Между жизнью и смертью

Воронин Андрей Николаевич

Часть вторая

Помолись за меня

 

 

I

Нету у меня никого, Кроме Родины-матушки. Да! Нет у меня никого, Кроме ветра-дружка. Ох, да помолись за меня, Сиротинушку, батюшка! Да! Ты помолись за меня, Помолись за меня…

Степан Петрович сбросил наушники и, выключив аппаратуру прослушивания, пересел в кабину машины. Закурив, он кивнул водителю:

— Сходи, обрежь телефон.

— Есть.

Котляров остался один. Тишина ночи не приносила облегчения — в ушах, уставших от наушников, стоял звон, и Степан Петрович, нащупав в темноте ручку автомагнитолы, включил ее. Видимо, он попал на ту же волну той же станции, которую слушали в нескольких десятках метров от него Банда и Самойленко, — играла «Любэ».

— Товарищ полковник, мне продолжать прослушивание? — вернувшийся офицер заглянул в форточку «рафика»

— Провода обрезал?

— Так точно, товарищ полковник… Так как насчет прослушивания?

— Как хочешь, — вяло махнул рукой полковник, погруженный в собственные мысли.

Старший лейтенант службы безопасности потоптался несколько минут возле машины, смущенный таким ответом полковника Котлярова, затем, справедливо решив не мешать шефу хандрить, залез в салон микроавтобуса, оставив полковника в кабине одного.

Да, Котляров хандрил. И были тому весьма серьезные причины — до конца отпущенного Мазуриным срока оставались лишь сутки, а решения проблемы Степан Петрович не видел. Дело Банды за эти дни так и не сдвинулось с мертвой точки: штурмовать дом было нельзя, оставлять Банду в покое — тоже. Тем более объявился еще и этот долбаный писака из Одессы, Самойленко, нелегкая его принесла…

«Постой-ка! — Котляров вдруг встрепенулся и почувствовал, что какая-то очень важная мысль, даже не мысль, а всего лишь зацепка скользнула в совершенно пустой от усталости и напряжения голове. — Подожди… Что там говорил этот Колян про роддом? Так, рост смертности, родителям не дают хоронить детей… Точно! Это ведь очень похоже на то, чем занимается наш капитан Федоров. Только журналист этот из Одессы, а Федоров работает в Питере…»

Федоров, один из лучших оперативников отдела Котлярова, «крутил» дело, которое при успешном завершении обещало стать одним из самых громких не только в его личной практике, но и в практике Котлярова и даже генерала Мазурина.

Более того, это дело послужило бы великолепной рекламой всей деятельности органов безопасности за последние три-четыре года. О нем обязательно было бы рассказано журналистам со всеми подробностями. А те бы уж раззвонили об успехах ФСБ по всей стране. И, главное, то дело, которое вел Федоров, странным образом точно совпадало с тем, о чем рассказывал этот самый Самойленко.

Котляров вдруг понял, что он нашел решение проблемы. Если бы только Банда согласился!

Степан Петрович вышел из кабины и направился к дому Востряковой. Выпрыгнувший следом из салона старший лейтенант пошел было за ним, но затем, окликнув начальника и не удостоившись ответа, остановился, с интересом наблюдая, как его шеф подошел к воротам и решительно постучал в калитку.

Старлей быстренько вернулся в машину и включил аппаратуру прослушивания и магнитофон, нервно крутя ручку настройки, чтобы не пропустить ни одного слова, сказанного у Востряковых…

* * *

От неожиданного стука в калитку, показавшегося чересчур громким в ночной тиши, оба парня вздрогнули и удивленно переглянулись, но в ту же секунду вскочили и бросились к забору, понимая, кто именно мог постучать в это позднее время.

Банда вытащил из кармана пистолет, снял с предохранителя и, сделав Коле знак отойти чуть подальше, рванул калитку и мгновенно отскочил в сторону. На прицеле его «Макарова» оказался седоватый, но еще крепкий мужчина лет сорока, одетый в неплохой серый костюм с ярким галстуком. Профессиональным жестом он показал, что в руках у него нет оружия.

— Разрешите войти?

— Вы кто?

— Полковник службы безопасности Котляров Степан Петрович. Мне нужно с вами поговорить.

Банда не ожидал такого оборота дела и удивленно оглянулся на Самойленко. Тот стоял, с интересом разглядывая незнакомца, будто недоумевая, откуда тот взялся.

— Интересно, о чем? — нашелся-таки Банда, отнюдь не выразив особой радости.

— Может, я все же войду?

— Заходите, — Банда, не опуская пистолета, пропустил «федерала» во двор, снова тщательно запер все засовы и только после этого указал куда-то в глубь темного двора:

— Пойдем, сядем.

— Александр, вы пистолет уберите, — голос полковника был удивительно мягок и доброжелателен. — Я не вооружен. Да и не воевать пришел.

Банда, конечно, знал, что их внимательно слушают, что на них давно собрали обширнейшее досье, но обращение по имени этого совершенно незнакомого человека все же подействовало на Сашку.

Поставив пистолет на предохранитель, он засунул его в карман.

— Ну вот, так наш разговор получится более спокойным, — полковник сохранял полное самообладание, и это понравилось Сашке — ему импонировали выдержанные люди. — Я, конечно, прошу извинения за столь поздний визит, но ведь вы все равно не спите, правда?

— Конечно.

— Добрый вечер, Николай, — поздоровался тем временем полковник и с Самойленко, пожав ему руку. — В доме все спят уже?

— Да.

— Ну и хорошо. Где бы мы могли поговорить?

Ребята отвели гостя к своей лавке, и Котляров заметно оживился, увидев початую бутылку водки и закуску:

— О, да мы хорошо сидим!

— А то вы не знаете? Небось, слушали в своей машине, о чем мы здесь с Колей беседовали, — съязвил Банда, но вдруг, сам не понимая почему, предложил полковнику:

— А вы присоединитесь?

— С удовольствием, — Котляров даже потер руки, наглядно демонстрируя это самое удовольствие.

— Коля, будь другом, раздобудь еще стакан.

Когда водка была разлита и Банда нарезал еще огурцов, полковник поднял свой стакан и, обведя взглядом парней, произнес:

— Знаете что, ребята? Давайте выпьем за наше знакомство. Я скажу честно — все эти дни мы были по разные, как говорится, стороны баррикад, но я хочу отдать должное — ты. Банда, извини, но под этим именем мы тебя лучше знаем, поэтому я, если позволишь, так тебя и буду называть, ты, судя по всему, парень не промах. И мне действительно приятно поговорить с тобой, увидеть тебя воочию, а не подслушивать. Ну, ты понимаешь меня, я думаю.

— Я понимаю, не волнуйтесь. Я все уже давно понял… Впрочем, вы… Степан Петрович? Я правильно запомнил? Так вот. Вы, Степан Петрович, наш гость, а тост предлагается за нас, так что не вижу причин, чтобы не выпить.

— Ек, — подхватил Самойленко, опрокидывая в себя водку.

Когда все выпили, Котляров снова заговорил:

— Я представляю, Банда, какие чувства ты можешь испытывать ко мне и к моей организации… Да, мы пытались тебя убрать, ты не ошибся… Извините, господин журналист, — неожиданно повернулся он к Самойленко, — диктофона у вас с собой, надеюсь, нет?

— Есть, — почему-то покраснел Самойленко.

— А вы его не включайте, пока мы беседуем, хорошо?.. Так вот, — он снова обратился к Банде. — Да, мы, точнее, наша организация пыталась тебя убрать. Для этого я, собственно говоря, и нахожусь здесь. Я был изначально против такого решения, но у меня, черт возьми, тоже есть начальство. Оно-то и отдало приказ о вашей ликвидации. Между прочим, к нападению на тебя здесь, в Сарнах, я не имел ни малейшего отношения.

— К чему все эти извинения, Степан Петрович? — нахмурился Банда, не в силах разгадать игру «федерала». Он даже нервно оглянулся, всматриваясь в темноту, — опасаясь, не является ли внезапный визит этого типа частью плана штурма дома.

— Это я к тому говорю, чтобы ты меня лучше понял. Мне совсем не хочется твоей смерти. А кроме всего прочего, она бы уже не повлияла на ход операции, так как первоначальный смысл всего плана безвозвратно утерян. Операция «Большаков» по большому счету провалена. Но даже после провала операции необходимо замести следы, а ты — главный след. Поэтому твоя смерть неизбежна.

— Это я знаю и готов…

— Точнее, была неизбежна, — перебил Банду Котляров. — Была неизбежна до сего момента.

— А что же такого потрясающего случилось в этот момент? — сарказм Банды был совершенно очевиден. Он не верил полковнику и даже снова демонстративно вытащил из кармана пистолет.

— Мне в голову вдруг — благодаря вам! — обернулся он к Самойленко, — пришла замечательная идея. При ее реализации и овцы будут, как говорится, целы, и волки сыты.

— И что же это за идея?

— Думаю, вас это крайне удивит, но… Я предлагаю тебе. Александр, работать с нами.

— То есть? — Банда действительно от удивления открыл рот.

— То есть я получаю поддержку своего начальства, и бывший старший лейтенант Вооруженных Сил Александр Бондарович становится старшим лейтенантом службы безопасности. Стаж службы в общий срок для пенсии тебе зачтется. Ты ее как бы продолжишь. Операция, таким образом, будет закрыта, Алина вернется к родителям, никаких следов уничтожать более не придется.

— А зачем я вам нужен, черт побери?

— Для детальной разработки и осуществления нашей следующей операции.

— Какой еще операции? — Банда не мог прийти в себя от изумления, и до него с трудом доходило все, сказанное Котляровым. — Что это за операция? Что от меня будет нужно? Разве я могу что-то для вас сделать? Да и вообще, почему я должен вам верить?

Он вдруг снова подозрительно огляделся по сторонам, прислушиваясь к ночной тишине.

