала: Марат быстрым движением усадил мать в машину и отъехал – у него не было времени на пустые разговоры. Но Лина все же протянула мне из окна его визитную карточку: «Позвони, если будет нужно». Марат сверкнул на меня недобрым серым глазом, и я вдруг вспомнила, что года три назад, он, приехав навестить мать, довольно настойчиво приударял за мной. Между нами ничего не произошло, хоть был он мужик интересный, а я не играла в монахиню, но тогда у меня был кто-то другой, а Марат был не из тех, что прощают поражения.

“Чего он так на тебя хмурится? – спросил чуткий Феликс. – У тебя с ним что-то было?” – “Ты постепенно превращаешься в Отелло”, - отшутилась я и аккуратно спрятала карточку в сумку. Наша неделя в гостиннице “Матрешка” пролетала как сон, мы редко выходили из номера не только из-за отвратной погоды, но и потому, что были очень заняты любовью и Сабиной. Мы интенсивно знакомились друг с другом,- ведь, как известно, курортный роман - не повод для знакомства. К моему ужасу Феликс мне нравился все больше и больше, и я не знала, как я смогу дальще жить без него.

На четвертый день мокрый снег, непрерывно валивший с неба, согласился на краткий перерыв, и мы решили сходить в книжный магазин, рекламировавший иностранный отдел и отдел книг по искусству, благо он был где-то за углом. Оскальзываясь и уминая снежную кашу непригодной для такой погоды обувью, мы ввалились в букинистический магазин «Кругозор», где кроме нас не было ни души. Феликс отправился в иностранный отдел, а я в художественный.

Пока Феликс перебирал немецкие книги в надежде найти хоть какое-то упоминание о Сабине, я рылась в отложенной в сторону стопке старых альбомов, про которые продавщица сказала: «и съесть горько, и выкинуть жалко». Почти с самого дна стопки я случайно вытащила старый альбом, в заглавии которого все было необычно – он назывался «Памяти Сабины» и автора его звали Васька Пикассо, год издания 1956. Я перелистала слегка пожелтевшие страницы. Это в основном были черно-белые рисунки редкой выразительности – рука автора, не дрогнув, одной линией изображала осение пейзажи, батальные сцены и несколько портретов в полосатой тюремной одежде, которые показались мне портретом одного и того же человека, написанным с разных позиций.

Альбом открывался женским портретом, выписанным скупо, любовно и четко: большие черные глаза, высокие скулы, маленький нежный рот, словно созданный для поцелуев. В углу неровным детским почерком было написано: «Сабина, любовь моя». «Феликс! – закричала я, позабыв, что в таком храме искусств нужно соблюдать тишину - Посмотри, что я нашла!» Феликс подбежал, зажимая локтем какую-то книгу, поглядел через мое плечо и ахнул: «Ну и имя - Васька Пикассо!» – «При чем тут имя? Ты глянь – может быть, это портрет нашей Сабины?» – «Об этом можно спросить только твою Лину». – «Тогда пошли звонить!»

Мы наспех купили обе книги, мою – за три рубля, Феликсову «Воспоминания, сновидения, размышления» Карла Густава Юнга за 230 рублей, и галопом помчались в гостиницу, разбрызгивая лужи. В номере мы быстро сбросили мокрые туфли и носки, влезли под одеяло и начали названивать Лине. Задача оказалась непростой - на карточке было три телефонных номера, из которых один не отвечал, второй был факс, а третий после долгого перепева гудков произнес официальным женским голосом: «Резиденция Марата Столярова». Испуганная стальной неумолимостью этого голоса, я робко попросила к телефону Лину Викторовну.

«Она устала и прилегла отдохнуть», – неумолимо оборвал меня голос, но я устояла и попросила позвать Марата. «Кто его спрашивает?» – сурово уточнил голос. Я, робко покосившись на Феликса, промямлила: «Скажите, Лилька золотая ручка», и тут же вылетела из кровати, подгоняемая мощным пинком в зад. «Ты и Марату золотая ручка?» – прорычал Феликс, вмиг утратив всю свою европейскую вежливость. На выяснение отношений времени не осталось, потому что Марат уже взял трубку: «Чего тебе надо?» – спросил он самым хамским тоном.

«Пожалуйста, немедленно позови маму». – «Тебе же сказали: она устала и прилегла отдохнуть». – «Ты скажи ей, что это по поводу Сабины, и увидишь, что она тут же придет в себя». – «Расскажешь ей это через три дня в аэропорту». – «Послушай, если ты не подзовешь ее сейчас же к телефону, она никогда тебе этого не простит».

Не знаю, чем бы это кончилось, если бы в комнату не вошла Лина. «Это Лилька? – спросила она. - Дай-ка мне трубку!» После этого все мигом уладилось: Марат, сердито ворча, выдал ей машину с шофером, а потом передумал и решил сам нас сопровождать. Пока они собирались и добирались, мне пришлось потратить немало сил и времени, чтобы уговорить Феликса, что золотая ручка – это всего-навсего моя всенародная лабораторная кличка, и даже пустить в ход эту самую золотую ручку, чтобы смягчить его окончательно.

Несмотря на все трудности, к их приезду мы были уже умыты, одеты и причесаны, осталась только проблема мокрых туфель, которые не удалось высушить. Но умница Лина позаботилась об этом и привезла для нас обоих конфискованные во дворце Марата лыжные ботинки. Феликсу ботинки Марата подошли в самый раз, а в ботинках Маратовой жены я просто утонула. Пришлось надеть старые домашние туфли, для виду отороченные мехом.

Когда Лина вошла в номер, мы с замиранием сердца выложили на стол мой трехрублевый альбом. Ее не столько потряс портрет Сабины – что это портрет Сабины, у нее ни на миг не возникло сомнения, - сколько колонна зимних безлистных деревьев на фоне белого снежного поля. Она схватилась за сердце, задохнулась и прошептала: «Откуда эта картина? Она же у меня на глазах сгорела вместе с домом!»

“Вам знакома эта картина?” – не поверил Феликс. “Она шесть лет висела у нас на стене, после того, как я сказала, что нельзя оставлять на стене пустые места от сожженных фотографий». – “Кому ты это сказала?” – спросил Марат. “Всем – Сабине, Ренате и Павлу Наумовичу”. – “И сколько тебе тогда было лет?” Лина на секунду задумалась: “Семь. Да, да мне уже исполнилось семь!” – “И они тебя послушались?” – “Ну да! Они вытащили из ящика папку с картинами и выбрали эту и эту, – она ткнула пальцем в речной причал с лодкой, - и вставили их в рамки от фотографий”. – “А фотографии куда девали?” – “Сожгли в кухонной плите, которую затопили специально, чтобы сжечь фотографии, хоть стояла страшная жара”.

Тут Марат, всегда казавшийся мне образцом выдержки, побледнел и упал в кресло: «Может, кто-нибудь объяснит мне, что все это значит? Или я схожу с ума? Я знаком со своей мамой почти пятьдесят лет, но никогда не слышал ни о сожженных фотографиях, ни о сгоревшем доме, ни о каких-то Ренате и Сабине, которые выполнили приказ семилетней дурочки!» – «Не такая уж я была дурочка, когда дала им этот совет, - совет, а не приказ».

“Нет, нет, что-то тут не так! Она приехала из Нью-Йорка сама не своя. Что вы там с нею сделали?” – “Только не мы, а фильм в киноклубе “Форум” – резонно возразил Феликс. “Какой к черту Форум?” – взвыл Марат. Мне показалось, что он ищет повод ударить Феликса, и я быстро вмешалась: “Вот что, давайте поедем к этому таинственному Пикассо и все у него выясним”. – “А куда ехать? – спросил Марат. – Вы знаете его адрес?” Оказалось, что об адресе никто не подумал. “Может, он давно умер?” – предположил Феликс, но Лина тряхнула головой: “Я чувствую, что он жив”.

Марат запустил в ход свою секретарскую систему, и через десять минут мы уже катили по снежным лужам куда-то в Химки. По дороге Марат вдруг резко затормозил возле большого «Гастронома» и выскочил, крикнув на ходу: «Сейчас вернусь!» Он действительно вернулся через пару минут, держа в руке бутылку водки, десяток бумажных стаканчиков и пакет тонко нарезанной копченой колбасы: «Нельзя идти к художнику по имени Васька без водки!»

Телефона у Васьки не было, так что мы ввалились к нему без предупреждения. Васька Пикассо жил в однокомнатной квартирке, приютившейся в полуподвале старой пятиэтажки. Когда мы вошли, он сидел в кресле на колесиках, и высокая костлявая женщина кормила его борщом из керамической миски – правой руки у него не было, рукав рубахи был заколот выше локтя.

Нас было четверо и мы сразу заполнили все крошечное пространство Васькиного жилья. Тактику мы выбрали самую мудрую и простую – прямо от двери я предъявила Ваське его альбом «Памяти Сабины» и сказала: «Почему мы только сейчас узнали о вас, господин Пикассо?»

Васька поперхнулся борщом и надтреснутым голосом спросил, где мы этот альбом взяли. Я сказала: «В букинистическом магазине «Кругозор», там был один экземпляр». В Васькиных глазах сверкнули слезы: «А я думал, ни одного не осталось. У меня несколько штук было, но пять лет назад сильные ливни затопили наш подвал, и все они погибли». Он взял альбом левой рукой, положил на колени и стал перелистывать его и гладить, как близкого человека. «Маша, - спохватился он внезапно – пригласи дорогих гостей снять пальто и сесть».

Рассадить нас в крохотной Васькиной комнатке было не просто, но мы как-то устроились, кто на Машином диванчике, кто на стуле у стола, а Феликс прямо на полу, скрестив по-турецки ноги в лыжных ботинках Марата. Марат вытащил водку, аккуратно разлил по стаканчикам, попросил у Маши тарелку для колбасы и сказал «За встречу!» Мы дружно выпили, хоть Маша попыталась задержать руку отца со стаканчиком: «Папе нельзя, у него диабет». Но Васька глотнул водку и закусил колбасой: «Раз в жизни по случаю праздника можно».

“Господин Пикассо, - робко начала Лина, - что вы знаете о Сабине? Ведь это ее портрет?” – “А что вам до Сабины?” – насторожился Васька. “Я жила с ней в одной квартире до самого сорок второго года, и у нее на стене висели в рамках две ваших картины”. - “Мои картины висели у Сабины на стене?”- и Васька заплакал. “Вы знали Сабину тогда? И видели, как ее погнали вместе с другими в тот страшный овраг?” – “Я бежала за ней до самого последнего перекрестка, но дальше меня не пустили. Я только слышала, как строчили пулеметы”. – “И ничего нельзя было сделать?” – “Я хотела умереть вместе с ней, но мне не дали”.

“Она была особенная, Сабина Николаевна, таких больше не бывает. Я был беспризорник, тогда после гражданской войны осталось много беспризорников – нас ловила милиция и отправляла в детские дома, где мерли больше, чем на воле. Как-то утром я сидел на перекрестке возле Никитских ворот и рисовал мелом на асфальте портреты прохожих за десять копеек. А мимо шла женщина с дочкой, и дочка захотела, чтобы я ее нарисовал. Дочка была хорошенькая и портрет у меня получился шикарный – я, чтобы побыстрей получалось, настрополился каждый портрет рисовать одной линией от начала до конца.

Женщина, не глядя, полезла в сумку за десятью копейками, протянула их мне и вдруг увидела лицо своей дочки на асфальте. «Это ты сейчас нарисовал?» – не поверила она, будто я мог заранее подготовить портрет ее дочки, которую никогда до того не видел. «Так нарисовал, одной линией, как Пикассо? А ну, нарисуй теперь меня – я заплачу тебе двадцать копеек». Я не знал, что такое Пикассо, но знал, что двадцать копеек больше, чем десять. Я две секунды на нее посмотрел и понял, что лицо у нее особенное. Я взял мел поострей и нарисовал все ее странности одной линией – вышло еще шикарней, чем дочка. Вы поймите, это я вам сейчас с высоты восьмидесяти трех лет так умно рассказываю, а тогда я был маленький голодный зверек, который чутьем знал, где ему перепадет кусочек хлеба.

“Вставай, – женщина подняла меня за воротник,- и пошли!” Я был не дурак, чтобы за ней пойти за так, я заорал: “Не думайте зажилить мои двадцать копеек!” Она засмеялась, достала из сумочки целый рубль и протянула мне: “А теперь пойдешь, Пикассо? Я накормлю тебя гречневой кашей с молоком и отправлю в баню. Скажи, ты давно мылся в бане?” Я не знал, что ответить – в бане я не мылся никогда. Мы свернули за угол и подошли по узкой улице к красивому дому, по всей длине которого были выложены голубые плитки с синими цветами.

По дороге она спросила меня, с кем я живу. Я рассказал, что до прошлой зимы жил с мамкой, а весной мамка померла и я остался один. Ем то, что зарабатываю рисунками, сплю под скамейкой на бульваре. «А что будет зимой?» - «А зима обязательно будет?» – спросил я, но тут мы пришли. Охранник в дверях схватил меня за шиворот: «А этого куда, Сабина Николаевна?» – «Этот со мной!» – ответила она, и я понял, что она начальница. «А Вера Павловна что скажет? Он же вшивый». – «Вера Павловна скажет «спасибо», а вшей мы выведем», - засмеялась Сабина Николаевна, и меня впустили, а ее девчонку - нет.

Меня вымыли чем-то вонючим, волосы остригли налысо, надели длинный халат и повели кормить. Пока я ел кашу с молоком, вошла Сабина Николаевна и спросила, сколько мне лет. Я точно не знал, но подумал и сказал «шесть». «Забудь навсегда, – приказала Сабина Николаевна, - теперь тебе будет пять. А ну, повтори: сколько тебе лет?» – «Пять» – твердо сказал я: если бы Сабина Николаевна велела мне сказать пятьдесят, я бы сказал пятьдесят. Меня повели в красивую комнату, где за большим и скользким, как каток, столом сидела полная дама в очках. «Это и есть твой Пикассо?» – спросила дама. Но ответа я не услышал, а уставился на окно - оно было огромное, во всю стену и без всяких рам, и я забыл и про Сабину Николаевну, и про даму в очках.

“Васька, - услышал я издалека чей-то голос, – ты можешь нарисовать портрет Веры Павловны?” А кто это Вера Павловна? А, наверно, дама в очках. “Могу, - сказал я, - но тут нет асфальта. Можно на полу?” – “Почему на полу?” - спросила Вера Павловна.

Сабина Николаевна захохотала: «Он рисует мелом на асфальте. О бумаге и карандаше он скорей всего понятия не имеет». Вера Павловна махнула рукой: «Раз так, пусть рисует на полу!» Я сел на пол – пол был необыкновенный: в мелкую елочку, гладкий и блестящий, - и взял свой лучший мелок. Одним движением я нарисовал Веру Павловну – ровно подстриженные волосы, круглые губы, очки и глаза за очками. Обе женщины встали и уставились на мой рисунок -по-моему, вышло не так уж плохо.

“Потрясающе! – воскликнула Вера Павловна. – И что, его никто не учил?” – “И никто не кормил,” – добавила Сабина Николаевна. Вера Павловна приподняла меня за плечи: “Легкий, как птичка! Неужели ему пять лет?” У меня сердце замерло, а Сабина Николаевна ответила: “Вряд ли четыре, для четырех он слишком развитый. Просто недокормленный”. –”Но мы не можем принять его, это против правил. Может, лучше позвать Отто?”- “Отличная идея!” Вера Павловна послала секретаршу на первый этаж, и та привела высокого дядю с бородой – сразу было видно, что он начальник, еще главнее Веры Павловны и Сабины Николаевны”

“А-а! – воскликнул Марат. – Я знаю этот дом, это бывший дом Горького. А Отто – это знаменитый полярник Отто Юльевич Шмидт. В его институте на третьем этаже был отдел психологии, где директором была его жена Вера”. – “Все ясно, - сказала Лина – значит первые годы по приезде в СССР Сабина работала у Веры Шмидт”.

Ваське не терпелось продолжить рассказ: «Ну, что у вас тут?» – спросил Отто Юльевич. Вера Павловна показала ему на портрет: «Какая точная рука! – воскликнул он, – а почему на полу?» – «Художник не умеет рисовать на бумаге». – «Художник, что ли, этот червячок в халате?» Обе женщины дружно закивали. «Вы говорите, ему пять? Ладно, впишите его в старшую группу, но чтобы все было чин-чином».

И меня оставили в этом красивом доме. Дали новую одежку и уложили в койку с простыней. Я до тех пор на простыне не спал никогда, но оказалось не так уж плохо, хоть она немножко кололась.

И началась у меня новая жизнь. Это был не детский дом для беспризорных. Это был научный институт, где проверяли что-то про детей. У нас в группе был еще один Васька, только фамилия у него была Сталин. Меня лечили, кормили, учили читать, а главное – дали мне коробку с красками, кисти и сколько хочешь бумаги и велели нарисовать портреты всех детей и воспитателей. Эти портреты развесили по всем стенам – вот смеху было! Сабина Николаевна очень любила давать нам разные задания: например, нарисовать какое-нибудь дерево, а потом закрыть глаза и нарисовать его с закрытыми глазами, а потом лечь и нарисовать его лежа. Это было очень интересно.

Но потом начались наприятности. Сначала пришли какие-то сердитые тети и дяди и велели нас всех переписать в большую тетрадь в клеточку. Некоторых детей подобрали на улице, как меня, и у них не было фамилий. Нам всем дали фамилии, которые вписывали в тетрадь. Когда дошла очередь до меня, кто-то крикнул: «Васька Пикассо!» Все засмеялись, и меня так и записали. Так я и остался Васька Пикассо на всю жизнь.

Потом пришли другие, тоже сердитые, и стали вызывать нас по одному и задавать странные вопросы – например, трогает ли Сабина Николаевна нас за пипки. Целует ли она нас в шею и гладит ли по попке. Мы не знали, что отвечать, но они все время записывали что-то в свои толстые тетради. А потом, в один зимний день, к дому подъехала большая черная машина, в нее посадили Веру Павловну и Сабину Николаевну и увезли. Отто Юльевича не было тогда в Москве, он уехал куда-то на Северный полюс, и некому было за них заступиться.

Вера Павловна вернулась через неделю, бледная и испуганная, а Сабину Николаевну мы больше не видели никогда. Я нарисовал новый портрет Веры Павловны, и все говорили, как здорово получилось. А назавтра ко мне в комнату ворвался черный человек, то есть он был белый, но вся одежда на нем была черная и блестящая. Он схватил новый портрет Веры Павловны и прямо при мне разрезал его ножницами на мелкие кусочки. «И чтобы больше я этого безобразия не видел!» – громко крикнул он и ушел.

Он мне очень понравился, такой черный и блестящий, и я нарисовал его портрет. Утром он ворвался ко мне в комнату, схватил свой портрет и уставился на него. Я ждал, что он скажет: «Как здорово!», потому что получилось и вправду здорово, но он схватил меня за плечи и начал трясти, как будто надеялся из меня что-то вытрясти. Когда из меня ничего не вытряслось, он сильно рассердился и пошел к дверям, унося с собой портрет. На пороге он остановился, сказал тихо, но страшно: «Ты еще об этом пожалеешь!» и ушел.

И я скоро пожалел. Потому что меня выгнали из этого института, который изучал детей. Они объявили, что меня зачислили туда незаконно, а Отто Юльевича не было, чтобы за меня заступиться. Сперва меня заперли в комнате без окон, не дали обед и прислали толстую тетку, которая все время спрашивала, за что Сабина Николаевна привела меня с улицы. Я мог только сказать, что ей понравились портреты, которые я рисовал на асфальте. В конце концов тетке надоело, она закрыла свою толстую тетрадь и ушла, оставив меня в темноте и без обеда. Я так и заснул на голом полу, а я ведь уже привык спать на простыне.

На другой день мне дали ватник и отправили поездом в город Челябинск учиться в ФЗУ – это значит, фабрично-заводское училище. Поскольку я был маленький – по документам мне было всего семь лет, меня отдали в подготовительный класс с одним условием – полным запретом рисовать. За мной следили, в моих тетрадках рылись, я так и не знаю, чего они искали. Но я все же рисовал – на снегу, на песке, на стенках. В шестнадцать лет я получил диплом токаря-фрезеровщика и меня послали работать на ЧТЗ. Мне было очень тошно и одиноко, и я стал выпивать. К двадцати годам я был законченный пьяница.

За мной уже никто не следил, но я сам перестал рисовать, стало неинтересно. Потом была какая-то драка, не помню, с кем и почему, но в результате я загремел на пять лет. Тут началась война, и я попал в штрафной батальон. Мне оторвало правую руку, но я остался жив. После войны женился на Клавке – Машкиной матери, и как жил, что делал, где работал, ничего не помню, все стерлось из памяти. Через пару лет родилась Машка и мы переехали в Москву, это Клавка устроила, она была баба дошлая, кого хочешь могла подкупить. Только вот со мной ей не повезло. Но она, как ни странно, меня любила, - за что, не знаю. Потому и не выгоняла.

И вот случилось чудо: в отделе регистрации инвалидов регистратором работал бывший учитель рисования из сабининого института, Федор Иванович. Он, конечно, меня бы не узнал, но узнал мою необыкновенную фамилию. “Васька, - сказал он, - ты знаешь, что у меня все твои картины сохранились? Приходи ко мне завтра вечером, я тебе их покажу”. И стали мы с ним дружить. Он и рассказал мне, что Сабину Николаевну сперва выслали в Ростов, а там во время войны немцы расстреляли ее в Ростовском овраге вместе с другими евреями. И как-то летом, на конец недели мы поехали с ним в Ростов посмотреть на это место – оно называлось Змиевская балка, и никаких следов Сабины Николаевны там не осталось. Это было летом, на лугу цвели цветы, жужжали пчелы, и невозможно было представить, что прямо тут, под нами лежат трупы тысяч людей, расстрелянных ни за что”.

“Папа, - сказала Маша – ты что, людей весь день собираешься здесь своими рассказами держать?”

“Нет, нет, - заволновался Васька, - я просто хотел им про этот альбом рассказать. Прошло несколько лет и началась оттепель. Федор Иванович уволился из отдела регистрации и поступил редактором в художественное издательство. Он сказал: “Я хочу издать твой альбом”. И издал,- немного, тысячу экземпляров. Мне десять авторских экземпляров подарили и заплатили пятьсот рублей. И что бы вы думали? Мой альбом немедленно раскупили. «Из-за имени», - смеялся Федор Иванович. И решил мой альбом переиздать. Но тут оттепель кончилась, Федора Ивановича из издательства уволили, он так огорчился, что скоро умер.

А я остался один с пятью альбомами и с Клавкой. Пять альбомов в наводнении смыло, Клавка умерла и осталась со мной только Машка, которой я давно надоел. Так и живу».

Васька вдруг уронил голову на грудь и заснул. «Вы уж простите, папа устал», – стала извиняться Машка, и мы поспешили поскорей оттуда убраться.

“Какая жизненная история – настоящий роман! – воскликнул Марат, которого вдруг проняло. - Одного я все равно не понял: кто такая Сабина Николаевна?” - “Лина Викторовна, дайте ему почитать ее исповедь, - объявила я, - все-таки он ваш сын”. “Но он никогда моими делами не интересовался!” – “А может, это вы виноваты? Вы были плохой матерью и никогда не пытались его в свои дела посвятить!” - “Точно,- обрадовался Марат – ты была плохой матерью, а я плохим сыном. Дай мне почитать эту таинственную исповедь – а вдруг что-то еще можно исправить?” - “А пока почитайте это», - Феликс протянул Марату книгу “Между Фрейдом и Юнгом”. Марат схватил книгу и начал ее листать, не в силах постигнуть связь между дневниками Сабины и рассказом Васьки: “Вы сведете меня с ума: моя мать между загадочной Сабиной, Фрейдом, Юнгом, Троцким и Васькой Пикассо!”

“Жизнь Сабины в Швейцарии описана в каждой книге о ней, хоть и скупо, но точно, - задумчиво произнесла Лина. - След ее теряется в 1923, когда она по приглашению Троцкого уехала в Советскую Россию “строить нового человека”. Теперь мы точно знаем, что два года она работала психологом в институте Веры Шмидт, который к 1926-му закрыли, а Сабину выслали в Ростов. Когда началась охота за Троцким, она спряталась за фамилией мужа и даже родила запоздалую дочь, которую назвала Евой в память о своей матери. Интересно узнать, как она жила между 1926-м и нашей встречей.”

“Мамочка дорогая, - обиженно пожаловался Марат. – Какие имена – Фрейд, Юнг, Шмидт, Троцкий. Ясно, что среди них не нашлось места нежеланному сыну”. – “Но, говорят, этот сын неплохо устроился в трехэтажной даче на Николиной горе”, – хихикнула я. “А ты приезжай и посмотри. Завтра к одиннадцати утра я пришлю за вами машину. – И опять переключился на Лину. – Где же вы, интересно, с этой Сабиной встретились? Ты что, тоже была в детском доме?” Лина даже не попыталась отбиться: “Моя жизнь – тоже роман, не хуже Васькиной”. - “Раз так, тебе придется этот роман написать, или я тебя разматерю”, - неумолимо пригрозил Марат. “Я тебе обещаю, что она его напишет”,- объявила я, еще не подозревая в какую петлю я сую свою легкомысленную голову.

Договорившись назавтра приехать к Марату на ланч, мы выбрались из его роскошной машины возле подъезда нашей скромной «Матрешки» и отправились спать. И часть ночи действительно спали.

Из-за чего проснулись поздно. Я сказала, что надо спешить, но Феликс без особого труда убедил меня, что лишние полчаса уже не помогут нам успеть помыться и принарядиться как следует, так что не стоит этими получасами жертвовать. В результате, когда снизу позвонили, что «Мерседес» Марата уже ждет нас у подъезда, я одной рукой поспешно задергивала молнию на спине,а другой подправляла застрявшую пятку своих роскошных лодочек - наконец, нашлось место, куда их можно было надеть! Феликс умудрился побриться, но рубашку надевал уже на лестнице, пользуясь тем, что я держала его свитер и пиджак. Уже устроившись на заднем сиденье «Мерседеса», я вытащила из сумочки пудренницу, помаду и расческу,и постаралась привести в порядок свое лицо. Хотя должна признаться, что наши постоянные упражнения с Феликсом привели мое лицо в порядок лучше всякой пудры и помады.

Вилла Марата - скорее не вилла, а дворец - напомнила мне волшебные сказки моего детства. За ночь изрядно похолодало, и на кустах и ветках сверкал свежий иней. Лина в дымчатом тулупе ждала нас у входа. Пока мы поднимались по витой деревянной лестнице, Лина шепнула мне, что Марат всю ночь читал исповедь Сабины, подкрепляя себя отдельными цитатами из книги о Фрейде и Юнге, отчего пришел в полное замешательство. На наше счастье жена Марата повезла на неделю своих дочек-подростков в Петербург, чтобы познакомить их с Эрмитажем и Мариинским театром – «а заодно чтобы избежать встречи со свекровью» – усмехнулась Лина. И потому стол был накрыт только на четверых. Но зато как накрыт! И чем!

Мы с Феликсом вспомнили, что из-за суеты с Васькой у нас со вчерашнего утра во рту росинки маковой не было, если не считать ломтика маратовской закусочной колбасы. «Давай станем, как немцы, и не будем стесняться, как русские», - шепнул мне на ухо Феликс и, захватив с ближайшего блюда горсть нежнейших пирожков с чем-то божественным, непонятно с чем, вывалил половину на свою тарелку, половину на мою. За моей спиной тут же возникла милая девушка с кофейником в руке: «Кофе?», и наливая кофе в чашку прозрачного фарфора, тихо посоветовала: «эти пирожки особенно хороши с копченым лососем». Заметив мою растерянность, она взяла изящной серебряной лопаточкой нечто дымчато-розовое и положила мне на тарелку.

Быстро покончив с пирожками, я начала было мазать душистый печеночный паштет на ломтик белого хлеба, наблюдая за девушкой с кофейником, подливающей кофе в мою чашку, как Марат вдруг принялся стучать вилкой о серебряную сахарницу: «Я хочу, чтобы вы выслушали меня внимательно. Я всю ночь читал исповедь Сабины, я даже понял, что главный корень всемирного интереса к ней – это случайно найденный коричневый чемоданчик с письмами. Но я не понял главного - кто эту исповедь записал».

Мы молча переглянулись – ведь он и вправду не знает, кто написал эту толстую пачку неожиданных откровений. Первой, как всегда, решилась я: «Это написала твоя мать». – «Ты уверена?» – «И еще как: пять дней в Нью-Йорке она не отходила от компьютера, ради этого она не видела ни музей Гугенхейма, ни Статую Свободы, и не докладывала свою замечательную работу, из-за которой ее пригласили в Нью-Йорк». –»Ты хочешь сказать, что она все это сочинила?» – «Не сочинила, а записала», - извиняющимся тоном объяснила Лина. «Ладно, пусть записала. А откуда взяла?»

Я чуть было не процитировала замечательный японский анекдот про жопу, но вовремя сдержалась – сегодня Марату было не до шуток. И Лине тоже. «Сынок, ты ничего не знаешь о моем прошлом. Для тебя моя жизнь началась с момента твоего рождения». – «Что же ты со мной не поделилась, мамочка? Может быть, стена между нами не была бы такая глухая?» - «Большую часть твоей жизни я вынуждена была скрывать свое прошлое. А потом уже было поздно – ты нацелился так высоко, что лишний груз был бы тебе ни к чему».

“О Боже! – простонал Марат. – Можно подумать, что твое прошлое могло мне испортить жизнь!” – “И еще как!” – “Лилька, - теперь он обратился ко мне, в голосе его звучала угроза, - ты об этом что-нибудь знаешь?” – “Первый раз слышу, а про Сабину узнала лишь в день отлета из Нью-Йорка”. – “И не врешь?” - “Зачем мне врать?” – “Но кто-нибудь что-нибудь об этом знал?” – “Знал твой отец”. – “Ты хочешь сказать, что у меня все-таки был отец?”

“Марат, - сказала Лина, - я ведь просила никогда об отце не спрашивать. Придет время, я сама расскажу”. – “А может, время уже наступило?” – начал Марат, но тут в соседней комнате зазвонил телефон. “Меня нет!” – громко крикнул Марат, но это не помогло: в столовую вошла секретарша с трубкой в руке и шепнула что- то Марату на ухо.

“Не может быть!” – Марат неожиданно осел, рухнул в кресло и, выхватив у секретарши трубку, стал слушать невнятные причитания рыдающего женского голоса, высокие тона которого бессловесно прорывались сквозь электромагнитный заслон. “Хорошо, мы сейчас приедем”, – наконец прорычал он и швырнул трубку секретарше, проворно поймавшей ее на лету. Не говоря ни слова, он взял бокал для вина, плеснул в него изрядную порцию коньяка и выпил залпом, не закусывая.

Мы все замерли с вилками в руках, предчувствуя недоброе. «Васька Пикассо умер. Ночью покончил с собой, а альбом сжег», - глухо произнес Марат, с трудом шевеля губами. «Из-за нас, – почти беззвучно прошептала Лина. – Из-за нас он вспомнил всю свою искалеченную жизнь, а до нашего прихода существовал бездумно, не считая часов и дней». – «Нормальный человек не может жить бездумно, – возразил Феликс, - все эти годы он ждал нас. А при нашем появлении с последним альбомом в руках он понял, что ему больше нечего ждать».

“Ладно, философы, допивайте кофе, одевайтесь и поехали”, - приказал Марат и вышел, уводя с собой Лину. Поскольку нам с Феликсом надевать было нечего, мы воспользовались передышкой и выпили еще по чашке кофе с дивными пирожными. Через пару минут Марат с Линой появились в столовой – Лина в дымчатом тулупе, Марат – в элегантной замшевой куртке на меховой подкладке. “Почему вы не одеты?” – сердито удивился Марат. “Мы одеты в то, в чем приехали,” – созналась я.

Марат оглядел мои роскошные ноги в роскошных лодочках: «А в отеле у вас есть одежда потеплей?» – «Не то, чтобы очень потеплей, мы ведь не рассчитывали на такую раннюю московскую зиму». - «Да и не собирались долго гулять по снегу», - добавил Феликс, по-моему специально, чтобы позлить Марата. «Так, приехали! – проворчал Марат и сел на диван. – Катя! Отведи Лилю в Маринину гардеробную, пусть выберет себе пальто. А вот с туфлями будет проблема – у тебя какой размер?» – «Тридцать шестой». – «А у Марины тридцать девятый, как же быть?» «Можно дать ей ботинки Наташки – у нее уже тридцать шестой», - предложила Катя.

“Умница!” – похвалил ее Марат, и она повела меня в гардеробную комнату Марины, где я застыла в изумлении –никогда в жизни я не видела такого количества красивой одежды, собранной вместе. Я могла бы провести здесь целый день, примеряя различные комбинации платьев и пальто, брюк и туник. Но у меня не было времени, и кроме того любое удовольствие отравила бы мне мысль, что Васька умер из-за меня: ведь это я вытащила его альбом из кучи обреченного старья. Какие проклятые бывают совпадения!

Я наскоро выбрала кремовое пальто из верблюжьей шерсти с длинным воротником, который можно было бантом завязать на горле. Хоть Марина была выше меня, пальто сидело на мне отлично, его чрезмерная длина только подчеркивала нашу с ним элегантность. Покончив с пальто, мы зашли в детскую гардеробную. Я знала, что у Марата две дочери, но и представить себе не могла, какое количество нарядных вещей хранится в их шкафах.

