Уж сколько раз набирал Володя номер Анатолия в этот вечер, но не было его дома! Зато звонили другие люди.

– Володя, ты только не пугайся, мальчик! Ничего такого страшного нет, просто мама твоя немножко в милиции. – Это была мамина знакомая, Полина. – Ты отвечай, слышишь! Или испугался?

– Нет, не испугался. Немножко – это как?

– Просто мама твоя поживёт в милиции и вернётся. Сейчас надолго не задерживают. Она обязательно вернётся. А если не вернётся, мы тебе помогать будем, станем суп варить. Так что ты не пугайся.

Ничего себе «не пугайся».

Потом позвонила другая мамина знакомая:

– Вовик, привет! Мы вместе с твоей мамой были. Только что из милиции. Нас двоих отпустили, потому что мы в первый раз попались, а мама твоя – она нечаянно майора уронила. – Мамина знакомая говорила быстро, прямо захлёбывалась от радости. Ей-то хорошо, она на свободе, а мама где? – Мама твоя майору стала доказывать, что он не прав, он попятился, оступился и голову разбил. Мама его прямо в машине перевязала, пока нас везли в отделение. Так что её задержали, запиши адрес на всякий случай!

Володя записал адрес. Хотя что с этим адресом делать – он не знал.

***

Собрался Володя поужинать в одиночестве, и тут новый звонок. Он сразу узнал этот строгий, слегка недовольный голос занятого человека, которого отрывают по пустякам. Мамин главврач.

– Здравствуйте, Фомин говорит. Мне, пожалуйста, Людмилу Алексеевну.

– Её нет дома, что ей передать? – ответил Володя так же, как отвечал всем, спрашивающим маму. Мама ещё когда научила его так говорить по телефону.

О том, что мама арестована, говорить не стоило, вдруг главврач не знает, а маму утром отпустят.

– Я, простите, говорю – с её сыном? с Владимиром?

– Да, здравствуйте.

– Это вашу маму я сейчас видел по телевизору? Я не ошибся?

Всё пропало. Теперь уже скрывать глупо.

– Да, мою маму.

– Дичь какая! У неё завтра с утра десятки больных, а она в милиции даёт интервью! Вы не знаете их номер телефона?

Номер Володя не знал, но адресом поделился.

И тут наконец позвонил Анатолий. Сам.

– Давай, одевайся, приходи ужинать! Мама твоя скоро станет городской знаменитостью. Адрес-то её хоть узнал?

– Узнал, – отозвался Володя. – А ужинать я как раз дома буду, спасибо. Потому что надо у телефона сидеть, вдруг она ещё позвонит.

– Тоже правильно. Тогда быстро перечисли, что у тебя в холодильнике. Масло, колбаса, яйца есть? Хлеб есть?

– Есть. Всё есть, мне ничего не надо.

– Да я сейчас не о тебе говорю. Сделаешь рано утром бутерброды, кофе в термосе и отвезёшь маме. Или, давай, я утром приду, помогу. Помочь?

– Не надо, я сам.

– Сумеешь передать, как думаешь?

– Конечно, сумею, – храбро подтвердил Володя, хотя не особенно был уверен, что всё получится хорошо.

***

Будильник он завёл на семь утра. Интересное дело, когда надо проснуться рано, в нём словно и внутренний будильник работал. Он проснулся за пять минут до звонка и сразу вскочил.

Здорово было бы испечь пирожки. Мама вынимает их в милиции, а они ещё теплые. «Вот это сын!» – с удивлением сказали бы все.

Он однажды пёк под маминым руководством. Но на это ушёл вечер. Сейчас времени бы не хватило.

Володя поджарил яичницу; когда сковородка остыла, положил её между двумя кусками булки. Налил кофе в маленький термос.

Что ещё берут для заключённых? Где-то Володя читал, что зубную щётку и тёплые носки. Ещё он взял полотенце и тёплые домашние тапки – не в сапогах же всё время сидеть в камере.

Это слово – «камера» – его и напугало, и рассмешило. Ему до сих пор казалось, что не с ними это случилось, что не по-настоящему.

Бутербродов он сделал несколько. Наверняка с мамой вместе ещё кто-нибудь голодный. Жуткое это дело, когда у тебя еда, а у соседа – нет.