— Не беспокойся, никто без моего приказа ничего здесь не посмеет сделать. А я такого приказа, поверь, не отдавал… — Котляров вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. — А насчет задания и новой операции ты что-нибудь сможешь узнать только после того, как согласишься с моим предложением. Это будет логично, не так ли? Ну а что ты можешь сделать, то, я думаю, многое… Сам посуди — сколько нам пришлось с тобой возиться? Да еще пока и безрезультатно… Ведь если ты откажешься, неизвестно, чем это наше противостояние обернется.

— Как-то неожиданно все это… — Банда задумался, пытаясь лихорадочно просчитать все плюсы и минусы внезапного предложения «федерала».

— Конечно. Думай. Только учти, что времени на раздумья у тебя очень мало. Мой шеф поставил передо мной задачу решить исход операции к вечеру завтрашнего дня. Я ее решу в любом случае. Но мне, чтобы убедить шефа в необходимости столь нестандартного решения, тоже нужно какое-то время, понимаешь?

— Да.

— Так что не обижайся, но додуматься до чего-либо ты должен никак не позже, чем к утру.

— Ясно… А какие вы можете дать гарантии, если я вдруг соглашусь?

— Никаких, — полковник ответил не задумываясь, и его откровенность понравилась Банде. — Никаких. Потому что я не знаю еще толком, с какой ноги встанет утром генерал. Пойдет ли он на это? Одобрит ли мой план? Не знаю. Поэтому не могу дать гарантий. Хотя…

— Ну? — нетерпеливо подтолкнул его Банда.

— Могу обещать, могу дать слово офицера, что если после твоего согласия получу приказ от начальства на ранее запланированное завершение операции, я ему не подчинюсь. Я заберу своих людей, и ты на время будешь свободен. Но тогда этим займутся другие.

Котляров понимал, на что шел. Он был уверен, что их разговор сейчас слушает и записывает старший лейтенант, оставшийся в машине, и этот сосунок, не слишком удачливый в службе, «пересидевший» в старлеях, «сдаст» его, Котлярова, с потрохами, чтобы выслужиться перед Мазуриным.

Трибунала, конечно, не будет, но из органов выпрут моментом. Да еще и без пенсии. «За дискредитацию и халатное отношение…» — так, кажется, пишут в приказе? Но, с другой стороны, иначе поступить полковник Котляров действительно не смог бы.

Затянувшееся молчание нарушил Коля:

— Слышь, мужики, а давайте еще выпьем. До утра времени много.

Они согласились с этим предложением и спустя минуту уже закусывали, дружно хрустя огурцами.

— Как я понимаю, Степан Петрович, выбор у меня невелик? — Банда, казалось, уже пришел к какому-то решению и теперь пытался расставить все точки над i. — Или я с вами, или вам придется меня, скажем так, обезвредить. Я вас правильно понял?

— Да. К сожалению, это так.

— Что ж, тогда и думать нечего, — Банда произнес фразу так спокойно, так буднично, что оба его собеседника ошеломленно уставились на него, не ожидая, что Сашка примет решение так быстро.

— То есть?..

— Я согласен.

— Правильно, Банда, — поддержал Коля. — Где наша не пропадала?! Попробуешь теперь на ФСБ поработать, глядишь и понравится, а?

— Я рад, Александр, что ты согласился. Теперь, — полковник Котляров поднялся, — пойду звонить своему шефу.

— Что, прямо сейчас? — Банда не ожидал таких темпов. — Ведь сейчас три часа утра, а в Москве и того больше. Он же спит, небось, в отличие от нас…

— Проснется, никуда не денется. Ради такого случая и президента можно на ноги поднять… Короче, я быстро вернусь, ребята. Можете не закрываться, я приду, каким бы ни был результат разговора.

Степан Петрович уже дошел до самой калитки, как вдруг остановился и повернулся к ребятам:

— И вот что, Банда. Я дал тебе слово, и как бы не повернулись наши дела, утром ты можешь катиться на все четыре стороны. Ты понял меня?

— Спасибо…

— Я еще приду. Потом спасибо скажешь…

* * *

Телефон специальной спутниковой связи затрещал, как обычно, резко и требовательно, но на этот раз особенно противно: как-никак, было всего четыре утра.

— Генерал Мазурин слушает, — вяло проговорил Виталий Викторович, взяв трубку.

— Полковник Котляров, — неживым, металлическим голосом дешифратора откликнулась трубка. — Извините, Виталий Викторович, что так поздно, но дело совершенно срочное.

— А, ты… — Мазурин зевнул и уселся в кресло, всеми силами стараясь прогнать сон. — Конечно, я понимаю, что срочное. Ты же мне сегодня к полуночи должен будешь доложить результаты, правильно?

— Так точно. Поэтому и звоню.

— Ну что у тебя?

— Виталий Викторович, вы только выслушайте меня внимательно и постарайтесь понять все, что я скажу. Не отметайте с ходу, хорошо?

— Не тяни. Что там у вас стряслось?

— Я завербовал Банду.

— То есть…

— Он согласен работать на нас.

— Гм-гм… Интересно… И на кой хрен он нам нужен?

— Нужен. Тут новое интересное дело возникает, и он нам очень и очень пригодится. Я предложил ему пойти к нам на работу, — мол, возьмем старшим лейтенантом, как ты и в армии был оперативным сотрудником в мой отдел…

— Ну знаешь, Котляров!.. Охренел окончательно? Ты что это себе там позволяешь? Да ты…

— Я прошу вашего разрешения снять людей и свернуть запланированную операцию по ликвидации объекта. Послезавтра Бондарович будет у вас в кабинете, и он со временем станет вашим лучшим сотрудником, гарантирую.

— Ты понимаешь, о чем просишь?

— Так точно. Я беру всю ответственность на себя.

— На кой хер мне твоя ответственность!..

Мазурин задумался. Трудно было предугадать, что там на этот раз замыслил Котляров, но мужик он вообще-то толковый, смекалистый. Может, и впрямь нашел выход из всего этого дерьма, в которое влипло их управление?

— Короче, — сурово подытожил генерал, — действуйте, полковник, как считаете нужным. Я жду вас с подробным докладом.

Он помолчал немного и вдруг злобно зашипел, слава Богу, что дешифратор не донес его интонацию:

— Но если благодаря тебе я снова влипну в какое-нибудь говно, я из тебя жилы вытащу и шкуру спущу, понял? Ты не только из органов в два счета вылетишь — ты не рад будешь, что на свет белый родился, ясно?

— Так точно.

* * *

Котляров вернулся минут через пятнадцать, но, хотя калитка и была открыта, настроение ребят круто изменилось. Они сидели молча, глядя исподлобья на явившегося «федерала».

— Что случилось? — Степан Петрович не мог понять причин перемены, произошедшей с ними.

После переговоров с генералом настроение Котлярова было довольно добрым и никак не вязалось с мрачным видом парней. — Я обо всем договорился!

— С кем это, интересно, товарищ полковник? — язвительно поинтересовался Банда. — С ребятами из штурмового отряда, небось?

— Да что с вами такое в конце-то концов?

— С нами? Мы вели честную игру, но мы не привыкли, когда нас подставляют, — вступил в разговор Самойленко. — Какого черта вы отключили телефон? Чтобы мы не могли ни с кем связаться? И считаете, что мы после этого, товарищ полковник, можем вам доверять? А еще честное слово офицера давал, скотина…

— Ну ты, писака, — не выдержал Котляров. — Если бы ты был обыкновенным журналистом, я, об тебя и руки не стал бы марать. Но ты сам был боевым офицером. Или забыл уже? Да я тебе за такие слова сейчас челюсть сверну, сопляк паршивый…

— А вы его просто пристрелите, — спокойно посоветовал Банда. — И кулаками махать не придется, и важного свидетеля заодно уберете.

Этот спокойный голос отрезвил Котлярова. Он постарался взять себя в руки и, все еще взволнованно дыша, сказал довольно миролюбиво:

— Эх, придурки! Да мы линию перерезали еще пару часов назад, когда ты, — кивнул он на Самойленко, — в Киев звонить собирался… Юсупов, — крикнул Котляров в сторону ворот, уверенный, что их разговор прослушивается, — приказываю немедленно восстановить телефонную линию! И вообще — операция закончена. Все в гостиницу и можете спать. Выезд в Москву завтра в десять утра.

Он снова повернулся к парням:

— Думаю, они нас слушали… Ну что, теперь вы мне верите? Ты, Николай, сходи проверь — минут через пять, как только они восстановят линию, телефон заработает. Только… Только не звони никуда, пока я с вами не поговорю кое о чем. Ты мне можешь это пообещать?

— Ладно, не буду, — нехотя согласился Самойленко и зашагал к дому.

— А кому вы звонить-то собирались? — спросил полковник Банду, оставшись с ним наедине.

— Владимиру Александровичу, — подозрение еще не развеялось, и Банда говорил нехотя, все еще не слишком доверяя полковнику. — Большакову. А что, нельзя?

— Можно. Просто в Москве сейчас глубокая ночь, незачем будить пожилого человека.

— Но ведь вы своего шефа разбудили, а?

— Разбудил.

— Ну и как?

— Он дал согласие.

— Значит…

— Значит, операция закончена. Ты же слышал, завтра утром мы выезжаем в Москву.

— Мы?

— Да, все мы. Ты, Алина и Николай тоже. Вам будет лучше поехать с нами.

— А я при чем? — появился из темноты Самойленко. Он, видимо, услышал последнюю фразу Степана Петровича. — Телефон заработал, все в порядке.

— Ну, я же вам говорил! — довольно улыбнулся Котляров и кивнул на бутылку. — Чего не наливаешь? Вот теперь у нас точно есть повод выпить.

— Повод поводом, но я, честно говоря, не понял, зачем мне-то в Москву ехать? Чего я там забыл? К тому же у меня в Одессе есть дело, и довольно срочное… — заметил журналист, разливая остатки водки по стаканам.

— Вот об этом, о твоем одесском деле, я с вами и хотел поговорить, — полковник улыбнулся ребятам, как бы подбадривая их:

— За нашу совместную деятельность! — и залпом осушил свой стакан.