Я стала рыться в куче небрежно сваленных в угол сапог и ботинок, считая, что ботинки лучше всего подходят к сегодняшней московской погоде. Я нашла несколько славных ботиночек разных моделей, но не сумела найти пару ни к одному из них. «Может, она правые и левые держит порознь?» – спросила я у Кати. «Да она просто когда снимает их, швыряет куда попадя», - засмеялась Катя. Наконец я откопала пару розовых сапожек на толстых пробковых платформах, и с замиранием сердца стала их примерять. На мое счастье они подошли мне точно, и когда в этом прикиде я выбежала в столовую, все так и ахнули. Я тоже ахнула: Лину и Марата я уже видела в их теплой одежде, но Феликс! – стоящий рядом с ними Феликс в приталенном полупальто Марата смотрелся как модельер фирмы Армани. Я отметила, что Марат тоже это заметил, и чертыхнулась сквозь зубы – нам не хватало только ревности Марата!

Печальная комнатушка Васьки выглядела еще печальней, чем вчера: опустевшее кресло на колесиках стояло, уткнувшись лицом в угол, а на диванчике, накрытое белой простыней, лежало бесплотное тело Васьки. «Он попросил меня уйти ночевать к себе, – рассказала Маша, - у меня в соседнем доме есть своя квартирка, такая же, как эта. Я ушла, а он разрезал альбом на мелкие кусочки, сложил в большой таз, в котором я ему ноги парю, и поджег. Я думаю, он дождался, пока все сгорело дотла, а потом взял свой шприц и вкатил себе десятикратную дозу инсулина. Мне ни слова, а вам записку оставил».

Она протянула нам письмо, сложенное треугольником, как складывали письма с фронта во время войны. «Друзьям Сабины Николаевны, - написал Васька. - Спасибо за альбом. Я понял, что прошел весь свой бесполезный жизненный круг, и пора уходить. Васька Пикассо». Лина поцеловала Машу и обе заплакали.

Марат предусмотрительно взял с собой секретаршу, которая с профессиональной сноровкой организовала похороны на завтра на час дня. Прощаясь с Машей, он пообещал организовать обмен двух жалких Машиных квартирок на одну приличную и выдал ей изрядную сумму на оплату похорон. При всех его недостатках, скупым он не был никогда.

Утром он заехал за нами в пол-двенадцатого и спросил, как бы невзначай, правда ли, что мы все улетаем из Москвы сегодня вечером. За суетой этих дней я бы совсем об этом забыла, но утром портье напомнил нам, что пора расплатиться и забрать вещи из номера. «Вот и прекрасно, - сказал Марат, - кладите вещи ко мне в багажник. После похорон поедем ко мне обедать, а потом я вас всех отвезу в аэропорт вместе с мамой».

Что-то кольнуло меня в его чрезмерной щедрости, но поездка на кладбище отбивает все праздные мысли. Похороны были нищие и печальные – кроме нас и Маши пришли еще два старика, один глухой, другой хромой. Небольшой похоронный венок, извлеченный Маратом из багажника, немного подсластил пилюлю, и через полчаса мы опять ехали в имение Марата. Лина молчала, съежившись под своим тулупом, и мы все тоже молчали – как-то трудно было говорить о житейском после пережитой нами трагедии.

Обед был сервирован еще шикарней, чем ланч, и, несмотря на общую печаль, после долгого стояния на кладбище все были очень голодные. Немного выпив и утолив голод мы начали отогреваться и обсуждать детали нашего отъезда: мы с Линой улетали в Новосибирск в семь тридцать, Феликс в Берлин в без четверти десять.

“Все отлично, - сказал Марат будничным тоном, - только никуда вы не улетите. Я принял решение оставить вас тут на месяц, чтобы вы всеобщими усилиями записали таинственную биографию моей матери. Я уже официально оформил мамин и Лилькин месячный отпуск без сохранения содержания, вашу зарплату за этот месяц заплачу вам я”.

“Ты шутишь?” – спросила я, почти уверенная в том, что он не шутит. “Какие к черту шутки! Это очень серьезно, серьезней быть не может”. – “А что ты пообещал ректору?” – спросила Лина. “Я обещал ему отремонтировать корпус высоких энергий”. – “Откуда ты знал, что он нуждается в ремонте?” – “Я заметил это, когда прошлым летом приезжал тебя проведать”. – “Хорошо, а зачем тебе нужно нас задерживать здесь?” – “Я знаю, что мама не способна написать книгу, но с Лилькиной помощью она это сделает. И я, наконец, узнаю, какую вторую – нет, первую - жизнь она прожила до моего рождения! И почему она ее скрывала? И почему она Викторовна, хоть в паспорте у нее записано: имя отца – Алексей? И какую роль играла в этом кроссворде загадочная Сабина Николаевна?”

“Марат, - Лина вскочила со стула, опрокинув при этом какую-то ценную вазу,которая разлетелась на осколки с упоительным звоном, - ты сошел с ума?” – ”Как ты догадалась, мамочка? – спросил он со странной, похожей на оскал, улыбкой. – Сознайся, ведь тебе никогда я голову не приходило, что твой сверхуспешный, идеально уравновешенный сынок – подпольный психопат? А жаль! Была бы тут Сабина Николаевна, она провела бы с ним пару сеансов психоанализа, и вы пришли бы в ужас от тайных комплексов, грызущих его подсознание. Ведь у него никогда не было отца и даже отцовской могилы, на которой можно плакать и поливать цветочки”.

“Марат, - попросила Лина, - хватит об этом. Лучше скажи, ты и вправду хочешь оставить нас тут на месяц?” – “Разве я неясно сказал? Я уже обо всем договорился с вашим ректором”. - “И нас не спросил?” - “Ладно, предположим, мы тебе поверили, – вмешалась я. - Ты что, и впрямь хочешь держать нас всех взаперти в своем дворце, пока мы не запишем жизненную драму твоей мамы?” – “Нет, почему же всех? Свободный гражданин иностранной державы может спокойно улететь в свой Берлин. Я даже готов дать ему машину с шофером, которая доставит его в аэропорт».

Я так задохнулась, что не смогла выдавить из себя ни слова. Но суперинтеллигентный Феликс взял со стола бокал вина, спокойно выпил и сказал на абсолютно точной фене уличного хулигана: “Ты, хмырь плюгавый, заложи эту идею себе в жопу, хорошо разжуй и обратно высри. А Лильку я тут наедине с тобой не оставлю, ясно? Я сразу заметил, что ты положил на нее глаз”.

Марат поднялся из-за стола и, набычив голову, пошел на Феликса. Лина, неожиданно для всех, подставила ему ножку, и он рухнул на пол лицом вниз, прямо на осколки разбитой вазы. Катя, вошедшая в этот момент с тортом и кофейником, быстро попятилась и юркнула обратно в кухню.

В наступившей ватной тишине где-то за портьерой скрипнула дверь и в столовую бабочкой влетела чудо-блондинка,- гладкие волосы наискосок пересекают щеку, лиловое платье кончается чуть повыше колен, открывая идеально длинные ноги в золотых туфлях тридцать девятого размера.

«Маратик, что с тобой?» – спросила бабочка участливо, глядя, как Марат поднимается с пола, размазывая по щеке кровь от осколочной царапины. «Споткнулся и поскользнулся на салате», – пробормотал Марат, и я поняла, кого он боится.

«Прости, Мариночка, это я салатницу нечаянно со стола смахнула», – взяла на себя вину Лина.

«И поэтому ты забыл прислать за нами в аэропорт машину?» – «Я почему-то думал, что вы возвращаетесь завтра. У нас тут такие драмы! Мы только что вернулись с кладбища». - «Боже, кто умер? Кто-то знакомый?» – «Нет, не очень - Васька Пикассо. Умер по нашей вине». - «Васька Пикассо умер, и ты все забыл: что мы сегодня прилетаем из Питера, а мама улетает в Новосибирск?»

«Дело в том, что мама не улетает, она остается здесь с Лилькой Ты ведь помнишь Лильку – она мамина аспирантка».

Марина перевела взгляд на меня – такой хорошо знакомый мне оценивающий взгляд женщины на женщину – есть ли тут опасность или нет? Похоже, решила, что есть. «Почему остаются? Кто-то заболел?»

«Слава Богу, нет. Они буду писать книгу – мамины мемуары». – «А почему мамины мемуары нужно писать здесь? Разве не лучше у себя дома, в знакомой обстановке?» Тут в голосе Марата зазвенела сталь: «Потому что я так хочу! Они нужны мне срочно!» Марина вдруг потеряла весь свой воинственный тон, и я усомнилась, не ошиблась ли, решив с налету, кто кого боится:

– “Ну, если срочно, конечно.. Это тебе решать. А о чем у вас был такой горячий спор?” Ага, значит, она сначала постояла под дверью, прислушиваясь к голосам в столовой. “Да из-за этого фраера, Лилькиного хахаля. – Марат кивнул на Феликса. - Он не согласен ее тут оставлять”. Марина перевела на Феликса другой, тоже знакомый мне, оценивающий взгляд, - женщины на мужчину. И одобрила. “А что хочет – ее увезти или остаться здесь?” – “Похоже, он готов остаться здесь, но я не согласен, он им будет только мешать”.

«Вы откуда?» – спросила Марина Феликса: уж очень не русский был у него вид – и прикид, и прическа, и носки.

“Из Берлина”. – “А русским владеете вроде бы неплохо”. Значит, она слышала его блатную арию про жопу. “До одиннадцати лет жил в Ростове, играл в футбол с мальчишками”. - “А в теннис играете?” – “Естественно, играю” – “Хорошо?” – “В прошлом году был чемпионом факультета”.

“Маратик, - промурлыкала Марина любовно,- почему бы не оставить мальчика здесь? Если он пообещает каждый день играть со мной в теннис?”

Тут уже я глянула на нее оценивающим женским взглядом и решила, что опасна, но не очень – как ни поддувайся ботоксом, сорок пять - они сорок пять и есть.

В конце концов все уладилось ко всеобщему удовольствию: Феликс позвонил своему хитрожопому агенту и отложил билет, а Марат велел протопить и приготовить для нас гостевой коттедж, уютно скрытый от посторонних глаз мохнатой еловой рощей. В коттедже было три спальни, просторный салон и кухня. Лишнюю спальню мы превратили в рабочий кабинет, а точнее, в комнату пыток, в которой мы с Феликсом часами пытали бедную Лину.

Каждый день Феликс играл с Мариной в теннис, утверждая, что ее тренер ничему ее до сих пор не научил. Мы с Линой этот час бродили по дорожкам парка, вдыхая необходимую для работы порцию кислорода. Марина снисходительно позволила мне выходить на мороз в розовых Наташкиных сапожках и в ее верблюжьем пальто с воротником-бантом, и даже добавила к этому тренировочный костюм и пару свитеров. По-моему, от этой щедрости объем ее гардеробной комнаты нисколько не уменьшился. Марат оставил Феликсу свое суперэлегантное полупальто, ссудив его впридачу мохнатым халатом и костюмом для игры в теннис.

По-моему, именно игра Марины с Феликсом в теннис привела к торжеству мира и согласия в нашем маленьком сообществе, так как сильно снизила электрическое напряжение между нею и Маратом. Зато в нашем уютном коттедже напряжение возрастало с каждым днем, потому что Лина отчаянно сопротивлялась каждой нашей попытке проникнуть в тайник ее детства.

Она не хотела ничего скрыть, она просто не хотела это вспоминать. И чем дальше мы проникали в потайные коридоры ее памяти, тем ясней я понимала, как мучительно трудно ей туда возвращаться. Она, по сути, ничего не рассказывала связно, она после долгих уговоров неожиданно вываливала на нас очередную порцию информации, а потом уходила к себе, ложилась в постель и часами молчала, не отвечая на простые вопросы, типа: «Чай пить будете?»

Особенно страшная буря разыгралась, когда мы дошли до истории с толстым мальчиком, который ехал по зеленой лужайке на трехколесном велосипеде Лины. Когда Лина рассказывала, как она бежала по парку, подгоняемая топотом ног преследователей, она внезапно глубоко втянула воздух в легкие и замолчала. Все наши попытки заговорить с ней не привели ни к чему: она потеряла дар речи.

Нельзя передать словами охвативший нас ужас. Мы дали ей успокоительные капли и уложили в постель.

Тут настало время тенниса, и Феликс отправился на корт. Я заглянула к Лине и, увидев, что она спит, надела свое кремовое пальто и выскользнула из коттеджа – в душе моей созревало разрушительное решение. Быстрым шагом, почти бегом я домчалась до большого дома и, проскочив по лестнице на второй этаж, отправилась на поиски кабинета Марата. В коридоре не было ни души, спросить было некого, и я уже было отчаялась, как вдруг прямо мне навстречу с третьего этажа спустился сам Марат. Увидев меня, он застыл в удивлении: «Ты ко мне?»

«К тебе. Мы можем поговорить, так, чтобы никто не узнал об этом разговоре?» – «Ради Бога», – он открыл дверь большого зала совещаний: «Сюда без дела никто никогда не заходит». Мы сели в глубокие кресла у стола: «Ну, в чем дело?» Я набралась решимости – это было непросто - и выпалила: «Марат, я боюсь, нам лучше отказаться от этой затеи, если мы не хотим, чтобы твоя мать умерла». Уж чего-чего, но этого Марат не ожидал. Он был так потрясен, что даже не нашел слов для вопроса «Почему?».

Мне не оставалось ничего другого, как продолжить свою мысль. «Она не хочет возвращаться в свое прошлое. Из того, что мы пока из нее вытянули, видно, насколько оно было ужасным. Сегодня посреди рассказа об одном эпизоде своего детства она потеряла дар речи. Когда я уходила, она спала. Я не знаю, сможет ли она говорить, когда проснется». – «А до Сабины вы уже дошли?» – «Только-только – она была их соседкой в коммунальной квартире».

Марат посидел пару минут молча, переворачивая какие-то булыжники в мыслях – в зале было так тихо, что я почти слышала их грохот в его голове.

«Спасибо, золотая ручка, – сказал он, наконец. – Бросать это дело нельзя, оно принадлежит не нам, а истории. Я подумаю, как я могу повлиять на маму». Я глянула на часы: «Ой, мне надо бежать, скоро Феликс вернется с тенниса. А я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о нашем разговоре». И я направилась к выходу, не замечая, что он бесшумно, как кот, идет следом за мной.

У самой двери он схватил меня за локти сзади и спросил: «Скажи, почему ты меня тогда отвергла?» Я на секунду испугалась – от него можно было ждать чего угодно, но потом стряхнула с себя испуг: «Потому что ты сын Лины. А я намерена провести рядом с ней весь остаток ее жизни». – «При чем тут это?» – «А при том, что я не смогла бы при ней остаться, если бы ты меня поматросил и бросил». – «А может, я бы не бросил?» – «Ах, Марат, посмотри вокруг, на свое поместье, на своих слуг и на свою жену – и скажи, при чем тут я?»

После этих слов он ослабил свою хватку, так что я смогла вырваться и убежать. Подбегая к коттеджу, я увидела две приближающиеся ко мне фигуры – слева Лину в тулупе, справа Феликса в махровом халате, наброшенном поверх теннисного костюма. «Где ты была?» - закричали оба хором, но независимо, так как их скрывали друг от друга усыпанные снегом ели. Я к этому вопросу была не готова, у меня не было никакого приличного объяснения – ведь никто из них не должен был знать, что я ходила на тайное свидание с Маратом. Поэтому я выбрала единственно возможный в моем положении ответ – сильно разогнавшись, я поскользнулась и очень больно влетела в колючий придорожный куст.

Дальше все пошло, как положено: меня с трудом вытащили из цепких объятий куста и, забыв про вопросы, повели домой умываться и мазать царапины йодом. Пока я приводила себя в порядок, привезли обед, и мы дружной троицей принялись поглощать удивительные кулинарные измышления здешнего повара – Марат уверял, что его повар – лучший в Москве и в окрестностях. Не успели мы завершить этот праздник чревоугодия, как дверь отворилась и впустила в столовую самого Марата, который держал в руке нечто ослепительное, завернутое в прозрачный пластик.

“Мамуль”, - сказал он и Лина вздрогнула: наверно, так он называл ее в детстве. “Мне только что прислали два билета в театр Додина – они сейчас на гастролях в Москве, и билеты нужно было покупать за полгода, а я, занятый делами, не купил. Но нашлись подхалимы, которые пожертвовали мне свои билеты, – а может, они вовремя купили с запасом. Это не важно, важно, что билеты у меня, а Марина нацелилась идти на показ французской моды, что для нее важней любого театра. И я пришел пригласить тебя пойти со мной – говорят, что это вершина современного искусства. Помнишь, как ты водила меня в театр в детстве? Я, правда, всегда сопротивлялся, но ты, я надеюсь, не будешь?»

Потрясенная Лина затрясла головой: не буду, мол, не буду. А Марат продолжал: «Но я подумал, что у тебя нет платья для такого светского сабантуя. И я осмелился взять одно из твоих платьев и послать Сусанну в лучший магазин – их названия не удерживаются в моей голове, - чтобы она купила там для тебя театральное платье». Он сорвал пластик с того ослепительного, что держал в руке,и протянул его Лине. Я громко ахнула – это было королевское платье, в котором синий, красный и серебряный переливались и сплетались в изысканном рисунке.

Лина встала из-за стола и, прижав платье к сердцу, пролепетала: «Спасибо, мой мальчик. Можно, я пойду примерю платье?» И она, совсем как девочка, выбежала в ванную. Через минуту она вернулась преображенная: она распустила затянутые узлом волосы, освобождаясь от своего строгого профессорского облика. Перед нами стояла изящная молодая женщина, серебро ее волос только подчеркивало элегантность серебра в ткани платья.

Первым пришел в себя Феликс – он упал перед ней на колени и произнес: «Велите казнить меня за дерзость, ваша светлость, но я должен поцеловать вам руку». И поцеловал. Все весело засмеялись и засуетились – в театр нужно было выезжать через час, и нужно было привести Лину в соответствие с платьем. Уходя, Марат предупредил: «Не волнуйтесь, если мы вернемся поздно. После спектакля мы закатимся в кабак».

Лина действительно вернулась поздно, далеко заполночь. Феликс не дождался и заснул, а я никак не могла, как говорится, смежить веки – меня грызло беспокойство. Я была уверена, что вся эта комедия – билеты в театр и роскошное платье, - всего лишь часть какого-то хитрого плана. Но не могла догадаться, какого.

Лина вошла тихо-тихо, опасаясь нас разбудить, и я сначала сомневалась, выйти к ней или притвориться спящей, но все же не выдержала и вышла.

Она сидела на кровати в своей спальне и плакала. Вот тебе и на! Он же обещал праздник! «Какая же я была эгоистка! – прорыдала Лина. – Я вообразила, что первая часть моей жизни принадлежит только мне, не подозревая, что она убила во мне все эмоции, положенные другим, близким мне людям. Я не то, чтобы не любила своего сына, я просто не хотела поделиться с ним ничем, что было для меня важно. И он жил рядом со мной, всегда отверженный, всегда отгороженный глухой стеной моего эгоизма. Но я исправлю это, я заставлю себя вернуться туда, куда поклялась никогда не возвращаться».

Из нашей спальни выполз разбуженный шумом Феликс. Послушав минутку монолог Лины, он решительно вытащил из буфета бутылку коньяка, к которому никогда не прикасался. “Хватит лить слезы! – объявил он. – Давайте лучше выпьем за возвращение блудной матери!” Лина засмеялась, утерла слезы, мы выпили по рюмке и отправились спать.

Уже засыпая, я думала о змеиной хитрости Марата, разработавшего сентиментальную сказку, способную сломить сопротивление Лины. И вдруг меня пронзила мысль: а что, если его жалоба вовсе не хитрость, а истинная правда, и он все детство страдал от равнодушия матери? Ведь я хорошо изучила Лину и знала ее удивительную способность, сосредоточившись на чем-либо одном, полностью пренебрегать всем остальным.

Как бы то ни было, с того дня все пошло отлично, как по маслу. Лина, иногда со слезами, иногда со смехом, вспоминала различные эпизоды своей предвоенной жизни, порой такие страшные, что не хотелось им верить. Вспоминала она вразнобой, не соблюдая хронологию, так что часто трудно было восстановить порядок событий.

Память у нее была порзительная: она запомнила разговоры, смысла которых по малолетству не понимала – я уверена, что пересказывая диалоги Сабины с Ренатой или с Лилианной Аркадьевной, она не переврала ни единого слова. Время мчалось быстро, отведенный нам месяц подходил к концу, а мы еще не добрались до начала войны. Мы собрали ворох материала, требующего специальной сноровки для его расшифровки. А если не сноровки, то хотя бы времени. Даже Марату стало ясно, что блиц-криг не удался, и надо распроститься с его безумной идеей одним рывком вырвать из материнской души всю историю ее детства.

Оставаться его гостями еще месяцы, а может и годы мы не могли, даже если бы хотели. Так что к началу настоящей морозной зимы мы уложили чемоданы и отправились в аэропорт. Марина всплакнула, прощаясь со своим замечательным тренером, который, по ее словам, вывел ее на роль звезды среди местных теннисисток. И в благодарность подарила мне накрепко присохшее ко мне кремовое пальто из верблюжьей шерсти, чем вывела меня на роль звезды среди модниц академгородка.

Накануне отъезда Марат устроил нам прощальный ужин, полный обжорства и печали, как и полагается при истинной разлуке. Наша последняя ночь с Феликсом была так же прекрасна, как и первая, но та была первая, а эта последняя. И только когда наш самолет начал прорываться сквозь облачный заслон над Москвой, до меня дошло, что я теперь долго-долго не увижу Феликса. А может быть, даже никогда.

“Хватит реветь, – сердито сказала Лина на третий час полета. – Что, мужиков тебе дома не хватает?” – “Вы не понимаете, - простонала я самым пошлым образом. – То все были мужики, а это любовь».

Лина презрительно фыркнула, она давно уже вышла из того возраста, когда любовь считается важным обстоятельством жизни. «Лучше давай работать, больше пользы будет. Ты можешь записывать?» – «Конечно, могу,- обрадовалась я, вынимая из сумки компьютер, - если стюардесса не запретит». – «Я тут, глядя, на твою зареваную мордашку, вспомнила один случай, из-за которого стоило плакать». И она, сама заливаясь слезами, рассказала, как она вошла в свою квартиру и увидела висящее на крюке от люстры тело мужа Сабины.

Занятые делом, мы не заметили, как прошли оставшиеся два часа полета до Новосибирска. После Нью-Йорка и Москвы наш любимый академгородок выглядел убогим и малолюдным. Но нам некогда было об этом думать – количество дел, накопившееся за полтора месяца нашего отсутствия, требовало наших денных и нощных забот и трудов. Теперь, из сибирской дали, наши московские каникулы казались подарком судьбы. А может, они и были подарком судьбы?

Небольшим ударом для меня было известие, что Юрик уволился. Он не был научным гением, но мы с ним хорошо сработались, и он знал мельчайшие детали моей установки и умел их чинить. Кроме того, что мне срочно пришлось нанимать и обучать нового ассистента, я узнала, какие слухи о нас распустил Юрик по академгородку: Лина Викторовна отказалась от доклада, потому что неизвестные силы заставили ее писать какую-то таинственную докладную записку неизвестно кому, в результате чего у нее совершенно поехала крыша и ей пришлось месяц лечиться в Москве.

А я завела роман с нацистом, который носил под рубашкой майку с фашистским знаком, и задержалась в Москве под предлогом ухода за потерявшей разум Линой Викторовной, а на деле была взята этим нацистом в заложницы, и он жил там со мной, чтобы не спускать глаз с Лины Викторовны. Я даже подивилась богатству фантазии этого на вид скромного и милого человечка, потерявшего голову от ревности. Но академгородок – это не город, а небольшая деревня, где все слухи и сплетни обрастают подробностями, как снежный ком, летящий с горы.

Хоть первый месяц после нашего приезда пролетел, как курьерский поезд пролетает маленький разъезд, у меня оставалось время все больше и больше тосковать по Феликсу. Он почти каждый день писал мне электронные письма, бесплотные, как любовь в интернете. К началу второго месяца мы с Линой кое-как наладили свои дела и опять занялись ее воспоминаниями. Мне кажется, что за этот месяц у Лины в голове что-то утряслось и ей стало не так трудно делиться с другими трогательной и страшной сагой ее любви с Сабиной.

Нам, конечно, не удавалось заниматься этим каждый день: у нее на руках был институт, а мне нужно было кончать работу над диссертацией, что требовало тщательной проверки тысяч мелких деталей. Но два-три раза в неделю мы садились возле компьютера, и я лихорадочно записывала обрывки разговоров, подробности уличных сцен и торопливый пересказ драматических событий, составляющих невероятную ткань ее детства. Но главное, я постепенно начала проникать в самую суть ее отношений с Сабиной, в интимную душевную близость двух одиноких испуганных существ в чудовищно жестоком рушащемся мире.

И мне все ясней становилась потребность Сабины в этой имитации сеансов психоанализа, прикрывающих желание обреченной отчаявшейся души хоть с кем-нибудь, хоть с ребенком, поделиться драмой прожитой жизни. Я все больше верила, что Лина дословно запомнила длиннейшую повесть судьбы Сабины со всеми ее оттенками и переливами. Иногда у меня возникали сомнения, и я спрашивала Лину, уверена ли она, что Сабина употребила именно это слово, а не какое-то другое, и она всегда отвечала, что раз она так это восстановила, значит, именно так Сабина и сказала.

Правда, иногда ей казалось, что Сабина делилась с ней не только пересказом реальных случаев, но порой увлекалась и излагала свои фантазии – то есть не то, что было, а то, что ей хотелось бы пережить. Но отличить правду от фантазии было невозможно, - я думаю, что Сабина и сама не всегда их различала. В свободное время я старалась прочесть о Сабине все, что появлялось в прессе.

Я как-то прочла, что Юнг начал строить свою круглую башню в 1922 году, причем вовсе не на острове, а на купленном им куске берега Цюрихского озера. «Как же понять последний рассказ Сабины о ее поездке на остров?» – спросила я Лину. «Конечно, она могла все это придумать, – задумчиво сказала Лина. – Но более вероятно, что она и вправду ездила к нему на остров, потому что знала о его мечте построить башню, которую ему тогда не удалось осуществить».

Мы с Линой, медленно продвигаясь, путались в разнородных обрывках ее рассказов, когда неожиданно приехал Марат. Он сказал, что жаждет знать, как обстоят дела с воспоминаниями мамы, а из наших электронных писем ничего понять нельзя. Ради него мы решили напечатать все, что набралось за это время, и ужаснулись, получив гору невнятных, плохо между собой связанных эпизодов. «Это какой-то кошмар, - огорчился Марат. – Разве можно сделать из этой свалки связную книгу?» – «Можно, если не спешить», – спокойно отозвалась Лина. «А может, нужно нанять архивиста профессионала?» – «Забудь о профессионале! – вспыхнула Лина. – Я никому, кроме Лильки, не дам лезть мне в душу!»

Марат сразу смирился, только кротко спросил меня, много ли времени займет эта работа. «Не забудь, что мне еще надо к сроку закончить диссертацию!» – осадила его я. «А нельзя, чтобы диссертацию доделал кто-нибудь другой?» – «Можно! Например, твоя мама, она – мой соавтор». «Мама, – спросил он умоляюще, - это было бы возможно?» – «Лет десять назад, пожалуй. Но сегодня у меня на это не хватит ни сил, ни глаз, - ты не представляешь, какая это ювелирная работа».

“А куда нам, собственно, спешить? – рассудила я. - Мы ведь не подписывали договор на срочное издание этой работы”. – “О каком издании может идти речь? – всполошилась Лина. – Пока я жива, я никому не дам прав на издание этой книги”.

Марат не стал спорить, а договорился с какими-то приятелями на три дня отправиться в лыжный поход. «Странно, - сказала Лина, - он обычно приезжал навестить меня на два-три дня, а сейчас торчит здесь почти неделю и не собирается уезжать». Мне это тоже показалось странным и даже опасным – на этот раз он был мил со мной, как никогда раньше. В эти дни я часто обедала у Лины – у меня совсем не было времени, и трудно было отказаться от стряпни Лининой преданной прислуги Насти. Во время этих обедов мне стало казаться, что Марат уделяет мне слишком много внимания. Я часто чувствовала на себе его особый мужской взгляд, словно он обнимал меня глазами.

“А Марина не возражает, что ты застрял так надолго у старой мамочки?”- полюбопытствовала Лина. “Она не возражает, я отправил ее в роскошный круиз по Карибскому морю”.- “Одну?” – “Почему одну? С компанией друзей, которых я на дух не переношу”. –”А девочки как же?” – “Девочки только рады. Без нашего надзора их сладкая жизнь становится еще привольней”. – “Современный мир встал на голову, - огорчилась Лина. - Интересно, где опустит он копыта?”

В данную минуту современный мир интересовал меня мало. Кроме того, что работы у меня было по горло, с недавних пор Феликс вел себя как-то странно. Он уже не писал мне каждый день, а за последние три дня от него не пришло ни одного письма. Я несколько раз попыталась ему позвонить, хоть от нас это было безумно дорого. Пару раз телефон не отвечал, а на третий раз автоматический голос скучно сообщил мне, что набранный мной номер вообще отключен.

Ошеломленная этим ответом я сидела, глядя пустым взглядом в снежную темноту за окном, пытаясь осознать, что Феликс не только бросил меня, но еще сменил номер телефона, чтобы я не могла его найти. Я искала какую-нибудь точку опоры, и вдруг раздался телефонный звонок. Так поздно обычно никто мне не звонил, и я вообразила, что это Феликс. Но это был не Феликс, а Марат. «Лилька, на меня накатила страшная тоска. Мамочка вызвала директорскую машину и укатила в аэропорт встречать какое-то важное академическое светило. А я сижу один и тоскую. Можно, я приду к тебе?» – «Приходи», - вяло согласилась я.

Он явился через пять минут – Лина жила в двух шагах от меня. Он пришел, принеся с собой морозный воздух и бутылку вина. «А это зачем?» – «После стакана вина тосковать куда слаще. Попробуй». И не спрашивая разрешения, открыл дверцу буфета, достал оттуда два бокала и налил каждый до краев. «Закуски никакой нет?» Я нехотя вытащила из холодильника кусок подсохшего сыра – последние дни у меня совершенно не было времени заглядывать в гастроном.

“Поехали? – сказал Марат и поднял свой бокал. – За любовь!” – “С чего вдруг такой тост?” – “Я недавно понял, что кроме любви у человека ничего нет. Не люблю я Марину, и неясно, зачем мы продолжаем тянуть эту лямку: мы ни о каком пустяке не можем договориться. А я хочу кого-нибудь любить!” Он быстро выпил свое вино и, пока я с усилием делала несколько глотков, поставил свой бокал на стол и широким шагом шагнул ко мне: “Сегодня я хочу любить тебя”. – “А я?” – “А ты попробуй – может, ты тоже меня полюбишь. Говорят, я в постели очень хорош”.

И он, не дожидаясь моего согласия, начал снимать с меня свитер. Руки у него были ловкие и сильные, и я почему-то не стала сопротивляться. Я подумала: может у меня просто фиксация на пропавшем Феликсе, а на самом деле нет в нем ничего особенного. Просто до него я была фригидной, а он меня разбудил. Почему бы мне это не проверить?

Пока эти неоформленные мысли бродили у меня в голове, Марат ловко раздел меня и себя и уложил меня на кровать. Он поспешно мазнул ладонями по моей груди и, прошептав, «как я о тебе мечтал все эти месяцы», быстро и четко проник в меня, я и пикнуть не успела. Был он складный, сильный и большой, но никакого удовольствия я от него не испытала. Однако он этого не заметил, он весь утопал в блаженстве, выкрикивая иногда: «нежная моя, сладкая моя». Я даже не стала притворяться, что получаю удовольствие – ясно было, что ему это все равно.

Я быстро поняла самую страшную его особенность, которой он так гордился – он мог это делать долго. И я начала изнывать от скуки, от однообразия его движений вперед и назад без всяких вариаций. Я не могла так просто сбросить его и сказать: «Мне уже надоело»: все-таки он был Линин сын и старый мой друг. Но терпеть это дольше у меня тоже не было сил. И тогда я применила один ловкий прием, которому меня обучил Феликс – я просунула руку сзади и нажала на самое уязвимое место. Марат взвыл от блаженства и немедленно кончил. «Ты волшебница», - прошептал он голосом умирающего и приготовился тут же заснуть.

Но уснуть я ему не дала. Я ногой вытолкнула его из постели и железно приказала: «Немедленно уходи!» Потрясенный моим грубым поведением, он робко попросил оставить его на ночь: «А вдруг нам захочется повторить? Наверняка ведь захочется – я так долго этого ждал». «Немедленно уходи!» – заорала я во весь голос и стала собирать его вещи, намереваясь вытолкнуть его на лестницу в чем мать родила.

Я начала рыдать, словно в меня вселился какой-то бес, я кричала: «Убирайся вон! Что ты наделал! Что я наделала! Я вовек себе этого не прощу!» Он торопливо напяливал непослушные носки и брюки, приговоривая: «Но ты же не возражала! Сказала бы «нет!», и я бы тебя не тронул!» Оттого, что он говорил правду, я рыдала еще отчаянней, пока не вытолкнула его полуодетого, в незашнурованных сапогах, с пальто и шапкой в руках. «Я опять приду завтра, можно?» – крикнул он на прощанье, перед тем, как я захлопнула дверь.