До милиции он доехал в троллейбусе. На плече у него была школьная сумка, в полиэтиленовом мешке – передача.

***

У нужного дома стояла машина с красными крестами. Неужели главврач приехал отвоёвывать маму?

И точно: его голос Володя услышал, едва только дверь в милицию открыл.

– Это невероятно, это невозможно представить! Вы думаете, вы наказываете её? Нет, вы наказываете десятки больных детей! – возмущался главврач.

И его слушал смущённый майор с забинтованной головой, который сидел около таблички «дежурный». Рядом была дверь, такая же железная, как в школе наверху, на лестнице, но у милицейской двери было ещё и окошечко с железной решёткой.

«Там, наверно, мама», – подумал Володя.

– Кто им сделает перевязки, уколы! Вы? Вы им сделаете сегодня уколы? Я их всех направлю в ваше отделение, вместе с родителями! – продолжал возмущённо говорить главврач.

– Доктор! Не волнуйтесь вы зря, доктор! – пробовал успокоить его майор с забинтованной головой. – Я же сказал, мы ваше ходатайство учтём. Поступим по закону, но ходатайство учтём. Петровская будет отпущена, но штраф ей заплатить придётся. Сейчас её приведут.

– Приведут! – передразнил главврач. – Вы подумали, на что она будет годиться после бессонной ночи? Вы сможете сделать внутривенное грудному ребёнку? Я, например, не могу. А она – может. Она лучшая медицинская сестра. Только не сегодня. И общественное порицание мы ей вынесем.

– Я знаю, знаю, доктор, какая она сестра. – Майор показал на бинт. – Сама голову разбила, сама и перевязала. Вон её как раз и ведут.

И Володя увидел маму. Она не вышла из-за железной двери, а показалась в боковом коридорчике. Впереди неё шла милицейская девушка.

– Зря вы меня ведёте, – говорила мама девушке. – Я ещё раз повторяю, что отсюда не уйду.

Увидев Володю и главврача, мама на секунду удивилась, а потом отвернулась от них, как будто это были незнакомые ей люди.

– Вы, Петровская, свободны, извините, если что не так, – проговорил майор, как будто не слышал маминых слов. – Лучше бы нам с вами иначе встречаться, не здесь. Вот, подпишите. – Он придвинул какую-то бумагу. – А приглашение в суд для наложения штрафа мы вам пришлём.

– Не уйду я отсюда никуда. – Мама не стала расписываться и бумагу отодвинула. – Отпустите девушек, тогда и поговорим. Виновата я одна, а не они. Дайте мне десять минут на свидание с близкими и начальством, а потом я вернусь в камеру.

– Да отпустим мы ваших девушек, сейчас отпустим! – Майор просительно посмотрел на главврача.

– Петровская! Вы немедленно сядете со мной в машину, возьмёте у сына завтрак, Владимир тоже сядет с нами, и на работу!

– А девушек ваших мы сейчас отпустим, – повторил майор.

Только тогда мама согласилась уйти из милиции.

– Больше я вас выручать не стану, – сказал ворчливо главврач, когда машина тронулась. – Не понимаю! Серьёзный работник, воспитали хорошего сына, завтрак вам привёз, а вы?

«Маму бы за него замуж выдать! – подумал Володя. – Он бы её воспитывал!»

А мама сразу переменилась, как только вышла из милиции.

– Вовик, а ты сам позавтракал? – стала допытываться она. – А вы, Игорь Петрович? Вы меня извините, что я вам неприятности причинила. Но я же из-за детей, для их здоровья устроила митинг. Сколько у нас детей болеют аллергиями, вы же сами знаете, а заводу хоть бы что. Пока его не закроют, я буду митинговать!

***

Итак, все заняли свои места. Главврач вошёл в кабинет, мама – к больным, которые её уже ждали, Володя – в класс, а майор с перевязанной головой остался на дежурстве. Только обманул он маму, не выпустил её девушек. Мама переживала весь вечер, как только ей сказали об этом по телефону. Получилось, что она бросила товарищей, то есть подруг, там, в милиции. Она даже подумала было вернуться туда и потребовать, чтобы её снова заперли в камере.

Но тут ей позвонили какие-то родители, у которых было совсем плохо с маленькой девочкой, и она бросилась к ним.