— Давай!

— Вот что, ребятки, — начал Котляров, как только они закусили, — мы «крутим» одно дельце, которое точь-в-точь повторяет вашу одесскую «опупею». Правда, в другом городе и не на Украине, а в России. Но вполне возможно, что корни у этих махинаций общие. К тому же слишком напоминают то, из-за чего был большой скандал во Львове.

— Это вы о чем, о похищении детей? — встрепенулся Самойленко.

— И перепродаже их на Запад, — Котляров, подтвердив его догадку, согласно кивнул головой.

— Я так и думал! Вот черт!

— Самодеятельность, Николай, тут не поможет, и твое журналистское расследование, которое ты затеял, ничего не даст. А возможно, тебя и пристрелят где-нибудь в темном переулке. Работают преступники, я вам должен сказать, профессионально. Тем более, что штаб-квартира всей организации там, за «бугром». И туда вам никак не добраться, я вас уверяю. Поэтому давайте займемся этим делом тоже профессионально, под нашим контролем и с нашей помощью, хорошо?

— Но… — попытался было возразить Самойленко, но Котляров успокаивающе положил ему руку на плечо:

— Гарантирую, что первым из журналистов, кто сообщит об этом громком деле, будешь ты. Сенсацию гарантирую. Доступ к материалам — полный… или почти полный. Да ты и без того многое будешь знать.

— Да ладно, — журналист попытался сделать вид, что сенсация не главное, но по его азартно заблестевшим глазам было заметно, что он уже начал придумывать заголовок покруче к своему потрясающему материалу.

Банда и Котляров не выдержали, рассмеялись.

— Не смущайся, Коля! — подколол друга Сашка. — И вообще, зачем тебе твоя одесская газетенка? В «Комсомолке» напечатаешься, весь эс-эн-гэ прочтет!

— Безусловно, — поддержал его и Степан Петрович, но вдруг, посерьезнев, предупредил:

— Ребята, только никому пока ни единого слова. Я надеюсь, вы все прекрасно понимаете.

— Конечно, — они согласно закивали.

— Слушайте, парни, хорош — о делах будем говорить в Москве, и подробно, а сейчас давайте лучше… — начал было Котляров.

— А на чем мы поедем? — перебил его Банда.

— На «Волге», со мной.

— Честно говоря, я бы предпочел свою машину.

— А что, есть?

— Есть. Друга, Олега… — Банда споткнулся, упомянув имя погибшего товарища. — Его «Опель». Я думаю, Галина Пилиповна не обидится, если я им воспользуюсь. А мне все ж спокойнее будет.

— Не вижу проблемы. Хочешь — поезжай на «Опеле». Только до границы с Россией я бы посоветовал держаться в нашей колонне, чтобы было проще выехать. А то местный КГБ о вас уже немало наслышан, могут быть осложнения.

— Конечно.

— Мужики, если честно, у меня сегодня отличное настроение и совсем не хочется спать, — как-то задорно сказал Котляров. — В гостинице у меня есть бутылочка коньячка. Раздавим, а?

— Обижаешь, начальник! — Самойленко скорчил потешную рожу. — Что, у нас своей горилки не найдется, чтоб к твоей гостинице топать? Сейчас сбегаю к холодильнику и принесу. Запотевшую! — и он исчез в доме.

…Гулянье в саду продолжалось до утра, и Галина Пилиповна, встав утром подоить корову, была крайне удивлена, обнаружив распахнутую калитку… двоих друзей покойного Одежки, спавших вповалку рядом с каким-то незнакомым мужчиной прямо на подсыхающей свежескошенной траве в саду под яблоней. Укрыв их старенькими покрывалами, она ушла в клуню, изумленно покачивая головой…

* * *

— Банда, ну ты и поросенок все же! — выговаривала утром Алина, обливая голого по пояс Сашку прямо из ведра. — Напился сам и Колю напоил. И еще какого-то типа к себе затащили! Кто это такой? Где вы его только откопали среди ночи?

Она кивнула на Котлярова, уже проснувшегося и осторожно поворачивающего голову, жутко трещавшую после ночных возлияний.

— Этот? Пока секрет, Алинушка! — весело фыркал Банда, разбрызгивая вокруг себя фонтаны воды.

— Осторожнее, меня всю обольешь! — воскликнула девушка, отскакивая в сторону. — И почему калитка была открыта? Мне Галина Пилиповна как рассказала, я чуть не умерла от ужаса. Тебе что, жить надоело? Пришли бы эти сволочи и пристрелили тебя, пока спишь. Ну что это за несерьезность такая, Банда? Ну почему я, женщина, должна тебя учить элементарной осторожности…

— Алинушка, тихо! Не рычи, — лишь смеялся в ответ Банда, энергично растираясь полотенцем. — Ночью произошло эпохальное событие — пророк Исайя спустился на землю и провозгласил судный день. Все, теперь каждому воздается за грехи его! Отвечай же, несчастная, как на духу, любишь ли ты меня? — громогласно возопил Банда, театрально-грозно глядя на свою невесту.

— Сашка, перестань поясничать! — Алина не знала, сердиться ей или смеяться. — Не знаешь будто, что я люблю тебя больше всех на свете!

Она прижалась к его обнаженной холодной после мытья груди и притихла, чувствуя себя рядом с этим сильным парнем совсем маленькой девочкой, надежно укрытой за его широкими плечами от всех бурь и тревог.

— Мне страшно, Саша, — прошептала она.

— Спокойствие, — бодро воскликнул Банда, сжав ее плечи. — Лучше неси бинт и смени мне повязку, а потом я расскажу тебе один страшный-страшный секрет. Но только — никому, идет, Алина Владимировна? Тебе доверять можно?

— Ох, какой же ты пустомеля! — не выдержав, в сердцах воскликнула девушка, убегая в дом…

— Ребята, быстрее собирайтесь. Осталось всего полчаса, — подал голос Степан Петрович, когда перевязка была закончена.

— Степан Петрович, умоляю, ни звука! — вдруг возопил Банда. — Это мой сюрприз!

Он схватил Алину за руку и потащил в дом, к телефону.

— Давай, звони скорее родителям.

— Банда, ты мне скажешь, в чем дело, или так и будешь голову морочить?

— Набирай скорее номер, у нас времени совсем не остается.

Алина набрала номер и, услышав в трубке голос матери, произнесла:

— Мама, привет! Как вы там?

— Скажи им, что сегодня ночью ты будешь дома, — прошептал Банда, стоявший рядом на ухо девушке.

Алина от удивления чуть не выронила трубку из рук:

— Что?!

— О, женщины! — театрально воздел Банда руки к потолку. — Ну ничего не могут сделать как следует. А ну, давай сюда! — он забрал трубку у обомлевшей Алины и весело закричал:

— Настасья Тимофеевна, здравствуйте!.. Да-да, у нас все отлично. Именно отлично… Ой, тут такие дела, вы бы знали!.. У меня нет времени, да и разговор совсем уж не телефонный… Настасья Тимофеевна, послушайте. Если вы сегодня чуть попозже ляжете спать, то около часа ночи я привезу вам Алину!.. Да!.. Ну конечно!.. Спокойно, спокойно, не плачьте, все уже хорошо. Идите, обрадуйте Владимира Александровича. Мы скоро увидимся! До свидания!

Он положил трубку и обернулся к Алине, во все глаза смотревшей на своего Банду, ничего не понимая и боясь поверить в то, что только что услышала.

— Саша, ты мне можешь наконец объяснить, что происходит? Что…

— Алинушка, мы едем домой. Через полчаса. Пошли, познакомлю тебя со Степаном Петровичем…

 

II

Огромный кабинет генерала Мазурина, казалось, уменьшился в размерах, когда в него вошли эти здоровенные парни в сопровождении полковника Котлярова. Высокие, статные, с еще не утерянной офицерской выправкой, они невольно вытянулись по стойке «смирно», когда генерал Мазурин, одетый по всей форме, поднялся из-за стола им навстречу.

— Виталий Викторович Мазурин, — представился он, первым протягивая им руку.

— Банда… То есть Александр Бондарович, — смутившись, ответил рукопожатием Сашка.

— Николай Самойленко, — пожал генералу руку Коля.

— Так вот ты какой, горный олень, — не очень удачно пошутил, процитировав бородатый анекдот, генерал, с откровенным интересом разглядывая Банду. — Ну что ж, хорош, хорош… Мы тут уже поговорили предварительно с полковником Котляровым, и я полностью одобрил его план, так что…

Мазурин не спешил. Он жестом указал на огромный кожаный диван и кресла, стоявшие у журнального столика в углу просторного кабинета.

— Садитесь. Поговорим.

Когда все расселись, Виталий Викторович неторопливо начал:

— Вот что. Полковник Котляров слегка поторопился. Через отдел кадров после… э-э… некоторых обстоятельств нам не удастся провести вашу кандидатуру в штат управления. По крайней мере, пока — до выполнения задания, которое мы собрались на вас возложить. Поэтому вам, Александр, сейчас не суждено стать офицером службы безопасности. Вы поработаете какое-то время по контракту в качестве нашего агента. Но, я подчеркиваю, — это временно.

— Ничего, Виталий Викторович, эту беду я переживу. Мне, может, вольной птицей, от устава не зависящей, еще и интереснее оставаться, — нашелся Банда, но сам с тревогой взглянул на Котлярова: не рушатся ли его обещания? Не перевернул ли Мазурин все планы?

— Я тоже так подумал, тем более что средства для проведения операции — деньги, необходимую аппаратуру, возможно, и оружие — мы вам выделим. Вы будете так или иначе работать с нами. Заключим, допустим, договор. Кажется, так у вас, на гражданке, выражаются? — он обратился теперь к Самойленко, и тот, не в силах преодолеть смущение, которое охватило его с первой минуты, как только он переступил порог этого знаменитого на весь мир мрачного здания, в ответ лишь согласно кивнул.