Заперев двери на все замки, я немного успокоилась и огляделась: постель была вся перекручена, честно показывая, что здесь происходило. Я быстро поменяла наволочку и простыню, хранящие запах Марата, и чуть было не рухнула в постель, такое меня охватило изнеможение. Но все тот же непонятный бес заставил меня через силу, вернее через слабость, вымыть и спрятать бокалы и убрать со стола вино, будто нельзя было сделать это утром. Осталось только влезть под душ, что я и сделала, хоть по ночам нам переставали подавать горячую воду.

Смыв с себя остатки предательства, я свалилась в постель и немедленно уснула. Разбудил меня дверной звонок. Неясно соображая, я вообразила, что это Марат вернулся – повторить удовольствие, и решила не открывать. Но звонок не умолкал, кто-то упорно звонил и звонил, словно был час дня, а не час ночи. Это не мог быть Марат, он бы себе этого не позволил. Я попыталась нащупать кнопку ночной лампочки, но спросонья потеряла ориентацию. А звонок все не умолкал, постепенно начиная сводить меня с ума.

Тогда я спустила ноги с кровати и стала шарить по полу в поисках тапочек. Тапочек я не нашла, но неожиданно наткнулась на что-то мокрое и скользкое. Я схватила это скользкое и поняла, что это презерватив, наспех сброшенный Маратом. Я вскочила с кровати и босиком заковыляла к выключателю – зажегся свет, и я убедилась, что права: это был презерватив, полный спермы Марата.

Из-за двери до меня донесся голос Лины: «Лилька, проснись и открой дверь!» Это было полное безумие – Лина посреди ночи хочет ворваться ко мне! «Сейчас открою!» – крикнула я и заметалась по комнате в поисках укромного местечка, где можно было бы спрятать проклятый презерватив. Но ничего не нашла, кроме холодильника. Я уже было сунула презерватив в морозилку, но какая-то сила отвела мою руку прочь. Что же мне оставалось делать? И тут меня осенило: на подоконнике издыхал от плохого ухода подаренный мне на день рождения выносливый кактус в простом глиняном горшке, вставленном внутрь фигурного художественного изделия. Я решительно выдернула глиняный горшок, бросила презерватив на дно фигурного и вставила глиняный горшок обратно.

Наспех вытирая пальцы об ночную рубашку я зашлепала к двери, открыла ее и упала в обморок: за дверью, улыбаясь счастливой улыбкой, стоял Феликс. Я до того не падала в обморок никогда в жизни, даже когда мне сообщили, что моя мама выпала из окна и меня отдают в детский дом. А тут грохнулась на пол, чудом не разбив голову о шкафчик для обуви. Очнулась я на диване: до смерти испуганные, Феликс с Линой втащили меня в комнату, положили на диван и стали брызгать мне в лицо воду. Постепенно приходя в себя, я осторожно приоткрыла глаза, чтобы убедиться, что это действительно Феликс, а не сон. Он стоял передо мной на коленях и гладил мое лицо: «Прости, радость моя. Мы хотели сделать тебе сюрприз, но не ожидали, что ты так...»

Ах, знали бы эти любители сюрпризов, что я упала в обморок не от счастья, а от ужаса при мысли, как бы я их встретила, приедь они на час раньше! Мне дали три минуты, чтобы причесаться и хотя бы надеть халат. За эти три минуты я немного снизила градус своего ужаса, а Лина вскипятила чайник и выставила на стол божественный торт, специально для этого случая испеченный Настей. Непьющий Феликс добавил к этому ассортименту бутылку виски «для разогрева» и толстый ломоть золотистого немецкого сыра.

Лина первая плеснула себе полную рюмку виски и выпила залпом, даже не поморщившись. Она вся сияла. «Если бы ты знала, как мы устали, замерзли и измучились! Дорогу занесло и машина увязла в снегу. Бедный Феликс с шофером толкали ее полчаса, а меня усадили за руль нажимать на газ. Я нажимала, нажимала, но проклятая машина упорно продолжала буксовать, - возбужденно рассказывала она, наливая себе вторую рюмку виски. - Это вдобавок к тому, что самолет опоздал на час из-за тумана».

“Великий Боже, - сдерживая внутреннюю дрожь, молча молилась я. – Спасибо тебе за все – за туман, за опоздание самолета и за занесенное мокрым снегом шоссе”. После второй рюмки виски я стала дрожать меньше и нашла в себе силы спросить Феликса, надолго ли он приехал. “Навсегда! – захохотала Лина. – Мы с ним такие хитрожопые, такие хитрожопые!” – “Так ты и Лину научил произносить свое любимое слово?” – “Я очень талантливый учитель, - самодовольно промямлил Феликс через крем Настиного торта. – Ты помнишь, как я научил Марину играть в теннис? Уже не говоря о том, чему я научил тебя?”

Тут я не выдержала и, позабыв всякие приличия, прямо при Лине прильнула к нему всем телом: он был мокрый, холодный и тоже дрожал. «Я думаю, мне пора идти, - сказала Лина, поднимаясь, - а то бедный шофер Кочкин заснет в машине и мне не удастся его разбудить. Завтрашний день я дарю вам, все равно суббота, а послезавтра в пять приходите на обед». Она было двинулась к двери, но по дороге зашла на кухню и заглянула в холодильник: «Так я и думала. Хоть шаром покати». И я опять сказала «спасибо» спасительной силе, в последнюю секунду отведшей от холодильника мою руку с презервативом.

За Линой закрылась дверь. Феликс встал, прижал меня к себе и спросил: «Почему ты дрожишь?» – «А ты почему?» – ответила я. «Я почему-то очень волновался. Мне стало казаться, что ты меня больше не ждешь». Господи, Господи, прости меня, будь я проклята! Я не стала спорить, а просто прижалась к нему и через секунду позабыла обо всем – о Марате и его презервативе, о заснеженном шоссе и об опоздавшем самолете. Осталось только удивление, как я могла прожить почти три месяца без пальцев Феликса, точно знающих, где и когда они должны меня погладить, а где и когда стиснуть и больно прижать, его губ, то нежных, то жестоких и без его языка, гибкого и всепроникающего.

Мы очнулись после первого раза и даже умудрились перекинуться парой фраз, но новая волна желания накатила на нас с такой силой, что после того, как она отступила, она оставила нас двумя бездыханными трупами на песке. Мы тут же заснули, не в силах сказать друг другу ни слова. Не знаю, как долго мне удалось поспать, но проснулась я, почувствовав у себя между ног ищущую трепетную руку. Еще не окончательно придя в себя, я уже вновь начала изгибаться навстречу этой руке во все ускоряющемся ритме. Когда мы дошли до конца, я, наконец, поняла, что это правда: мой Феликс приехал ко мне!

Мы снова заснули и проснулись посреди дня, оба в состоянии жестокого голода. Но в доме не было ничего, кроме щепотки кофе и остатков Настиного торта и Феликсова золотистого сыра. Мы съели все до крошки и снова легли в постель. На этот раз мы нашли в себе силы для выяснения отношений. «Что ты имел в виду, когда сказал, что приехал навсегда?» – «Если я скажу тебе, ты не поверишь». – «А как же быть?» – «Завтра спросить у Лины. Это все ее рук дело». Я схватила его за горло: «Ну нет, до завтра я ждать не намерена! Расскажи сейчас!»

Но Феликс выкрутился: он заткнул мне рот поцелуем и стиснув мои бедра сильными коленями, сел на меня сверху, отчего мое любопытство быстро увяло и мы опять покатились в бездну. Едва мы чуть-чуть отдышались, зазвонил телефон. Десятым чувством догадавшись, что это Марат, я попросила Феликса взять трубку и сказать, что я сплю. Телефон у меня особенный – с микрофоном, - его подарил мне один радиофизик, безрезультатно отиравший мой порог. «Алло!» – сказал Феликс. Голос Марата в трубке, поперхнувшись, начал извиняться, что не туда попал. «Нет, почему не туда, Марат? – возразил Феликс. – Ты хотел позвать Лильку? Так она спит». – «Феликс! – опознал его Марат. – Откуда ты взялся?» – «Меня твоя мама ночью привезла из аэропорта». Тем же десятым чувством я услышала, как скрипят мозги Марата, лихорадочно вычисляя часы и минуты: «Поздно приехали?» – «Довольно поздно. Около часу ночи. А что, она тебе не сказала?» – «Дело в том, что мама до сих пор спит. Я уже начал волноваться и хотел спросить Лильку, может, стоит ее разбудить?» – «Не стоит. Она просто выпила лишнего. Проспится и проснется». - «Мама выпила лишнего? Да она вообще не пьет!» – «Значит, в исключительных случаях пьет. Кстати, раз она все еще спит, она не сказала тебе, что завтра в пять мы приходим к вам обедать?». – «Буду рад вас видеть», - загробным голосом сказал Марат и повесил трубку. Рад он будет, как же! Просто счастлив!

Вскоре после разговора о завтрашнем обеде нам опять захотелось есть. Было совершенно неясно, как поступать: одеваться и отправляться на поиски еды? Куда? На улице уже стало темнеть и магазины закрылись. Где-то в центре, конечно, были открыты рестораны, но после такого дня у нас не было ни малейшего желания тащиться туда по заснеженным улицам.

И тут кто-то позвонил в дверь. Мы переглянулись: открывать или нет? Я все же решилась и, набросив халат, отворила дверь. За дверью стояла Настина дочка, Олька, закутанная в три шерстяных платка. Она протянула мне сумку: «Это вам от мамы», и не дожидаясь благодарности покатилась вниз по лестнице.

В сумке была кастрюлька с гречневой кашей, пол-буханки хлеба, пакет с маслом, сыром и колбасой, пакет чая и четыре яйца на завтрак. И записка в Линином стиле: «Все, что чересчур, то слишком».

Мы ее послушались и наелись не чересчур – или она намекала на что-то другое? Чтобы не мучить себя сомнениями в этом, мы ее не послушались, и только окончательно обессилевши, согласились, что чересчур, это слишком. И сладко уснули, прижавшись друг к другу. Наутро появилась горячая вода в душе, мы влезли в ванну, в которой было очень тесно, так что нам пришлось объединиться, а потом долго вытирать залитый водой пол.

После чего мы с наслаждением выпили чай с яичницей и выкроили короткое время поговорить. «Так почему навсегда?» – «Это Лина придумала – она предложила мне сделать пост-док у профессора Веснина у вас в академгородке». – «Тебе? С докторским дипломом берлинского университета?» – «Не только ты удивилась, но и все правление Академии наук. Такого у них еще не бывало. Потому они и мурмыжили меня так долго».. – «Мурыжили», - автоматически поправила его я, за что немедленно поплатилась - он сгреб меня в охапку, уложил на живот, пару раз укусил в мягкую часть и начал наказывать,сначала довольно больно, а потом все нежней и нежней, а чем это кончилось, я и вспомнить не могу.

Перед тем, как идти к Лине, Феликс начал волноваться, что мы ничего ей не несем – у них в Берлине гости обычно приносят хозяевам какую-нибудь пустяковину. Моих объяснений, что мы не в Берлине, он не слушал и все рыскал по комнате в поисках чего-нибудь приличного и ненужного. Наконец взгляд его упал на кактус в фигурном горшке: «Прекрасно! Мы подарим Лине этот цветок!» И он шагнул к окну. Быстрее молнии я прыгнула на него с такой силой, что мы оба упали на пол. «Этот кактус нельзя уносить из дома! – орала я – Мне подарили его студенты на счастье, и если его унести, моя жизнь будет разбита!» Самое смешное, что я говорила чистую правду – дотошная Настя при первой же уборке нашла бы презерватив на дне горшка. И Феликс смирился, приговаривая: «Ваши русские головы забиты тысячей предрассудков».

К пяти часам мы явились к Лине чистенькие и блестящие, как две новые копейки – по нашим ангельским лицам невозможно было догадаться, чем мы занимались все прошедшие сутки. А может быть, наоборот, именно по ангельским лицам и можно было об этом догадаться? Похоже, что Марат догадался, так мрачно он уставился на мой новый сногсшибательный серо-голубой костюмчик, привезенный Феликсом из Берлина. Лина тоже не ударила в грязь лицом, нарядившись в то серебристое платье, которое Марат подарил ей перед походом в театр Додина.

“Что у нас за праздник? - осведомился Марат, оглядывая необычайно нарядный обеденный стол. – У кого-нибудь день рождения?” – “Мы празднуем переезд Феликса в наше сибирское захолустье!” – “В каком смысле – переезд? Он, что, не в гости приехал?” – “Нет, он поступил в пост-докторат к профессору Веснину”. – “В пост-докторат из Берлина сюда? Такого не бывает!” – “Это зависит от ловкости рук того, кто этим занимается”, - самодовольно улыбнулась Лина.

“У тебя очень хитрожопая мама, - весело сообщил Феликс. – Теперь я понимаю, в кого ты такой удачный бизнесмен”. – “Удачливый”, - автоматически поправила я. “А что, удачный и удачливый – это не одно и то же?” – удивился Феликс. “Ничего, поживешь пару лет в Сибири, узнаешь много нового и интересного”, - пообещал ему Марат. Все засмеялись и напряжение спало. “Слава Богу, обошлось”, - с облегчением подумала я, хоть сама не знала, чего именно боялась. Не знала, но чувствовала, что опасность почти физически висела в воздухе. Марат был человек не простой, и никто заранее не мог бы предсказать, какой номер он отколет. Скажет, например: “А неплохо мы с тобой, Лилька, трахнулись перед самым их приездом, правда?”

Но он ничего такого не сказал, а глотнув Феликсова виски, превратился в любезного хозяина дома. Стало очень весело. Мы много говорили о будущей Лининой книге, ужасая Феликса толстой пачкой неорганизованных обрывистых записей. Перед самым нашим уходом Марат вдруг попросил меня встретиться с ним среди дня в каком-нибудь кафе для серьезного разговора. «Но у меня ведь рабочий день», – почти прошептала я, напуганная новым опасным предчувствием.

“А почему не вечером здесь, у нас?” – спросила Лина. “Я послезавтра утром улетаю в Москву, так что завтра вечером мои дружки устраивают мне отвальную. А кроме того мне надо поговорить с Лилькой наедине. У меня к ней дело слишком деликатное для посторонних ушей”. Мы договорились встретиться завтра в три в институтском кафетерии. “Только предупреждаю, кофе там ужасный”, - сказала я на прощание. “Перетерпим”, - засмеялся Марат. Мы надели шубы и ушли домой.

“Интересно, чего ему от тебя надо?” – спросил по дороге Феликс. “Мне самой интересно, но завтра к четырем я буду точно знать”, - ответила я осторожно, но Феликс моим ответом не удовлетворился. “Он что, сделал на тебя стойку?” – “Твои идиомы можно найти только в самых изысканных академических словарях”. – “Но ты отлично поняла мою мысль”. – “Послушай, - беззастенчиво соврала я, - мы с ним знакомы почти десять лет, и он ни разу не делал на меня стойку, хоть я моложе и лучше качеством была”. – “А теперь он вдруг почувствовал твой могучий эротический заряд. И позавидовал. На чужой лужайке трава всегда зеленее”. И я в который раз подивилась удивительной проницательности Феликса.

В конце концов на свидание с Маратом я опоздала. Не по своей вине – я, наоборот, постаралась выглядеть как можно лучше и надела свой самый нарядный рабочий костюм: темно-розовый свитер и тугие дизайнерские джинсы, купленные в Нью-Йорке по баснословной цене. Но, как всегда по закону наибольшей подлости, за час до намеченного времени, мне в лабораторию неожиданно доставили новый вискозиметр, заказанный не меньше, чем полгода назад. Чтобы подписать квитанцию о его доставке, мне было необходимо включить его и проверить, все ли в нем в порядке.

Через пятнадцать минут после назначенного времени я, запыхавшись, вбежала в кафетерий и, не сразу увидев Марата, испугалась, что он рассердился и ушел. Но он-то увидел меня сразу и, нисколько не сердясь, приветливо махнул мне рукой из дальнего угла. Плюхнувшись на стул, я начала оправдательную речь о вискозиметре, но он тут же остановил меня: «Брось. Не стоит говорить об ерунде – у меня к тебе серьезное дело, а времени в обрез». – «Какое дело?» – дрожащими губами прошептала я, ни с того, ни сего вообразив, что он собирается делать мне предложение.

Он действительно собирался сделать мне предложение, но не в том смысле, о котором я сначала подумала. Он расстелил на столе несколько страниц, в заголовке первой я увидела слово «Контракт». «Ты только не перебивай меня, а дослушай до конца, - начал он. – Речь идет о маминой книге. Я навел справки и выяснил, что есть специалисты по обработке разрозненных рукописей, но мама и слышать не хочет о ком-нибудь другом, кроме тебя, хоть ты совсем не специалист. Когда я попробовал настаивать, она даже пригрозила мне, что ей легче уничтожить весь материал, чем впустить чужого человека в свою душу. Я попытался просмотреть этот ужасающий ворох бумаг и понял, что речь и впрямь идет о ее душе. И поэтому я хочу сделать тебе предложение – я заключаю с тобой контракт на обработку маминых воспоминаний на три года, и буду платить тебе за эту работу пятнадцать тысяч рублей в месяц».

Я возмущенно вскочила на ноги: «Что значит – платить? Я и так собираюсь обработать ее воспоминания без всяких денег!» Марат протянул руку и усадил меня обратно на стул: «Лилька, когда ты станешь взрослой? Посмотри на свою жизнь: ты в течение года должна написать и защитить диссертацию, теперь приехал Феликс, и у тебя станет гораздо меньше свободного времени, там более, что быт у тебя будет нелегкий. Я узнал, что пост-док у вас получает гроши, и ты тоже не Бог знает сколько, а за всякую мелочь, освобождающую время, тебе пришлось бы платить, если бы было, чем. Кроме того, глядя на вас, я предполагаю, что ты очень быстро залетишь, и ко всему еще добавится забота о ребенке. То есть, если у тебя не будет ограничительного срока и денег на облегчение быта, ты эту книгу не закончишь даже за долгие годы. А я хочу, чтобы книга была готова как можно скорей».

Не знаю почему, но его предложение меня оскорбило и я постаралась дать ему сдачи: «Ты в своем бесчеловечном мире все меряешь деньгами! Ты не понимаешь, что я буду работать над этой книгой не ради денег, а ради любви!» Он положил свою большую ладонь на мою руку и я почувствовала его внутреннюю дрожь. Он сказал очень тихо: «Не старайся, ты не можешь сделать мне больней, чем уже сделала. Ты не представляешь, что я пережил, услышав голос Феликса в телефоне. Ведь я почему-то вообразил...»

Вдруг он быстро прервал сам себя, снял свою ладонь с моей и шепнул: «Смени выражение лица. Сюда идет Феликс!» Феликс? С какой стати? Не знаю, какое выражение лица у меня было до того, но я сменила его на возмущенное и лицемерно выкрикнула: «За эту работу деньги получать стыдно!» В ответ на что Феликс за моей спиной спросил: «О чем у вас спор?» Я живо обернулась и сказала не менее возмущенно: «Почему ты здесь? Мы не договаривались!»

Феликс сел на свободный стул и отхлебнул кофе из моей чашки: «Ну и бурда! Такой кофе нам давали в детском саду в Ростове. Так о чем у вас спор?»- «Нет, сначала скажи, зачем ты сюда пришел?» Феликс засмеялся: «Ты не поверишь! Я пришел срочно просить тебя выйти за меня замуж!» – «Почему здесь и почему срочно?» – спросил Марат. «Это все штучки твоей хитрожопой мамаши. Если Лилька срочно пойдет к какому-то административнику и заявит, что мы немедленно отправляемся в ЗАХЕС жениться, нам дадут трехкомнатную квартиру в Линином доме. А не то меня поселят в общежитии в другом конце академгородка».

Марат захохотал: «Узнаю материнскую руку. Ладно, Лилька, катись к административнику, но сначала подпиши контракт». «Что за контракт?» - удивился Феликс и взял разложенные на столе листки. «И не подумаю!» – заорала я. Но Феликс, прочитав первые фразы контракта, пожал плечами: «Почему ни за что? Это очень трудная задача, и со стороны Марата весьма благородно взять часть расходов на себя». – «Я так и думал, что ты умница, Феликс». И спросил: «Так что, Лилька? Может, ты снизойдешь?»

Я поняла, что мне не выкрутиться, и согласилась, добавив: «Но за такую работу пятнадцать тысяч рублей в месяц мало, придется платить двадцать». – «Вот женщина! – восхитился Марат. – Только что объявляла, что работать над книгой за деньги стыдно, и тут же начала торговаться из-за денег. Ладно, пусть будет двадцать». Я ответила: «Если уж продаваться, то стоит хотя бы не продешевить». Марат переписал сумму и дал мне подписать: «А теперь бегите в ЗАХЕС и вечерком заскочите к маме на прощальный ужин».

“А как же отвальная с дружками?” – я с самого начала подозревала, что он эту отвальную выдумал, чтобы встретиться со мной наедине. Марат затряс головой: “Мама разобиделась, что я последний вечер проведу не с ней, и мне пришлось отказаться. Вы же знаете мою маму – с ней лучше не спорить”.

ЕЛЕНА СОСНОВСКАЯ, МОСКВА, 2009 ГОД.

Вчера ночью Лина умерла.

Даже когда я пишу эти слова после похорон, я не могу в это поверить. Всю свою жизнь я прожила рядом с ней. Конечно, я познакомилась с ней, когда мне было семнадцать лет, но можно считать, что до той встречи в коридоре Харьковского университета я еще не жила, а только готовилась жить. Я была неуклюжим комком несчастной души, и Лина слепила человека из этого комка. Вполне удачного человека, как сказал бы Феликс.

Вообще, Феликс слишком часто бывал прав – и когда заставил меня подписать контракт с Маратом, и когда ревниво заметил, что Марат сделал на меня стойку. С тех пор прошло пять лет, а это большой срок для человеческой жизни. Я действительно почти написала книгу из Лининых обрывков, несмотря на все трудности нашего сибирского быта. И должна признаться, что без денег, предложенных Маратом за эту работу, я вряд ли смогла бы завершить ее не только за пять, но и за восемь лет.

За эти годы я вдобавок завершила и защитила диссертацию, несмотря на то, что довольно быстро залетела и родила дочку, которую мы назвали Сабина. Осенью 2004 г., когда я была беременна Сабинкой, мы с Линой съездили в Ростов, чтобы ясней представить себе город, о котором мы пишем. Мы съездили в Змиевскую балку, чтобы посмотреть на памятную доску с надписью: «11-12 августа 1942 года здесь было уничтожено нацистами более 27 тысяч евреев”.

Не знаю, как бы мы управились со всеми этими задачами, если бы не деньги Марата и не прелестная трехкомнатная квартира, которую нам устроила Лина. Почти каждый день книга съедала несколько часов и продвигалась вперед медленно, но верно. Главным исполнителем обработки текстов была я, но мне очень помог Марат, который, как оказалось, отлично владел немецким языком. Он вычитал из немецких источников интересные сведения о Сабине и Юнге. «Откуда у тебя такой немецкий?» – как-то спросила я. «Неужели неясно? Теперь я понимаю, что мама воспитала меня в точности так, как ее воспитала Сабина. Первое, что я помню о себе, это чтение раскрашенного немецкого экземпляра «Рейнеке Лиса».

Сведения о Сабине после начала Первой мировой войны были обрывочные и грустные. Все годы войны Сабина вынуждена была оставаться в нейтральной Швейцарии, где не очень почитали учение Фрейда и его последователей. Потеряв весьма сомнительную работу в Лозанне, она переехала в Женеву, где стала понемногу утверждать себя и психоанализ. Но все это время она вынуждена была зарабатывать деньги для содержания себя и не слишком здоровой Ренаты. Ей это было нелегко – избалованная с юности постоянной материальной поддержкой состоятельных родителей, она не привыкла заботиться о хлебе насущном.

Война и революция лишили ее родительской помощи, а муж, мобилизованный в Русскую армию, не подавал никаких признаков жизни. Сначала ей не хватало денег на няню, потом стало не хватать на съем жилья, а Рената все чаще кашляла и хворала. Так что большую часть этих лет она устраивала дочку в больничные санатории, чего та всю жизнь не могла ей простить. Но все эти препятствия не помешали ей поддерживать странные, так до сих пор и не до конца распознанные, отношения с Юнгом.

Марат внимательно прочел все, что написано о Юнге и многое из того, что написано самим Юнгом. Несколько лет после разрыва с Фрейдом Юнг действительно был как-то странно болен, нигде не работал и почти ни с кем не переписывался. Но к 1916 году он опять вступил в переписку с Сабиной, из чего можно заподозрить, что они время от времени продолжали встречаться. Вчитываясь в «Дневники Юнга» тех лет, Марат откопал там очень интересную запись, которую я могу передать в своем пересказе.

Как-то сидя над очередной рукописью, Юнг начал мучиться вопросом, который не давал ему покоя много лет: что такое его труды – наука или искусство? Этот вопрос был не праздный, потому что его яростные противники-фрейдисты непрерывно упрекали его в недостаточной научности и недоказательности его идей. Как всегда, в результате таких метаний у него началась сильная головная боль, от которой сознание его стало меркнуть. И вдруг в настигающей его тьме раздался ясный и четкий женский голос, сказвший: «Это – искусство». В тот же миг тьма рассеялась и в душе воцарился необычайный покой.

Он напряг все силы своей памяти, чтобы вспомнить, где он слышал этот голос. И вспомнил – это был голос Сабины! И ему стало ясно, что именно Сабина была его АНИМА, или по его же определению, женская часть его души. Он свято верил, что каждый мужчина ищет в жизни слияния со своей анимой, и потому решил, что его странное психическое расстройство вызвано его добровольным отказом от такого слияния с Сабиной.

Но было уже поздно что-либо исправить – мир катился в страшную пропасть бед и революций. Юнг и помыслить не мог о перемене образа жизни: отказавшись от работы в университете и в клинике, он попал в полную зависимость от богатой жены. Он не мог работать, потому что его душила путаница собственных, еще не созревших, уникальных идей, а стоило ему высказать какую-то мысль, как он немедленно подвергался унизительной критике коллег. Сабина же, лишенная поддержки родителей и мужа, тоже оказалась в ловушке и с трудом управлялась со своей нищетой и больной дочерью.

Так что никакого слияния не произошло. Справившись со своей депрессией, Юнг пошел довольно хорошо утоптанной дорогой к успеху, постепенно побеждая соперников и поднимаясь все выше к психологическому Олимпу. А Сабина, вконец затравленная европейской неразберихой начала 20-х годов, по приглашению Троцкого уехала в Советскую Россию создавать «нового человека». Чем это кончилось, мы уже знаем – закрытием Института Веры Шмидт и ссылкой в Ростов к нелюбимому мужу с фамилией Шефтель.

Книга получалась потрясающая, но чем дальше я углублялась в обрывочные записи Лининых рассказов, тем ясней понимала, что свалившаяся на меня задача почти невыполнима. Иногда было трудно сопоставить друг с другом отдельные куски ее воспоминаний. Например, в рассказе о первом вторжении немцев в Ростов вдруг возникла какая-то рыжая Шурка, которой Лина стала отводить все больше и больше места. Наконец, я решилась спросить Лину, кто она такая – это было опасно: часто в случае моего недопонимания Лина сердилась и надолго замыкалась в себе. Так вышло и на этот раз: «Ты что, не помнишь Шурку?» – сердито спросила она, будто я с ней и с Шуркой бродила на равных по опустевшим улицам Ростова.

Было ясно, что напоминание о Шурке причиняет ей особую боль. Я притворилась: «Не припомню что-то, я ее забыла. А где она сейчас?» Этот вопрос был ошибкой: Лина разрыдалась и стала рассказывать что-то бессвязное о горящем доме, об упавшей крыше и о закрытой машине, развозившей мертвяков. Она так и сказала: «мертвяков». Я струсила и отступила, боясь ее окончательно вспугнуть. Но двигаться дальше без воссоздания образа Шурки было почти невозможно. И я застряла в ожидании, когда приедет Марат.

Спросить о Шурке было некого: к 2006 году свидетелей тех лет практически не осталось в живых, а кто остался, тот вряд ли помнил ничем не примечательную немолодую женщину, ютившуюся с двумя дочерьми в коммунальной квартире на улице Шаумяна. Было ясно, что к мужу, у которого к тому времени естественно уже была другая женщина и еще одна дочь в Краснодаре, Сабина все же вернулась. Как мне кажется, ради того, чтобы под фамилией Шефтель спрятаться от грозной сталинской руки. Нам известно, что хотя в результате этого возвращения она родила Павлу Шефтелю вторую дочь Еву, ничего из их брака не вышло, и она осталась в Ростове одна уже с двумя дочерьми. Как она жила эти годы? Чем зарабатывала? Обрывочные сведения о более поздних годах ее жизни мы получили только от Лины, которой к моменту их встречи едва минуло шесть лет и у которой были собственные проблемы.

Оставалась только надежда на Марата, которому лучше других удавалось вернуть ее память о невыносимом прошлом. За эти годы Марат сильно изменился – он стал внимательным сыном, и все чаще приезжал проведывать мать. И хоть я не сомневалась, что его отношения с Линой из многолетнего равнодушия постепенно превратились в нежную дружбу и даже в любовь, женская интуиция подсказывала мне, что эта любовь не была единственной причиной его частых появлений в далеком сибирском городке. Он, как и провидел Феликс, сделал стойку на меня.

Особенно удивительно было, что я не подавала ему для этого никакого повода и не оставляла никакой надежды: мы с Феликсом жили счастливо и дружно, по горло занятые работой в университете, моей работой над книгой и недавно появившейся на свет крошечной Сабинкой. Нам, конечно, очень повезло с квартирой и дополнительным заработком от Марата, так что мы смогли нанять в няни к Сабинке славную женщину средних лет, Нюру, деревню которой затопили при очередной причуде застройщиков Сибири.

Свои частые приезды Марат объяснял не только заботой о Лине, но также и интересом к нашей с ним книге. Он обожал часами сидеть у компьютера, читая и перечитывая мучительно сложно создаваемые мною страницы. Я даже разок-другой заметила, как он украдкой утирал слезу, что совершенно не соответствовало его впечатляющему облику сильного олигарха.

Впрочем, с годами этот облик тоже стал как-то странно преображаться, приближая Его Величество к простым смертным. Для начала он развелся с Мариной, предоставив ей с дочерьми свою роскошную московскую квартиру, потом продал свой великолепный дворец на Николиной горе, а себе оставил только кусок парка с бассейном, гимнастическим залом и с тем гостевым коттеджем, в котором когда-то жили мы. К коттеджу он пристроил второй этаж, точную копию первого, с отдельным входом, и переехав туда, жил там в полном одиночестве, не считая, конечно, повара и уборщицы, для которых он продолжил первый этаж, тоже с отдельным входом.

“Так ты и будешь теперь жить бобылем?” – подначивала его Лина, а он спокойно отвечал: “Так и буду”. - “И нет на присмотре никакой новой невесты?” – “Трудно сказать. Невеста есть, но она еще этого не поняла”. Лина, смеясь, спрашивала: “Что, она еще не окончила школу?”, а я пугалась, вообразив, что он имеет в виду меня. Иногда, когда все, не глядя вокруг, были заняты интересным разговором, я ловила на себе почти безумно жадный взгляд его всегда спокойных серых – Лининых – глаз, и быстро пряталась в свою скорлупу: у меня в душе не было места для его любви.

“И долго ты будешь ее ждать?” - продолжала притворно шутливый допрос Лина. “Долго. Я очень терпеливый”. – “Что-то я за тобой этого раньше не замечала”. – “Не замечала, потому что ты раньше на меня внимательно не смотрела”. Но сейчас она смотрела внимательно и, к моему ужасу, многое замечала – ведь она тоже стала его любить, как когда-то в детстве. Иногда я чувствовала на себе ее вопросительный страдальческий взгляд, моливший меня открыться ей и рассказать, что происходит. Но рассказывать было нечего, потому что ничего не происходило.

Меня мучил вопрос: что он во мне нашел? Правда, все говорили, что после родов я очень похорошела, да я и сама это видела - я стала как-то тоньше, изысканней, и в моих глазах, до того просто сияющих радостью жизни, стала просвечивать несвойственная мне мудрость. Но что все это могло значить для Марата, избалованного властью, богатством и вниманием лучших красавиц Москвы? Однако, как бы то ни было, он сосредоточил на мне необъяснимый заряд любви, которую я чувствовала всей кожей при каждом его появлении.

Честно говоря, я любила интимные минуты, которые мы с ним проводили наедине с компьютером, обсуждая очередную возникшую перед нами загадку. Между нами постепенно вызревала и крепла особая внутренняя связь, которая создается между близкими людьми, связанными общим делом. Он был такой большой и надежный, и я, что греха таить, не совсем честно нежилась в тепле его внимания. Он всегда следил за мной. Когда мы ужинали у Лины, я убедилась, что стоило мне чего-нибудь захотеть, он тут же возникал рядом со мной еще до того, как я успевала выразить свое желание.

Несмотря на все трудности и препятствия количество разумно уложенных во фразы эпизодов все росло и росло, и стала появляться надежда, что нашу неподатливую работу когда-нибудь удастся довести до разумного конца. Меня порой угнетала слишком страшная картина той далекой жизни, которая выпала на долю моей любимой Лины. Иногда вспыхивали необъяснимые взрывы, приводящие нас с Маратом в отчаяние. Однажды, рассказывая о свадьбе мамы Вали, происходившей в их квартире, Лина весьма остроумно передала птичий щебет Лилианы, жены профессора, у которого мама Валя работала медсестрой. Пересказывая, как Сабина и Лилиана обмениваются воспоминаниями об их лечении у доктора Юнга, Лина сама смеялась вместе с нами над абсолютной нереальностью этой беседы в страшные годы конца тридцатых.