***

Недели через две после того, как мама отсидела ночь в милиции, в субботу вечером в дверь позвонил человек. Он был в обычной куртке с капюшоном, в вязаной шапочке, в руках держал цветы и коробку конфет. Володя, когда открыл ему дверь, подумал, что это очередной чересчур благодарный родитель. И точно – он сразу спросил про маму:

– А где же Людмила Алексеевна прячется? – Человек вытирал ноги и улыбался.

– Мама! К тебе пришли! – позвал Володя.

– Здравствуйте, что-то я вас не припомню. – Мама вышла из кухни, там у неё пеклись пирожки с капустой.

– Майор Титов, собственной персоной. – Человек продолжал улыбаться и протянул навстречу маме букет.

– Какой персоной? – переспросила мама, отодвигаясь от букета.

– Собственной, – смущённо проговорил майор.

Теперь Володя узнал его – это был тот самый майор из милиции, только без бинта на голове.

– Я к вам с неофициальным визитом, так сказать, по-дружески, по-мужски. Очень вы мне симпатичны своей смелостью… – Майор не договорил.

– По-дружески? – переспросила его мама. – По-мужски? Тогда я вам отвечу по-женски. – Она выхватила букет и, привстав на цыпочки, неожиданно хлестнула цветами майора по лицу.

Майор не защищался, не прятал лицо, только чуть пятился.

– Неофициально? – снова переспросила мама. – Вот и я неофициально, – и она снова хлестнула букетом, так что цветы все обломались и осыпались на пол. – Вы меня обманули, выставили перед друзьями в идиотском виде. Сказали, что их отпустите, а сами оставили в камере!

Майор снова попятился назад, он уже был на лестничной площадке, а мама продолжала махать перед ним обломком букета.

– Не виноват я! Да послушайте же! Я с дежурства сменился, – пытался оправдаться он.

– Убирайтесь отсюда вон со своими конфетами!

Мама бросила в него коробку, и шоколадные конфеты посыпались на пол. А майор, продолжая пятиться по лестнице вниз, неожиданно оступился и грохнулся головой о ступени.

– Ну вот, – грустно сказал он, медленно поднимаясь, – зачем же вы мне голову-то всё время бьёте? – Он поднёс пальцы к голове, показал их маме с Володей. Пальцы у него были в крови. – А я ведь к вам пришёл прощения просить.

– Идите в квартиру, – скомандовала мама. – Сейчас я вам сделаю перевязку, а потом составляйте на меня свой акт.

Майор прошёл следом за нею на кухню, сел послушно на табурет и подставил голову.

Мама быстро достала бинт, вату, спирт.

– Придётся немного выстричь волосы.

– Выстригайте, – печально согласился майор. – Хоть наголо стригите. Захочешь вот так поговорить по-человечески, а тебе!

Мама отвечать не стала, только принюхалась.

– Каким-то одеколоном брызгаетесь!

– Естественно, – признался майор, – после бритья.

– Естественно! – передразнила мама. – Запах у него пошлый!

– Не знаю, я им пятнадцать лет освежаюсь, никто не говорил.

Через несколько минут майорский лоб снова пересекала свежая повязка.

– Всё. Можете быть свободным.

– А вы, Людмила Алексеевна, извините, пирожки сами печёте? – спросил майор, продолжая сидеть на кухонном табурете.

– Нет, шеф-повар гостиницы «Москва», – сказала сердито мама.

– А вы, извините, не позволите мне угоститься? – и майор проглотил слюну. – Я как с дежурства сменился, ничего не ел…

– Угощайтесь, – сказала мама, – только учтите, говорить мне с вами не о чем.

Мама подвинула ему пирожки, взяла чайник.

– Вам покрепче или как?

– Покрепче, пожалуйста, если можно, конечно.

В тот момент, когда она понесла чайник над столом, ручка у него оторвалась и чайник грохнулся, к счастью, на пол.

– Теперь чуть не ошпарилась из-за вас!

– Не из-за меня, извините. А из-за ручки чайниковой. Сейчас я вам всё закреплю… Отверточку принесёте?

– У меня сын есть, он и закрепит. Он уже неделю как обещал.

– У сына свои дела, мальчишеские, а тут… по-мужски.

Он поднял чайник, вылил в раковину остатки кипятка, достал отвалившуюся внутри гаечку и быстро всё починил.