— К вам, Николай, у меня особая просьба, — продолжал между тем генерал. — Уж на вас никакими — ни экономическими, ни моральными — методами я воздействовать не могу. Я могу вас только просить. И просьба моя состоит в следующем — забыть на время о своей профессии. На время. Вам пока нельзя будет разглашать и публиковать какую-либо информацию об этом деле. Вот когда все закончится, тогда…

— Я все понимаю, — отозвался Самойленко, слегка обиженный недоверием. — Дело на самом деле серьезное…

— Вот именно. Но я имел в виду не только ваше молчание, — генерал закурил «Мальборо» и положил пачку на столик, жестом приглашая всех присутствующих последовать его примеру, — но и ваше… как бы это получше сформулировать… подчинение. Официальным исполнителем операции будет Бондарович, и только он имеет право принимать решения, проявлять инициативу. После согласования со Степаном Петровичем, конечно, — он кивнул на Котлярова, скромно присевшего на краешек дивана.

— Я понимаю, — снова согласно кивнул Самойленко.

— Ну и отлично, — генерал встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Да, Александр… Я приношу вам извинения за некоторые неприятности, которые мои сотрудники вам доставили…

— Я все понимаю, Виталий Викторович, — наг чал было Банда, — и не обижаюсь. На обиженных, как говорится, воду возят…

Но генерал, не дослушав, уже повернулся к столу, и Сашка лишь разочарованно пожал плечами.

Втроем они вышли из кабинета Мазурина и направились к Котлярову…

* * *

— Знакомьтесь — Сергей Бобровский, выпускник нашего училища, лейтенант. Он будет работать с вами, — Степан Петрович представил ребятам невысокого худенького паренька в очках с металлической оправой. — Не подумайте, что это проявление недоверия, так сказать, надзор за вами. Он — парень толковый, отличный специалист по спецсвязи и спецсредствам, которые вам придется активно использовать во время выполнения задания.

— Да я ничего и не подумал, Степан Петрович, — отозвался Банда и по-дружески протянул руку новому напарнику:

— Александр Бондарович Можно звать меня и просто Бандой, не обижусь.

— Сергей, — скромно улыбнулся тот в ответ, и Сашке понравилась его открытая улыбка.

— Ну вот и ладно, — по привычке довольно потер руки полковник Котляров, — вот и познакомились. Сергею в операции поручено обеспечивать связь с центром, анализировать ситуацию и использовать специальные средства и аппаратуру, о которой вы, может, и не слыхали никогда, но которая вам может весьма пригодиться. Кстати, вам, Николай, доступ к этим средствам будет ограничен, но вы, надеюсь, не обидитесь — ведь у нас могут оставаться какие-то секреты от журналистов. Верно я говорю?

— Конечно.

— Так, — Котляров достал из ящика стола пачку каких-то документов и протянул их Банде. — Садись и расписывайся. Во-первых, вот тебе паспорт на имя гражданина Украины Бондаренко Александра Сергеевича. Улавливаешь — Банда, Сашка… Все сходится. Так, расписывайся… Во-вторых, вот тебе свидетельство об окончании — только не смейся! — Сарненского медучилища. Там его сроду не было, поэтому однокурсников можешь не бояться встретить. Могли бы тебя и врачом оформить, но ты у нас больше костолом, чем костоправ, а? — он рассмеялся, и всех развеселила удачная шутка полковника. Ребята ободряюще похлопали Банду по плечу.

— Ладно, буду медбратом, — согласился и Сашка, выводя свою подпись в ведомости.

— Теперь следующее, — полковник. Котляров внимательно посмотрел на Банду и приказал. — А ну-ка, сдать оружие, которое висит у тебя под левой подмышкой!

— А что, заметно? — недоуменно отозвался Банда, вытаскивая пистолет Макарова.

— Не очень. Вот, ставь подпись в ведомости сдачи ПМ… Так, а теперь расписывайся в ведомости на получение, здесь за наш ПМ, здесь — за МП-5 и…

— А это что такое?

— Сейчас увидишь, — с этими словами Степан Петрович вытащил из нижнего ящика стола пистолет-пулемет, каких прежде Банда ни разу не видел, — маленький, короткий, он тем не менее даже внешне, казалось, демонстрировал свою мощь, ничуть не меньшую, чем у того же «Узи», которым Банда имел честь когда-то пользоваться.

— Здорово, — невольно вырвалось у парня. Он с удовольствием крутил в руках эту страшную игрушку, рассматривая ее со всех сторон.

— Не то слово. Лучшее оружие всех спецслужб мира. Специалисты считают, что он превосходит и «Узи», и «Беретту», и уж, конечно, наши системы, — Котляров тем временем вытащил из стола боеприпасы к обоим видам оружия. — Тем более, что действовать вам, возможно, придется на территориях других государств, и пусть вас лучше не узнают по вашему оружию. Так… Вот тебе патроны. Магазин к этой игрушке — на тридцать патронов. Даю четыре магазина и три коробки по сто патронов. И коробку — к «Макарову». Расписывайся в получении боеприпасов.

— Есть.

— Вот эта штука — глушитель к автомату. За нее тоже расписывайся, ценная штучка.

— Хорошо.

— Так, теперь — диппаспорт. Ты — советник Министерства иностранных дел Российской Федерации. Это даст тебе возможность пройти с кейсом мимо любых погранпостов без таможенного досмотра. В кейсе, сам понимаешь, возможно, будет лежать вот эта твоя игрушка, а также некоторые вещи из арсенала лейтенанта Бобровского. Он, кстати, свое оборудование уже получил, так что завтра приступаете к занятиям по его изучению. Ты, Александр, хоть поверхностно, но должен будешь с ним ознакомиться, понять, зачем и в каких случаях чем пользоваться.

— Так точно, — Банда отвечал по-военному. Он был очень сосредоточен и серьезен, хорошо понимая важность задания, на которое в очередной раз посылала его страна.

Котляров заметил это и, желая слегка разрядить серьезность момента, весело сообщил:

— Вам на работу с аппаратурой и спецсредствами даю сутки. Затем двое суток — на игры.

— Какие игры, Степан Петрович? — не в силах оторваться от своего автомата, не поднимая глаз спросил Банда.

— Бобровский тебе расскажет. С ним и поиграешь с целью сыграться, чтобы действовать потом, как в одной связке, — несколько туманно пояснил Котляров. — И наконец, через трое суток — выезд. Так что прощайся пока с Алиной. Неизвестно, сколько времени продлится твоя командировка.

— Ясно. Разрешите идти?..

* * *

— Александр, неужели вы теперь будете работать с этими подонками, которые хотели убить вас, готовы были оставить поиски Алины, пытались всячески шантажировать Владимира Александровича? — Настасья Тимофеевна не могла прийти в себя от того, что услышала этим вечером. Она не могла себе представить, что может заставить человека подать руку бывшему врагу, как можно простить, забыть подлость.

— Настенька, подожди, не спеши с оценками, — Владимир Александрович был более рассудителен и спокоен. Он внимательно выслушал рассказ Банды обо всех злоключениях его, Алины и Олега Вострякова и понял, что согласие Александр дал неспроста. — Сначала надо во всем разобраться, а уж потом судить, кто прав, кто нет.

— Конечно, папа! — горячо поддержала отца Алина. — Пусть он расскажет… Расскажи, Саша, почему так получилось. Пусть мама знает, что это ради дела.

— Сейчас постараюсь, — Банда тяжело вздохнул.

Ему было нелегко объяснять ситуацию — ведь хотелось быть максимально откровенным с этими очень близкими ему людьми, но при этом он не мог позволить себе нарушить обещание держать цель и задачи операции в секрете от кого бы то ни было. Банда в первую очередь был солдатом. Он почти всю свою сознательную жизнь проносил погоны, никогда не расставался с оружием и никогда не забывал о служебном долге, а значит, хорошо понимал, что такое тайна. — Дело в том, что на заключительном этапе наших с Алиной приключений, точнее, злоключений обстановка сложилась экстремальная. Пришлось выбирать между сотрудничеством с ними, с одной стороны, и… сами знаете, что было — с другой.

— Сашенька, но неужели они могли вот так, запросто, вас убить? — все еще ужасалась Настасья Тимофеевна, не в силах поверить в то, что рассказывал Банда.

— Могли, Настасья Тимофеевна. Могли, — Банда замолчал, подыскивая слова, которые бы наиболее точно передали Большаковым причину именно такого его решения. — Но не только из-за страха смерти я согласился на предложение ФСБ. И не столько. Как вы знаете, с нами приехал один парень, тоже бывший офицер-«афганец», с которым мы когда-то вместе воевали. Он сейчас журналист в одном довольно большом городе и вместе со своими коллегами занялся интересным делом — темными махинациями, которые затрагивают интересы большого количества людей. Очень сильно затрагивают, поверьте.

— Ты говори, говори, мы все поймем, — подбодрил его Большаков, более чем кто-либо из присутствовавших понимавший, что такое государственные или служебные тайны.

— Так вот. Оказалось, что подобные дела волнуют и российскую службу безопасности, и они предложили мне заняться разработкой именно этого дела, заодно помогая нашему общему с Олежкой Востряковым другу. Я согласился.

— А что, ему надо было отказаться? — снова вставила Алина, но ее остановил отец:

— Подожди, дочь. Ты, Александр, хотел рассказать что-то еще? Или мне показалось?

— Да, — Банда уже давно понял, что в его быстром согласии на предложение Котлярова было и еще что-то, о чем он ранее и не подозревал. И теперь, уже успев сформулировать для себя эту причину, не посчитал нужным скрыть ее от самых близких для него людей. — Был и еще один повод пойти на работу в службу безопасности. Понимаете, единственное, чему я научился в жизни, — это служить, воевать и, как это ни страшно звучит, — убивать. Да-да! — горячо воскликнул Банда, заметив, что Настасья Тимофеевна хотела что-то возразить. — Да, к сожалению, это правда. И когда я, профессионал, занимался охраной вашей дочери, я не чувствовал удовлетворения. То есть я хочу сказать, что всегда был способен на гораздо большее, чем работа телохранителя, хотя и про этот труд не хочу сказать ничего плохого…

Банда внезапно прервался, испугавшись, что никто его не понимает, да и не хочет разбираться в его побуждениях и чувствах, но, встретившись с внимательными и участливыми взглядами своих собеседников, постарался закончить мысль, высказав ее как можно более лаконично:

— Короче, я хотел сказать, что я уже не очень молод, мне целых двадцать девять лет, почти тридцать. А кто я? Что я? Я хочу снова просить у вас руки вашей дочери и хочу при этом быть уверен, что твердо стою на ногах, понимаете?