“А за кого мама Валя вышла замуж?” – спросил Марат. “Она вышла за молодого хирурга, с которым работала у профессора. Он был намного моложе ее, очень красивый и талантливый врач, его звали Лев Аронович Гинзбург”. И вдруг после этих совершенно безобидных слов, Лина отчаянно разрыдалась, упала лицом в тарелку и, поранив осколком фарфора щеку, забилась в непонятных, несвойственных ей судорогах. Мы уставились на нее в ужасе: среди нас не было Сабины с волшебным шаром, и мы понятия не имели, что с ней делать. Марат поднял ее на руки, как ребенка, и стал укачивать, а я налила рюмку виски и почти насильно влила ей в рот. Постепенно судороги утихли, она произнесла странную фразу: “Никогда больше не спрашивай меня об этом, Лева”. Потом открыла глаза, оглядела нас, словно видела впервые, и объявила, что должна уйти к себе и лечь.

Мы не спорили, мы были счастливы, что ее непостижимая истерика закончилась без вызова скорой помощи. Я помогла ей дойти до спальни и раздеться, и вернулась к Марату, чтобы продолжить работу. Времени у нас, как всегда было мало: ему нужно было назавтра лететь в Москву, а мне через час бежать в ясли за Сабинкой, так что мы отставили ненужные сантименты и взялись за очередной эпизод.

К концу трех лет работы у меня в руках оказался довольно большой осмысленный кусок этой истории, хоть с пробелами, но все же связный. Но когда мы соединили этот кусок под титулом «Версия Сталины» с наброском Лининой главы «Версия Сабины», нам стало ясно, что нам еще далеко до завершения. Кроме пробелов, возникших от недосказанных Линой эпизодов, нам не хватало большого куска жизни Сабины между 1926 годом и годом ее встречи с Линой, что составляло около десяти лет.

Марат заявил, что берет на себя заполнение этой прорехи. Он обещал пустить в ход все свои возможности, чтобы добыть информацию о пропавших без вести десяти годах жизни Сабины.

К этому времени я уже защитила диссертацию, а Феликс завершил свой пост-докторат, и казалось, что мы с ним могли бы теперь зажить свободно и беззаботно, но именно тогда в нашей семье начались трудности. Феликс сделал несколько блестящих работ, полностью изменивших мирное течение жизни в институте профессора Веснина. Перед ним открывалась блестящая карьера, в конце которой маячило почетное членство в Российской Академии наук.

И тут он объявил, что получил несколько заманчивых предложений из разных университетов мира и больше не намерен оставаться в России. «Хватит с меня дерьма, которого я нахлебался за эти годы! – с каким-то детским отчаянием повторял он. – Особенно после того, как я, вчитываясь в Линину рукопись, глубоко проник в суть вашей русской жизни». Его отчаяние объяснить было просто – я наотрез отказывалась покинуть сильно сдавшую за это время Лину. «Это было бы предательством», - с не меньшим отчаянием твердила я.

А Лина и вправду вдруг постарела ссохлась, и все чаще стала жаловаться на слабость и недомогание. Она сняла с себя обязанности директора института и часто оставалась дома, что было обычно ей не свойственно. У меня обрывалось сердце, когда я исподтишка следила, как легкая гримаса страдания порой искажала ее лицо: ясно было, что она что-то от меня скрывает. «Ну как я могу ее бросить, сейчас, когда она так во мне нуждается? – молила я Феликса. – Она столько для нас сделала: и тебя умудрилась здесь устроить, и помогла нам с квартирой». – «Вот именно, помогла с квартирой! - ожесточенно рычал Феликс. - А я хочу жить в стране, где я не буду нуждаться в такой помощи. Где я смогу снять квартиру на свои честно заработанные деньги. И купить машину, и ездить на конференции, на которые меня приглашают, а не ждать, пока безграмотная дирекция милостиво мне это позволит!»

Возразить на это было трудно – он был совершенно прав, но, к сожалению, моя многолетняя связь с Линой вторгалась в его правоту непреодолимым препятствием. «Ты, если хочешь, можешь оставаться, а я все равно отсюда уеду!» - безжалостно заявил он. «Но ведь ты уверял, что любишь меня и Сабинку!» – «Я и сейчас утверждаю, что я вас люблю. Но я пожертвовал этой любви несколько лет своей жизни, и больше не хочу! Ты ведь уверяла, что любишь меня?» – «Конечно, люблю!» – «Так теперь пришла твоя очередь жертвовать!» – «Но я должна жертвовать не собой, а Линой!»

В конце концов мы решили ничего не решать окончательно – пускай Феликс соберет все приглашения, назначит встречи для интервью и поедет на несколько недель на Запад – поговорить с коллегами и оглядеться, а уж после этого мы снова подумаем, как быть. В день его отъезда мне вдруг показалось, что наша совместная жизнь кончилась навсегда – он был так счастлив, когда уходил от меня в закрытое для провожающих пространство аэропорта. Перед ним открывался огромный мир, от которого он когда-то отказался ради меня, зато теперь он был готов отказаться от меня ради этого мира.

Из аэропорта я не поехала в лабораторию, а вернулась домой и отправила Нюру гулять с Сабинкой. Уже началась весна, погода стояла прекрасная, и я велела им гулять как можно дольше и даже дала деньги на мороженое. Мне нужно было обдумать наш семейный кризис и постараться найти какой-то выход, приемлемый для нас обоих. Феликс был прав – сейчас наступила моя очередь жертвовать, но не могла же я пожертвовать Линой. Я бы и рада была уехать с ним в какой-нибудь уютный европейский город и поселиться рядом со старинным университетом в маленьком кирпичном доме, увитом плющем. Я видела такие дома в рекламных брошюрах университетов, обильно забивавших наш почтовый ящик в последнее время.

Но ни в одной из этих брошюр не было написано, что мне делать с Линой. Я не сомневалась, что она откажется уехать из академгородка, где у нее были друзья и славное имя основателя. Значит, мне придется расстаться с Феликсом – было особенно обидно, что он мысленно уже принял этот вариант и готов был жить без меня. А ведь всего пару лет назад он был готов стерпеть все тяготы российской жизни только бы не расставаться со мной. Всего пару лет назад...

От этих мрачных мыслей меня отвлекли Сабинка с Нюрой, которые не стали есть мороженое в кафе, а принесли его домой. Мы устроили веселый ужин с мороженым, Сабинка даже научилась говорить «жоженое», так оно ей понравилось. И тут позвонила Лина: «Ну, как ты там?» – спросила она. «Хреново», – созналась я. «Так приходи ко мне, вдвоем тосковать веселей». Я оставила Нюру укладывать Сабинку и отправилась к Лине. Глянув на мое расстроенное лицо, она мудро отметила, что ничего огорчительного еще не произошло и посоветовала мне не играть «в глупую Эльзу»: авось, все обойдется.

И тогда я решилась сказать ей правду – что, мол, все может обойтись, если она согласится поехать с нами. «И кем там быть? Старой приживалкой при вас?» Я не успела ответить на этот неразрешимый вопрос, потому что дверной звонок зазвонил громко и настойчиво. Я побежала открывать: «Кто бы это мог быть так поздно?» Я распахнула дверь и обалдела: передо мной стоял Марат в серо-голубой дорожной куртке, так идущей к его серым глазам, с маленьким чемоданчиком в одной руке и с мобильным телефоном в другой. «Вот ты где, - сказал он, словно случайно заглянул к маме по дороге, а не прилетел из Москвы, - а я звоню, звоню, и никакого ответа».

Первая мысль «Откуда он мог так быстро узнать, что Феликс уехал?» пронеслась у меня не в сознании, а в подсознании, и я застыла на пороге. Он шутливо поднял меня и поставил рядом с вешалкой: «Может, ты меня впустишь?» – «Кто там, Лилька?» – крикнула Лина, а он уже широким шагом вошел в гостинную и опустился перед ней на колени: «Просто блудный сын решил проведать маму». Готова биться об любой заклад, что у нее в голове пронеслась та же мысль: «Откуда он мог так быстро узнать, что Феликс уехал?», но она и виду не подала.

«Что-то случилось? – спросила она. – Ты ведь только десять дней назад уехал отсюда”. - “Я думал, ты будешь рада”. – “Я рада, но чувствую, что что-то не так”. – “О том, что не так, мы поговорим завтра, а сегодня поговорим о том, что так”.

И Марат вытащил из чемоданчика большую картонную папку,из щели которой выглядывали разлохмаченные газетные листы: «Любуйтесь!» И он ловким движением фокусника распахнул папку – там лежали три пожелтевших от времени газетных листа. «Три статьи о детской клинике Сабины Шефтель из ростовских газет за 1928, 1929 и 1931 год! Для копирования эти листы очень хрупкие и темные – да мне и не хотелось посылать вам копии, куда приятней лично предъявить оригиналы». Я взвизгнула от восторга – перекидывался вполне осязаемый мост между изгнанием Сабины из института Отто Шмидта и тридцатыми годами. А если сопоставить эти статьи с высылкой Троцкого и со страхом Сабины при виде одной из них, знающему те годы многое становилось ясно. Практически можно было закончить нашу книгу.

“И ради этого ты примчался из Москвы в такую даль?” – недоверчиво спросила Лина. “Мама, я так привык сюда летать, что для меня это уже не даль”. Лина с заметным усилием поднялась с кресла: “Ладно, раз ты уже тут, схожу закажу Насте чай и скромный ужин”. Настя жила в соседней квартире, и я попыталась остановить Лину: “Зачем вам ходить? Я мигом смотаюсь к Насте и все закажу”. Но Лина была упряма, как всегда: “Нет, ты не знаешь наших хозяйственных секретов”.

Как только она вышла, Марат упал лицом мне в ладони и прошептал: «Можно, я приду к тебе ночью, когда мама уснет?» – «Так ты для этого приехал?» – ужаснулась я. «Конечно, для этого. Можно, я приду? И скорей, она сейчас вернется!» – «Зачем это, Марат?» Он стиснул мои пальцы: «Чтобы продлилась жизнь моя...» Честно говоря, как только он вошел, я поняла, зачем он приехал – ведь уже больше трех лет я знала, что он меня любит. И была этому рада. «Ладно, приходи. А я поскорей пойду отпущу Нюру к ее хахалю, она давно меня просит».

Как только в квартиру ворвалась Настя с подносом, полным всяких яств, я поднялась и поцеловала Лину: «Я пойду, гляну, как там Сабинка». – «А меня? – попросил Марат. – Разве я не заслужил?» - «Заслужил, заслужил!» И я, с притворной легкостью чмокнув его где-то между носом и ухом, почувствовала, каким высоким напряжением он заряжен, - меня просто ударило током от этого дружеского прикосновения.

Я вернулась к себе, убедилась, что Сабинка сладко сопит во сне, и отпустила Нюру: «Утром я сама приготовлю завтрак, а ты приходи к девяти, если хочешь». Нюра бурно взликовала, осыпала меня поцелуями и умчалась. А я осталась одна, все еще не веря, что я разрешила Марату прийти. Пока я металась в нерешительности, не отменить ли всю эту безумную затею, позвонил Феликс: он уже прилетел в Мюнхен и завтра приступит к выяснению обстоятельств нашей будущей жизни.

“Ты уже решил, что я уеду отсюда?” – “За тебя я решать не могу, но я точно уеду, - твердо отрезал он. – Я уже в аэропорту понял, сколько лет я погубил в вашем захолустье”. Я положила трубку и почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног. А раз так, пусть будет Марат – он не уехал от меня, а специально ко мне приехал. Я не стала притворяться недотрогой – я разделась, приняла душ, надела ночную рубашку и халат, и приготовилась его ждать. Со стесненным сердцем я вспоминала ту ужасную ночь перед приездом Феликса, когда я выгнала Марата на лестницу и выбросила вслед ему пальто. Неужели мне опять будет с ним скучно?

Прошла целая вечность, пока он пришел. Может, это было всего полчаса, но они показались мне вечностью. Марат тоже не притворялся – на нем был только черный тренировочный костюм, выгодно подчеркивавший его серебристые виски. Войдя, он сразу погасил свет в гостиной и подхватив меня на руки, внес в спальню. На этот раз он не набросился на меня как взбесившийся буйвол, а медленно снял с меня халат и рубашку, посадил на кровать и, опустившись передо мной на колени, зарылся лицом у меня между бедер. Я потянула его за ворот черной рубашки, которую он быстро сбросил вместе с брюками, и я залюбовалась его отлично тренированным телом: недаром он оставил себе бассейн и гимнастический зал.

Перед моим взглядом мимолетно пронесся облик Феликса, но без угрызений совести, а скорей с упреком, - как он мог позволить себе отрастить небольшое брюшко? Пронесся и тут же исчез. Марат сел на кровать, усадил меня к себе на колени и начал медленно-медленно водить по мне ладонями, сначала кругами, а потом вверх-вниз, вверх-вниз от груди до колен, вверх-вниз, вверх-вниз. А дальше все поплыло, покатилось в тартарары, и где-то по пути я вспомнила, что он может делать это долго-долго. Но мне уже не было скучно, и я не хотела, чтобы это кончалось.

А когда все-таки кончилось, и мы лежали обнявшись и тяжело дыша, он прошептал: «Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Каждый день, утром и вечером». – «Но я замужем, или ты забыл?» – «Ничего, я подожду, пока это пройдет. Я так давно жду, теперь уже осталось недолго». – «Господи, Марат, зачем я тебе нужна? Ты со своей красотой и деньгами можешь иметь все звезды мира». – «Могу, но не хочу. Мне нужна только ты». – «Почему?» – «Понимаешь, я всю жизнь был сирота, а на старости лет я полюбил маму. И тебя вместе с ней. Любовь к тебе оглушила меня в тот день, когда мы сидели с тобой в зале заседаний и ты просила меня перестать терзать маму. Я вдруг осознал, что ты – единственный человек на свете, который знает про меня все, про меня и про маму. А когда ты пошла по проходу к двери, я пошел за тобой, огромной силой воли подавляя безумное желание схватить тебя, усадить в машину и увезти куда-нибудь, где никто нам не помешает».

“Как же нам быть?” – “Никак. Ждать подходящей минуты. И она наступит”. Он неожиданно обхватил меня ногами и стиснул с такой силой, что у меня перехватило дыхание: “Ты не прогонишь меня сейчас, как тогда? У нас еще вся ночь впереди”. Нет, я не прогнала его ни в ту ночь, ни в следующую, Конечно, я его не прогнала, а на следующий день он заехал за мной в университет и повез на обед к Лине. После обеда мы, как прилежные школьники, почти весь вечер просидели над записью тех обрывков воспоминаний, которые он за утро вытряс из Лины. Где-то в перерыве он сказал: “Завтра утром скажись больной и не ходи на работу. А в десять утра выйди из дому, пойди направо и сверни за угол – я буду ждать тебя в машине”.

Всю ночь я не могла уснуть, переживая предстоящее свидание с Маратом. Мне стало страшно: такого напряженного ожидания встречи у меня даже во времена романа с Феликсом не было. От нетерпения я вышла из дому слишком рано и тут же сообразила, как нелепо я буду выглядеть, топчась на углу за домом. Но к счастью машина Марата уже стояла за поворотом – он тоже не выдержал ожидания и приехал раньше назначенного часа. Когда я села в машину, он сказал, что накануне снял гостиницу в Новосибирске и мы можем провести там целый день.

Если Лина что-то и заподозрила, она ни слова мне не сказала. И я ей тоже. Хотя вся моя предыдущая жизнь повисла в воздухе на тонкой ниточке – я все еще любила Феликса, но не могла больше жить без Марата.

За эти дни я много узнала о Марате – странно, за последние годы мы очень сдружились, но я ничего не знала ни о его делах, ни о его проблемах. Он рассказал мне, как стал тем монстром, которого ненавидят и называют олигархом. Закончив институт тонкого машиностроения, он изобрел несколько блестящих медицинских приборов и с лихвой хлебнул от горькой участи изобретателя. И однажды его осенило: почему он должен унижаться, чтобы другие заработали на его изобретениях? А что, если он попробует внедрить их сам? Это было время шальных денег, и он умудрился получить ссуду, на которую построил маленькую мастерскую, изготавливающую его приборы.

Тут у него неожиданно открылся коммерческий талант, о существовании которого он не подозревал. Его приборы взорвали рынок – он начал продавать их по всему миру и очень быстро превратил свою мастерскую в доходный современный завод. А дальше деньги пошли к деньгам, и его закружило в вихре гламурной жизни. Трудней всего было отбиться от армии записных красавиц, рвущихся к его постели и к его карману. До Марины у него была другая жена, от которой он благополучно откупился, а уж проходящих красоток было не счесть. Ужас состоял в том, что ему все это быстро надоело: он не годился для такой жизни, он не пил и не употреблял наркотики, и потому смотрел вокруг трезвыми циничными глазами. А теперь дела пошли не так гладко – обстановка в стране ухудшилась, и на него стали наезжать. «Я подумываю о том, чтобы свернуть свои дела в России и, как говорили раньше, махнуть за бугор», – сказал он, выпуская меня из машины. «И этот - туда же», – горько подумала я.

За ужином у Лины Марат с интересом слушал мои планы о дополнении книги новыми сведениями – я колебалась, не упомянуть ли опять историю со статьей из архива, которую мама Валя и Сабина сожгли в унитазе. И вдруг он вспомнил: «Я за этими газетами сам ездил в Ростов, но забыл вам рассказать, что я был в Змиевской балке. Я обнаружил, что мемориальную доску поменяли. На новой доске теперь новая надпись. Вы не поверите, но там написано, что здесь похоронены тысячи зверски убитых невинных мирных граждан. И ни слова о евреях».

Лина в раздражении швырнула вилку: «Они не меняются! Слово «еврей» застревает в их горле, как кость». Она несколько секунд напряженно всматривалась в темное пространство за окном, а потом тряхнула волосами и сказала: «Дорогие мои дети, мы здесь одни, только свои. И я решила открыть вам свою главную тайну, которую много лет собиралась унести с собой в могилу». – «Мама, сколько у одной девочки может быть тайн? Я думал, мы уже все раскопали», – взмолился Марат. «Но эту тайну тебе придется узнать и принять. Я знаю, что тебе это будет нелегко». В голосе ее была такая грусть и торжественность, что мы замолкли и приготовились слушать.

“Я вам уже рассказывала, как я обрела дар речи при появлении бывшего мамывалиного мужа Льва Ароновича Гинзбурга. Мы очень подружились: ни у него, ни у меня никого на свете больше не было. Он забрал меня из больницы и поселил в своей маленькой квартирке на Сумской улице. Квартирка состояла из одной комнаты приличного размера, темного коридора без окон, служившего кухней и ванной, и маленькой кладовки с окном, которую мы превратили в мою спальню. Я быстро сдала школьные выпускные экзамены и поступила на физфак Харьковского университета. У меня в анкете все было в порядке: я была Сталина Столярова, по национальности русская, а что творилось в моей душе знал только Лев.

Я закончила физфак с отличием и меня, естественно, тут же взяли в аспирантуру. Но при всех моих успехах моя личная жизнь не ладилась. Вы не видели меня в молодости, но поверьте, я была весьма красивая девушка, высокая, стройная, с волнистыми светлыми волосами, и вокруг меня всегда кружились интересные парни, однако ничего из этого не выходило. Со мной было трудно иметь дело, я не была нормальной девушкой, меня всегда давило мое страшное детство и память о долгих годах вынужденного молчания. Я часто отключалась и погружалась в себя. Так что каждый мой поклонник, а порой и любовник, как-то незаметно отшатывался от меня, и я его не удерживала.

Был только один человек, который был мне близок, - это был Лева. Но как только я поняла, что люблю его, я еще ясней поняла, что никогда не посмею в этом сознаться. Он был мой отчим, он был на восемнадцать лет старше меня и он был одним из виднейших хирургов города – не мне чета. Так прошло пару лет, пока в одну грозовую ночь, когда гром грохотал, как немецкие пушки под Ростовом, на меня не нашел приступ паники, - я вбежала к нему в комнату и бросилась в его объятия.

И тут оказалось, что он тоже меня любит, и так же, как и я, не решается в этом признаться. Несколько месяцев мы были счастливы, но хранили наши отношения в строжайшей тайне, потому что советские власти зорко следили за нравственностью своих граждан, а он совратил меня, будучи моим отчимом, что считалось тяжким преступлением».

“Вот почему ты Марат Львович! – ахнула я. – А Лина уверяла, что назвала тебя так в честь Льва Толстого!”

“Была осень пятьдесят второго года, когда я обнаружила, что беременна. Мы с Левой обдумывали, как нам быть, и даже готовились уехать из Харькова, где нас знали, куда-нибудь в неизвестность, в Сибирь, и там пожениться. Но не успели. Однажды в конце ноября в нашу дверь громко постучали, и не успел Лева открыть, как в квартиру ворвались двое штатских в сопровождении солдата в синей фуражке. Без лишних слов и без объяснений Леву арестовали и увели в ночном халате, даже не дав ему одеться. Я стояла в дверях и видела, как ведя его по лестнице вниз, солдат дал ему пинок в спину, так что он упал и покатился с нескольких ступенек.

Я стала бегать по гебистским начальникам, но никто не отвечал на мои вопросы, хотя очень скоро все стало ясно – в городе арестовали всех крупных врачей-евреев и газетные страницы запестрели статьями о врачах-убийцах в белых халатах. После статьи «Народ-предатель» уже не оставалось сомнений, что советских евреев ждет та же участь, что ждала их во время немецкой оккупации. Сколько бессонных ночей я провела, представляя, что они там делают с Левой. Он был смелый человек, почти всю войну он провел в партизанском отряде, но я чувствовала, что это испытание – самое страшное в его жизни. И не знала, что мне делать. Моя беременность все еще не бросалась в глаза, тем более, что я изо всех сил старалась ее скрыть.

А в марте 1953 случилось чудо – умер Сталин, и сквозь рыдания убитого горем народа начала просвечивать надежда. В апреле Леву выпустили из тюрьмы вместе с другими врачами, но он уже никогда не стал тем человеком, каким был до ареста. В тюрьме его страшно били: ему отбили почки и сломали правую руку в двух местах, чтобы он больше не мог оперировать, а главное - у него произошел ужасный сдвиг в психике. Больше всего он боялся, что наш ребенок будет считаться евреем: «Я не хочу, чтобы мой сын закончил жизнь в какой-нибудь Змиевской балке», – твердил он.

После тюрьмы Лева прожил недолго, около трех лет. Я записала нашего сына Маратом Столяровым, в графе «Отец» у него стоит прочерк. Перед смертью Лева заставил меня поклясться, что я никогда никому не открою тайну его отцовства, и особенно – никогда не открою ее Марату. Всю жизнь я была этой клятве верна. Но сегодня, предчувствуя близкий конец, я решила, что это несправедливо и мне захотелось вам открыться».

Мы с Маратом молчали, потрясенные. «Так моя фамилия – Гинзбург?» – спросил Марат. А у меня хватило духу пошутить: «Теперь понятно, почему ты такой талантливый бизнесмен!» - «Так ты тоже Зигфрид! Мам, а фотографии отца у тебя нет?» Лина на секунду задумалась и все же решилась: пошла в спальню и не слишком скоро – все сомневалась, стоит ли, - принесла две фотографии. Одну – симпатичного молодого парня, как ни странно, белокурого и светлоглазого, хоть несомненно еврея, не слишком похожего на Марата, если не считать особого рта, из-за которого я всегда подозревала, что в Марате есть еврейская кровь. А вторая – ее со Львом перед самым арестом. Оба были молодые и красивые, ведь ему едва исполнилось сорок – ему бы еще жить и жить

В этот момент позвонил Феликс и звенящим голосом сообщил, что он со вчерашнего вечера меня ищет и, наконец, решился побеспокоить Лину. «Здесь она, здесь, - успокоила его Лина, - даю ей трубку». «Лилька, - сердито сказал Феликс, - где тебя вечно носит?» Знал бы он, где меня носит! «У меня потрясающая новость – меня приглашают младшим профессором в Цюрихский университет. Они очень впечатлены моими последними статьями. Ты хочешь в Цюрих?» Хочу ли в Цюрих я, три года толкущая в ступе биографию Сабины Шпильрайн, у которой главные события жизни происходили в Цюрихе?

“Очень хочу!” – “Так соглашаться?” – “Конечно, соглашаться!” – “Если бы ты знала, какая у швейцарского профессора зарплата!” – “Большая?” – “Больше, чем большая! Но придется читать лекции уже в летнем семестре – то есть переехать туда нужно к концу мая!” – “О Боже! Ведь уже апрель!” – “Значит, я отменю все остальные интервью и завтра же вернусь домой!” Я положила трубку и разрыдалась. “Ты чего? – удивилась Лина. – Ревешь, вместо того, чтобы радоваться?” – “Я же все равно не могу с ним поехать! Я вас тут одну не оставлю!” – “Глупости! – отрубила Лина. - Я не маленький ребенок, меня няньчить не надо”.

“Мамуль, - вкрадчиво въехал Марат. Так он называл мать только в самых крайних случаях: значит, уже какая-то идея в его змеиных мозгах созрела. - А что, если ты отпустишь Лильку и переедешь ко мне в Москву?” – “Лильку я не держу, а в Москву мне ехать незачем. Что я там буду делать?” – “Ты со своим славным именем и в Москве не пропадешь. Я тебе организую курс лекций при своем заводе, а в свободное время будешь каждый день плавать, ходить в театр и наслаждаться жизнью” – “Стара я уже, чтобы ни с того, ни с сего свой образ жизни менять! – отказалась Лина и сложила салфетку в знак окончания ужина. - Пейте чай без меня, а я пойду лягу: что-то мне неймется”.

Когда она вышла, Марат шепнул мне: «Сегодня ты можешь отпустить Нюру? Мне завтра придется уехать». Я кивнула и сказала громко, чтобы Лина слышала: «Я, пожалуй, чай пить не буду. Мне тоже неймется». И ушла, отпустила Нюру, уложила Сабинку и стала готовиться к последней ночи с Маратом, стараясь не думать о неразрешимом будущем. Но не думать было невозможно – все сошлось нелепо и непоправимо: Марат уезжал, Феликс приезжал, чтобы уехать, а я застряла между ними, как когда-то в детстве в маленьком болотце в деревне под Харьковом. Мутная жижа медленно засасывала меня, и не обо что было опереться, чтобы вылезти на сухое место.

Тогда меня вытащил из болота проезжавший мимо случайный велосипедист, а найдется ли сейчас кто-нибудь случайно проезжающий, чтобы спасти меня? Хотелось разобраться – от кого надо было меня спасать? От Марата? Сегодня у нас будет последняя ночь, а завтра он уедет и, получив свое, забудет меня, так что и спасать не понадобится. От Феликса? Он послезавтра приедет и начнет готовиться к отъезду. Без меня. Он уже с этой мыслью смирился. Я точно знала – смирился, и готов жить без меня. Может, все-таки попробовать уехать с Феликсом – не надолго, уехать на недельку и тут же вернуться, чтобы Лина не оставалась одна? Нет, лучше уж я останусь тут при Лине – ничья. Ведь раньше я жила при Лине без них обоих и чувствовала себя довольно уютно.

Я не ухом, а сердцем услышала, как Марат тихонько постукивает в дверь – так трепетно я его ждала. Он вошел, молча подхватил меня на руки и понес в спальню. Я обхватила его плечи и зарылась лицом в его шею: его запах сводил меня с ума. «Не спеши, Лилька, - прошептал он, - не спеши!». «Я не спешу». – «Когда ты так дышишь мне в шею, я теряю голову, ведь это наша последняя ночь». Какое страшное слово – последняя!

Последняя ночь прошла как один миг, к утру огонь угас и остался только пепел. «Я передумал, - сказал Марат на прощанье, - я завтра не уеду, а дождусь Феликса». - «Зачем?» – цепенея от страха спросила я: а вдруг он хочет выяснять отношения? «Разве не будет выглядеть подозрительно, что я примчался в день его отъезда и уехал, не дождавшись? Это бросит на тебя тень». – «Но завтра я уже не смогу отпустить Нюру, ведь он может прилететь ночным рейсом». – «Что ж, я уже смирился с тем, что эта ночь – последняя». – «Ненавижу это слово – последняя!»

Феликс прилетел назавтра, ночным рейсом, к которому в академгородок не было никакого транспорта. Он позвонил перед вылетом из Москвы, и мы с Маратом поехали в аэропорт его встречать. Марат хотел ехать один, но я не согласилась – хоть мне было неприятно целовать Феликса при Марате, я предпочла это перетерпеть, лишь бы не оставлять их надолго вдвоем. Кто знает, до чего они могут договориться с глазу на глаз! Марат понял меня иначе и попытался утешить: «Не бойся, я не убью его в лесу, хоть у меня все нутро переворачивается, когда я представляю, как вы будете миловаться в той самой кровати, в которой мы с тобой провели нашу последнюю ночь».

У меня тоже все нутро переворачивалось от сознания своей вины перед Феликсом, и еще больше – от перспективы долгой разлуки с Маратом. Я не ожидала от себя такого двоедушия и не знала, как себя вести. Первой реакцией Феликса было, как я и предполагала, удивление при виде Марата. Но мы хорошо отрепетировали объяснение, близкое к правде: Лина почувствовала себя неважно, и я поторопилась его вызвать в надежде, что он уговорит ее переехать к нему в Москву. «Если бы она согласилась, я могла бы уехать с тобой в Цюрих».

При упоминании о Цюрихе Феликс забыл обо всем остальном. Он не мог нарадоваться своей удаче: такое приглашение человек получает раз в жизни! И становилось ясно, что как бы ни были важны мои соображения, они его не остановят. Как ни странно, я была даже рада его черствости, она сильно смягчала мою непростительную вину. И потому, когда мы поднялись к себе и сбросили пальто, я не очень огорчилась его заявлению, что он смертельно устал и готов отложить наши любовные игры до завтра. Конечно, три года назад об этом не могло бы быть и речи.

Назавтра я выскользнула из постели, пока Феликс досыпал предпоследний сон – похоже, он и впрямь здорово замотался, болтаясь из аэропорта в аэропорт и нервничая при прохождении интервью. Я проследила, как Нюра кормит завтраком Сабинку, через силу выпила чашку кофе, и удрала в лабораторию, где за последнюю неделю сильно запустила работу. Три года назад я бы ни за что не убежала до того, как он обнимет меня после разлуки. Торопясь к автобусу, я глянула на Линино окно и увидела, как она следит за мной из-за занавески. Интересно, уехал уже Марат или нет? Все стало ложью – я не могла себе позволить на минутку заскочить к ним и поцеловать его на прощанье. А совсем недавно это было бы вполне естественно и нормально.

В лаборатории я почувствовала себя еще хуже. Собираюсь ли я навсегда покинуть свою сложную установку, до мельчайшего винтика созданную моими руками? Если собираюсь, то к чему стараться и продолжать эксперимент? А что будет со мной там, в Цюрихе, где меня никто не ждет и все говорят по-немецки? Найду ли я там такую замечательную работу, какая была у меня здесь под руководством Лины? К чести Феликса нужно сказать, что при всей нашей занятости он немало сил потратил на мой немецкий – заставил меня пойти на специальные курсы и два дня в неделю говорил со мной только по-немецки. И хоть я достигла больших успехов, это был для меня чужой язык, чужой и чуждый.

Я бесцельно бродила от прибора к прибору, не зная, с чего начать, пока мне на подмогу не явился Феликс. Он пришел сияющий и розовый, а не такой серый и небритый, как был вчера ночью. А главное – он любил меня! «Ты куда сбежала от любимого мужа? – закричал он весело, ни в чем меня не подозревая. – Пойдем поскорей домой, пока Нюра будет гулять с Сабинкой. Я отправил их в парк и даже дал Нюре денег на мороженое». Совсем как я. И у меня отлегло от сердца: Марат наверняка уехал, а Феликс вернулся, может быть все обойдется?

Как только мы вышли из ворот института, мимо проехало такси, что у нас явление довольно редкое. Феликс отчаянно замахал руками, таксист заметил его, резко развернулся и против движения, как это принято у нас в академгородке, подъехал к нам. Через десять минут мы уже были дома, и все стало как раньше. Если не считать того, что Феликс стал всерьез готовиться к отъезду навсегда.

Стараясь не обращать внимания на его подготовку к новой жизни без меня, я стала гораздо интенсивней приводить в порядок Линину книгу. Все чаще натыкаясь на нестыковки и белые пятна, я проводила много времени с Линой. Иногда мне удавалось с ее помощью восстановить недостающие эпизоды, но все чаще и чаще ее память пробуксовывала, и она никак не могла найти связь между вчерашним рассказом и сегодняшним. Порой у меня просто руки опускались от невозможности прорвать тяжелую завесу забвения. Мне очень не хватало Марата, который умел лучше, чем я, находить прорехи в этой завесе. Но впервые в жизни я не решалась его вызвать, хоть всей кожей чувствовала, как уходит драгоценное время: Лина выглядела все более хрупкой и уязвимой.

Однако через месяц он приехал сам, как всегда, никого не предупредив - в один прекрасный день вошел к Лине так буднично, будто просто проходил мимо. Мне никто об этом не сказал – да и кто бы мог сказать, чего ради? Я влетела к Лине с пачкой листков в руке и застыла на пороге, увидев его. Он стоял у окна и смотрел на меня так, что я почувствовала себя маленьким гвоздиком в поле притяжения магнита. Я поняла, что он приехал ко мне, и если бы не острый взгляд Лины, перебегающий с его лица на мое, я бы рванулась вперед и прижалась к нему всем телом. Но под ее взглядом я собрала в кулак всю свою волю и осталась стоять в дверях. Я только спросила: «Ты здесь? Вот уж не ожидала». – «До меня дошли слухи, что у вас с мамой большие затруднения с книгой, вот я и решил приехать разобраться. Тем более, что мне придется на пару месяцев уехать заграницу». – «Заграницу?» - ахнула я.