– А пирожки у вас очень вкусные. Давно не ел таких тёплых…

Но мама продолжала сурово молчать. А когда он съел второй пирожок, потом третий, запил их чаем, она молча пошла в прихожую. Майор тоже пошёл за ней и встал рядом, глядя, как мама заметает остатки букета.

– Вы позволите, Людмила Алексеевна, пригласить вас с сыном на праздничный вечер?

– На вечер? – переспросила мама. – Вовик, ты слышишь, нас этот человек ещё и на вечер приглашает! В камере будем праздновать или где?

– Ну что вы так со мной! – обиделся майор. – Это вечер смеха. В Доме офицеров. Народные артисты, мастера сатиры и юмора…

– Нет уж, с вами я не пойду. Да и не до смеха мне сейчас… Будьте здоровы!

И милиционер, в который раз печально вздохнув, покинул квартиру. глава четвертая Два года назад, в конце третьего класса, в апреле, шёл Володя из школы, и кто-то сверху его позвал:

– Вовик!

Поднял он голову, оглянулся – Зина! Она стояла в балконных дверях и махала ему рукой.

Уж сколько раз и в первом, и во втором классе он её и прощал, и снова ненавидел. В третьем же классе, зимой, Анатолий вдруг успокоился и мучиться перестал. Они с Володей не вспоминали о ней больше, и сразу стало им спокойней.

– Вовик, а я дома сижу. Поднимайся ко мне, ты мне очень нужен! Лови ключи! – и она зачем-то бросила ему с балкона ключи.

Сколько раз он видел её в школе, сколько раз мимо дома её проходил, и она его не замечала. А теперь вот: «Вовик! Ты мне очень нужен!»

Он поднял ключи с мокрого асфальта, обтёр их рукой и подумал: «Может, их назад забросить?» Очень ему было надо подниматься к ней наверх, когда Анатолий про неё даже и думать перестал.

– Вовик, поднимайся быстрей, ты очень нужен! Сам откроешь?

Он решил всё-таки подняться. И ещё не понимал, зачем она ему ключи бросила, могла бы ведь сама отпереть дверь, да и всё.

Он долго возился с её замком, наконец вошёл. В прихожей было темно.

– Вовик, ты раздевайся, проходи! – услышал он голос Зины издалека.

По полутёмному коридору, оставив ранец в прихожей, Володя осторожно пошёл в комнату, откуда через открытую дверь слышал Зинаиду. Какой ещё сюрприз она ему приготовила?

Зина лежала поверх кровати в длинной цветастой юбке, в кофте, одна нога у неё была полностью в гипсе, и сама она радостно улыбалась.

Володя даже подумал сначала, что это она шутит, игру такую придумала.

– А я тебя уже два дня высматриваю. Двойной перелом, – показала она на ногу. – На лыжах с горы съезжала. Серенада – такое место за Зеленогорском, знаешь, сколько там обломков лыж! Ты не стой, ты садись в кресло и рассказывай.

Володя не знал, про что рассказывать, и немного помолчал. Но в кресло сел.

– Ну, как живёшь? Рассказывай. В школе без меня здорово изменилось?

– Здорово, – поддакнул Володя, хотя о том, что Зина сидит дома с ногой, он и не знал.

– Да, без меня, наверно, всё не так, – пожалела школу Зина. – А я тут лежу. На минутку встану, потом снова лежу. И нога так под гипсом чешется – хоть плачь! Ну, расскажи, как ты живёшь?

– Хорошо, – ответил Володя. Он хотел добавить что-нибудь про Анатолия, как тот готовится в экспедицию искать могилу Рюрика, но не сказал.

– Ты садись как следует, что ты такой стеснительный всё ёжишься! Конфеты в вазе, хочешь? И мне тоже брось. Ко мне из класса приходили – конфет нанесли, яблок. И ещё поклонники всякие. – Зина засмеялась. – Знаешь, у меня столько поклонников! Я даже список составила, нечего делать было – и составила. Отмечала, кто звонил. Всех отшила. Буду ходить хромая – тогда посмотрим, какие у них сделаются лица. А тебе кто-нибудь из девочек в классе нравится? – спросила она вдруг, по-прежнему улыбаясь и не отводя от Володи взгляда. – Сознайся честно.