— Да, Сашенька, мы все понимаем, и ты не сомневайся… — начала было Настасья Тимофеевна, но снова отец прервал ее, поставив в разговоре точку:

— Александр, мы действительно поняли тебя. И мы все, — он обвел взглядом свою семью, — мы все одобряем твой выбор своего собственного пути. И хочу добавить вот еще что: я всю жизнь был не только ученым, специалистом в своей области, но и военным. И как военный я скажу тебе так — твоя новая работа поможет тебе послужить Родине. А это все же, что бы ни говорили в наши смутные времена, — большая честь и великая миссия для мужчины. Единственное, о чем прошу тебя, прошу, как сына, — думай, когда выполняешь приказ. В вашей работе это особенно важно, как заповедь врачей, — главное, не навреди… Ну а теперь, я думаю, всем пора спать. Уже слишком поздно.

И, поднявшись, генерал Большаков удалился в свою комнату, оставив женщинам право разместить Банду на ночь. На его первую «официальную» ночь в квартире Большаковых…

* * *

Мать поняла дочь без слов и, постелив Банде для отвода глаз в гостиной, дала дочке вторую подушку и лукаво подмигнула:

— Иди-иди, жди своего жениха. А то я не знаю, что вы и без меня все давно успели, — подтолкнула она дочку к дверям ее комнаты.

— Мама! — вспыхнула от смущения Алина, но тут же сделала «круглые», невинно-изумленные глаза и прижалась к матери:

— Слушай, а как ты догадалась?

— Ладно, Лиса Патрикеевна, ложись спать…

* * *

Наконец-то Алина и Сашка остались одни.

Дверь в комнату Алины была закрыта, но Банда робко стоял, прислонившись к ней спиной, не решаясь ступить и шагу. Как долго он ждал этого момента, мечтая о нем бессонными ночами, страшась, что он может больше никогда не наступить.

И вот теперь этот долгожданный миг настал, они остались одни, они в полной безопасности, вокруг тишина и покой. Но куда подевалась решительность Банды? Куда испарились все те слова, которые он хотел ей сказать именно в эти минуты? Почему не слушаются руки и ноги?

Он стоял у дверей и молча смотрел на девушку.

Алина тоже была страшно смущена. Она тоже мечтала о том, чтобы оказаться наконец в объятиях своего Банды. Даже в подвале арабов, в самые страшные дни заключения, ей по ночам снился он, его широкая грудь, его ласковые руки и нежные губы. И теперь — вот он, рядом. Но почему так страшно взглянуть на него? Почему так трудно вымолвить хоть слово?

В отличие от Банды, чувства которого полностью подавили в нем способность говорить и двигаться, Алина, наоборот, развила от волнения бурную деятельность — она включила музыкальный центр, долго перебирала компакт-диски, выбирая самый созвучный тому, что творилось в ее душе.

Она задернула шторы. Она несколько раз взбила подушки. Она зачем-то навела порядок на своем туалетном столике, сгребя помаду и флакончики с лаком для ногтей в ящик. Все это она проделывала, боясь даже повернуть голову в сторону любимого.

И вдруг…

Они сами не поняли, как это произошло.

Какая-то невероятная сила бросила их в объятия друг друга. Они слились в долгом нежном поцелуе.

Поцелуе, от которого кружится голова и замирает сердце.

Постепенно их губы становились все жарче и нетерпеливее, огонь страсти вспыхнул и окатил волной их молодые разгоряченные тела.

Руки Сашки соскользнули с плеч девушки на талию, нежно сжали ее, потом опустились к бедрам и страстно охватили их. Сашка как будто заново изучал такое родное, такое до, боли знакомое девичье тело.

Алина возбужденно расстегивала рубашку на груди парня и, справившись наконец с пуговицами, жадно припала губами к теплому любимому телу, к этому восхитительному торсу, к этой могучей груди единственного в ее жизни мужчины, заснуть на которой, крепко прижавшись, — было для нее самым большим счастьем.

Но теперь ни о каком сне не могло быть и речи.

Она с жадностью истосковавшейся по ласке женщины целовала его мускулистую грудь, гладила его шею, волосы, спину.

Банда растворялся в ее ласках. Ноготки девушки нежно царапали спину, и сладостная дрожь пробегала по всему его телу. Дрожь желания, дрожь страсти. Он забыл обо всем на свете, держа в объятиях свою воплощенную мечту.

Сашка медленно развязал поясок ее халата и, раздвинув в стороны полы, наконец увидел ее всю, такую любимую, такую долгожданную. Увидел ее прекрасную крепкую грудь, тонкую талию, нежные округлые бедра, стройные ноги и жадно приник к ней губами.

Он целовал и целовал ее, покрывая поцелуями грудь, ее маленькие розовые соски, вдруг сделавшиеся такими твердыми, плечи, шею, лицо, волосы, руки. Она отвечала быстрыми и жгучими поцелуями, тесно прижимаясь к нему всем телом, всем своим существом. Банда почувствовал вдруг, как кружится у него голова. От счастья, от переполнявших его чувств. Если бы ему раньше сказали о том, что он способен испытывать такое, он бы ни за что не поверил. Такое могло быть только с ней, с Алиной.

Его руки уже не подчинялись воле и рассудку, они порывисто ласкали все ее тело, становясь все более нетерпеливыми, и вдруг, будто случайно, задержались на ее втянутом упругом животе и, скользнув ниже, проникли под тонкую, почти, неощутимую ткань маленьких трусиков. Ладонь коснулась небольшого пушистого холмика…

И Банда почувствовал, как судорожно рванулось ему навстречу тело Алины, как оно страстно прижалась к нему, как дрожь пробежала по ее бедрам. Он понял, что она уже сгорает от нетерпения.

Он схватил ее на руки, легко, как пушинку, в мгновение ока перенес через всю комнату и бережно уложил на постель.

Но в ту же секунду на нее, налетел вихрь. Смерч.

Тайфун. Ураган.

Банда сходил с ума. Он был страстен, он был нежен и мягок, он был силен и могуч. Он умирал в ней и возрождался снова, черпая силу в бездонных черных любимых глазах. Он что-то кричал и шептал, и она полностью отдавалась его страсти, отвечая такой же нежностью, таким же горением, такой же страстью…

Это безумство продолжалось почти всю ночь, и только под утро, когда серый рассвет слегка высветлил квадрат на задернутых шторах, Алина, уставшая и счастливая, заснула наконец на его груди, а Банда, выключив с помощью дистанционного пульта музыку, еще долго лежал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить любимую, и думал, думал, думал…

 

III

— Владимир Александрович, извините, можно мне с вами поговорить несколько минут?

Банда стоял на пороге кухни и, как мальчишка, переминался с ноги на ногу, виновато и вопросительно глядя на Большакова, допивавшего утренний кофе.

— Конечно, Александр, конечно. Вот только я очень тороплюсь сейчас. Через полчаса за мной должна придти машина, а я еще совсем не готов, — Большаков, будто извиняясь, показал на спортивный костюм, в котором вышел к завтраку. — Может, мы поговорим вечером? Тебя это устраивает?

— Владимир Александрович, боюсь показаться настырным, но это будет маленький, совсем короткий разговор… Лучше бы прямо сейчас, не откладывая. Я ведь тоже должен уже бежать по делам, но… Тогда к вечеру многое было бы уже ясно, понимаете?

«Как же не понимать?» — усмехнулся про себя Большаков.

Он взглянул в красные от бессонной ночи глаза парня, вспомнил тихую музыку, доносившуюся всю ночь из спальни дочери, и, благоразумно сдержав улыбку, согласно кивнул головой:

— Ну что ж. Может, ты и прав. Только извини, буду вынужден при тебе переодеваться. Знаешь ли, не положено директору военного института появляться на службе в спортивном костюме.

— Конечно, — радостно подхватил Банда, энергично тряхнув головой в знак согласия.

— Ну тогда пошли в мой кабинет.

Большаков жестом указал Банде на кресло у письменного стола и, открыв шкаф и доставая из него свою форму, подбодрил пария:

— Давай, начинай. Я слушаю.

— Владимир Александрович! Я вообще-то старую песню хочу завести.

Банда замолчал, судорожно сглотнул слюну и, всеми силами поборов охватившее его волнение, продолжил:

— Владимир Александрович, я прошу у вас руки вашей дочери.

— Ну да? — притворно удивился Большаков, пряча улыбку.

— Да! Я ее люблю… Больше всего на свете… Вернее, больше всех… Короче, очень люблю. Жить без нее не могу. Я ради нее на все…

— Это ты уже доказал, ничего не скажешь. Какие у тебя есть еще аргументы?

— Аргументы? — Банда растерялся. Он не понял, что Владимир Александрович всеми силами сдерживался, чтобы не рассмеяться, и решил, что Большаков то ли издевается над ним, то ли на самом деле такой жуткий зануда, что даже для сватовства требует каких-то аргументов. — Аргументы?.. Она тоже очень любит меня… мне так кажется.

От растерянности Банда решил прибегнуть к самому «верному» способу:

— Давайте ее, Владимир Александрович, сюда позовем и при свидетелях спросим об этом!

Отец Алины наконец не выдержал и рассмеялся.

— При свидетелях, — отозвался Большаков, — ее в загсе о любви допрашивать будут, молодой человек. А я, ее отец, и без свидетелей вижу, что сошла моя дочка с ума и влюблена в тебя без памяти.