Тут вбежала Настя со свежеиспеченным пирогом и стала хлопотать вокруг стола, устраивая чаепитие. «Вот и отлично, – сказала я с напускной бодростью, - попьем чай и займемся делом. Я как раз собиралась вытянуть из Лины ответы на пару вопросов». Пока я притворялась, что восхищаюсь Настиным пирогом, я не могла проглотить и глотка - все мои внутренности свернулись в тугой клубок где-то под горлом. «Давай так, - постановил Марат, - сегодня я буду говорить с мамой без тебя. Но для начала ты покажешь мне, в каких местах у вас замыкание».

После чая Лина прилегла отдохнуть и мы остались вдвоем наедине с компьютером. Я опустилась в кресло перед компьютером, а Марат взял стул и сел рядом со мной так близко, что его дыхание обжигало мне щеку. Ни о какой работе не могло быть и речи. Он обнял меня и припал губами к моей шее. Литература еще не придумала слово, которым можно описать мои ощущения от этого поцелуя. Может – невесомость? Его рука легко коснулась моей груди и он вскочил на ноги: «Пошли!» – «Куда?» – «У меня машина. Иди вперед и жди меня возле аптеки». - «А как мы объясним?» - «С мамой я объяснюсь сам, а Феликс еще не знает, что я здесь». Я, как загипнотизированная, поднялась, набросила плащ и пошла за ним.

Стоять на углу возле аптеки было страшно. Я вошла внутрь и стала рассматривать витрину с ножницами и пинцетами. Увидев в окно, что Марат подъехал, я быстро вышла и села в машину. «Куда мы едем?» - «Мои приятели...» – «Долгуновы?» – «Нет, Фокины. Улетели на две недели в Москву. Я предложил им пожить у меня, а за это попросил ключ от их квартиры». – «Они не спросили, зачем?» – «Брось! Они взрослые люди». Я вся дрожала, то ли от страха, то ли от желания, то ли от того и другого вместе. Но как только мы остались одни в чужой пустой квартире, мой страх улетучился, осталось одно желание. Мы так соскучились друг по другу, что никак не могли насытиться. За окном стало темнеть. Я наспех смыла с себя следы любви и попросила Марата отвезти меня в университет. Оттуда я позвонила Феликсу в кабинет и была счастлива узнать, что он еще не ушел домой. Тогда я попросила его зайти за мной – я объяснила, что так задумалась над проблемой своей установки, что не заметила, как наступил вечер.

Феликс пришел взъерошенный, сказал, что тоже задумался над предстоящим ему вскорости курсом лекций и тоже не заметил, что наступил вечер. О приезде Марата он узнал только назавтра и сразу насторожился: с чего вдруг он опять примчался? Ведь он совсем недавно здесь был? Я было стала объяснять проблемы и неурядицы, связанные с книгой, но Феликс неожиданно вскипел: далась вам эта книга! Кому она нужна? И зачем тратить на нее драгоценное время? Я воспользовалась случаем и обиделась, отвоевав себе таким образом некоторую свободу.

Весь следующий день мы с Маратом, чуть-чуть отрезвленные вчерашним пиром любви, как прилежные ученики просидели над книгой и достигли больших успехов. За время отсутствия Марата я хорошо скомпоновала недостающую часть биографии Сабины, умело распределив цитаты из трех привезенных им из Ростова статей. Две из них за 1928 и 1929 годы бурно восхваляли доктора С. Шпильрайн за неоценимый вклад в сохранение психического здоровья детей, подорванного голодом и неразберихой гражданской войны. Зато к 1931 году тон резко изменился: оказалось, что доктор С. Шпильрайн пыталась шарлатанскими методами подорвать здоровье доверенных ей детей, и посему клинику ее решено закрыть, а ее саму лишить докторского диплома.

Что с ней было после закрытия клиники можно было угадать, хоть никаких сведений об этом не было, а к 1935 году в ее унылую жизнь ворвалась шестилетняя Лина-Сталина, которая вскоре стала ее радостью и утешением. Таким образом уже почти очевидно начинала выстраиваться главная линия книги «Сабина-Сталина» от трехколесного красного велосипеда до жуткой сцены в Змиевской балке.

Мы с Маратом могли бы быть довольны, если бы не маялись невозможностью хоть еще разок уединиться и необходимостью завтра вечером сопровождать Лину на торжественное заседание, посвященное какому-то по счету юбилею академгородка. Феликс на этот праздник идти отказался, ссылаясь на недостаток времени, но, по-моему, из нежелания видеть меня рядом с Маратом. Я зашла за Линой, но она, обреченная весь вечер сидеть в президиуме,ушла к себе прихорашиваться.

Я тоже постаралась не ударить в грязь лицом: я надела свой главный наряд – черное бархатное платье с круглым декольте и очередные лодочки на высоченных каблуках. Оглядывая меня перед выходом, Марат вдруг пожаловался: «Как бы я мог тебя одеть, если бы имел на это право! Ты бы выглядела настоящей королевой красоты». – «А как я выгляжу сейчас?» – «Как королева красоты заштатного королевства третьего мира. Но я попробую это исправить». Он вынул из кармана футляр и достал ожерелье, сплетенное из десятка отдельных серебряных нитей, на каждой из которых сверкало не менее дюжины изумрудов.

Пока я ошалело взирала на это чудо, он надел его мне на шею и сам залюбовался результатом. «Может, пойдешь в нем сегодня? Ведь Феликса там не будет?» – «Не беспокойся, завтра каждый встречный расскажет ему об удивительном ожерелье, в котором щеголяла его жена». Он с сожалением снял с меня ожерелье и сунул его обратно в карман: «Ладно, пусть пока лежит у меня. Но знай, что оно твое».

Наконец, из своей комнаты вышла Лина. Она постаралась выглядеть как можно лучше: не очень умело подгримировала свое бледное осунувшееся лицо и нарядилась в свое любимое серебристое платье, подаренное ей в Москве Маратом. Хоть оно не сидело на ней так же хорошо, как четыре года назад, для нашего академгородка она выглядела ослепительно.

И мы поехали в Центральный театр, где должно было проходить празднование юбилея. Как только мы подъехали, вокруг нашей машины образовался небольшой водоворот Лининых обожателей: они помогли ей выйти из машины и повели внутрь здания. «А вы припаркуйтесь на площади и приходите поскорей», – посоветовал, уходя, кто-то из обожателей. «А зачем нам парковаться тут?» – спросил себя самого Марат, круто развернулся и помчался по улице в сторону леса.

“Куда ты?” – спросила, догадываясь, я. “В квартиру Фокиных мы уже не успеем – скоро нужно будет вернуться за мамой. Но часик у нас все-таки есть. Давай не терять его – учти, я уеду в Европу не меньше, чем на пару месяцев. Что ты со мной сделала, Лилька? Я всю жизнь был свободен, ни от кого не зависел. А от тебя стал зависеть – когда тебя нет рядом, мне жизнь не в жизнь”. Он притормозил в тени больших деревьев на лесной опушке и откинул назад пассажирское сиденье. “Сними эту черную тряпку и иди ко мне – кто знает, как скоро нам предстоит увидеться снова”. Мое главное парадное платье сильно пострадало от его нетерпения, но я, слава Богу, надела поверх него плащ, так что, когда мы вернулись за Линой, никто ничего не заметил.

Лина попросила поскорей увезти ее домой, а когда мы подъехали к дому, позвала нас на ужин. Марат потихоньку стиснул мне руку: «Не уходи. Побудь со мной хоть еще часик». Я и не собиралась уходить, - если бы можно было, я бы осталась с ним до утра, но я должна была сходить за Феликсом, иначе он бы меня не простил. Я вбежала в квартиру и по дороге в туалет крикнула, не снимая плаща: «Пошли к Лине ужинать, там Настя сотворила чудеса». – «Но я в домашней одежде», – растерянно ответил Феликс. «Вот и прекрасно – я тоже переоденусь, я от этого парада устала». Я сорвала свое разодранное от плеча до пояса платье, сбросила лодочки, выбросила в мусор рваные колготки, натянула джинсы, свитер и тапочки, и мы отправились к Лине.

Мы весело провели там наш последний дружеский вечер – наутро Марат улетел, а в середине мая улетел и Феликс. Он улетел в Цюрих, а я осталась в академгородке с Линой. У меня было чувство, что я плыву в утлой лодчонке по бурному морю и только и жду, когда лодчонка перевернется. Сначала я ожидала, что сразу после отъезда Феликса сюда примчится Марат. Но он не приехал и вообще исчез – ни е-мейлов, ни телефонных звонков – как сквозь землю провалился. Однако от Феликса я неожиданно узнала, что они встретились в Цюрихе и Марат помогает ему в поисках квартиры. Не странно ли, что он помчался не ко мне, а к Феликсу? Квартиру они действительно нашли, и даже не одну, оставалось только выбрать, а Феликс не решался без меня.

Единственным утешением для меня была моя работа над книгой. Я часами сидела с Линой, выуживая из нее разрозненные обрывки воспоминаний, а потом по вечерам старалась организовать эти обрывки в связное повествование.

Марат исчез, а Феликс все отдалялся и отдалялся. Нужно было что-то делать. После окончания семестра я все-таки решила оставить Сабинку с Нюрой у Лины и съездить на пару недель в Цюрих к Феликсу. Проблем с документами у меня не было – мне как жене швейцарского профессора выдали специальную гостевую визу на три года. Лина горячо поддержала мою идею, ее пугало разрушение моей семейной жизни. Я купила билет на третье июля, уговорила Сабинку немножко пожить у Лины и собралась в дорогу.

Раз уж такое дело, я решила не скупиться и вызвала такси для поездки в аэропорт. Мы с Нюрой и Сабинкой заперли нашу дверь и отправились к Лине пить чай на дорожку и ждать такси.

Все было мирно и немножко грустно, я, конечно, волновалась, но это было приятное волнение. Лина тоже волновалась, но и радовалась, что я, наконец, налажу свою слегка подпорченную семейную жизнь. Такси, как это принято у нас, слегка запаздывало. Лина поднялась из-за стола и направилась к окну – глянуть, а вдруг оно приехало и таксист не может сориентироваться в сложной нумерации наших домов.

Сделав два шага к окну, она неожиданно покачнулась и, цепляясь руками за воздух, с высоты своего немалого роста рухнула на паркет. Мы с Нюрой вскочили и бросились ее поднимать. Лина лежала на паркете без сознания, она была женщина рослая и довольно полная, так что мы никак не могли перенести ее на диван. Тут подъехало такси, Нюра позвала таксиста из окна, а я стала звонить в скорую помощь. Там все время было занято, и я попросила таксиста помочь нам отвезти Лину в больницу, но таксист сказал, что не сдюжит один снести Лину с лестницы. Тогда я отправила его с Нюрой в больницу за врачом, а сама лихорадочно позвонила в аэропорт и отменила билет.

Я склонилась над Линой и стала щупать ее пульс: он был слабый, но все же был. Сабинка все время крутилась вокруг нас, стараясь понять, в какую игру мы играем. Я вдруг сообразила, что надо позвонить Марату, но его московский телефон не отвечал. После нескольких попыток сонный голос уборщицы Любы пробурчал в трубку: «Резиденция Марата Столярова», и я сообразила, что в Москве еще раннее утро. «Люба, позови Марата Львовича! Срочно нужна его помощь - его мать упала на пол без сознания!» – «Я не могу его позвать, он заграницей». - «Он что, опять уехал?» – «Нет, он еще не возвращался». Значит, вот почему он исчез – интересно, что он там так долго делает?

Я вспомнила, что когда-то он оставлял мне номер своего мобильного телефона, но я ни разу не пыталась по нему позвонить, считая, что Марат должен звонить мне, а не я ему.

Однако сейчас было не до церемоний и я, путаясь в страницах, нашла этот злосчастный номер в записной книжке и начала звонить. Этот номер не отвечал еще дольше, чем московский – ну конечно, в Швейцарии было еще даже не утро, а конец ночи. Наконец, к своему непередаваемому облегчению я услышала сонный голос Марата: «Лилька, что случилось? Разве ты еще не вылетела?» – «Марат! – зарыдала я в трубку. - Лина потеряла сознание, упала на пол и уже полчаса лежит без движения. Я отменила билет и никак не могу дозвониться до скорой помощи!» – «О Господи! – сказал Марат. – Но она жива?» – «Да, я прощупываю слабый пульс».

Он на секунду задумался: «Любой ценой вызови скорую помощь, заплати все, что у тебя есть, но доставь ее в больницу. А сама отправляйся домой, собирай все возможные вещи и документы, свои, Сабинкины и Нюры, и жди меня. Упроси Нюру уехать с нами в Москву хоть на две недели, пообещай, что заплатишь ей вдвое». Он бросил трубку, а я заметалась вокруг Лины, безрезультатно пытаясь привести ее в чувство. Потом я спохватилась и позвонила ректору, чтобы он надавил на врачей в больнице. В это время подъехал таксист с машиной скорой помощи. Пока они спускали Лину с лестницы на носилках, я щедро расплатилась с таксистом и выгребла из Лининых ящиков все имеющиеся там деньги. Когда Лину уложили в салон скорой помощи, я оставила Нюру с Сабинкой дома и взобралась по ступенькам вслед за Линиными носилками.

Всю дорогу я держала Лину за руку, словно старалась передать ей частицу своей жизненной энергии. Звонок ректора помог, и Лину уложили в отдельную палату, присоединив к многочисленным приборам. Вокруг нее суетились врачи и сестры, делали ей уколы и вливания, но толку от них никакого не было: она не выходила из комы. Примерно через час после полуночи к больнице подъехало такси, из него выскочил Марат и помчался в Линину палату. Откуда он мог взяться, если утром он еще был в Цюрихе?

“Как она?” – спросил он меня, словно мы только что расстались. “Все так же”, - ответила я так же буднично. “Где Сабинка с Нюрой?” - “Дома”. – “Бери такси, вон оно, у ворот, и езжай за ними, привези их со всеми необходимыми вещами, а я пока подготовлю машину “Скорой помощи”. Еще ничего не понимая, я послушно выполнила все его указания – он вел себя, как полководец во время сражения, и вмешиваться в его распоряжения было бесполезно.

Когда мы с Сабинкой и Нюрой подъехали к больнице в такси, полном вещей, Лину уже принесли на носилках и укладывали в машину «Скорой помощи». «Садись с мамой, а я поеду с ними в такси», - скомандовал Марат. «Куда?» - все же спросила я. «На военный аэродром», - ответил он, махнул рукой водителю «Скорой помощи», и мы тронулись в путь с безумной скоростью, абсолютно непригодной для наших дорог.

В трех километрах от городка была военная база, куда никого из нас не впускали, но я знала, что там есть небольшой аэродром, с которого каждый день взлетали самолеты. Однако сейчас нас без проблем впустили в военную базу и подвезли к небольшому реактивному самолету, - такого самолета я никогда не видела. «Что это?» – спросила я, выбираясь из «Скорой помощи». «Я снял самолет, - объяснил Марат. – В таком случае, как у мамы, каждая минута дорога».

Не прошло и пяти минут, как наш самолет взмыл в небо, и я всем телом почувствовала его огромную скорость. Мы поставили в заднем отсеке самолета носилки Лины, Сабинку и Нюру уложили рядом с ней на удобные диваны, а сами сели в кресла в сумрачном пространстве за спиной летчика.

“Как тебе это удалось? – спросила я - Ведь утром ты еще был в Цюрихе”. – “За большие деньги”, - ответил Марат, обнял меня и прижал к себе. Во время всех этих хлопот Марат даже не взглянул на меня – не то что не посмотрел как на всех других, а не взглянул на меня как на меня. Ну что ж, прощай греховная любовь, решила я – туда ей и дорога. Но как только мы сели в кресла и погасили свет, он прошептал: “Как я соскучился по тебе, Лилька! Мне иногда хотелось все бросить и помчаться к тебе хоть на денек”. Я прислонилась к его сильному плечу и неожиданно почувствовала себя защищенной, что бы ни случилось. “Почему же ты мне даже не писал?” – “Потому что я был в Швейцарии инкогнито”. - “Что же ты делал там так долго?” – “Устраивал нашу будущую жизнь”. Я оторопела: “В Цюрихе?” – “Лилька, то, что я сейчас расскажу тебе – абсолютная тайна, которую не должен знать никто, кроме тебя. От этого зависит моя жизнь. И твоя”. – “О Боже! Не пугай меня, я и так запугана до потери сознания”.

- “Понимаешь, я уже давно почувствовал, что больше не могу жить в этой стране. Как-то сразу все совпало – страшное откровение маминого прошлого, где всех убили, а потом не менее страшное откровение о том, кем был мой отец и как его убили. Я почувствовал, что задыхаюсь и должен вырваться из этой клетки. И как раз прямо под руку началась цепь неприятностей в моих делах – сначала мелких, потом покрупнее, таких, которые уже не выглядели случайностью, а скорее целенаправленной атакой. А тут еще моя неожиданная любовь к тебе, в годы, когда я уже решил, что тревоги любви мне больше не грозят. А когда я сумел вторгнуться в твой союз с Феликсом и добиться того, что ты, если и не полюбила меня, то хоть перестала сопротивляться моей любви, возникла новая угроза – ваш неминуемый отъезд.

Когда я понял, что вы неизбежно уедете в Цюрих, я решил, что Цюрих для меня самое подходящее место. И я смогу уехать туда – с потерями, конечно, но все же сохраняя свой статус, - если буду действовать разумно. Я нашел возможность сделать себе заграничный паспорт на имя Марата Гинзбурга и полетел в Цюрих. Мне очень повезло – после недолгих поисков я нашел небольшую фабрику медицинских приборов, которя быстро катилась к банкротству и искала покупателя. Ни один разумный бизнесмен ее бы не купил, но у меня была другая цель, и я появился перед ними ангелом-спасителем, тем более, что не стал торговаться. За эти два месяца я оформил все разрешения и купил эту фабрику. Теперь осталось только превратить ее в такое совершенное предприятие, как мой московский завод медицинских приборов – это не просто, но возможно. И уговорить тебя переехать ко мне, что представляется мне задачей более трудной, но тоже выполнимой».

“Марат, ты это серъезно – насчет любви?” – спросила я, понимая, что более неподходящего времени и места для такого вопроса нет. “Я сам сначала думал, что это моя очередная блажь, но для блажи прошло слишком много лет. И того, что у меня с тобой, у меня не было ни с какой другой жещиной даже в молодости”.

Он притянул меня к себе и стал целовать мне лицо, шею, плечи, руки. Потом сказал: «Я не был с тобой больше двух месяцев. Я больше не могу, я так по тебе стосковался. Сядь ко мне на колени». – «Ты с ума сошел! – ужаснулась я, хоть меня бил озноб. - Здесь, сейчас?» – «Именно здесь и сейчас! Не бойся, никто нас не увидит». Слава Богу, я была в летнем платье, и, пока я перебиралась к нему, он успел сдернуть с меня трусики. Я не знаю, как он умудрился это сделать, но как только я опустилась к нему на колени, он вошел в меня с такой силой, что мне показалось, будто он изнутри коснулся моего горла. Он не сделал ни одного неловкого движения, а начал медленно-медленно качаться вверх и вниз, медленно-медленно, вверх и вниз. У нас с ним было много счастливых минут, но такого блаженства, как от этого равномерного качания, я не испытывала никогда. Это продолжалось бесконечно долго, почти до самой Москвы, а когда мы, наконец, со стоном отделились друг от друга, он сказал: «Помнишь стихи, - Тютчева, кажется: О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней?»

“Что мы наделали, Марат? Рядом с умирающей мамой и спящей Сабинкой?” – “Разве тебе было плохо?” – “Нет, мне было лучше, чем всегда”. – “Скажи, что может быть важней? Имей в виду: ты скоро уедешь в Цюрих, потому что я не позволю маме вернуться обратно в Сибирь. В Цюрихе мы не сможем часто встречаться. Зато там ты разберешься, чего ты хочешь. Я наблюдал за Феликсом в Цюрихе – тебе там будет с ним нелегко. Но ты всегда должна помнить, что я тебя жду”.

“Мама, где ты?” – раздался голос Сабинки, и она выбежала к нам, сонная и теплая. Марат сказал: “Мама спит, - поднял с пола мою сумку, осторожно вложил в нее мои трусики и встал. - Иди ко мне Сабинка, я приготовлю тебе завтрак”. И достал из холодильника пачку мороженого.– “У тебя есть жоженое?” – обрадовалась Сабинка. Ей больше ничего не было нужно.

Сразу после приземления на каком-то неведомом мне частном аэродроме, Марат опять превратился в полководца на поле сражения. Трудно было поверить, что это тот же самый человек, который четверть часа назад обнимал меня нежней, чем я Сабинку. Прежде, чем уехать с Линой на поджидавшей возле самолета машине «Скорой помощи», он распорядился: «Лилька, загружайся в тот джип – зеленый, видишь? - и езжай ко мне. Пусть они там распаковывают вещи и устраивают комнаты, а ты немедленно ложись спать – боюсь, ночью тебе придется меня сменить возле мамы».

Он был прав - мне пришлось его сменить. Лина была все в том же состоянии, и нам с Маратом едва удалось перекинуться парой слов до его отъезда: «Я привез с завода самые последние точные приборы. Еще не утвержденные, но мною лично проверенные. Надеюсь, врачи с их помощью найдут причину ее комы». Лицо у него был измученное, одежда измята, что так отличалось от его обычно подчеркнуто щеголеватого вида. Он уехал, а я осталась возле застывшего в полуполете призрака Лины. Глядя на нее, я пыталась сдержать слезы, но не могла: с Линой, вернее без Лины, кончалась вся моя прошлая жизнь и начиналась новая, неизведанная и опасная.

Часам к десяти утра приехал Марат сменить меня. Но сначала он попросил меня не уходить, пока он сбегает в лабораторию. Вернулся он не то, чтобы сияющий, но какой-то новый, подтянутый, как обычно: «Лилька, они, кажется, нашли в одном капилляре ее мозга крошечную кровяную крупинку, которая может оказаться причиной. Ты уезжай домой и ложись спать, а я займусь подготовкой операции». – «Операции на мозге?» – ахнула я. «Это не настоящая операция, череп пилить не будут. А постараются разрушить эту крупинку лазером. Конечно, риск большой, но нет другого выхода”. – “Можно, я не уеду?” – “Нет, поезжай и ложись спать, а то совсем синяя стала. И Сабинка там хнычет: “Где мама?”

Я уехала, а к вечеру приехал Марат и сказал, что, похоже, все обошлось – крупинку разрушили и Лина пришла в сознание. Через три дня ее выписали из больницы и привезли домой. Она была очень слаба и я не решилась сразу уехать, хоть уход за ней в хозяйстве Марата был идеальный. Предстояло еще уговорить ее не возвращаться в Новосибирск, но даже если она заупрямится и захочет вернуться, это будет не скоро. Вообще-то пора было ехать в Цюрих, но иногда я ловила себя на мысли, что не хочу уезжать не только из-за Лины.

Мы с Линой и девочками жили на первом этаже, а спальня Марата и его кабинет находились на втором. В моей комнате мы поставили маленький колокольчик, который звонил, когда Лина дергала за веревочку. На третий день после возвращения Лины из больницы, мы с Маратом сидели на кухне у Любы, пили кофе и следили из окна за Сабинкой: Марат купил ей трехколесный велосипед и она часами училась на нем ездить, падала, вставала и опять взбиралась в седло. «Велосипед красный, совсем такой, как был у мамы, – вспомнил Марат – а книгу ты с собой взяла?» – «Конечно, взяла, а как же?» – «Может вечером попозже, когда все уснут, поднимешься ко мне с книгой?» Я засмеялась: «Я могу подняться к тебе и без книги».

Когда все уснули, я осторожно поднялась на второй этаж. Марат стоял на пороге – не мог дождаться, когда я, наконец, приду. Мы обнялись и все было как всегда, или вернее, как давно уже не было. И вдруг я услышала звон колокольчика – Бог его знает, как давно он звонил. Набросив на голое тело халат, я скатилась вниз по лестнице и, задыхаясь, влетела к Лине: «Что случилось?» - «Где ты была? Я уже десять минут звоню».

Я облизала пересохшие губы и соврала: «Я так устала за день, что уснула крепко, как пьяный извозчик». – «Не надо обманывать меня, Лилька. Ты была с Маратом». Она не спросила, а сказала уверенно, как о чем-то известном. Я ахнула: «Вы знаете?» – «Я давно знаю, с тех пор, как он примчался в академгородок в день отъезда Феликса в Европу. У меня была бессонница, и я следила из-за занавески, как он возвращался от тебя и выглядел счастливым. Зачем ты кружишь ему голову, Лилька?»

Я задохнулась от незаслуженного упрека: «Я кружу ему голову? Да он пять лет душит меня, как Змей Горыныч!» – «И что же ты?» – «Вы же видите, что я. Торчу здесь вместо того, чтобы ехать в Цюрих к Феликсу». – «Вот и поезжай к Феликсу. Хватит тебе тут торчать». - «Почему вы меня гоните?» – «Будь осторожна с Маратом – он опасный человек. Уезжай, мы прекрасно управимся без тебя».

Что мне после этого оставалось делать, как не уехать? Марат меня не удерживал. Он только спросил: «Ты меня любишь?» Я ответила честно: «Я не знаю, любовь ли это. Но я не могу без тебя жить». Однако выхода не было – я уезжала, чтобы жить без него. Я собрала Сабинкины вещи, Марат получил туристскую визу для Нюры и отвез нас в аэропорт.

Больше года я прожила в Цюрихе, пока Лина жила в Москве у Марата. Он несколько раз приезжал в Цюрих по делам, о которых знала только я: он строил и совершенствовал свой новый завод. Во время этих его приездов мы иногда с ним встречались, - очень редко, если выпадало такое счастье, что мне удавалось вырвать время прокрасться к нему в отель. Но чаще, когда мне это удавалось, он был страшно занят, и мы превратились в журавля и цаплю из детской сказки. Чем дольше это длилось, тем больше я по нему тосковала.

Но мне не положено было тосковать: у меня был муж и ребенок, и я должна была обустраивать новый быт в чужой стране среди чужого языка. Не могу сказать, чтобы я была от этого счастлива: избалованная ранними успехами в научной работе, я понятия не имела, как обустраивать быт. Да еще в Швейцарии, где жизнь в мельчайших деталях отличалась от русской. Как тут снимают квартиры? Как выбирают мебель? Как нанимают няню для маленькой девочки, говорящей по-русски? Когда нужно носить вечернее платье, а когда оно выглядит нелепым?

За первые несколько месяцев я совершила столько ошибок, что будь я секретаршей, меня пришлось бы уволить. Но я была не секретаршей, а женой, - пока, по крайней мере, - и уволить меня было непросто. Проблема состояла в том, что у меня в этом новом мире не было ни одной подруги, которая могла бы мне помочь хотя бы советом. Честно говоря, у меня и в России не было подружек – все мои эмоции съедала дружба с Линой: с нею мне всегда было так интересно, что никто не мог меня от нее отвлечь.

Мне, конечно, мог бы помочь Феликс – ведь он вырос в Германии и худо-бедно разбирался в практической жизни, несмотря на то, что он был научный червь и вряд ли знал, когда уместно надевать вечернее платье. Но главное, у него не было ни малейшего желания участвовать в этом проклятом обустройстве. Похоже, я упустила какой-то важный момент, когда отпустила его в Цюрих одного на несколько месяцев: теперь я беспомощно попадала из одной ловушки в другую, а он к моему приезду освоился здесь, как рыба в воде. Он нисколько мне не сочувствовал, мои жалобы и слезы его только раздражали. Я была так уверена в его любви, мне и в голову не пришло, что самая горячая любовь может остыть, если ее не подогревать. Впрочем, и любовная наша жизнь в этом проклятом Цюрихе как-то разладилась. То ли я была слишком погружена в депрессию, то ли Феликс был слишком озабочен своим положением в университете – его приняли только на годичный испытательный срок. Он должен был прочесть три лекции и провести два семинара в неделю, не говоря уже о научных статьях, которые он обязан был отправлять в престижные журналы каждые несколько месяцев. Кто знает, может и он иногда тосковал по спокойной, хоть и не такой комфортабельной житухе сибирского академгородка.

Я не забыла, что он готов был уехать из России даже без меня. Но я списала это на недостатки России, а не на охлаждение нашей любви. И вдруг меня словно молнией ударило: все это из-за Марата! Я сама своим двоедушием накликала эту беду! Я собрала в кулак все свои огорчения и постаралась быть хорошей женой: каждый день я встречала его счастливой улыбкой и вкусным обедом – видит Бог, кулинарное искусство давалось мне нелегко. Бог это видел, а Феликс нет – он принимал мой образ жизни как должное. Он был так озабочен собой, что забыл, как мы провели счастливые три года, увлеченные своей работой. Ему по-прежнему казалось, что мои дни так же полны, как его.

Я старалась придумать что-нибудь, чтобы себя утешить. Я вспомнила, как с детства мечтала о настенных часах с кукушкой. В Цюрихе был целый квартал магазинчиков, где продавались бесчисленные вариации часов с кукушкой. Туда я и отправилась однажды утром, отведя Сабинку в детский сад. Выбирала я долго, потому что выбор был слишком большой. Наконец, я купила какие-то часы, возможно не самые лучшие, но достаточно забавные: каждый час кукушка выскакивала из своего дупла и отплясывала чечетку под аккомпанимент собственного кукования. Не дожидаясь прихода Феликса я сама повесила часы в гостиной на заранее выбранном для них месте.

Придя домой и увидев новые часы, Феликс пожал плечами и предрек, что скоро я об этом приобретении пожалею. «Что бы я ни сделала, все ему теперь не так», - с горечью не поверила я. Но к одиннадцати часам вечера я стала задумываться о пользе своей новой покупки: кукушка отбивала чечетку каждый час. К двенадцати я пришла в отчаяние: только-только я задремала, кукушка выскочила из своего дупла и, отплясывая чечетку, прокуковала двенадцать раз. Я перетерпела этот концерт и постаралась опять заснуть, но ровно через час кукушка повторила свой балетный номер – правда, на этот раз всего единожды, но я уже поняла, что скоро будет два раза, потом три и так далее до победного конца. «Господи, у меня завтра семинар в девять утра», - простонал Феликс, натягивая одеяло на голову. «А заткнуть ее нельзя?» – «Попробуй!»

Я выбралась из постели и сняла часы со стены. Порывшись в их незамысловатом нутре, я не нашла там никакой кнопки для выключения звука. Не долго думая, я свернула шею музыкальной кукушке, покончив таким образом с еще одной мечтой.

Кроме моей личной тоски, мои дни были полны проблемами бедной Сабинки. Какой болван придумал, что переезд из одного мира в другой ребенку дается легче, чем взрослым? Поначалу Сабинке даже нравилось ходить по увлекательным детским площадкам с Нюрой, но через три месяца гостевая виза Нюры кончилась, и она, хоть со слезами, но и с радостью уехала к своему Сереге, который между запоями был все же хороший мужик. Еще при Нюре я наняла для Сабинки учительницу немецкого языка, и после отъезда Нюры отдала ее в детский сад. Из детского сада она часто приходила в слезах, и мы печально сидели с ней перед немецким телевизором – я в надежде поглубже узнать тайны этого языка, а Сабинка просто так, глядя на мелькающие картинки. Счастливой жизнью назвать это было трудно. Единственным моим достижением было получение водительских прав – но что они значили без машины?

Наконец, я решилась отправиться на поиски работы. Для этого мне нужно было преодолеть несколько комплексов, которые быстро образовались у меня после приезда. Здесь все было иначе. Кому здесь нужна была моя с такой тщательностью выполненная диссертация без совершенного знания здешнего языка? Я с горечью отметила, что Феликс, принимая приглашение Университета, пальцем о палец не ударил для моего будущего: он так волновался, что ему в какой-нибудь точке откажут, что не хотел осложнять свое положение проблемами неустроенной жены. В конце концов я нашла почасовую работу преподавателя физики в маленьком колледже для иностранных студентов, знающих немецкий еще хуже, чем я. Преподавание я всегда терпеть не могла, но ничего другого мне никто не предложил. На время моих уроков я наняла для Сабинки приходящую няню Ирму, которая ни в чем не могла ей заменить Нюру.

Мне все чаще хотелось позвонить Лине - мне так ее недоставало - но я могла себе это позволить крайне редко: хоть зарплата швейцарского профессора была «больше большой», но для нас, вывалившихся из российской глубинки голыми и босыми, ее было не достаточно. Нам пришлось купить все от гарнитура для гостиной до мусорного ведра. Я часто писала Лине по электрон-ной почте, но отвечала она редко, ссылаясь на слабость.

Я чувствовала, что ее московская жизнь была так же печальна, как моя цюрихская, и она не хочет мне жаловаться. Впрочем, иногда я подозревала, что она сердится на меня из-за Марата, и потому не хочет со мной переписываться. С Маратом мы не переписывались – так мы решили, чтобы никого не навести на след его швейцарской авантюры. Несколько раз он появлялся в Цюрихе неожиданно, без предупреждения, и это каждый раз было для меня большой радостью.