На такой вопрос Володя никому не стал бы отвечать.

– Ага, смутился! – обрадовалась Зина. – Даже покраснел!

– Ничего не покраснел, – стал отговариваться Володя.

– А я на второй год останусь, – сказала Зина беззаботно, – из-за английского и математики. Здорово, да? В выпускном классе – и на второй! А что, в школе даже интереснее. Историю, литературу – это я дома легко повторяю, вон учебники, видишь? По математике тоже. Один третьеклассник – представляешь, третьеклассник! – никогда бы не подумала, что такое возможно, – он по стереометрии мне объясняет, вот смешно! Так что, может, и вытяну. Только английский – никак. Мама хотела репетитора нанять, чтоб домой ходил, – так дорого. А весной уже нету репетиторов, их зимой разбирают. Такие, Вовик, у меня дела. А что, «Зинка-второгодница» – звучит, правда? «Это кто там с костылями ковыляет? А, это Зинка – хромая второгодница».

И Володе так её жалко стало! Если бы он учился не в третьем, а хотя бы в седьмом классе, он этот английский за неделю бы выучил, чтобы потом с ней заниматься. А теперь оставалось только не поддаваться на её веселье. Что уж тут весёлого, если человек в выпускном классе остаётся на второй год!

– Ну, ты иди, чего я тебя буду держать. Тебе со мной неинтересно, наверное. Дверь захлопнешь? – И тут Зина не удержалась, сказала: – Толяну приветик передавай. Ты про ногу ему не говори, ладно? Просто так скажи: «Привет от Зины». И всё.

***

Конечно, в тот же вечер Володя сходил к Анатолию и всё ему рассказал про Зину.

И хотя Анатолий с января Зинаиду не видел, тут он сразу собрал все, какие были, английские учебники и пластинки и пошёл к ней. Володя шёл вместе с ним до её дома.

– Что же она сразу не позвонила, столько времени упущено! – сокрушался Анатолий по дороге.

Он стал заниматься с Зиной три раза в неделю, а в другие дни Зинаида слушала пластинки с английской речью.

– Она сильно повзрослела за этот год, – сказал Анатолий, когда они с Володей встретились перед Первым мая. – А математикой с ней занимается какой-то третьеклассник. Невероятно!

За неделю перед экзаменами у Зины сняли гипс, и она осторожно вышла на улицу. В первый день она прошлась не очень уверенно и чуть-чуть. В школе не знали, что с нею делать: отменять у неё экзамены на аттестат зрелости или нет. Тогда Зина позвонила англичанке и по-английски попросила её с экзаменов не снимать. В назначенный день она пришла и сдала этот экзамен лучше всех! Это Володя знал точно, потому что дежурил в коридоре и сразу побежал звонить Анатолию.

– Очень за неё рад, – ответил Анатолий. – Теперь будет кататься на лыжах осторожнее. – Он говорил о ней как о посторонней. Как будто это и не он тратил своё время, чтобы заниматься с нею всю весну.

***

Странное дело – любовь взрослых. Они словно больные становятся, когда влюбляются. Володя это даже из книг понял, где написано про любовь. И почему некоторые так любят про неё читать? Володя, если какие страницы про любовь – он сразу пропускает. То ли дело – фэнтези!

Даже милицейский майор и тот стал как ненормальный после того, как мама отстегала его букетом. Володю бы отстегали – он бы обиделся на всю жизнь. А майор взял и влюбился.

Как Володя выходит из дома, так у парадной натыкается на него. Он иногда в форме, иногда без формы. Но всегда с букетом. А то ещё и с кожаной коричневой папкой под мышкой.

– А я твою маму ожидаю, – объясняет, – хочу у неё прощения попросить.

– Мама вернётся поздно.

– А я всё равно дождусь, – упрямо говорит майор.

Ну чего он такого в маме нашёл? Влюбился бы в милицейскую девушку. А мама любому мужу жизнь испортит, если будет, как сейчас, по митингам бегать. А уж майору и подавно.

Володя даже хотел это объяснить майору. Ведь потом ему же, Володе, стыдно будет перед майором, если тот на маме впопыхах женится. Но майор не стал его слушать.

– Ты, – сказал он, – в этих делах пока не разбираешься. А вот когда втюришься, тогда и поговорим.