Банда совсем растерялся.

— Вот я потому и прошу ее руки…

— А что же так несмело? Боишься, что откажу?

— Не знаю…

— Ты же такой решительный! Ты же все препятствия, как танк, берешь! Неужели думал, что какой-то там папаша, который тоже очень любит свою дочь и желает ей счастья, — единственную, прошу заметить, дочь, — неужели ты думал, что этот отец откажет тебе? И тем самым обречет на вечные муки своего ребенка и своего лучшего друга, который спас мне этого ребенка?

— Так?..

— Да, — Владимир Александрович, уже в мундире, подошел к поднявшемуся с кресла Банде и, глядя парню прямо в глаза, уже без улыбки произнес:

— Конечно, я согласен. Кому, как не тебе, стать Алининым мужем? Это будет справедливо во всех отношениях. И приятно мне… Но, я надеюсь, вы дадите нам с матерью возможность подготовиться к вашему бракосочетанию?

— Конечно, Владимир Александрович! — воскликнул вмиг опьяневший от счастья Банда. — Конечно! Мы с Алиной так и рассчитывали: я уезжаю в командировку, боюсь, на несколько месяцев, а она за это время заканчивает университет… то есть сдает все экзамены и получает диплом, сдает экзамены в аспирантуру, а уж потом, после моего возвращения…

— Как я погляжу, вы и думать иногда умеете. И притом рассуждаете весьма логично! Ну что ж, похвально, похвально для будущей молодой семьи, — Владимир Александрович, улыбаясь, взглянул на часы и похлопал парня по плечу:

— Я побежал, время! Договорим вечером. Но если ты, — генерал сурово сдвинул брови, изображая «страшный гнев», — не появишься вечером с бутылкой хорошего коньяка, которым мы отметим день вашей помолвки, так и знай — не бывать тебе. Банда, моим зятем. Понял?

— Так точно, товарищ генерал! — отсалютовал Банда и шутливо вытянулся во фрунт…

* * *

Последние трое суток в Москве для Банды были заполнены заботами вовсе не праздничными, никак не связанными с помолвкой. Ему и лейтенанту Бобровскому пришлось здорово попотеть, прежде чем полковник Котляров убедился, что к выполнению задания парни готовы.

Изучение спецсистем и аппаратуры, которое пообещал им Степан Петрович, оказалось просто цветочками по сравнению с «играми», затеянными начальником управления.

Ранним утром Котляров привез своих подопечных на небольшую базу, затерянную в подмосковных лесах. Чем-то эта база напоминала Банде лагерь агентства «Валекс», в котором ему довелось проработать почти год, но, как очень скоро убедился бывший телохранитель, это местечко оказалось гораздо круче.

— Ребята, я знаю, что вы достаточно подготовлены к любым ситуациям, но в интересах дела вам необходимо здесь поработать, — прежде чем выйти из машины, Котляров обернулся к сидевшим на заднем сиденье подопечным. Чтобы не ранить их самолюбие, он решил объяснить причину. — Во-первых, упражнения помогут вам обрести слаженность в действиях, а она вам понадобится в любом случае. Во-вторых, обоим вам нелишне вспомнить кое-что из того, что вы умеете, освежить кое-какие навыки, способы ведения боя и так далее. Да что я вам буду рассказывать — сейчас все сами увидите.

— А что это за заведение? — остановил вопросом уже выходящего из машины Котлярова Банда.

— Это — коммерческий пеинтбол-клуб. Они создали у себя неплохую базу, поэтому с ними подписали договор некоторые, скажем так, силовые ведомства, и теперь здесь размещается тренировочный центр для подготовки служб безопасности и спецподразделений. Ну, чтобы было понятнее, здесь тренируются не только наши ребята, но и «Альфа», штурм-группы спецназа ВДВ, спецназ ГРУ, другие отряды подобного типа.

— Хм… а нас сюда не привозили, — заметил Бобровский, с интересом рассматривая городок, выросший посреди леса. — Неужели в нашем училище не было курсантов, достойных этого центра?

— Выходит, не было, — спокойно подтвердил Котляров. — Это — для элитных подразделений и для элитных агентов. На вас, мужики, руководство возлагает очень большие надежды. И мы хотим быть уверены, что сделали все, что в наших силах, еще здесь, на месте, прежде чем отправили вас на операцию. Ведь потом вам уже никто, кроме вас самих, помочь не сможет… Ладно, ребята, время идет. Пошли!

…Уже через несколько минут парней облачили в камуфляж, выдали каждому по странной маске, напоминающей респиратор, и очки, похожие на горнолыжные. К ним вышел невысокий пожилой человек в яркой желтой жилетке поверх камуфляжа. В руках он держал какие-то штуковины, внешне очень напоминающие оружие, но таких систем ни Банде, ни Бобровскому прежде видеть не приходилось.

— Добрый день. Я — ваш инструктор, — и, кивнув на прощание отправившемуся к машине Котлярову, повел их к одному из ближайших зданий, на ходу распределяя между ребятами свои странные приспособления.

— Так, держите. У каждого из вас в руках маркеры. Как вы заметили, они очень напоминают привычные вам пистолеты Макарова и укороченные автоматы Калашникова для спецподразделений. Даже по весу, правда? — видно было, что инструктор сам не может налюбоваться этими странными штуковинами. — Если интересно, запоминайте их наименования — РСР и ЕХ 68. Эти маркеры стреляют шариками, заполненными специальной краской. Если попадаете вы или попадают в вас — на одежде расплывается цветное пятно, обозначающее попадание в цель.

— Я как-то по телевизору такое видел, но не думал, что в эти игры играют всерьез… — постарался поддержать разговор словоохотливый Бобровский, но инструктор оборвал парня:

— Играют. И еще как играют. По основным характеристикам эти маркеры близки к боевым образцам — боезапас, скорострельность, прицельная дальность практически такие же, как и у серийного боевого оружия. Вот этим приспособлением, — он повернул рычажок под стволом, демонстрируя ребятам его работу, и снова вернул его в первоначальное положение, — может даже регулироваться скорость полета боеприпасов, но вам крутить эти штуки не надо — они отрегулированы под ваши упражнения.

— Крутая штука, — не унимался Бобровский. — Не в России делают, небось?

— Нет, конечно.

— И что нам нужно сделать? Кого подстрелить?

Тем временем они уже подошли к зданию, и инструктор остановился у входа.

— Обычно наше первое упражнение — изготовка к стрельбе, уход с линии огня и так далее. Но на этот раз вас попросили провести по ускоренной программе, поэтому всякой детской туфты не будет. Надеюсь, вы помните, как это делается?

Не получив ответа от оскорбленных таким вопросом ребят, инструктор продолжал:

— Чтобы вы ощутили, как стреляют маркеры, предлагаю сделать по три контрольных выстрела. Например, по тем дверям, — он кивнул в сторону дома напротив. — Изготовка к стрельбе произвольная. Огонь!

Банда вскинул маркер, имитирующий автомат, к плечу и нажал на крючок. Раздался негромкий хлопок, оружие слегка дернулось в руках — и на указанных инструктором дверях расплылось синее пятно краски.

— Неплохо, — сдержанно отметил инструктор. — Попробуйте из пистолета.

Выстрел Бобровского оказался менее удачным — пятно расплылось на косяке, а тем временем Банда успел поразить мишень из пистолета. Все остальные выстрелы ребят легли точно в цель, почти полностью залив двери краской.

— Э, да так можно целые здания красить! — веселился Сергей, глядя на результаты их работы.

— Краска смывается, — холодно прервал его инструктор. — Еще одно упражнение, которое у нас обязательно выполняют новички, — «ковбойская дуэль». Оно помогает выработать автоматизм в реакции на появление оружия в руках у противника.

— Это мы знаем, — снова встрял Бобровский, и Банда не удержался, незаметно сжал ему руку чуть выше локтя, как будто прося хоть иногда помалкивать.

— Я понимаю. Поэтому и это упражнение вы пропускаете. Ваше задание, если это вас интересует, взято из программ подготовки Эс-Дабл-ю-Эй-Ти, то есть спецподразделений ЦРУ, а также боевых пловцов ВМФ США…

— «Тюленей»? — радостно подхватил Бобровский.

— Их самых, — ответил инструктор. В его глазах мелькнула искорка раздражения от неуместной разговорчивости очкарика, но тут же погасив ее, он продолжил, — а также спецподразделений ГРУ и ФБР. Цель упражнения — выработка мгновенной реакции на появление оружия в руках у противника и уход с линии огня различными способами с последующим поражением противника. Задача — пройти «огневой коридор».

— А что это?

— Там, за этой дверью, вас ожидает противник. Здание напоминает внутри обычную школу или… Не знаю даже — поликлинику, учреждение… Словом — много длинных коридоров и множество комнат, лестничных пролетов и так далее. Вы должны пройти через все здание, выйти на крышу и спуститься по пожарной лестнице сюда, ко входу. Всех встреченных внутри здания людей, если у них в руках будет оружие, необходимо уничтожить. Каждый пораженный безоружный — минус очко. Вопросы есть?

— Да. Если я правильно понял, — Бобровский, задрав голову, подсчитал этажи здания, — нам надо пройти все три этажа, выбраться на крышу, — и все это не зная даже плана здания? Не зная расположения лестниц, коридоров?

— Так точно. Более того, все время вы будете под огнем противника. Количество групп и засад я вам не называю, но знайте, что их больше десяти.

— Тогда нам все ясно. Разрешите приступать к выполнению упражнения? — подал голос Банда, для себя задачу уже давно уяснивший.

— Одну секунду. И вот еще что — это упражнение для выработки слаженности действий вашей боевой группы. То есть вы должны действовать как единое целое. Первый раз вы пойдете без каких-либо особых условий, но потом…

— А что, нам тут целый день бегать? — удивился нетерпеливый Бобровский.