Однажды в грустную минуту я решила пойти к Феликсу в университет во время обеденного перерыва, чтобы пообедать с ним в университетском кафе. Я позвонила ему, но телефон его был отключен. Я все равно пошла, - я была в таком отчаянии, что просто не могла оставаться в одиночестве среди своих четырех стен. Хоть стен этих на деле было гораздо больше - десять или двенадцать - жизни мне они не облегчали. Я подошла к кабинету Феликса, и обнаружила, что он пуст. Не зная, как быть дальше, я направилась к выходу и вдруг сквозь стекло парадной двери увидела Феликса: он, весело смеясь, шел по дорожке в обществе двух прелестных молодых девиц, причем одну из них он держал под руку, шепча ей что-то на ухо. Ноги у меня стали ватные и я бы, наверно, безвольно села на пол, если бы меня не поддержала сильная мужская рука: «Не плачь, Сабина. Просто доктор Карл Густав Юнг вышел на прогулку в сопровождении влюбленных пациенток». Я подумала, что у меня начались галлюцинации, резко обернулась и увидела Марата.

Не в силах сдержать свою радость, я при всех отступила на шаг назад и прижалась головой к его плечу. Потом повернула голову и прижалась губами к его шее. Он обнял меня и мне вдруг стало легко и спокойно. «Господи! Ты здесь! Давно?» - «Уже четвертый день. Но я не хотел тебе звонить, потому что у меня не было свободной минуты: я привез самую главную производственную линию и должен был ее смонтировать». – «Почему ты? Разве никого другого нет?» – «Здесь нет. А московских специалистов я в свои планы не посвящаю». – «Ну да, конечно. А что же сейчас?» – «Сейчас я выкроил несколько часов и пошел к тебе – мне не хотелось звонить без разведки, кто есть дома. И вдруг почти налетел на тебя, ты заходила в университет. У тебя было такое несчастное лицо, что я не решился тебя окликнуть и пошел следом». – «И что будет?» – «Мы поедем ко мне в отель. Мы так давно не виделись». – «Да, да, поехали к тебе. Только не надо идти вместе, чтобы нас не засекли».

Мы вышли по отдельности, каждый через другую дверь. Марат остановил такси, подождал меня за углом и, как только я села рядом с ним, он обнял меня и начал целовать – губы у него были такие горячие и нежные, что Феликс с его пациентками сразу вылетел у меня из головы. Из отеля я позвонила Ирме: попросила ее забрать Сабинку из детского сада и побыть с ней до моего возвращения. Мы с Маратом остались вдвоем и не могли оторваться друг от друга – это было такое счастье! На секунду где-то на задворках моего сознания мелькнула мысль, что Феликс уже вернулся домой и удивляется, куда я пропала, но мне было все равно. Я даже не способна была придумать правдоподобную ложь, чтобы объяснить свое отсутствие.

Марат сел на пол – он любил сидеть на полу у моих ног, прижимаясь к ним лицом: «Я совсем как Юнг у ног Сабины, восхищаюсь твоими божественными ножками!» – «Я вижу, ты начитался романтических сказок!» Он стал облизывать мои колени, совсем, как собака: «Послушай, а зачем тебе вообще возвращаться туда? Останься со мной, я буду тут еще целую неделю». – «А что будет через неделю?» – «Я открою тебе еще один секрет: позавчера я окончательно оформил покупку дома в Кюснахте, недалеко от завода и от бывшего дома Юнга. Переезжай туда. Дом еще пустой, но я оставлю тебе деньги, и ты купишь все необходимое». – «Ты с ума сошел! А Феликс? А Сабинка?» – «Феликсу ты сейчас позвонишь и скажешь, что переезжаешь ко мне. Ему, конечно, сначала будет неприятно, но пациентки его утешат. А Сабинку мы заберем через пару дней – ведь мы, собственно, можем переехать в мой дом уже завтра, если с утра ты займешься покупкой мебели».

Мне безумно захотелось именно так и поступить, – меня даже идея повторной покупки мебели не испугала, у меня уже был небольшой опыт. Но здравый смысл – кто бы поверил, что у меня завелся здравый смысл? – подсказывал мне, что такую перемену всей своей жизни я не могу совершить стремительно. «Нет, Марат, я мечтаю остаться с тобой, но не сейчас: ты должен вернуться на завод, а я должна уладить свои отношения с Феликсом». Марат одним прыжком вскочил на ноги – тело его было ловким и гибким, будто ему было пятнадцать, а не пятьдесят – повалил меня на спину и сел на меня верхом. «Я соглашусь подождать, если ты поклянешься, что за эти дни не дашь Феликсу до тебя дотронуться и не станешь умасливать его золотой ручкой, чтобы он простил твое странное отсутствие». – «Но как я могу? Он же мой муж!» – «Поэтому я и не хочу, чтобы ты к нему возвращалась. Я больше не намерен тебя с ним делить! Если не поклянешься, я тебя не отпущу!» – «А как я объясню?» – я глянула на часы – был уже девятый час, надеюсь, они с Ирмой уложили Сабинку спать. «Ты скажешь чистую правду: как ты увидела его на дорожке почти в обнимку с двумя девицами, пришла в отчаяние и решила уйти из дому. Опустишь только меня, впрочем, я не возражаю, если и упомянешь».

Я поспешно приняла душ, хоть мне все равно казалось, что я вся пропахла Маратом и его любовью, Марат вызвал такси и я помчалась домой. Дома было тихо: Сабинка спала, Ирма ушла, а Феликс готовился к завтрашней лекции. Против обыкновения он оставил дверь своего кабинета открытой. Услышав, что я вернулась, он не вышел мне навстречу, как обычно, а только поднял на меня глаза: «Хорошо погуляла?» И тут я закатила грандиозную истерику – откуда только у меня взялся этот актерский талант? Впрочем, может, это был вовсе не талант, а просто из меня вырвалась наружу вся горечь этого года: я кричала, что он совсем забросил меня ради каких-то пациенток, что мне здесь тошно и невыносимо, что мне незачем с ним жить. И пусть он скажет спасибо, что я вообще вернулась домой после того, что увидела сквозь стекло университетской парадной двери.

Феликс испугался, он так испугался, что я подумала – нет ли у него за душой грехов побольше, чем невинная прогулка по лужайке? Что ж, тем лучше, тем легче мне было выполнить клятву, данную мной Марату. Я запретила Феликсу прикасаться ко мне и впервые в нашей совместной жизни легла спать на диване в детской. Но человек ненасытное животное, и меня немножко задело, с какой легкостью Феликс согласился лечь в постель без меня. Всю ночь я не могла уснуть, а все прикидывала, как мне сохранить Марата, не теряя Феликса.

Но утром все мои не слишком хитрые планы рухнули под давлением житейской правды. Как только я отвела Сабинку в садик и вернулась домой, я наткнулась на протянутые ко мне руки Феликса, который жаждал моего прощения и сохранения мира в семье. Из его объятий трудно было вырваться, и мне бы наверно это не удалось, если бы не зазвонил телефон. Я схватила трубку и услышала голос Марата: «Лилька, случилась ужасная неприятность! Мама сбежала в Новосибирск!» – «Что значит, сбежала?» – «Вызвала такси, уехала в аэропорт и улетела ночным рейсом». – «Может, это не так страшно? Пусть немножко отдохнет от Москвы». – «Это очень страшно. Я просто не хотел тебя огорчать, но здоровье ее сильно пошатнулось. Ей необходим покой и постоянное лечение».

Феликс выхватил у меня трубку: «А ты где был, когда она вызывала такси?» У меня сердце оборвалось – сейчас он ляпнет: «В Цюрихе». Но я недооценила Марата: «Я за час до того улетел ночным рейсом в Цюрих. И звоню сейчас из аэропорта: как только я вышел из самолета, Люба дозвонилась до меня, чтобы сообщить. Мамин мобильник не отвечает – она его не взяла или выключила. Я уже звонил Насте, но мама до дома еще не доехала. Сама Настя за этот год устроилась на другую работу. В маминой квартире год не убрано, полно паутины, холодильник выключен, а у нее сегодня неотложная процедура в московской клинике. Я не знаю, что будет, если она ее пропустит».

“Чего ты хочешь, Марат?” Ох, не любит его Феликс! Ох, не любит! “Я хочу, чтобы Лилька поехала за ней в Новосибирск и привезла в Москву”. – “А ты сам не можешь?” – “Поехать могу, но привезти могу только в кандалах. Я целый год удерживаю ее в Москве насильно – ты же видишь, она точно рассчитала, когда ей удастся удрать”. – “Но как Лилька может так вот взять и уехать? А что делать с Сабинкой? У меня целый день лекции и семинары”. Я на расстоянии прочитала, что подумал Марат: “Видели мы вчера ваши лекции!”, но сказал вежливо: “Все билеты и такси оплачиваю я. И прислугу, которую ты можешь попросить побыть с Сабинкой целый день за двойную плату. А если хочешь, можешь нанять меня по вечерам в бэби-ситеры: я всю неделю должен быть в Цюрихе”. – “Кому ты это должен?” – “Если ты наймешь меня бэби-ситером, я тебе расскажу. А сейчас дай мне Лильку”.

Надо же было ему придумать такую неудачную формулировку! Феликс так и засверкал: «Навсегда?» Марат ответил спокойно, даже слишком спокойно: «Можно и навсегда, если тебе не жалко». Феликс швырнул мне трубку и выбежал из комнаты: ему уже стало ясно, что я все равно полечу за Линой. Марат понял, что трубку держу я: «Я уже взял билет на двухчасовый рейс, после него ты, не меняя аэропорта, через час можешь вылететь в Новосибирск. Люба встретит тебя в аэропорту с ключами от маминой квартиры и с ее лекарствами. Она умудрилась оставить их на тумбочке. В Новосибирске ты возьмешь такси, а дальше все зависит от тебя. Я только предупреждаю тебя, что она очень больна, но не все о своей болезни знает».

“А практически что мне делать?” – “Спокойно собраться, договориться с Сабинкиной няней, поцеловать Феликса и ехать в аэропорт. Я буду тебя ждать в кафе справа от входа. Мобильный у тебя с собой? Не забудь взять зарядник и паспорт”. Я хотела его спросить, неужели он позволяет мне поцеловать Феликса, но сдержалась.

Зато в аэропорту я могла себе позволить поцеловать Марата – там все вокруг целовались. Может, они для того и приехали в аэропорт, чтобы безнаказанно целоваться? Наш поцелуй слегка затянулся, но автоматический голос скучно произнес номер моего рейса и номер ворот. Марат отпустил меня и протянул мне конверт с билетами – прямые в Москву и Новосибирск, первый класс: «а то ты очень устанешь», и два обратных – тоже первый класс, но только в Москву и без даты. «А в Цюрих?» – «Я надеюсь, ты дождешься меня? Ты же не оставишь ее одну? Я возвращаюсь через шесть дней». Он протянул мне другой конверт: «Вот деньги, русские и швейцарские». – «Ты посчитал, сколько?» – «Какая разница – скоро у нас все деньги будут общие». – «Но я еще не решила...» – «А вчера, когда ты чуть не задушила меня ногами, мне показалось, что ты решила». – «Ты же знаешь, секс еще не все». – «Во всем остальном я тебе гораздо ближе, чем Феликс». Если бы он знал, как он прав!

Но я себя не выдала: «Зачем ты надрываешь мне сердце?» – «Затем, что наступила пора решать. Я долго ждал, но больше ждать не готов. Ты хочешь, чтобы я поговорил с Феликсом?» – «Он тебе не поверит». Он взял мое лицо в ладони, у него были такие большие лапы, что он мог бы соединить пальцы у меня на макушке: «Мне поверит». Металлический голос объявил посадку на мой рейс. Но Марат не отпустил меня, а приблизил свое лицо к моему: «Сад зачарованный, сестра моя, невеста». Я ускорила шаг, боясь опоздать, а он буднично спросил у моей спины: «Так покупать мебель или ждать тебя, чтобы ты могла выбрать?»

В Новосибирск я прилетела рано утром по новосибирскому времени, ловко схватила одно из немногих такси и, дрожа от волнения, подошла к Лининой двери. Позвонила раз-другой, потом разразилась серией звонков, но никто не отозвался. Тогда я толкнула дверь, и она открылась без всяких ключей. Я тихонько вошла и прислушалась: было очень тихо. Лето в этом году в Сибири выдалось прохладное, квартиру заполнял холодный застоявшийся воздух – от одного такого воздуха даже здоровому легко было заболеть. «Лина! Лина!» – тихонько позвала я. Никакого ответа.

Я быстро прошла через темную столовую с задраенными шторами и вошла в спальню. Там шторы тоже были задраены, но на тумбочке у кровати горел ночник. В бледном свете ночника я увидела Лину и испугалась, что она умерла, так плоско и неподвижно она лежала под одеялом. Но глаза ее были открыты – она молча смотрела на меня. Я бросилась на колени перед кроватью и стала щупать ее лицо – оно было холодное, но не трупным холодом. Ее губы шевельнулись: «Это ты, Лилька?» – «Конечно, я. Кто же еще может за вами угнаться?» – «А я думала – это твой призрак. Я так хотела тебя увидеть перед смертью, что смогла тебя материализовать». – «У вас могучая спиритуальная энергия, если она смогла задействовать два самолета и три такси. А почему вы решили умирать?»

“Потому что для меня не осталось места в этой жизни. В Москве мне стало невыносимо тоскливо, и я решила вернуться сюда. Но тут тоже все кончилось, и никому нет до меня дела. Даже у Насти нет времени сделать мне чашку чая”. – “Но теперь вы материализовали меня, и я сделаю вам чай с медом”. Предчувствуя, что Линин дом пуст, я купила в московском аэропорту чай, кофе, сгущенное молоко, мед, масло, сыр и свежий белый батон. “Выползайте из постели, а я побегу поставлю чайник”. – “Чайник поставить некуда, газ отключен, а кроме того я страшно замерзла”. Черт побери, я забыла, как тут обогревают квартиры и что делают, если газ отключен.

“Я думаю, у нас в кладовке валяется старая электрическая плитка”. Я полезла в кладовку и вправду нашла под разным ненужным хламом электроплитку с двумя конфорками. Я включила обе – для обогрева. На кухне я обнаружила электрический чайник и застрявшую в ящике пачку крекеров. Через десять минут Лина в теплом халате сидела за кухонным столом и пила чай с молоком и медом, заедая его бутербродом с сыром. “А что с Настей?” – “Она работает в больнице круглые сутки посменно. Сегодня кончается ее дежурство, и она обещала принести чего-нибудь из буфета”. – “Но вы ведь не собираетесь оставаться здесь надолго?” – осторожно спросила я, подсовывая ей таблетки, которые в Москве передала мне Люба.

Как ни удивительно, таблетки Лина послушно проглотила: «Я уже нигде не собираюсь оставаться надолго. Пора готовиться к отбытию». – «Так вы, как Лев Толстой, решили убежать от смерти из дому, чтобы умереть на безымянном полустанке?» – «Что-то вроде этого, - согласилась Лина, - но ты, как я понимаю, примчалась мне помешать». – «Очень точно сформулировано! Значит еще есть порох в пороховницах! Одевайтесь и поехали!» – «Куда?» Я хотела сказать «в аэропорт», но решила, что время еще не пришло. «В ваш институт». – «Никуда я не поеду. Я позвонила туда, а там теперь директором Витька Воскобойников, тот еще змей. Услышав мой голос, он в восторг не пришел, а страшно испугался, что я собираюсь вернуться на свое место. Он вяло промямлил, что будет рад меня видеть. Даже по телефону было слышно, как он будет рад, если я по дороге сломаю ногу».

“Так что же вы собираетесь здесь делать? Лежать под одеялом до победного конца?” – “Сознайся, тебя ведь Марат ко мне подослал?” – “А вы бы хотели, чтобы он вас оставил тут умирать от тоски?” – “Марат тебя попросил, и ты тут же все бросила и прискакала за тридевять земель?” – “При чем тут Марат? Я примчалась к вам. Да чего тут объяснять? Вы сами знаете, что вы для меня дороже всех!” – “Что же ты покинула меня в Москве и укатила в свой Цюрих?” – “Я вас покинула? А не вы меня прогнали к Феликсу?” – “И как тебе там с Феликсом?” – “Честно? Хреново”. – “Но ты ведь так его любила!” – “Из-за этого переезда все расклеилось. А может быть, из-за Марата”. - “Да, это я заставила тебя уехать, дура старая. Это была моя самая большая ошибка”. – “А зачем вы меня заставили?” – “Я боялась, что Марат может причинить тебе боль. Марат – опасный человек. Он может разбить чужую жизнь и даже не наклониться, чтобы подобрать черепки”. Такого Марата я не знала. “Почему же вы передумали?” - “Я не ожидала, что он будет так сходить по тебе с ума”. Я не удержалась: “А что, он и вправду сходит с ума?” – “Будто ты не знаешь! Ходит неделями чернее тучи, а потом вдруг срывается и мчится в Цюрих. И возвращается просветленный. На миг”.

Лина подняла на меня глаза, полные слез: «Иногда и на старуху бывает проруха!» Глаза у нее серые, узко стянутые к вискам, и только тут я заметила, как она похудела. Черты ее лица очистились от лишнего мяса и она вдруг стала страшно похожа на Марата. Наверно, положено говорить, что он похож на нее, но случилось наоборот: она стала похожа на него. Что ж, она когда-то нас уверяла, что в молодости была красивой. Она спросила: “И что ты собираешься с этим делать?”

У меня в мозгу начала проклевываться одна хитрая идейка: «Я готова уйти от Феликса к Марату, если вы согласитесь переехать с нами в Цюрих. Тогда вы будете со мною рядом, и ни мне, ни вам не будет так тоскливо». – «К кому это – к вам? Разве Марат собирается переехать в Цюрих?» Я прикусила язык, но потом подумала: «А почему бы нет? Ведь она его мать». А вслух сказала: «Я расскажу вам всю правду, если вы согласитесь полететь со мной обратно в Москву».- «Зачем мне в Москву?» – «А зачем вам оставаться здесь? Мне ведь скоро придется уехать, что вы будете тут делать одна? Ждать, пока Настя принесет вам чего-нибудь из больничного буфета?»

Тут очень кстати, запыхавшись, ворвалась Настя, прижимая к груди маленькую алюминиевую кастрюльку, в которой лежало куриное крылышко с зеленым горошком. Лина заглянула в кастрюльку, и по ее лицу я поняла, что она это варево в рот не возьмет. Не желая обидеть Настю, я горячо ее поблагодарила и отправила спать после суточного дежурства. «Ох, и грязи тут накопилось за год! А паутины-то, паутины!» – запричитала Настя, уходя. Этот выкрик дал мне прекрасную позицию для атаки: «Надеюсь, вы не собираетесь воевать с пауками? Я тоже! Что ж, так и будем жить, пока нас окончательно не затянет паутиной?»

“Чего ты добиваешься, Лилька? Не могу я туда ехать, мне там тошно до слез!” – “Но я вас зову не туда, а в Цюрих”. – “К тебе и Феликсу на шею?” – “Я же сказала: ко мне и к Марату”. – “Что ты имеешь в виду?” - “Давайте я закажу билеты на самолет и по дороге вам все объясню, клянусь!” Лина сказала: “Ладно, пока отложим этот разговор. Я пойду прилягу, что-то голова кружится”. Встала, оттолкнула мою протянутую руку и покачнулась, так что я еле-еле ее поймала. Я отвела ее в спальню и перетащила туда электроплитку для обогрева. Хоть было совсем не холодно, Лину бил озноб.

Убедившись, что Лина задремала, я позвонила Марату: «Мама в ужасном состоянии, голова кружится, все время лежит и жалуется на холод в середине июля. Но ехать в Москву не соглашается, говорит, ей там тошно. У меня возникла идея сманить ее в Цюрих – мол, рядом со мной ей не будет так тошно. Как ты думаешь?» – «В Цюрих, к кому?». – «Ну, пока ко мне». – «А что скажет Феликс?» – «Ни к чему его спрашивать, ведь пока моя задача – увезти ее в Москву. Что ты думаешь?» – «Что хочешь, обещай, но увези! Если б ты знала, Лилька, как я тебя люблю!»

Я позвонила в аэропорт и заказала билеты на вечерний рейс: все-таки первый класс это чудо, всегда есть места. В течение дня Лине становилось все хуже, и, наконец, она впала в какое-то странное забытье. И я решилась: я вызвала такси и попросила Настю помочь мне снести ее с лестницы. Я вспомнила, как трудно было сносить ее с лестницы в тот раз, когда она потеряла сознание, а теперь она была легкая, почти невесомая. В такси она в себя не пришла, но когда самолет стал штопором взмывать за облака, она открыла глаза и выдавила из себя некое подобие смеха: «Ну Лилька, ну злодейка, обманом все-таки заманила меня в этого ревущего монстра. И куда мы направляемся?» – «Пока в Москву». – «А ты обещала взять меня в Цюрих!»

“Сначала в Москву, а оттуда в Цюрих. Как только Марат окончательно соберется”. – “Значит, он собирается переехать в Цюрих? Все в Москве бросить ради тебя?” – “Ну, не совсем ради меня. Вы же сами во всем виноваты: сначала рассказали ему историю про Сабину и ее братьев, а потом про его отца. Он мне объявил, что больше не может жить в этой стране”. – “А как же его дела, его завод, и вообще... Он ведь там прожил всю жизнь. И неплохо прожил”. – “А теперь больше не хочет. Насчет завода не беспокойтесь – он своими еврейскими мозгами все обдумал и предусмотрел. Только велел мне хранить это в строжайшей тайне, так что я и вам не должна была это рассказывать. Не вздумайте проговориться”.

Посреди разговора Лина неожиданно закрыла глаза и задремала. Я смотрела на нее и сердце у меня сжималось – на всем ее облике лежала печать близкого конца. Принесли ужин, но я не стала ее будить, я взяла для нее только стакан чая, чтобы она могла принять таблетки. Минут через сорок она проснулась сама, послушно проглотила таблетки и спросила: «А отчего тебе особенно плохо в Цюрихе?» – «Да от всего. Феликсу не до меня, у него своих проблем полон рот, - раз, работы подходящей я не нашла – два, а главное, нет у меня там ни одной родной души».

“Что же ты ни с кем там не подружилась? Ведь ходишь, наверно, на какие-нибудь обеды и приемы?” – “Я на этих обедах и приемах даже словом ни с кем перекинуться не могу”. – “Почему не можешь? У тебя ведь неплохой немецкий”. – “Потому что они для меня как инопланетяне, и я не знаю, о чем с ними говорить. Одеваюсь я на такие приемы всегда невпопад. Молча сижу целый вечер в углу и мечтаю поскорей вернуться домой, хотя зачем мне домой, толком не знаю. И неделями жду, когда появится Марат”. – “Я так и знала, что все дело в Марате. Знаешь, он мне как-то сказал, что ты – его анима”.

Ее снова начал бить озноб, и я попросила у стюардессы два одеяла, чтобы ее завернуть. Она прижалась ко мне, как иногда прижимается Сабинка: «Знаешь, Лилька, я всю жизнь тосковала по Леве. Кроме того, что он был мой лучший друг, он был замечательный любовник. После его смерти я прожила долгую жизнь, в которую время от времени впускала разных мужчин. Я много себе позволяла: иногда среди них были замечательные ученые, а иногда молодые аспиранты, но ни один, ни один не мог сравниться с Левой. А они там, в тюрьме все его мужские способности отбили, и после тюрьмы он уже ничего не мог. И очень от этого страдал. Мне кажется, что он умер не от того, что ему отбили почки, и даже не от того, что он не мог больше оперировать, а от горя и стыда, что он перестал быть мужчиной. Ведь мне было всего двадцать пять лет, и он очень меня любил».

Лина положила голову на ладони, скрещенные на обеденном столике, и заплакала: «Они всю жизнь мне исковеркали. Я рада, что Марат хочет от них уехать». Я обняла ее, как иногда обнимаю Сабинку, и ужаснулась – у нее совсем не осталось тела, только легкие птичьи косточки, туго обтянутые кожей. Она вдруг прошептала мне прямо в ухо: «Я знаю, что скоро умру, и мне очень хочется знать – унаследовал ли Марат его удивительную способность к любви?» От этого вопроса меня охватил жар и я ей ответила честно: «Конечно, унаследовал. Иначе что бы меня так к нему припаяло?» Она утерла глаза и сказала: «Тогда уходи от Феликса и держись за Марата. Хоть он и на двадцать лет старше тебя». И опять неожиданно заснула, будто сбросила со своей души какое-то тяжкое бремя.

В аэропорту нас встретил повар Марата Виктор, и вихрем промчал через Москву домой. А дома Люба подняла вокруг Лины страшную суматоху – она ее кормила, поила настоем каких-то трав, купала, как ребенка, и заворачивала в махровые простыни. Я позвонила Марату, что мы уже в Москве и что в Лине еле-еле теплится жизнь. Он с трудом удержался, чтобы не заплакать: «Я тебе, Лилька, никогда этого не забуду», и сказал, что немедленно вылетает в Москву: «Ничего, дела подождут».

Он спешил не напрасно: через день после его приезда Лина умерла. Умерла ночью, во сне: у нее случилось мощное кровоизлияние в мозг.

И мы с Маратом остались сиротами. Мы очень ее любили.

ЕЛЕНА СОСНОВСКАЯ, ЦЮРИХ, 2011 ГОД.

Вчера исполнилось два года со дня смерти Лины, и я все еще плачу по ней.

За эти два года моя жизнь полностью преобразилась, и я не знаю иногда, глядя в зеркало, я ли там, в стекле, или другая женщина – с другой биографией, с другой любовью, с другим мужем и даже с другим именем.

Это часто случается с женщинами, и я бы не стала об этом писать, если бы перемена в моей жизни прошла обыкновенно и буднично – развод, новое замужество, перемена фамилии и переезд в новый дом. Но у меня это произошло с такой драмой, что хоть пиши об этом роман.

На Линины похороны в Москву прилетел и Феликс, - он ведь тоже к ней привязался за годы жизни в академгородке. Мы там часто у нее бывали, сидели по вечерам за чаем и говорили обо всем на свете, а больше всего о ее книге, которой мы тогда были очень увлечены. Ее дом был для нас как бы вторым домом, будто она была нашей матерью – «такая же хитрожопая, как моя маман!» - восхищался Феликс. В его устах это был высший комплимент.

Он прилетел с Сабинкой, но некому было радоваться ее приезду кроме меня. Зато она радовалась, не понимая, что ее привезли на похороны. Ей нравилось все – вкусная еда, плавательный бассейн и прогулки по собственному парку. Но особенно ей нравилось, что все вокруг говорят по-русски: она так устала от непрерывно плещущейся вокруг нее немецкой речи.

Пришлось взять ее на похороны, потому что не с кем было ее оставить: и повар Витя, и горничная Люба ни за что бы не согласились лишиться благодати поплакать над могилой Лины, которую они за прошедший год нежно полюбили. Мы – Марат, Феликс, я и две дочки Марата, - взрослые красивые дылды, Наташка и Зойка – тоже плакали, глядя на комья земли, постепенно заваливающие гроб. Не плакала только бывшая жена Марата Марина, хоть ей полагалось бы притвориться для приличия.

А впрочем, зачем ей нужно было притворяться? От Марата она не зависела, была все так же хороша и элегантна, как пять лет назад, если не присматриваться внимательно. Ее сопровождал новый муж, не такой богатый, каким в ее время был Марат, зато красивый и молодой – лет на пятнадцать моложе ее. На мой тихий вопрос: «Кто он?» Люба шепнула, что он – хозяин модной парикмахерской, которую ему купила и оборудовала Марина. Не скрывая своего очевидного нежелания оплакивать покойную свекровь, Марина не смогла сдержать радостный возглас при виде Феликса: «Дорогой мой тренер, с тех пор, как вы меня обучили, я все совершенствуюсь и совершенствуюсь в теннисе!» И прямо над могилой пригласила его назавтра к ней на обед – одного, без меня и без Марата. Мне показалось, что она непрочь и для него купить и оборудовать какое-нибудь модное предприятие.

Вечером после похорон мы все бродили по дому как неприкаянные, а я так распухла от слез, что предпочла пораньше лечь в постель, хоть потом никак не могла заснуть. Наутро после завтрака Феликс попросил у Марата машину – он хотел поболтаться по Москве до обеда у Марины. Ведь в прошлый наш приезд мы практически Москву не видели, угнетенные морозом и напряженной работой над исповедью Сабины. Меня Феликс с собой не пригласил и был прав: куда бы я делась, когда он отправится на обед к Марине? Марат любезно позволил Феликсу взять машину повара Вити, который все равно в этот день не собирался ездить за покупками.

Феликс уехал, а мы с Маратом, не зная, чем себя занять в такой траурный день, взяли Сабинку и пошли в бассейн. После часового бултыханья в теплой воде Сабинка быстро заснула, и мы остались вдвоем. Вокруг было тихо и пусто. Марат обнял меня за плечи и сказал: «Пойдем ко мне». – «Нет, нет! – в ужасе оттолнула его я. – Только не сейчас, сразу после похорон! К тому же Сабинка может проснуться и Феликс может вернуться». – «Сабинка после бассейна проснется не скоро, а Феликс пусть возвращается: все равно, пора ему сказать правду». – «Нет, Марат, еще не пора. И не здесь, и не сейчас, когда по дому все еще бродит мамин призрак». – «Но у меня такая тоска! И только с тобой я могу немного забыться».

Я решительно сказала «нет», и Марат, покорно согласившись, тут же приступил к фортепианному соблазну, состоящему в том, что его пальцы забегали по мне, как по клавиатуре рояля. С его стороны это было большим свинством, потому что он уже хорошо знал, как много времени – вернее, как мало времени – нужно, чтобы меня переубедить. Сам он при этом входил в настоящий транс такого накала, что через пару минут начинал задыхаться.

Доведя меня до полной потери здравого смысла, он хрипло прошептал: «Ко мне мы теперь не дойдем. Пошли в мамину комнату». Линина комната выходила прямо в гостиную, так что нам удалось без особых потерь до нее добраться, и мы согрешили прямо на той кровати, на которой Лина умерла два дня назад. В свое оправдание я придумала, что таким образом Лина нас благословила. Марат заснул, а меня начало мучить беспокойство: мне стало казаться, что кто-то бродит по гостиной, время от времени постукивая в дверь Лининой комнаты.

Пока я приводила себя в порядок, шаги и стук затихли. Я осторожно вышла в гостиную, плотно прикрыв за собой дверь. За окном уже начало темнеть и гостиная с задернутыми шторами погрузилась в сумрак, а в сумраке кто-то сопел и шуршал бумагами. Я с замиранием сердца зажгла свет и к своему ужасу обнаружила Сабинку, сидящую на полу возле журнального столика и сосредоточенно раздирающую на кусочки сложенные на столике журналы. «Что ты делаешь, Сабинка?» Она уже говорила вполне сносно, иногда путая немецкие и русские слова. «Я тебя искала. Во варст ду?» – О Боже, как от нее скрыть, где я была? - «И что ты теперь делаешь?» – «Сердяюсь». – «На кого?» – «На дих». – Я почему-то перешла на немецкий: «Варум?» Но она ответила по-русски: «Зачем прятываться?» – «Я не пряталась, я просто думала, что ты спишь».

Мне хотелось поскорее унести ее из гостиной, пока из Лининой комнаты не вышел Марат – я, конечно, понимала, что она не подумает о том, о чем подумал бы взрослый, но на душе у меня от всей этой ситуации становилось муторно. «Идем к тебе, я тебя одену». Я взяла на руки маленькое теплое тельце, Сабинка прижалась ко мне и потерлась щекой об мое плечо: «Ты так вкусно пахнешь». Я-то знала, чем я пахну: счастье, что об мое плечо терлась Сабинка, а не Феликс. И мне стало ясно, что действительно с этой двойной игрой пора кончать.

К моменту возвращения Феликса, я уложила Сабинку в постель, хорошо помылась в душе, и мы с Маратом, сидя на кухне, в который раз просматривали Линину книгу: полгода назад мы ее отпечатали и переплели в подарок Лине на день рождения. Феликс скользнул взглядом по книге, но ничего не сказал, а стал выяснять, когда я собираюсь вернуться в Цюрих. «Я еще об этом не думала. Ведь нужно разобрать Линины вещи и бумаги». – «А ты подумай, потому что я хочу уехать послезавтра утром – мне еще надо по дороге заехать в Берлин к маме, показать ей Сабинку». Я мысленно отметила, что в Берлин он меня тоже не позвал.

“Отлично. Значит, я уеду дня через три, чтобы встретить тебя с Сабинкой в Цюрихе”. Феликс сказал тихо и внятно: “Об этом не может быть и речи. Ты уедешь в тот же день, что и я, потому что я тебя наедине с ним в пустом доме не оставлю”. – “Он – это я?” – спросил Марат, медленно поднимаясь со стула. И я испугалась, что сейчас начнется – что именно начнется, я не знала, но я не хотела, чтобы оно началось. Я бросилась между ними: “Ладно, я тоже уеду послезавтра, не стоит из-за этого горячиться. Я постараюсь за завтра разобрать хотя бы бумаги и письма”. – “Марат, - сказал Феликс самым вежливым тоном, – ты закажешь ей билет на послезавтра? А мне опять завтра дашь машину на полдня, ладно?”

Я посмотрела на Марата так умоляюще, что он немедленно согласился, но не удержался и спросил: «А завтра ты не боишься оставить ее со мной? Правильно не боишься – я завтра с утра тоже уезжаю в город». Мы тихо разошлись по своим спальням, причем я легла в комнате Сабинки, чтобы не оставаться с Феликсом с глазу на глаз.