— Целых два дня, — инструктор был по-прежнему невозмутим. — Так вот, в следующий раз задача усложнится — ранение любого из вас означает срыв задания, так как по условиям упражнения при выбывании половины боевой группы операция считается проваленной. Упражнение повторяется с самого начала. Все ясно?

— Так точно, — Банда поправил маркер-пистолет в специальной кобуре на поясе и обернулся к Бобровскому; — Ты готов?

— А как же! — грозно потряс тот автоматом.

— Очки наденьте. Не дай Бог в глаз попадет, — напомнил им инструктор.

— Да, конечно, — Банда надвинул очки на глаза и притормозил рванувшегося к двери Сергея:

— Постой. Значит, так. Я иду первым. Ты прикрываешь. При прохождении дверей ты выбиваешь, я вхожу. Все, кто сзади, — твои…

— Эй-эй, ишь ты! И чего это ты раскомандовался, а? Может, я первый, а ты прикрывай! — возмутился вдруг Бобровский, но Банда чихать хотел на его мнение:

— Вот что. Ты — лейтенант, а я как-никак — старлей. И между прочим был в спецназе ВДВ. Опыт у меня, Сергей, побольше твоего, так что не обижайся, что в этом деле командовать буду я. Ты «оторвешься» на своих электронных штучках. Договорились?

Бобровский пожал плечами и с легкостью согласился:

— Да пожалуйста! Мне что, охота первому под пули лезть? Иди!

— И в здании — полная тишина… Ну, пошли!..

Первое свое «прохождение» они не могли потом вспоминать без смеха — по три пятна краски расплылось на каждом. Завалили и второе упражнение — выбивавший дверь Сергей потерял равновесие и влетел в комнату следом за дверью, тут же получив «пулю» в спину. Они повторили сначала и, несмотря на то, что «противник» устраивал засады каждый раз в других комнатах и на других лестницах, прошли «коридор смерти» просто великолепно, «положив» всех «врагов» и не заработав ни одной «пули».

Балаболка Бобровский оказался тем не менее неплохо подготовлен — один раз он просто чудом почувствовал невесть откуда взявшегося за их спинами «противника» и успел «пристрелить» его первым, — и Банда порадовался, убедившись, что в связке с ним работает профессионал…

Два дня прошли в напряженнейшей работе до седьмого, что называется, пота. Даже в сумерки не прекращались тренировки, так как инструктор считал, что необходимо уметь воевать и в условиях неполной видимости. Обед в эти дни состоял для ребят из бутылки минералки и пары «хот-догов» с кружкой горячего кофе. Перерывов на пятнадцать минут раз в два часа хватало разве что на сигарету, да и курево к вечеру шло не в кайф, перегружая и без того запаленную дыхалку.

Неудивительно, что появление машины Котлярова к вечеру второго дня «игр» ребята встретили воплями восторга.

— Ну что ж, мужики, — сказал полковник по дороге в Москву. — Я поговорил с вашими инструкторами и… должен вас огорчить.

— Что такое, Степан Петрович? — насторожился Банда. — Мы не справились?

— Товарищ полковник! Да что он врет-то! — возмутился и Бобровский. — Да мы, как кони, там пахали. Валили всех без разбора, штурм здания отработали, прохождение дверных проемов, бой на лестничных пролетах, на крыше, в лесистой и сильно пересеченной местности.

— Да-да, должен вас огорчить, — так же строго продолжал Котляров, как будто не слыша их возражений, но вдруг, рассмеялся и в манере Якубовича из бессмертного «Поля чудес» закончил:

— …я вами очень доволен. Только самые лучшие отзывы. Смотрите, никому не рассказывайте, что вы слишком хороши, а то вас у меня быстро переманят!..

— Ну что вы! — в один голос заверили своего начальника ребята. — Мы сначала задание выполним, а уж потом поищем более денежное местечко.

— Кстати, насчет задания… Мы с генералом Мазуриным решили дать вам денек отдыха. Поэтому завтрашний день в вашем распоряжении, но в Одессе вы должны быть не позже послезавтрашнего вечера.

— Ур-ра! — они действительно «спелись», заорали дружно, в один голос.

— Завтра к концу дня зайдете ко мне, обсудим последние детали, получите деньги на оперативные расходы… Да, Банда, наверное, будет все-таки лучше, если вы поедете на своем «Опеле»…

— Он не мой.

— Я знаю. Твоего погибшего друга… Надо поехать на нем. Пусть у вас будет свой транспорт.

— Конечно, — согласился Банда, чувствуя, что проваливается в сон от усталости и напряжения последних двух дней бешеных тренировок под невинным названием «игра»…

* * *

Весь этот подаренный им день Алина и Сашка провели вместе, гуляя по Москве и будто прощаясь с ней, хотя Алина и оставалась в городе.

Они съездили к университету, где Банда подолгу ждал ее когда-то, к библиотеке, где она просиживала целые вечера под опекой своего телохранителя, гуляли по Арбату, в толчее которого любила бывать Алина, доставляя в те далекие теперь времена немало хлопот своим опекунам.

Проходя мимо ГУМа, мимо того места, откуда выкрали ее в тот проклятый день арабы, они как-то вдруг одновременно вспомнили о Толе, напарнике Банды, пострадавшем во время похищения. Банда разозлился на себя за то, что забыл о друге, тут же позвонил в «Валекс» и, узнав, что Анатолий дома, вместе с Алиной отправился к нему.

Толику в тот памятный день все же, можно сказать, повезло, как бы это кощунственно ни звучало, — он успел зажмуриться, и кислота не повредила глаза, — зрение сохранилось. Кожа лица… Конечно, трагедия, которая с ним приключилась, оставила свой страшный след, но после нескольких успешных пластических операций в одном из лучших институтов след этот не казался уже таким ужасным.

Жена, дети ни на секунду не оставляли его одного, и теперь благодаря их заботе и вниманию он уже вполне оклемался и даже несколько дней назад снова вышел на работу. Безусловно, телохранителем он работать с таким лицом уже не мог. Нельзя его было использовать и на детективной работе — слишком запоминающаяся внешность. Но руководство «Валекса» все же нашло выход, и теперь Толя чередовал работу охранника объектов со службой по сопровождению особо ценных грузов, ведь опыта такой деятельности ему было не занимать. Что особенно порадовало Банду, так это отношение к происшествию в «Валексе» — фирма не только выплатила причитающуюся Анатолию страховку, но и оплатила операции по пересадке кожи.

Ребята до вечера просидели у своего друга, рассказывая о своих злоключениях, слушая его, и лишь когда четырехлетнюю дочку бывшего телохранителя начали укладывать спать, собрались уходить, пообещав обязательно забегать еще после того, как Банда вернется с «маленькой прогулки».

А дома их ждал праздник.

В гостиной был накрыт и празднично сервирован стол, и принаряженная по такому случаю Настасья Тимофеевна и одетый в генеральскую форму Владимир Александрович с нетерпением ждали детей, как они теперь называли между собой Банду и Алину. Просто удивительно, как много может сделать опытная русская женщина всего-то за несколько часов — три вида салатов, замечательные отбивные, заливные языки, картофель фри и даже огромный пирог. Ужин получился по-настоящему торжественным и… грустным.

— А давай-ка мы с тобой выпьем коньячку! — бодро воскликнул Владимир Александрович, когда все уселись за стол. — Пойду-ка поскребу по своим сусекам…

— Не надо, Владимир Александрович! Мне нельзя, — остановил его Банда.

— А что, забеременел? — шутка получилась не слишком удачной, просто генерал почему-то волновался в этот вечер. — Что с тобой?

— Я уезжаю сегодня ночью. И мне, видимо, придется вести машину.

— А, ерунда! Пятьдесят граммов хорошего коньяка еще никого не сделали пьяным.

— Ну, если только пятьдесят…

Налив всем, Владимир Александрович поднял было рюмку и вдруг снова поставил на стол, повернулся к Банде:

— Так, значит уезжаешь?

— Да.

— На задание?

— Да.

— Сложное?

— Трудно сказать. Пока неясно. Сначала просто проведем проверку. Потом будем действовать, исходя из обстановки. Ведь прямых улик нет, возможно, все наши догадки — лишь цепочка случайностей, — как можно спокойнее, чтобы не взволновать, не испугать самых близких для него людей, объяснил Банда.

— Ну да. Конечно. А надолго?

— Тоже не знаю. Может, на неделю. А может, на несколько месяцев. Я вам буду звонить обязательно…

За столом вдруг раздались тихие всхлипывания.

Настасья Тимофеевна и Алина, до этого молча слушавшие беседу мужчин, заплакали одновременно — слезы вдруг сами собой покатились из их глаз, и не было сил, чтобы как-то удержать их.

— Ну, цыц, бабы! — шутливо-грозно прорычал Владимир Александрович. — Песню знаете: «Как родная меня мать провожала, тут и вся моя родня набежала…» Короче, кабы «все были, как вы, ротозеи, чтоб осталось от Москвы, от Расеи…»

— Да ладно тебе, Володя. Это мы так, случайно, — попыталась оправдаться Настасья Тимофеевна, быстро вытирая слезы. — Давай лучше выпьем. Скажешь ты тост, отец, наконец или нет?

— Да какой там тост!.. — Большаков снова поднял свою рюмку и чокнулся с Бандой. — Возвращайся, Сашка, побыстрее. И чтобы все было у тебя удачно. Помни, что мы все ждем тебя… Ты для нас теперь как сын…

— Спасибо! — Банда сказал это тихо, внезапно осевшим от волнения голосом.

— Да, сынок, возвращайся скорее! — поддержала мужа и Настасья Тимофеевна.

А Алина без слов подошла к Банде и на глазах родителей смело поцеловала его прямо в губы.

— Вы, главное, не волнуйтесь. Дело пустяковое, я бывал в переделках куда покруче — и ничего, все в порядке, — попробовал еще раз успокоить всех Банда. — С меня — как с гуся вода, ничего не берет…

— А ты лучше помолчи. Да по дереву постучи, типун тебе на язык, мальчишка! — вдруг строго оборвал его Большаков и опрокинул рюмку в рот…

* * *

Банда уезжал в три часа утра, и Алина, отправив спать родителей, уединилась с Сашкой в своей комнате.

Они долго сидели обнявшись, не говоря ни слова, слушая медленную грустную музыку, лившуюся из динамиков музыкального центра, работавшего на волнах «Радио-ностальжи». Они как будто впитывали в себя тепло и близость друг друга, наслаждаясь последними минутами перед разлукой.

Им было, конечно, невероятно тяжело — только-только обретя покой, точнее, завоевав покой и счастье, добившись понимания и поддержки родителей, осознав окончательно, что жить друг без друга они не смогут, поверив наконец, что судьба благоволит к ним и сочувствует, что фортуна толкает их в объятия любви и семейного счастья, — они должны снова расставаться, снова ждать, тревожиться, уповая на волю Господа, который не может попустить, чтобы случилось что-нибудь ужасное.

Но ведь может и попустить?!

Они сидели молча, каждый погрузившись в свои невеселые мысли, и лишь когда голос ди-джея объявил о том, что в Москве полночь, вдруг, словно спохватившись, повернулись друг к другу и слились в нежном и долгом поцелуе. Поцелуе, в котором было больше нежности и грусти, чем страсти и чувственности.

Они оба как будто пили из самого прекрасного источника — источника любви, никак не в состоянии утолить жажду.

Но молодая горячая кровь делала свое дело, и они медленно-медленно начали ласкать друг друга.

Эти ласки так не были похожи на те, что ураганом пронеслись по этой комнате всего несколько дней назад! Это было нечто совсем иное.

Банда, раздевая Алину, лаская ее плечи, грудь, спину, бедра, делал это невероятно нежно и ласково, не спеша, как будто запоминая всю ее, каждый изгиб ее тела.

Он нежно опустил девушку на спину, и Алина безвольно раскинула руки в стороны, как будто подчеркивая, что она вся в его власти, принадлежит ему и открыта для него, для его ласковых губ и нежных рук.

Банда целовал, казалось, каждую клеточку ее тела. Он покрыл поцелуями лицо, шею, грудь, чувственно покусывая то левый, то правый сосок, которые тут же набухли и стали твердыми под его лаской, ярко заалев чудесными ягодками. Он опустился ниже, легко проводя губами по животу, по чувствительной коже ее талии, а потом, перевернув, — спины и ягодиц.

Он гладил ее бедра, ощущая их нежную прохладу на внешней стороне и удивительное тепло, даже жар, — на внутренней. Он целовал и целовал их. Его восхищал и дурманил запах ее кожи. Его приводил в трепетный восторг бархат этих прикосновений.

Он снова осторожно перевернул девушку на спину и зарылся лицом в пушистый холмик, упиваясь ощущением любви и счастья, сходя с ума от пронзительного восхищения, которое рождалось этим запахом и вкусом страсти. Он был на седьмом небе от счастья, чувствуя, как она поддается его ласкам, как дрожь пробегает по ее телу, переходя в судороги страсти, и как руки ее, до того безвольно раскинутые, вдруг легли на его голову, зарываясь пальцами в волосы, а затем стали прижимать его лицо к своему телу все сильнее, все более страстно и нетерпеливо.

И он всей душой и всем телом отдавался восторгу.

Волна страсти окатила Алину внезапно, и она закричала, извиваясь в сладостных судорогах, прижимая его лицо к себе и отчаянно прося: «Еще! Сашенька, еще! Милый! Пожалуйста! А-а-а! О-о-о, еще-о!»

А потом, когда она чуть затихла и расслабилась, он тихо опустился на нее всем телом, чувствуя, как ее приподнявшиеся колени помогают ему проникнуть в нее. Он вошел нежно и осторожно и вдруг с восторгом почувствовал, что она отвечает ему. Отвечает искренне, с желанием и страстью, страстью, возрастающей с каждой секундой, с каждым движением.

Она сама не думала, что такое возможно, но страсть, которая, как казалось, уже выплеснулась, переполнив края незримой чаши, вдруг снова вернулась. И вернулась, обретя неожиданную силу, бескрайность, глубину и чувственность.

Это повторилось несколько раз подряд.

И когда силы наконец покинули его и он затих, лежа на ней, у нее даже не было сил освободиться.

Да и желания тоже. И они лежали так, обнявшись, долго-долго.

А потом все то же «Радио-ностальжи» возвестило, что в Москве два часа ночи.

И они, заторопились, забегали, собирая последние мелочи, укладывая в сумку еду в дорогу и термос с кофе, одеваясь на ходу, и лишь в последнюю минуту, когда Банда был уже готов переступить порог квартиры Большаковых, они вдруг замерли на какой-то миг, вглядываясь в лица друг друга, и слились в крепких прощальных объятиях.

— Саша, я буду очень-очень ждать тебя, — прошептала она.

— Я обязательно вернусь, — отвечал он.

— И с тобой ничего не случится?

— Конечно же, ведь меня будешь ждать ты.

— Ты будешь осторожен?

— Я буду звонить тебе часто-часто.

— Я буду молиться за тебя.

— Ты мне будешь сниться каждую ночь.

— У меня даже нет твоей фотографии.

— Я никогда не смогу забыть твое лицо и твой голос.

— Береги себя.

— Я люблю тебя.

— Ты вернешься, и мы поженимся.

— У нас будет много-много детей и долгая счастливая жизнь.

— Любимый.

— Любимая, обещай никогда не плакать, — Банда не выдержал этого напряжения и, разомкнув кольцо ее рук, схватил сумку и выбежал из квартиры Большаковых, из бегу отыскивая в карманах ключи от «Опеля».

А еще через несколько минут во дворе взревел мотор его машины, и Алина из окна темной кухни увидела, как, дробя темноту двора светом фар, «Опель» выкатился на улицу и исчез за поворотом…

Эх, по-над лесом лебеди летят. На них охотнички с ружьями стоят. И в горле ком, кровь не греет изнутри. И кто-то на ухо шепнет: «Смотри, смотри!» Эх, по-над лесом лебеди летят. Когда летите вы, я трижды виноват. …Ах, если в вы могли забрать меня с собой!

«Опель» несся на Брянск, решительно рассекая черноту ночи светом мощных фар.

Банда сидел за рулем, не отрывая глаз от дороги.

Выехав за пределы Москвы, он тут же вдавил педаль газа в пол, и теперь старенький «Опель» восемьдесят четвертого года выпуска легко летел со скоростью сто шестьдесят километров в час, заставляя испуганно шарахаться в стороны встречные и попутные машины.

Бобровский, который устроился рядом с Бандой на переднем сиденье, спустя пять минут этого полета вдруг обернулся и, вытянув ремень безопасности, пристегнулся, будто забыв о том, что еще несколько минут назад уверял, что пристегиваться в темноте совсем не обязательно — гаишники все равно не увидят, что творится в салоне.

Самойленко на заднем сиденье, окруженный со всех сторон сумками со снаряжением и провиантом, уже начинал потихоньку задремывать, и громкая музыка, ревущая из четырех динамиков, понатыканных в разных углах салона, здорово ему мешала.

— Банда, да выключи ты эту балалайку! — закричал он, стараясь перекричать Расторгуева. — И сдалась же тебе эта «Любэ»! Тоже мне, группу нашел!

— Мне нравятся некоторые их песни.

— Ну сделай потише.

— Я тогда могу заснуть.

— А пошел ты!.. Мне что, с тобой тоже бодрствовать прикажешь?

— Ничего страшного, если и не поспишь, — вступился за Банду Сергей, одним глазом испуганно косясь на спидометр на щитке приборов. — Представляешь, если на такой скорости он вдруг уснет?

— А чего так нестись? — не унимался Коля. — Что там, в Одессе, горит что-нибудь?

— Да ты уже свою Динку не видел целую неделю! — возмутился такой наглостью Бобровский. — Это ли не повод поторопиться слегка?

— Не тебе о ней беспокоиться.

— Ох-ох, посмотрите на него!

— Да между прочим, это я вас на это дело позвал. Мог бы и не говорить вам ничего, сами бы разобрались вместе с Диной. А то теперь возись с вами, чекистами…

— Ну ты, «чека» не трожь, ясно? Тебе оно что-нибудь плохое сделало?

— Лично мне — нет, но как вспомнишь, что ваши коллеги вытворяли на протяжении стольких лет!

— Ваши коллеги! Скажите пожалуйста. А ваши коллеги, журналисты, что, в те времена лучше были? Честно писали обо всем, что творится, да? Или расписывали процессы над «врагами народа», поднимая вой с требованиями смерти шпионам?

— Так если бы не твои коллеги, такого бы никогда не писалось, понял?

— Э! Вы, оба! Тихо! — вдруг заорал Банда, стараясь перекричать их обоих. — А то высажу к чертовой матери! На дело они едут — грызутся, еще до места не добравшись.

Он наклонился к магнитоле и приглушил звук.

— Теперь нормально?

— Более-менее, — все еще недовольно проворчал Самойленко.

— Тогда вот что, — Банда был строг и категоричен. — Надоели вы мне оба хуже горькой редьки. Поэтому приказываю: никому ни слова. Хотите — спите, хотите — нет. Только без этих бабских разборок… Короче, мужики, в натуре, прошу — заткнитесь, а? Мне немного подумать да потосковать хочется. Ладно?

Голос его к концу тирады вдруг стал совсем другим — просящим и грустным… и ребята, переглянувшись и недоуменно пожав плечами, затихли.

Вскоре Самойленко действительно громко захрапел, а минут через пятнадцать сдался Бобровский и, откинув кресло и опустившись пониже, задремал.

Банда остался наедине с ночью, машиной, музыкой и своей нелегкой жизнью.

Нет у меня ничего, Кроме чести и совести. Нет у меня ничего, Кроме старых обид. Ох, да почто горевать, Все, наверно, устроится. Да и поверить хочу, Да душа не велит… Да и не тот я мужик, Чтобы душу рвать… Да. Ты помолись за меня, Помолись за меня…