Назавтра Марат с утра уехал в свой офис, а вслед за ним уехал и Феликс. Я же провела весь последний день в Лининой комнате, разбирая ее бумаги, и только перед обедом мы с Сабинкой опять сходили в бассейн, от которого она была без ума. Часов в пять я услышала, как во двор въехала машина и взмолилась неизвестно кому, чтобы это был Марат, а не Феликс. Моя мольба была услышана: это действительно был Марат.

Он не вошел в Линину комнату, а остановился в дверях и поманил меня пальцем: «Иди сюда. Где твоя сумка?» Я принесла сумку из Сабинкиной комнаты и положила на стол - это была самая заурядная дамская сумка с двумя карманчиками в подкладке и с накладным карманом на боковой стенке. Марат ловкими пальцами выпотрошил сумку и внимательно осмотрел ее подкладку: «Никуда не годится. Садись в машину, мы поедем покупать тебе новую сумку». Я откуда-то знала, что хорошие вещи в Москве стоят безумные деньги и попробовала слабо возражать, но он меня не слушал.

Мы поехали не в город, а в местный универмаг, наполненный маленькими магазинчиками, в витринах которых были выставлены товары чудовищной дороговизны. По дороге Марат включил радио и тихо сказал мне в самое ухо: «После маминой смерти меня ничего здесь не держит, и я решил рвать когти. Но мои когти в нескольких местах вонзаются в самое мясо здешних дел, так что никто не должен даже подозревать о моих планах. Поскольку я не знаю, когда и как я доберусь до Цюриха, я принял кое-какие меры, чтобы обеспечить тебя, если что-то будет не так. Для этого тебе нужна новая сумка – в первую очередь на случай, если Феликс заинтересуется ее содержимым. Я специально купил тебе билет на рейс в Женеву, который уходит на два часа позже, чем его рейс на Берлин. Мы спрячем новую сумку в машине и ты поедешь в аэропорт со старой, а на новую мы заменим ее, когда он улетит».

Тут мы подъехали к универмагу, и я так и не узнала, для чего он затеял все эти сложности. Мы быстро нашли магазин сумок, каждая из которых стоила целое состояние. Поскольку все они были очень хороши, я поняла, что Марат ищет в них не красоту, а что-то другое, и не стала вмешиваться. Наконец он выбрал одну из серебристой, кажется, крокодиловой кожи, заплатил за нее астрономическую сумму, и повел меня в кафе на крыше. Там мы сели за столик и заказали по чашке кофе – я закрыла глаза, чтобы не смотреть на цену.

Марат осторожно вынул сумку из фирменного пакета и открыл: «Смотри!» Я заглянула внутрь и не увидела там ничего особенного, кроме необычайной красоты отделки. «Смотри лучше!» – велел он и дал сумку мне в руки. Я пощупала стенки и посчитала количество отделений – их было четыре, но опять не увидела ничего особенного. Марат взял у меня сумку и сунул палец в одно из боковых отделений: что-то щелкнуло и под его пальцами открылось второе дно, похожее на маленькую пещерку.

“А это я приготовил для тебя!” – он вынул из кармана три ключа на кольце и кредитную карточку на мое имя: “Это ключи от дома в Кюснахте”. Все это он аккуратно вложил в пещерку, и закрыл ее. Стенки сумки сдвинулись, будто там ничего не было. Он протянул мне маленький листок: “Тут адрес в Кюснахте и секретный код карточки, запомни их и впиши в записную книжку как номера телефона, добавив необходимое количество цифр”. Он проследил, как я вписала номер и адрес в записную книжку под именем “Алиса”, а потом вынул из кармана мобильный телефон: “Это твой новый телефон с цюрихской карточкой. Запомни его номер и тоже запиши в книжку». Когда я вписала номер под именем «зубной», он спрятал его в новую сумку, положил деньги за кофе на стол и поднялся с места: «А теперь скорей домой, пока Феликс нас не засек».

Секунду подумав, он подошел к стойке кафе и купил какой-то замысловатый торт: «Если Феликс уже вернулся, мы скажем, что ездили за тортом для прощального ужина». Меня потрясло, как он все заранее обдумал, но особенно поразил мобильный телефон с цюрихской карточкой – значит, он задумал это еще в Цюрихе. По дороге домой он продолжил свои инструкции: «В первый же день по приезде в Цюрих, пойди в ближайший банк, возьми там ящик и спрячь в ящик все: ключи, карточку и телефон. Можешь для верности оставить в ящике записку с адресом, секретным кодом карточки и номером телефона».

Мы подъехали к воротам нашего дома и столкнулись носом к носу с Феликсом, который тоже в этот момент подъехал к дому с другой стороны. «Спрячь сумку под сиденье», - прошипел Марат, вынимая из багажника коробку с тортом. Прежде, чем Феликс успел открыть рот с вопросом, куда мы ездили, Марат тряхнул перед ним тортом, объявив: «Ты как раз вовремя. Мы решили устроить прощальный ужин».

По лицу Феликса я поняла, что он не убежден этим объяснением, и пошла в атаку: «А где ты мотался весь день? Или это секрет?» У него, как и у нас, ответ был готов: «Я изучал московские рынки, чтобы купить маме все, что она просила». И он тряхнул перед нами двумя большими сумками, полными всякой дребедени, вроде матрешек и плюшевых мишек: «Разве ты забыла, что мама открыла в Берлине небольшое туристское агентство для желающих посетить Москву?» Я действительно вспомнила о мамином бизнесе, но все равно осталась при убеждении, что Феликс врет. Чем, интересно, он был занят весь день в Москве?

На следующий день мы с Феликсом сводили Сабинку на прощанье в бассейн, и себе тоже не отказали в удовольствии поплавать. Когда мы, мокрые и примиренные водной процедурой, уселись на бортик бассейна, Феликс неожиданно перестал дуться и поцеловал меня с забытой нежностью: «Скорей бы уже приехать домой и опять зажить нормальной жизнью». – «Ну да, ты опять начнешь увеселительные прогулки со своими влюбленными пациентками. А меня что ждет?» – «Я давно хотел спросить, почему ты называешь моих студенток пациентками?» - «А ты не догадался? Потому что в таких случаях я чувствую себя Сабиной, следящей из окна за доктором Юнгом».

Феликс захохотал: «Остроумное предположение! Если не считать, что оно попахивает не твоим юмором, а юмором Марата». – «Ты просто помешался на Марате. Уж не решил ли ты сменить ориентацию?» – «Это было бы естественно – за прошедшие пять лет у нас с тобой выработался общий вкус». На этих словах мы могли бы опять поссориться, но тут, к счастью, появился объект наших раздоров, сбросил халат и тоже нырнул в бассейн. Я заметила, что Феликс с явной завистью следит за его идеально тренированным телом. И не упустил случай нанести мне удар под ложечку: «Красивый зверь. Глядя на него, я иногда понимаю что ты нашла в нем, но не могу понять, что он нашел в тебе» . Но и я не сплоховала: «То же самое, что и ты!» На это ему нечего было ответить, и он замолчал.

Марат быстро проплыл тысячу метров, а потом спросил Сабинку, не хочет ли она покататься на нем верхом. Сабинка в восторге влезла к нему на плечи и он с хохотом помчался по воде в фонтанах брызг. Феликс, сцепив зубы, следил за этим весельем, - мою измену он еще склонен был простить, мою, но не Сабинкину. Через пару минут он вскочил на ноги и объявил, что пора идти завтракать, а не то мы опоздаем на самолет. Хоть было еще рано, никто не стал с ним спорить, кроме Сабинки, которая вцепилась Марату в волосы и ни за что не хотела с него слезать.

Мы позавтракали медленно и обильно. После завтрака уже почти не осталось времени ни на сборы, ни на ссоры – пора было ехать в аэропорт. В последнюю минуту Феликс пожелал, чтобы я показала ему свой билет: похоже, он вообразил, что я не собираюсь улетать через два часа. Но билет был в полном порядке, если не считать, что рейс был не на Цюрих, а на Женеву. Он потребовал от Марата объяснения, зачем мне лететь в Женеву? «На Цюрих сегодня нет прямого полета. А ведь ты хотел, чтобы она улетела сегодня, не правда ли?» Феликсу ничего не оставалось, как принять свершившийся факт.

Сабинка не очень понимала, куда и зачем ее везут без меня, но Феликс утешил ее, выдав ей плюшевого мишку из маминой коллекции. Она тут же усыновила мишку, запеленала его в свой шарфик, и они все трое – Феликс, Сабинка и Мишка – скрылись за стеклянной дверью зала улетающих. По дороге к выходу Марат вдруг свернул налево и сказал: «Первым делом мы пойдем сдадим твой билет». Я оторопела: «То есть?» – «Очень просто – зачем тебе лететь в Женеву? А на завтра я приготовил тебе билет в Цюрих. Так что сдадим билет и вернемся домой». – «А что скажут Витя и Люба?» – «Они ничего не скажут, они уже уехали: я купил им на два дня номер в отеле на озере Селигер». Не стоило удивляться, - он, как всегда, все предусмотрел! Знал бы он тогда, что он предусмотрел не все! Существуют дела и чувства, которые даже ему не приходят в голову.

“Но Феликс будет меня искать и проверять, прилетела ли я в Цюрих”. – “Пусть проверяет. Мы сейчас отключим все телефоны, а к десяти вечера включим твой мобильный. Если он позвонит, скажешь ему, что уже прилетела, но еще не доехала до дома – ординарный гражданин никакими силами не может определить, из какого города отвечает ему мобильник. А может, ты решишься и скажешь ему правду?” – “Нет, нет! После пяти лет совместной жизни нельзя отставлять человека по телефону!” – “Бог с тобой, поступай как хочешь. Главное, что сегодня мы с тобой, наконец, остались одни и ни от кого не должны скрываться”.

До этого дня нам никогда не удавалось надолго оставаться наедине, всегда жизнь нависала над нами – или кто-то дышал за стенкой, или я боялась опоздать к ужину, или Марата срочно вызывали по телефону на завод. А сегодня мы остались совершенно одни и постарались наверстать упущенное время. Когда солнце зашло, Марат предложил прочесть завещание Лины. «Неужели она оставила завещание?» – «Представь себе, оставила – оформленное по всем правилам. Как-то раз, когда я уехал в Цюрих, она пригласила моего адвоката и попросила Любу с Витей быть свидетелями. И вот результат».

Он показал мне большой конверт, запечатанный сургучной печатью. «Но нельзя читать завещание, валяясь в постели нагишом. Давай прилично оденемся и выполним все формальности». Он достал из шкафа короткий шелковый халат и протянул мне пакет с чем-то воздушным: это оказалось кружевное платье-пелерина, - надетое на голое тело, оно едва ли могло быть названо приличным. Марат позаботился обо всем - погасив верхний свет, он зажег три свечи, заранее вставленные в трилиственный подсвечник и распечатал конверт. Завещание оказалось коротким:

“За неимением других ценностей, я, Сталина Викторовна Столярова, завещаю своему сыну Марату Львовичу Столярову, права на мою любимую Лильку (Елену Сосновскую) и на мою книгу “Секрет Сабины Шпильрайн”.

Все имущество, оставшееся в моей новосибирской квартире, я завещаю моей верной помощнице Насте(Анастасии Коньковой)».

“Завещание совершенно в духе мамы. А с какой стати права на Лильку – она что, знала?” – “Знала”. – “Ты ей рассказала?” – “Конечно, нет, но мимо ее острого взгляда ничего не проходило незамеченным”. – “Что ж, тем лучше. Теперь у тебя уже нет другого выхода, ты принадлежишь мне по праву”. Мы выпили по бокалу вина в память о Лине и всплакнули – нельзя было определить, кто из нас любил ее больше. Потом Марат сорвал с меня пелеринку и в который раз осуществил свое право, “на этот раз законно, согласно завещанию” – объявил он.

Мы было задремали, но нас разбудил странный дверной звонок: три коротких и один длинный. «Кто бы это мог быть?» – испуганно спросила я, представив себе стоящего за дверью разъяренного Феликса. Но Марат не спешил открывать. «Мне некуда спешить. Это сигнал, что мне принесли срочное письмо, и вряд ли оно предвещает что-нибудь хорошее». Я заволновалась и стала его теребить: «Пойди посмотри! Ну пожалуйста, пойди!» – «Ладно, я пойду, но ты потом пожалеешь, что испортила нам остаток ночи».

Он накинул халат и ушел. Его так долго не было, что я надела майку от его тренировочного костюма и пошла к воротам проверить, не случилось ли с ним чего. В саду было темно, и только ворота были освещены фонарем. Марат меня не видел – он стоял в круге света под фонарем, разглядывая какой-то листок, лицо у него было хмурое. «Что случилось?» – крикнула я издали. Марат пошел мне навстречу, на ходу засовывая листок в карман халата.

“Что ты от меня прячешь? Я все равно видела какой-то листок у тебя в руках”. Он подошел, обхватил меня обеими руками и прижался к лицом к моему плечу: “Это я автоматически спрятал, не хотел вовлекать тебя в свои неприятности. Идем в дом и вместе почитаем, что там написано. С кем, кроме тебя, я могу поделиться?»

Дома он выложил листок на стол под лампу, а сверху бросил маленькую записку, напечатанную на компьютере. Записка была короткая: «Письмо доставлено вчера вручную в почтовый ящик при входе. Было еще два точно таких же письма – в финансовый и торговый отделы. Расследование по этому делу начнут на днях. Записку немедленно сожги». Марат придвинул пепельницу, поднес к записке свечу и сжег ее дотла. Потом пошел в уборную, сбросил пепел в унитаз и несколько раз спустил воду. «А теперь почитаем письмо».

Письмо было анонимное, напечатанное на компьютере. Автор письма утверждал, что он много лет работает на заводе Марата Столярова, и в последнее время начал замечать, что из разных цехов стали исчезать приборы. Очень ценные приборы, на которых основано все производство. Это его обеспокоило и он стал следить за г-ном директором. Однажды он зашел в кабинет г-на Столярова, когда там никого не было, и увидел на столе пустой конверт, в верхнем углу которого был обратный адрес в швейцарском городе Цюрихе. Услыхав шаги, он сунул конверт в карман и быстро вышел. Несколько недель назад автор поехал в туристскую поездку по Австрии и Швейцарии – конечно, он выбрал маршрут не случайно. В Цюрихе он отделился от группы и, пользуясь картой, поехал по адресу на конверте. Там он обнаружил обнесенный забором участок, на котором располагалось здание, как две капли похожее на здание московского завода вышеупомянутого г-на Столярова. На воротах он заметил объявление о том, что заводу требуются временные уборщики. Он позвонил в звонок на воротах и его наняли уборщиком на завтрашний день. Проникнув таким образом на завод, он увидел знакомые ему приборы и уникальные монтажные линии, на которые у г-на Столярова был международный патент.

Он опасается, что г-н Столяров собирается закрыть московский завод и перебраться в Цюрих, оставив весь рабочий коллектив без работы. Он просит московскую мэрию разобраться в этом деле – не нарушил ли вышеупомянутый г-н Столяров российские законы при таком переезде.

Подписи под письмом не было, числа тоже.

“Интересно, кто из моих рабочих мог разнюхать про Цюрих?” – задумался Марат. Но мои мысли были заняты другим: “А это опасное обвинение?” – “Ты же знаешь наши порядки. Донос есть донос, ему нужно дать ход. Хоть я выполнил все правила при перевозке приборов, если кому-то в мэрии будет выгодно меня обвинить, он сумеет это сделать. У меня есть там достаточно врагов. А пока я оправдаюсь, могут пройти годы”. – “Что же делать?” – “То, что я недавно сказал – рвать когти. Но я не думал, что меня вынудят сделать это так быстро. Кто-то очень постарался. Интересно, кто?»

“Марат! – одернула его я. - Какая разница, кто написал донос? Главное, что он написан и попал в руки твоих недоброжелателей. Думай о том, как спастись! Или ты хочешь сесть в русскую тюрьму?” – “Ты права, надо срочно уехать. Но я уже не могу купить билет на самолет, эти билеты немедленно регистрируются компьютером. При покупке билета на поезд тоже требуют паспорт. Остается только машина, но моя машина не годится, она записана на мое имя”. – “Господи, что же делать?” – “А ведь я предупреждал, что если я пойду за письмом, оно испортит нам оставшуюся часть ночи”. – “Давай не допустим этого! Выпьем еще вина и ляжем в постель. А потом будь что будет!”

Мы так и сделали, и не пожалели об этом. Утром, перед тем, как везти меня в аэропорт, Марат оставил на кухонном столе записку и деньги для Вити и Любы, сложил маленький чемоданчик с самым необходимым, и мы двинулись к воротам. Завернув за угол, он первым делом разбил свой мобильник и выбросил его в мусорный ящик. Потом что-то вспомнил, побежал обратно в дом и вынес футляр с изумрудным ожерельем, футляр выбросил, а ожерелье протянул мне: «Чуть не забыл. Спрячь в сумку и положи в ящик в банке». По дороге он зашел в свой банк и взял столько денег, сколько можно было взять – отныне он не хотел пользоваться кредитными карточками. Мы взяли еще небольшую сумму на мою карточку и решили, что этих денег ему должно хватить, чтобы пересечь границу России.

В аэропорту я попросила Марата отдать донос мне – ни к чему ему носить на себе такой обличающий документ. Он секунду подумал и согласился: «Только не потеряй – я еще выясню, кто его автор. И запомни: если я не появлюсь через десять дней, найди в телефонной книге Цюриха «Поисковую фирму Циммерман» и найми их, чтобы они меня искали. Но я надеюсь, что это не понадобится».

С тяжелым сердцем я пристегнулась ремнем в самолете и вытащила из сумки злосчастный донос. Вчера я была в шоке, а сегодня решила перечитать его внимательно. Я стала читать медленно, вчитываясь в каждое слово. И вдруг меня словно током ударило. Я всмотрелась в заключительную фразу: «Я прошу московскую мэрию разобраться в этом деле – не нарушил ли вышеупомненный г-н Столяров российские законы при таком переезде». Я вспомнила, что нечто похожее я видела и ближе к началу письма. Конечно, я не ошиблась: «здание, как две капли похожее на здание московского завода вышеупомненного г-на Столярова».

Никакой сотрудник Марата, много лет живший в Москве, не мог написать такое нелепое слово «вышеупомненный». Такое приблизительное, но неточное слово вместо точного «вышеупомянутый» мог употребить только один человек – мой муж Феликс! Как часто я поправляла его именно в подобных случаях! Боль иглой пронзила мне сердце – все остальное совпадало: письма были доставлены вручную позавчера, когда Феликс неизвестно зачем уезжал в Москву на машине Марата. Может быть русский язык он не выучил в совершенстве, но сущность российского правосудия он понял хорошо – полное пренебрежение презумпцией невиновности. Не суд должен доказать виновность жертвы доноса, а жертва доноса должна доказать суду свою невиновность. И неизвестно, удастся ли ей это, и сколько на это уйдет времени.

Я подчеркнула губной помадой изобличающие Феликса слова и задумалась: как дать ему понять, что я знаю про донос? Я так ничего и не придумала до самого Цюриха. Одно я знала точно: больше жить с ним я не буду.

В Цюрихе все было так же красиво и чуждо, как и до моего отъезда. Я швырнула чемодан на кровать, вытащила из ручного чемоданчика серебристую сумку Марата и уже почти ушла, как зазвонил телефон. Это был Феликс: «Где ты была все утро?» – «Ты бы хоть поздоровался сначала!» – «Я спрашиваю, где ты была?» Мне очень захотелось сказать ему правду, но я сдержалась и рявкнула: «В таком тоне я с тобой разговаривать не намерена». И бросила трубку. Пока я запирала замок, я слышала за дверью многократные телефонные звонки, но впервые за этот год не испытала ни жалости, ни угрызений совести.

В банке все прошло гладко, как проходит все, за что ты хорошо платишь, – я без проблем получила личный ящик, его код и пароль. В сопровождении вежливого клерка я спустилась в зарешеченный подвал, открыла кодом назначенный мне ящик и обнаружила, что могу спрятать в него не только ключи и телефон, но и всю сумку. Так я и сделала, оставив себе только записку с кодом и паролем. Выйдя из банка, я задумалась, куда эту записку спрятать, хоть сама не знала, от кого.

С паролем, собственно, проблем не было – это было девичье имя моей мамы. Хоть маму я не помнила, ее девичье имя я забыть не могла. Но код запомнить было непросто – в нем было двенадцать цифр и тире. Не то, чтобы я не могла выучить его наизусть, но меня мучил страх, что я могу что-нибудь забыть или перепутать. Я пришла домой и стала озираться в поисках укромного места, куда бы я могла спрятать записку. Мне это напомнило древнюю историю с презервативом, сброшенным Маратом на пол перед самым приездом Феликса. К сожалению, я не могла повторить остроумное решение той древней проблемы, потому что еще не успела в своей новой квартире завести цветы в горшках.

С горя я пошла на кухню приготовить себе чашку кофе, и тут мой взгляд упал на висящий над кухонным столом настенный календарь, на страницах которого были обведены красным дни лекций и семинаров Феликса. И само собой возникло гениально простое решение: я отметила точкой на каждой странице календаря очередную цифру кода, благо их было двенадцать, и спустила записку в унитаз.

Успокоенная, я наспех распаковала чемодан, свалилась в постель и сладко заснула. Как ни странно, Феликс мне больше не звонил, чему я была несказанно рада. Они с Сабинкой должны были прилететь из Берлина через два дня, так что весь следующий день я просидела над Лининой книгой, а назавтра я задумала проверить свою способность воспользоваться банковским ящиком. Я аккуратно списала код с календаря, приехала в банк, набрала пароль на планшетке у двери в подвал, нашла свой ящик и набрала его код. К моему восторгу ящик послушно открылся. Я вынула оттуда серебристую сумку, спрятала на ее место свою старую, закрыла ящик и вышла на улицу.

Что дальше делать, я не знала – идти мне было некуда, звонить некому. Еще месяц назад я могла бы позвонить Лине, но Лины больше не было, а звонить Марату было невозможно – он на моих глазах сломал и выбросил свой мобильник. Вдруг меня осенило: «Завтра приедут Феликс с Сабинкой. Так почему бы мне не использовать последний свободный день, чтобы съездить в Кюснахт и посмотреть на дом?» Я шла из банка по набережной, и пристань была совсем близко. Я подошла к пристани как раз вовремя, чтобы вскочить в трамвайчик-паром, уходящий на Кюснахт. И всю дорогу вспоминала, как на этом трамвайчике Сабина ехала к Юнгу, обзывая себя мокрой болонкой.

Через полчаса я сошла на берег и вынула из сумки записку с адресом. Купленный Маратом дом оказался в двадцати минутах ходьбы от пристани. Я довольно быстро разобралась с ключами, отперла ворота, вошла во двор и пошла к дому по тропинке, вьющейся среди кустов сирени. Дом открылся мне неожиданно: он стоял среди деревьев, не слишком большой, не такой, как гостевой дом на Николиной горе, но и не очень маленький, а как раз в самый раз. Элегантно очерченный, как и полагается швейцарскому дому, двухэтажный, с двумя террасами и балконом.

Я покрутила в руках ключи, прикидывая, каким из них отпирается входная дверь, но сразу сделать это не решилась. Чтобы набраться смелости, я села на скамейку в маленькой беседке, которую заметила среди кустов, и запретила себе распускаться. Самое правильное – считать, что Марат обязательно приедет, и приготовить дом к его приезду. Я подобрала нужные ключи и вошла в дом: передо мной простирался большой вестибюль, типа английского холла, он мог бы одновременно служить столовой и гостиной. Устройство холла имело смысл отложить на потом, когда все утрясется. Из холла открывалась дверь в кухню, которая была почти полностью обустроена – там была плита с духовкой, холодильник, микроволновая печь и красивый круглый стол со стульями, рассчитанный на основательную семью.

Все остальные комнаты на обоих этажах были просторные, красивые и пустые. Я решила к приезду Марата подготовить спальню и кухню – для начала этого было бы достаточно. Комнатой для Сабинки я могла бы заняться потом, вместе с Маратом. Мне необходимо было действовать, потому что любая остановка могла швырнуть меня в бездну истерики. И тогда прости-прощай! Не давая воли своему отчаянию, я помчалась обратно в Цюрих, в тот же мебельный магазин, где я покупала мебель для своей квартиры с Феликсом, и обстоятельно осмотрев бесконечный парад спален, выбрала одну, не слишком дорогую и вполне красивую. Я оформила покупку при помощи маратовской кредитной карточки, вписала в квитанцию адрес дома в Кюснахте и назначила доставку на послезавтра на двенадцать часов дня, когда Сабинка по моим расчетам будет в детском саду, а Феликс в университете.

Потом поднялась на второй этаж и купила одеяло, две подушки, покрывало, два комплекта постельного белья, два халата и четыре полотенца, и добавила это все к доставке, а доставку перенесла на час дня – как знать, что меня задержит? Когда я вышла из мебельного магазина, я почувствовала такую усталость, что чуть было не поддалась соблазну сразу ехать домой с серебристой сумкой, минуя банковский ящик. Но какая-то чужеродная воля, напомнившая мне опять ту древнюю историю с презервативом, через силу поволокла меня в банк, чтобы избавить от сумки, карточки и ключей. Труднее всего мне было расстаться с телефончиком – мне казалось, что как только я запру его в ящик, мне позвонит Марат.

При мысли о Марате, пытающемся сбросить со своего следа российские власти, мне прямо в трамвае стало дурно, но я преодолела тошноту и дурноту, так что, слава Богу, никто ничего не заметил. Я так хорошо знала свою родину, особенно после того, как я записала воспоминания Лины, что больше всего на свете я боялась ее бульдожьей хватки. Мучительно волоча ноги, я добрела от остановки до квартиры и, не раздеваясь, упала на кровать, зарылась головой в подушку и провалилась в небытие.

Я проснулась среди ночи в холодном поту. Ах, не было рядом со мной Фрейда, который мог бы истолковать мой сон! По полу моей цюрихской квартиры, извиваясь ползла длинная-длинная змея. Она выползла в кухню и стала листать языком настенный календарь, радостно указывая мне на отмеченные красными точками цифры кода моего банковского ящика. Я закричала, вырвала у нее календарь, и он рассыпался у меня в руках мелкими обрывками, так что ни одной цифры нельзя было больше разглядеть.

Пока я приходила в себя, за окном начали вспыхивать первые блики нового дня. В полдень должны были прилететь Феликс с Сабинкой, но мысль об этом не принесла мне радости, я думала только о Марате. Именно в это утро я по настоящему поняла, как много он для меня значит. Я содрогнулась от угрозы, что больше никогда его не увижу, и впервые в жизни начала молиться, сама не зная, кому, чтобы тот, кому я молюсь, спас его и принес ко мне.

Я опять задремала и проснулась от звонкого голоса Сабинки, зовущей меня из коридора. Это был уже не сон – я глянула на часы и убедилась, что они прилетели не тем рейсом, которым планировали прилететь, а на три часа раньше. «Феликс, - крикнула я – чего вы так рано? Все в порядке?» – «Выползай из постели и приходи пить кофе, – отозвался Феликс. - Я спешу: наш декан перенес совещание профессоров на десять утра». Кто его знает, перенес ли и вправду декан совещание или Феликс прилетел раньше назначенного времени, рассчитывая поймать меня с поличным?

Нет, я положительно потеряла разум – с каким поличным Феликс рассчитывал меня поймать? Откуда он мог знать, что Марат уже прочел его донос и покинул свой дом? Мы мирно выпили кофе под непрерывный перезвон Сабинкиного голоса – она вчера весь день провела в Берлинском зоопарке, и ей было что рассказать. А я все время думала о своем необъяснимом внутреннем голосе, вынудившем меня вчера наперекор смертельной усталости потащиться в банк, чтобы спрятать серебристую сумку в ящик. Хороша бы я была сегодня утром с сумкой в руках! Почти как тогда с презервативом. Тьфу ты, дался мне этот презерватив!

Феликс умчался в университет, а я не повела Сабинку в детский сад, пусть побудет денек со мной – что-то я последнее время ее совсем забросила. И никто не знает, как дела обернутся завтра. Я пришла с нею на пристань и мы совершили чудесное путешествие по озеру на прогулочном катере. От легкого покачивания катера и от обилия впечатлений Сабинка так устала, что по приходе домой тут же заснула, оставив меня наедине с моими страхами. Больше всего меня мучила мысль, что это я погубила Марата. Зачем я прельстилась его любовью? Ведь тогда, в первый раз, когда Феликс улетел в Цюрих, я могла бы ему отказать! Конечно, потом это было бы невозможно, но тогда, в первый раз...

Я металась по квартире, не зная, куда ткнуться, чтобы узнать, где сейчас Марат. Осознав, что это невозможно, я решила позвонить в его московский дом под предлогом потери какой-нибудь вещицы. Мне ответила Люба, которая сказала, что никакого браслета с зеленым камнем она не находила, хоть досконально убрала весь дом. Странно, но Феликс Маркович тоже вчера звонил, спрашивал, не забыл ли он часы. Но и часов она не находила. Видела ли она Марата Львовича? Нет, не видела, но по возвращении из санатория на озере Селигер они с Витей нашли на кухонном столе записку от него и большую пачку денег. Он написал, что решил поехать в Испанию, чтобы без посторонних глаз пережить смерть мамы, и пусть они его не ждут скоро, он не знает, как долго он задержится за границей. Деньги посоветовал немедленно отнести в банк, мало ли плохих людей болтается вокруг.

Я уже хотела положить трубку, как Люба вдруг сказала неуверенно: «Елена Константиновна...» – и замолчала. Меня давно никто так не называл, я даже не сразу сообразила, что Люба обратилась ко мне, а она продолжала: «Я хотела вам рассказать, что у нас вчера были гости, приехали в черной машине, четверо, и я подумала – хорошо, что мы послушались Марата Львовича и отнесли деньги в банк. Что за люди, не знаю, но они перерыли весь дом, так что пришлось опять убираться. Они спросили про Марата Львовича, но мы сказали, что он наверно улетел в Испанию, на что они нехорошо засмеялись и сказали, что далеко он не улетит».

“Спасибо, Люба”, – пробормотала я непослушными губами и положила трубку. Итак, за Маратом уже приходили, - значит, его еще не нашли: тот, кому я молилась, услышал мои молитвы. А вот зачем звонил Феликс, непонятно, - может, просто проверял, не улетел ли Марат вместе со мной? Простота такого объяснения почему-то меня не убедила, но делать было нечего, спросить его об этом я не могла. Я приготовила обед на скорую руку – одно из преимуществ западной жизни состояло в возможности приготовить обед на скорую руку – и вдруг вспомнила, что на завтра назначена доставка спальни в Кюснахт. Я проверила по календарю, действительно ли Феликс завтра занят в университете с десяти до четырех, и поспешила позвонить Ирме, чтобы она забрала Сабинку из детского сада и побыла с ней до моего возвращения.

Не найдя никакого другого занятия, способного отвлечь меня от мучительного страха за Марата, я засела за Линину книгу. Я увезла из Москвы Линин экземпляр книги, который сделал ей в подарок Марат: она была напечатана и переплетена не как рукопись, а как настоящая книга. Читая знакомый мне текст как книгу, я обнаружила большое количество огрехов – что ж, по крайней мере мне будет чем заняться.

Я так углубилась в книгу, что не слышала, когда вернулся Феликс. «Неужели Сабинка до сих пор спит?» – удивился он, поглядев на свои наручные часы, которые он якобы забыл в Москве. Закусив губы, я молча поставила на стол тарелки, с трудом сдерживаясь, чтобы не спросить его, зачем он звонил Любе. Разумом понимая, что он правды мне не скажет, я все же хотела заставить его устыдиться этой недостойной слежки. Остановило меня только сознание, что у него есть все основания меня подозревать, - так зачем мне его разоблачать?

Я совсем запуталась в собственных чувствах, и с облегчением вздохнула, когда услышала, что Феликсу пол-ночи придется готовиться к завтрашнему семинару, чтобы наверстать время, потерянное на поездки. Значит, я могу спокойно лечь в постель, не опасаясь его супружеского интереса. Боже, я ли это? Еще год назад его равнодушие разбило бы мне сердце, а сегодня я могу думать только о Марате, вспоминая рассказ Лины о страшных пытках, которым ни за что, ни про что когда-то подвергли его отца.

Опасаясь, что не засну, я проглотила успокоительную таблетку, увезенную мной из Лининой коллекции, но среди ночи проснулась от собственного крика. Тот самый змей из моего недавнего сна вполз ко мне под одеяло и пытался обвиться вокруг моего горла. Я открыла глаза и увидела Феликса: испуганный моим криком, он прибежал из своего кабинета и склонился надо мной со стаканом воды в руке. Тень его руки на стене, странным образом искаженная много раз преломившимся светом его настольной лампы, и вправду напоминала змею.

Наутро все ночные ужассы рассеялись в солнечном свете. День выдался прекрасный, и я не проспала, чтобы вовремя отвести Сабинку в детский сад. «Сегодня тебя заберет Ирма – я оставила ей деньги на мороженое», - сказала я ей, и она убежала, довольная. А я поехала в банк, вызволила из ящика свою заветную сумку, спрятала вместо нее свою будничную, и неспеша отправилась в Кюснахт. Я вышла из трамвайчика в пол-двенадцатого, зашла по дороге в хозяйственный магазин и купила электрический чайник, кастрюлю, сковородку, набор тарелок и кофейный сервиз. Когда все уже было упаковано, я сообразила, что упустила ножи, вилки и ложки, и добавила коробку к готовому пакету. Пакет получился тяжелый, и я задумалась, как я его дотащу, но вспомнив, что я не в России, заказала доставку.

Не успела я окончательно решить, какую из комнат второго этажа назначить спальней, как прибыла машина из мебельного магазина – швейцарцы редко опаздывают. Часа три ушло на то, чтобы втащить составные части спальни наверх, собрать их и расставить. За это время привезли мои покупки из хозяйственного магазина, так что для полного благополучия не хватало только хозяина дома. Кроме того, не хватало ламп, в следующий раз надо не забыть. Я понимала, что мне пора ехать домой, но все же позволила себе роскошь застелить постель, и залюбовалась результатом. Потом заперла все двери и ворота и бегом побежала к трамвайчику. Мне пришлось задержаться на набережной Цюриха, чтобы упрятать роскошную сумку в ее гнездо и взять свою многострадальную, после чего я нехотя поплелась домой: желание увидеть Сабинку перекрывалось нежеланием видеть Феликса.

Сабинка уже засыпала, но я все же успела спеть ей колыбельную песенку, а Феликс заперся в своем кабинете и в колыбельной песенке не нуждался. Перед сном я посидела часик перед телевизором, вперясь в экран невидящими глазами – как только кончились мои заботы, тут же начались мои тревоги: сегодня исполнилось уже пять дней с тех пор, как Марат исчез. Феликс из кабинета так и не вышел. Ну и черт с ним!

Зато наутро, когда я повела Сабинку в детский сад, он остался на кухне и ждал моего возвращения. «Кофе пить будешь?» – спросил он, но я отказалась: мне хотелось молча лечь и закрыть глаза – я все никак не могла решиться обвинить его в доносительстве. Но он сам напросился. Он с таким звоном поставил чашку на блюдце, что она треснула: «Скажи, зачем ты меня обманула?» « Я уставилась на него: «О чем ты?» Он вынул из кармана листок, и мне на миг показалось, что это тот же самый листок, что у меня в сумке.

Но это была телефонограмма на бланке туристского агентства его мамы в Берлине: «Наша клиентка Елена Сосновская не явилась без предупреждения 7.8.11 в назначенный час в Московский аэропорт Шереметьево, откуда отправлялся ее рейс на Женеву. Нет ли у вас сведений, улетела ли она из Москвы на следующий день 8.8.11? В противном случае мы будем вынуждены обратиться в полицию с сообщением о ее исчезновении». И краткий ответ: «Елена Сосновская улетела в Цюрих утренним рейсом 8.8.11».

Он смотрел на меня с явным торжеством, гордясь тем, как ловко он меня поймал. Тут уж я не выдержала: «Ты сфабриковал свой фальшивый документ так же бесцеремонно, как и этот?» И я выложила на стол его донос с подчеркнутым губной помадой словом «вышеупомненный». При виде этого письма Феликс побледнел – я никогда не верила, что человек может внезапно побледнеть, я считала это романтической выдумкой писателей. Но Феликс действительно стал белый, как мел, и даже от губ кровь отлила: «Откуда ты это взяла?» – «Оттуда, куда ты эту грязную бумажку послал. Или ты думал, что у Марата там нет руки?» Он тут же сменил тон: «А почему ты решила, что это я написал?» Мне было ничуть не совестно немножко соврать: «Я уже не говорю, что ни один русский человек не сделал бы такую ошибку. Но главное – тебя видели, когда ты клал эти три письма в почтовый ящик в мэрии».

Приняв мои слова как факт, Феликс опять сменил тактику: «Ладно, предположим, этот донос написал я. Предположим, я – подлец. Но твоему возлюбленному все равно пришел конец. И напрасно ты себя изводишь, не ешь, не пьешь, целые дни мотаешься неизвестно где. Его нет уже почти неделю, все сроки уже вышли, и нет надежды, что он приедет. Имей в виду - я все знаю. Я долго не хотел этому верить, но ты даже не очень старалась скрыть от меня ваш роман. А когда я в это поверил, у меня был только один выход – его устранить». – «Что значит, устранить?» – прошептала я, не пытаясь ничего отрицать. «В лучшем случае, это значило бы – убить, но для этого у меня оказались тонкие кишки». Первый раз в жизни я его не поправила – мне было все равно.

“Ты знаешь, что я невзлюбил его с первого взгляда. За высокомерие, за богатство, а главное за то, что он положил на тебя глаз. Но тогда это было неважно – ты так любила меня, что у него все равно не было шанса. Но я совершил ошибку, я объявил, что готов уехать из вашей проклятой страны даже без тебя. И ты мне этого не простила. Когда я уехал в Цюрих, я думал, что он немедленно помчится к тебе в Новосибирск, но, к своему удивлению, встретил его здесь. Сначала я вздохнул с облегчением, но быстро догадался, что он намерен поселиться в Цюрихе, чтобы всегда быть рядом с тобой. И я стал за ним следить, я даже нанял частного детектива, который быстро обнаружил, что он задумал перевезти сюда свой уникальный завод. К сожалению, он нигде не нарушал закон, так что здесь придраться было не к чему. Потом Лина заболела и он увез ее в Москву, а ты приехала сюда. Тебе тут было так плохо, что я махнул бы на это дело рукой, если бы мне не приснился однажды страшный сон. Будто мы с тобой летим в самолете, в салоне темно и я задремал. Проснулся я от знакомого звука – от твоих стонов, которые я ни с какими другими не могу спутать: так ты стонешь, когда трахаешься. Но трахалась ты не со мной: в соседнем кресле сидел Марат, а ты сидела у него на коленях и в упоении трахалась с ним. У тебя было такое лицо! Я вскочил с желанием тебя убить, но ты спала рядом со мной, и лицо у тебя было самое мирное. Я успокоился и подумал, что несправедливо убивать тебя за мой сон.

Однако с той ночи наши отношения стали портиться все больше и больше. Я знал, что ты с ним встречаешься, я даже понял, чем ты его держишь – всеми теми фокусами, которым я тебя обучил. Ты оказалась отличной ученицей, не то, что эти русские коровы». – «А откуда у тебя такой опыт с русскими коровами?» – «Теперь я могу тебе признаться, что кое-какой опыт я накопил. Я даже его красотку Марину разок трахнул, не по своей инициативе, как ты понимаешь. Она оказалась абсолютным бревном, немудрено, что он от нее отделался! Вот он и зациклился на тебе. Да так зациклился, что у меня остался только один выход: от него избавиться. А как избавиться – неважно. Главное – убрать его подальше от тебя. Убрать любой ценой. И я придумал! Ведь что может быть лучше для этой цели, чем русская тюрьма?»

“Ты хочешь сказать, что написал донос на Марата из любви ко мне? – спросила я. – А может, из ненависти?” – “Иногда ненависть трудно отличить от любви” – “Это ты вычитал из книг. А в жизни очень легко: я тебя ненавижу, и нашу разбитую любовь не удастся склеить, даже если Марат никогда не вырвется из России”. – “Не горячись, Лилька. Я должен сейчас уйти, у меня через полчаса семинар, а ты остынь, выпей кофе и подумай, стоит ли разрушать мою и Сабинкину жизнь ради химеры”.

Он поднялся и не прощаясь вышел за дверь. Я подошла к окну, из которого было видно, как он быстрым шагом шел к машине, будто ничего не случилось. За эти годы он изрядно изменился – сильно располнел и из прелестного кудрявого мальчика превратился в благообразного профессора. Сверху было хорошо видно, как поредели его недавно густые кудри, на макушке сквозь них просвечивало светлое пятнышко лысины. Я постаралась вспомнить, как я его любила совсем недавно, но ничего из этого не вышло – он выжег из моей души всю любовь, осталась только ненависть. Мне показалось, что я могла бы сейчас убить его своими руками, только кишки у меня оказались тонкие.

Я не стала пить кофе, а пошла в спальню, запаковала в дорожную сумку свои самые необходимые вещи,а в другую сумку сложила нужные книги и туалетные принадлежности. Потом позвонила Ирме и попросила ее забрать Сабинку из детского сада и побыть с ней до прихода Феликса, и то же самое на завтра и послезавтра. И написала Феликсу записку: «Прощай. Пусть Сабинка несколько дней побудет у тебя, я скоро ее заберу». И вызвала такси.

Первым делом я попросила таксиста подъехать к банку, взяла из ящика свою заветную сумку, и мы отправились в Кюснахт. Это была дорогая поездка, но я впервые в жизни не стала считать, сколько мне стоило бегство от Феликса. Сколько бы оно ни стоило, оно стоило того. Таксист внес мои вещи во двор нового дома – я хотела сказать «нашего», но сама не знала, чей же это дом: без Марата он не был моим. Я отключила свой старый мобильник, чтобы Феликс не мог меня обнаружить, и включила новый – его номер знал только Марат. Он предупредил меня, что номер нового мобильника засекречен.

Разбирая вещи, я вдруг почувствовала, что умираю с голоду – ведь я со вчерашнего вечера ничего не ела. И сообразила, что в этом доме нет ни крошки съестного, ни чая, ни кофе, ни хлеба, ни соли, ни сахара. А вдруг приедет Марат, как же быть? Я понятия не имела, где здесь супермаркет, и даже не у кого было спросить, где его искать. Я опять вспомнила, что я не в Новосибирске и что можно вызвать такси. Прежде, чем вызывать такси, я решила заглянуть в ванную, чтобы представить примерно, что нужно купить для начала.

Я поднялась на второй этаж и, открыв дверь, спрятанную в углу спальни, оказалась в ванной – если то, что я увидела, можно было назвать ванной. Это была большая комната, облицованная розовым кафелем, в центре которой стоял на мраморном пьедестале маленький овальный бассейн длиной в два человеческих роста.В сверкающие бока бассейна на равном друг от друга расстоянии были вмонтированы металлические трубки, а над всем этим великолепием на хромовой ноге вздымалась хромовая головка душа.

В одной из розовых стен была встроена овальная ниша, явно приспособленная для отдыха после приема ванны. Не хватало только комфортабельного лежака, покрытого махровой простыней, и нас с Маратом на лежаке. В другую стену были вмонтированы застекленные полки для шампуней, кремов и благовонных масел. Я растерялась – какое мыло и какой шампунь могли соответствовать такой ванной? И решила для начала купить обычные, к которым привыкла. Если Марат приедет, он мне посоветует, чем их заменить. А если нет, то какая разница?

У третьей стены был умывальник под тройным зеркалом. Я глянула на себя и ужаснулась – на кого я похожа? Голова три дня не мыта, ни следа косметики, а только следы усталости и нервного напряжения. После поездки в супермаркет нужно обязательно помыться и вымыть голову. Но как это сделать без горячей воды? Я огляделась – все-таки недаром я получила диплом кандидата физических наук: я быстро обнаружила и включила кнопку подогревателя воды. Теперь можно было отправляться в супермаркет. И за лампами – впрочем, над тройным зеркалом сверкали три лампы дневного света. Значит, можно будет почитать в ванной, на случай, если я не добуду сегодня ламп.

Но когда таксист подвез меня к торговому центру, я сразу углядела магазин светильников. Я быстро выбрала торшер для спальни и настольную лампу на все нужды. Присоединив к этому набор лампочек всех размеров, я отправила все покупки домой с условием, что они прибудут через час.

Вихрем промчавшись по супемаркету, я быстро нагрузила тележку самым необходимым – в этом деле у меня уже накопился изрядный навык, - набралась большая коробка, которую я тоже поставила на доставку. Покончив с хозяйственными заботами, я опять ужаснулась полной неопределенности своего положения, и решила для успокоения пойти домой – если считать, что этот дом мой, – пешком. Улица вилась вдоль берега озера, и я всю дорогу считала шаги – если до того дерева будет одиннадцать, Марат вернется сегодня, а если до той скамейки будет восемнадцать, он приедет завтра. Но как назло, нужное число почти никогда не выпадало, и это постепенно приводило меня в состояние полного отчаяния. Когда число четырнадцать не выпало три раза подряд, зазвонил мой мобильный телефон и голос Марата сказал: «Где ты, Лилька?»

У меня подкосились ноги, я упала на траву и разрыдалась. Я не рыдала так, даже когда мы утром обнаружили, что ночью умерла Лина. Я колотила ногами по траве и рыдала, не в силах ответить на вопрос Марата. Наконец у меня прорезался голос, и я спросила: “Ты жив?” Он ответил: “Слава Богу, жив, и ищу тебя по всему городу. Где ты?” – “В Кюснахте. В доме”. – “Отлично, я сейчас приеду”. Не веря в то, что он где-то здесь, я все же помчалась домой, в страхе не успеть добежать до того, как он приедет.

Я успела как раз вовремя, чтобы принять посланные мной светильники и продукты. Я попросила шофера фирмы светильников отнести торшер на второй этаж и включила свет, поскольку вдруг стало быстро темнеть. Потом спустилась вниз, вышла во двор и села на траву у ворот, не в силах ничего делать и ни о чем думать.

Прошла целая вечность, пока, наконец, не отворились ворота и во двор въехала машина. Марат вышел из машины и огляделся, но не увидел меня в сумерках. “Лилька! – крикнул он. - Где ты?” Я попыталась ответить, но мое горло перехватил такой спазм, что я не смогла выдавить из себя ни звука. Я молча поднялась с земли, подошла к нему сзади и всем телом прижалась к его спине. “Слава Богу, - прошептал он и повернулся ко мне лицом, – наконец, это ты! Эта сцена снилась мне так много раз, и я не уверен, что и сейчас это не сон. Почему ты здесь?” – “Я ушла от Феликса”. – “Он знает, что ко мне?” – “Нет, он уверен, что тебе никогда не удастся вырваться из России”. – “Честно говоря, мне пару раз тоже так казалось. Особенно при пересечении границы. Пограничники так долго разглядывали мой паспорт, что у меня сердце чуть не выскочило изо рта”.

Пока он это говорил, я стянула с него куртку и начала расстегивать рубашку. Он остановил мою руку: «Погоди, Лилька. Я такой грязный, я весь провонялся потом, я шесть дней не мылся и не снимал одежду». – «Так теперь я помогу тебе ее снять». И, не слушая его, я сорвала с него рубашку, прижалась лицом к его груди и лизнула его сосок, соленый от пота: «Какой прекрасный запах! Снимай все эти грязные тряпки и пошли в дом». Мы вошли в холл, уже совершенно темный, и я быстро стряхнула с себя платье. Марат спросил: «Что, прямо тут, на полу?» – «Нет, лучше попробуем дойти до второго этажа». Я обвилась вокруг него и мы двинулись вверх по лестнице. Может, каким-то фокусам обучил меня Феликс, а до каких-то я сама догадалась, но до второго этажа мы дошли уже в таком состоянии, что он даже не заметил ни новой спальни, ни торшера.

Что ж, нам было что отпраздновать – мы оба не очень надеялись когда-нибудь встретиться опять. А потом мы долго лежали обнявшись и, перебивая друг друга, рассказывали о том, что произошло с каждым из нас за эти шесть дней. Марат описал свое путешествие в Санкт-Петербург, откуда он надеялся переехать в Финляндию на маршрутном такси. Он не решился поехать поездом Москва-Петербург, а задумал медленно, но верно добираться на электричках. На это ушло почти три дня – электрички часто не стыковались, и порой, особенно ночью, приходилось ждать на крошечной станции по нескольку часов. Опасаясь мозолить глаза станционной обслуге, он старался не задерживаться подолгу в зале ожидания, если такой был, а тем более на перроне. Он и так даже в толпе бросался в глаза своим ростом и высокомерной посадкой головы, от которой никогда не мог отделаться, потому что получил ее в наследство от Лины.

Поэтому он уходил со станции по главной улице вместе с другими пассажирами, но ему, в отличие от них, некуда было деться – ни в какую гостиницу он сунуться не смел. Днем он мог зайти в местный ресторан или в библиотеку, но ночью каждый раз нужно было изобретать, где провести пару часов, не привлекая внимания. Одну ночь он вздремнул на каменном полу в церкви, которая к счастью была не заперта, а к следующей так устал от недосыпания, что купил на одной из станций ватное одеяло, и, попав в четырехчасовый перерыв между вечерней и утренней электричками, отправился в городской парк, завернулся в одеяло, и проспал три часа под кустом. Его разбудила любопытная собака, которую хозяйка вывела на прогулку на рассвете. Хозяйка собаки, которой пришлось объяснить, что он опоздал на последнюю электричку, а знакомых у него в их городке нет, тут же предложила ему доспать до утра у нее, пообещав ему чашку кофе с чем-нибудь вкусненьким. Мы так хохотали, когда он изобразил мимику этой дамы, когда она намекала на что-нибудь вкусненькое, что я, наконец, спустилась с облаков на землю.

“А есть ты не хочешь?” – спросила я, вдруг осознав, что мы проговорили уже полночи. “Очень хочу, - сознался Марат, - но у тебя небось ничего нет?” – “Ты что? Мне заказ из супермаркета принесли. Там наверняка найдется что-нибудь вкусненькое”. – “Может, ты и воду для ванны нагрела?” – “Конечно, нагрела”. – “Вот умница! Давай наполним ванну и пойдем есть”.

Когда мы вернулись из кухни, розовый бассейн в ванной был почти полон. Мы влезли в него и Марат включил подачу воздуха в трубы – вода забурлила и вспенилась. Обниматься в пенистой воде оказалось еще приятней, чем в постели, почти так же, как в самолете. Когда мы немного отдышались, я сказала: «Я долго думала, за что на нас снизошла такая необыкновенная любовь, которая разрушила и твою, и мою прежнюю жизнь. И поняла – это работа Лины: она не могла позволить себе умереть, пока не убедилась, что ей удалось нас с тобой соединить».

“Ничего подобного! Просто ты меня приворожила!” – “Ты сам до этого додумался?” – “Конечно, сам. Обычно у меня нет времени на праздные размышления, но пока я мучительно долго тащился на электричках или бессмысленно отсчитывал часы до прихода следующего тихохода, у меня открылась бездна времени на обдумывание всего, что со мной случилось за последние годы. Особенно меня занимал вопрос, почему я так безрассудно полюбил тебя. И я понял – ты меня приворожила. Я очень ясно помню тот миг, когда это случилось. Это произошло в ту безумную ночь, когда мама поехала в аэропорт за Феликсом, а я явился к тебе с бутылкой вина, чтобы приятно провести ночь. Тогда все сложилось нелепо: я вел себя, как последний болван, потому что все время боялся, что ты передумаешь. В наказание ты вышвырнула меня из дому без пальто и без ботинок. Тогда мы первый раз были с тобой, культурно выражаюсь, близки, и с той ночи я заболел тобой. У меня до того была длинная успешная жизнь, полная готовых к любым услугам женщин, но я мог обойтись без любой из них. А без тебя я с тех пор не мог прожить и дня. Чем можно это объяснить, если не приворотом? Я тебя прощаю, - я счастлив, что так случилось. Но может, сейчас ты мне все-таки расскажешь, как ты это сделала?».

И тут меня осенило: «Ты знаешь, может, ты прав! В ту ночь произошел один драматический казус, о котором я тебе никогда не рассказывала. Когда Лина с Феликсом начали ломиться ко мне почти сразу после того, как я тебя прогнала, я побежала босиком отпирать дверь, и в темноте наступила на презерватив с твоей спермой. Лихорадочно мечась по комнате и не находя, куда бы его спрятать, я сунула его на дно своего единственного внешнего фигурного горшка от кактуса, под реальный горшок с кактусом. И он остался там навсегда. При переезде в новую квартиру мы с Феликсом взяли кактус с собой – на счастье. Когда я ездила в Новосибирск за Линой, я сходила в свою бывшую квартиру. Новые жильцы были со мной очень любезны – ведь они вместе с квартирой получили все мое имущество. И я убедилась, что горшок с кактусом и презервативом все еще стоит на окне. Не могла ли я приворожить тебя, верно сохраняя между горшками презерватив с твоей спермой?»

Я никогда не видела, чтобы Марат так хохотал: «Это гениально!Это просто гениально!» – задыхаясь, стонал он. «А чем ты приворожил меня?» – спросила я. «Я бы сказал, но боюсь тебя смутить». Я вцепилась ему в волосы – все такие же густые, как в молодости: «Пошлый хвастун!» – «Я имел в виду – умом, красотой и богатством. А ты что подумала?»

Недели через три меня разбудил громкий звонок у ворот. Сначала я решила переждать – может, это ошибка? Но звонок настойчиво повторялся снова и снова. Марат спал таким глубоким сном, что я не решилась его будить, и, на ходу натягивая халат, поскакала вниз по лестнице. За воротами стояла белая машина курьерской доставки. «Фрау Сосновская? – спросил шофер. – Вам срочная посылка из Новосибирска». Ничего не понимая, я все же расписалась в получении посылки и попросила шофера внести ее в дом. Как только он уехал, я схватила ножницы и вскрыла картонную коробку, внутри которой оказалась вторая коробка из пенопласта, внутри которой стоял бережно упакованный в синтетическую вату мой ненаглядный фигурный горшок с кактусом и презервативом. Убедившись в полной сохранности того и другого, я отнесла горшок в спальню и поставила на окно. С тех пор я забочусь о кактусе, как о самом дорогом члене семьи, и регулярно поливаю его каждую неделю, чего в прошлой жизни никогда не делала.

Полагалось бы сказать, что на этом поэзия кончилась и началась проза. Но я столько начиталась о толковании слова «поэзия» в дневниках Сабины, что решила оставить себе поэзию наравне с житейской прозой, которую не стоит описывать. Не стоит описывать довольно противную процедуру развода и вполне приличную процедуру бракосочетания, и даже организацию новой жизни для Сабинки тоже не стоит описывать. Главное, что все кончилось хорошо, и Марат поклялся никогда не причинять зла Феликсу, хоть я проболталась про то, как я вычислила автора злополучного доноса. Он только взял с меня клятву ни в коем случае не впускать Феликса в наш дом, когда он приезжает за Сабинкой в свой родительский день. К счастью, Феликс делает это не слишком часто: по-моему, он просто боится Марата. Мы купили мне машину, и иногда я сама отвожу Сабинку к Феликсу, во избежание ненужных пересечений.

Можно сказать, что моя жизнь пришла к настоящему хэппи-энду, как в пошлых бульварных романах. Марат освободил меня от мелких хозяйственных обязанностей, угнетавших меня с младых лет. У нас есть постоянная кухарка, которя живет в специальной пристройке с отдельным входом, уборщица, которая приходит два раза в неделю, и садовник, который приходит раз в неделю ухаживать за садом. Кроме того Марат, случайно узнав от Насти, что Нюра рассталась со свом хахалем и бродит бездомная по академгородку, ночуя то тут, то там, устроил ей визу на три года и привез ее к нам. Сабинка была счастлива ее появлением, но самое смешное, что Нюра через два месяца завела себе и здесь нового русского хахаля, как две капли воды похожего на ее бывшего Серегу.

В результате я, наконец, смогла сосредоточиться на завершении Лининой книги. При помощи навыков научной работы я умудрилась почти точно восстановить хронологическую последовательность отдельных нестыковавшихся до тех пор эпизодов, так что разрозненные записки превратились в связное повествование. Оставалось только решить, что с этой книгой делать.

Ответ пришел с неожиданной стороны. В день моего рождения Марат с таинственным видом повез меня на свой завод, подвел к дверям какой-то комнаты и сказал: «Угадай, что там?» У меня хватило воображения только на два варианта – на пещеру Алладина и на тайную комнату Синей Бороды. Тогда Марат, больше не рассчитывая на мою догадливость, распахнул дверь и я увидела свою любимую установку, которую, казалось, потеряла навсегда. «После маминой смерти и твоего отъезда новый директор не знал, что с этой сложной конструкцией делать, и хотел было сдать ее в металлолом, но тут случайно подвернулся я и купил ее за гроши». Как, интересно, он мог случайно там подвернуться? Может, когда случайно узнавал про трудности Нюры? Но я на время отложила выяснение всех его случайностей – я была так счастлива, будто встретила безвозвратно потерянного старого друга.

Собственно, так оно и было – эту установку придумали и сконструировали мы с Линой, и нами была запланирована целая серия работ, которую возможно было выполнить только на ней. Полностью переменив жизнь по приезде в Цюрих, я тогда махнула рукой на наши грандиозные планы, повторяя про себя: «Нельзя требовать от жизни слишком многого».

“Это – памятник Лине”, - сказала я и заплакала от радости. “Только не воображай, что я позволю тебе занимать помещение и тратить энергию безвозмездно, - сурово сказал Марат, утирая мои слезы рукавом. – Наряду со своими исследованиями ты будешь выполнять мои заказы”. - “Эксплуататор!” – горько пожаловалась я, утирая его рукавом не только слезы, но и сопли. При этом я поцеловала руку, торчащую из рукава, рука щелкнула меня по носу, в отместку я поймала зубами обидевший меня палец и больно его прикусила. Палец рванулся наружу, но я его не выпустила, а сильно стиснула губами и втянула глубоко в рот, обхватив со всех сторон языком. “Ты сводишь меня с ума, - глухим голосом сказал Марат. – Скорей поехали домой”.

По дороге, глядя на зашкаленный спидометр, я осторожно предупредила: «Будет обидно разбиться именно сегодня». Марат сверкнул на меня серым глазом: «Ты сама виновата», и скорость не снизил. Наверно, я действительно была виновата, однако это не помешало нам славно отпраздновать мой день рождения вдвоем. А когда Сабинка вернулась с кружка тенниса в сопровождении Нюры, мы поставили на стол именинный торт и зажгли свечи. В честь праздника мы даже позволили Сабинке пригубить глоток вина, после чего она немедленно заснула.

“У меня есть для тебя еще один совершенно особый подарок,” - объявил Марат, сунув руку в верхний карман пиджака. “Надеюсь, не бриллиант?” – “Нет, нечто поинтересней”.

И он выложил на стол два билета в местный киноклуб, свято чтивший память бывшего почетного резидента Кюснахта доктора Карла Густава Юнга. «Сегодня там премьера нового голливудского фильма «Самый опасный метод» о роли Сабины Шпильрайн в распре между Зигмундом Фрейдом и Карлом Густавом Юнгом. Представляешь, какая драка возникла у кассы – все жители Кюснахта жаждут первыми увидеть этот фильм». – «Потрясающе! А как надо одеться в этот привилегированный клуб?» – «Для первого раза поэлегантней».

Я потащила Марата в свою гардеробную комнату – ей было далеко до ее тезки у бывшей Маратовой Марины, но кое-что привлекательное там висело: «Выбирай! Ты лучше меня в этом понимаешь». Марат выбрал короткое бежевое платье с квадратным декольте и к нему длинное золотисто-коричневое кружевное пальто. И, слава Богу, на этот раз мне наконец представился случай надеть светлые туфли-лодочки на высоких каблуках. Ходить на этих каблуках я была способна только благодаря ежедневным тренировкам в гимнастическом зале, который Марат первым делом обустроил в правом крыле первого этажа.

Восхищаясь собой, я покрутилась перед зеркалом - в этом наряде я выглядела потрясно, но чего-то не хватало. «Жаль, что я не подумал про бриллиант», - сокрушенно пожалел Марат. И тут я вспомнила про изумрудное ожерелье, давно похороненное и забытое в недрах серебристой сумки. Я достала с полки сумку и вытащила ожерелье из секретного кармана: «Оно и вправду мое?» Марат застегнул ожерелье у меня на шее: «Хорошо, что я купил его тогда, сейчас я бы уже не мог себе этого позволить».

С ожерельем мой костюм можно было посылать на любой показ мод. «Помчались, - приказал Марат. – Жалко будет, если мы приедем так поздно, что ты не успеешь покрасоваться перед членами клуба!» – «Ты хочешь сказать, что эта премьера не для всех желающих, а только для членов клуба?» – «Ты понимаешь, что сегодня - мировая премьера этого фильма в память о Юнге. Неужели на такую премьеру можно впустить всех прохожих?» - «Значит, мы с тобой – члены клуба?» – «Со вчерашнего дня – да».

И мы помчались. Наше появление в клубе вызвало нечто вроде дуновения ветра в поле овса: гул голосов затих и многие головы повернулись в нашу сторону. Возможно, это было потому, что все остальные друг друга знали, а мы были новенькие, но я льщу себя мыслью, что мы выглядели впечатляюще. Выпив в баре по бокалу кампари, мы прошли в зал сквозь строй любопытных взглядов.

Первые же кадры оглушили меня как пощечина – пощечина всему, над чем я работала эти шесть лет. Замечательная красавица Кира Найтли изображала отвратительную истеричку, в которой не было ничего от моей Сабины. Я как-то невольно присвоила Сабину – она, конечно, была Линина, но Лина умерла и оставила ее мне в наследство. Я так долго и мучительно обрабатывала рассказы Лины о Сабине, что свыклась с мыслью о своем соучастии в их особых отношениях.

Выпендриваясь перед Юнгом, Сабина на экране рассказывает, как отец избил ее в четыре года в какой-то темной кладовке. Мне хотелось вскочить и закричать: «Отец Сабины обожал ее и никогда пальцем не тронул. Он бил только ее маленьких братьев,- из сочувствия братьям и выросла ее истерия!» А на экране из этих выдуманных отцовских побоев в Сабине вырос какой-то монстр, в котором мазохизм переплетался с эротоманией. Линина Сабина была нежная, чуткая и человечная. Но авторы фильма не знали ни Сабину, ни Лину. Они и Юнга не знали, он у них ходит по экрану как заводная кукла, лишенная всяких эмоций. И хоть его отношения с Фрейдом изображены в фильме довольно точно, их спокойные беседы хорошо воспитанных джентльменов не дают никакого объяснения странной вспышке взаимной ненависти, разрушившей их многолетнюю взаимную любовь.

Из переписки Фрейда с Юнгом вырастает картина не просто взаимной любви, а какой-то ненормальной страсти. Что же привело к такому разрушительному взрыву, чуть не погубившему всю идею психоанализа? Но искажение отношений Фрейда с Юнгом не задело меня так, как пронзило мою душу искажение отношений Сабины с Юнгом. Когда дважды повторилась отвратительная сцена, в которой Сабина, привязанная за руки к спинке кровати, восторженно вопит под ударами ремня, прочно зажатого в руке Юнга, мне стало сильно не по себе.

Никак нельзя объяснить, зачем он это делает – хлещет ее ремнем, многократно и с оттяжкой: он сам, что ли, а не только она, получает от этого сексуальное удовольствие? Я внимательно прочла и детально изучила дневники Сабины и всю ее многолетнюю переписку с Юнгом – там не было и намека на это безобразие. Чуткий к моим настроениям Марат мягко прижал локтем мою руку: «Не вспыхивай, Лилька. Ведь в зале сидят зрители фильма, а не его создатели».

Внешняя сторона фильма тоже прогнала по моей спине полчища мурашек: в дневниках Сабина любит повторять, что в первые годы бегала по Цюриху, изображая из себя девчонку-простушку, растрепанную и небрежно одетую. Она специально описывает, как Юнга поразило ее внезапное преображение в роскошную элегантную даму, когда она решила изменить свой образ. А на экране она чуть ли не с больничной койки вскакивает в замысловатой изысканной шляпе, совершенно чуждой ее внутреннему миру. И на протяжении всего фильма то и дело меняет эти шляпы, словно светская дама без особых занятий, а не полноправный член научных семинаров Фрейда.

Но больше всего меня потрясла заключительная фраза, написанная белым по черному полю экрана: «Сабина Шпильрайн вернулась в Россию, где воспитала поколение выдающихся психоаналитиков. Потом уехала в свой родной Ростов, и вместе с двумя дочерьми была как еврейка расстреляна нацистами в местной синагоге». Оказывается – расстреливали в синагоге! Откуда в Ростове взялась синагога на 23 тысячи человек? И никто даже не подумал, куда нацисты могли потом девать такое количество трупов!

Неужели создатели фильма о Сабине ничего о ней не потрудились узнать? Об ее изгнании из советской психиатрии, об ее изгнании из Москвы, о насильственном закрытии ее клиники в Ростове, о трех ее невинно расстрелянных братьях, о самоубийстве ее мужа – у меня не было сил продолжать этот ужасный список. Неужели их интересовала только подгнившая псевдо-клубничка ее садо-мазохистских отношений с Юнгом?

Зажегся свет. Члены клуба, нарядные дамы и господа, неторопливым потоком двинулись к выходу. На просцениум перед экраном вышел директор клуба и объявил, что в голубом зале накрыт небольшой фуршет для дорогих гостей – милости просим. «Мы ведь не пойдем?» – почти утвердительно спросила я. «Обязательно пойдем, - твердо отказал мне Марат. – Разве мы не хотим стать полноправными членами клуба? Нужно заводить знакомства».

Мы сели за столик, рассчитанный на восьмерых, - фуршет был легкий и изысканный: ломтики разных сыров, виноград и вино, как и положено в приличных домах после десяти вечера. Тарелочки были из тонкого фарфора, бокалы – из хрусталя или под хрусталь. Стало ясно, почему в члены клуба принимают только избранных. Знакомства посыпались на нас градом – мы явно пришлись по вкусу членам клуба. «Марат, скажи им, что твоя мать была приемной дочерью Сабины и провожала ее на расстрел не в синагоге, а в Змиевской балке», - прошептала я. «Посмотри на их благополучные лица, - посоветовал Марат. – Они даже не поймут, о чем идет речь».

Но заметив, как я кусаю губы, чтобы не расплакаться, добавил: «Мы лучше издадим нашу книгу. Книга дойдет до них вернее. Русский вариант я издам сам. А завтра закажу ее перевод на немецкий и английский».- «Но это безумные деньги!» – «Конечно, я уже гораздо беднее, чем был в Москве, но на это мне еще хватит. А кроме того, я уверен, что такая книга быстро окупится».