Не знаю, знакомо ли вам имя жены Лота и слышали ли вы, какой необыкновенный конец ее постиг. За точность деталей не ручаюсь, но, как мне рассказывали, ей рекомендовали не оборачиваться и не глядеть на что-то там такое, иначе она превратится в соляной столб, ну и, естественно, решив, что ее разыгрывают, она, конечно, обернулась, и бац! – соляной столб. А почему я здесь об этом вспомнил, так это потому, что такая же история приключилась с дядей Перси. Скорчившись в кресле, с банкой джема в побелевших пальцах, он словно превратился в соляной столб. Если бы не мелкая дрожь рыжей накладной растительности на лице, можно было бы подумать, что жизнь покинула остолбеневшие члены.

– Выяснилось, что мастер Томас уже вне опасности, милорд, и дальнейшая надобность в материнском уходе отпала.

Накладная растительность продолжала мелко дрожать, и я ее понимаю. Мне легко было представить себе, что сейчас испытывает мой почтенный свояк, поскольку, как я выше говорил, он, обсуждая со мной планы на ближайшее будущее, не делал секрета из своих опасений о том, что будет, если тетя Агата узнает о его посещении костюмированного бала в ее отсутствие.

Не укрылась острота положения и от юной Нобби.

– Ух ты! – произнесла она с подобающим женственным состраданием в голосе, – Вот неудачно получилось, дядя Перси, а? Теперь вам, наверное, придется при встрече потратить минуту-другую на объяснения, почему вы всю ночь где-то пропадали.

Ее слова вывели несчастного из транса или коматозного состояния, как будто под ним взорвалась динамитная шашка. Он ожил, пошевелился, задвигался, похоже, почувствовал в теле струение жизни.

– Дживс, – хрипло проговорил он.

– Милорд?

– Дживс.

– Да, милорд?

Дядя на добрых полтора дюйма высунул язык и провел им по губам. Было видно, как ему нелегко привести в действие свои голосовые связки.

– Скажите, Дживс… Ее сиятельство… Она… Ей… известно уже о моем отсутствии?

– Да, милорд. Ее поставила об этом в известность старшая горничная. Когда я уходил, они совещались. «Вы говорите, что его сиятельство спать не ложился?» – это были последние услышанные мною слова ее сиятельства. Обеспокоенность ее была ярко выражена.

Дядя Перси покосился вбок и встретился взглядом со мной. В его взгляде прочитывались немая мольба и вопрос, не будет ли каких предложений?

– А что если, – запинаясь, рискнул я (надо же было сказать хоть что-нибудь), – что если сказать ей правду?

– Правду? – рассеянно повторил он, и было видно, что мысль эта для него нова.

– Ну, да. Что вы поехали на бал, чтобы посовещаться с Устрицей.

Дядя отрицательно покачал головой.

– Мне ни за что не убедить твою тетю, что я поехал на костюмированный бал по деловым соображениям. Женщины слишком склонны предполагать худшее.

– Не без того.

– И бесполезно втолковывать им, потому что они кошмарно быстро говорят. Нет, – вздохнул дядя Перси, – это конец. Остается только, сжав зубы, принять кару, как английский джентльмен.

– Разве только Дживс что-нибудь придумает.

В ответ он на миг встрепенулся. Но тут же безнадежное, отрешенное выражение лица снова к нему вернулось. И он опять медленно и понуро помотал головой.

– Невозможно. Это ему не под силу.

– Нет такого положения, которое не под силу Дживсу, – возразил я немного обиженно. – Более того, – продолжал я, приглядевшись к этому чуду интеллекта, – по-моему, у него там уже что-то варится, в его объемистом котелке. Я ошибаюсь, Дживс, или в ваших глазах действительно заискрилась идея?

– Нет, сэр. Вы не ошибаетесь. Я, мне кажется, мог бы предложить его сиятельству выход из его затруднения.

Дядя Перси громко сглотнул. На открытых участках его физиономии заиграло нечто вроде благоговения. Он что-то пробормотал себе под нос, мне послышалось слово «рыба».

– Это правда, Дживс?

– Да, сэр.

– Что ж, сейчас посмотрим, – сказал я, как импресарио дрессированных блох, когда на авансцену выходит звезда его труппы. – Так что же это за выход?

– Видите ли, сэр, мне пришло в голову, что поскольку его сиятельство, как я понял, дал согласие на свадьбу мистера Фитлуорта с мисс Хопвуд…

Дядя Перси издал животный вопль.

– Нет, не дал! Или, если и дал, то взял обратно.

– Очень хорошо, милорд. В таком случае у меня нет предложений.

Последовало молчание. Чувствовалось, что в душе у дяди Перси идет борьба. Вот он покосился на Боко, и его передернуло. Но затем по всему его туловищу пробежала сильная судорога – это он вспомнил слова Дживса про то, что обеспокоенность тети Агаты была ярко выражена. Когда у тети Агаты бывает ярко выраженная обеспокоенность, это означает, что брови ее сползаются к переносице, а нос уподобляется орлиному клюву. Крепкие мужчины не выдерживали этого зрелища даже и при повторных попытках.

– Пожалуй, все же выслушаем, что вы имеете сказать, – наконец буркнул дядя.

– Верно, – поддержал его я. – Нет худа в… в этой, как ее… как это называется, Дживс?

– Творческая дискуссия, сэр?

– Да, благодарю вас, Дживс.

– Не стоит благодарности, сэр.

– Итак, продолжайте.

– Очень хорошо, сэр. Мне просто-напросто пришло в голову, что если его сиятельство согласился на их союз, то будет вполне естественно, чтобы он отправился в дом к мистеру Фитлуорту, дабы все детально обсудить и договориться относительно свадьбы. Поглощенный разговором на такую животрепещущую тему, его сиятельство вполне мог потерять счет времени, а когда…

Я взвизгнул. Я уже обо всем догадался.

– А когда взглянул на часы и увидел, как поздно…

– Совершенно верно, сэр. Когда его сиятельство взглянул на часы и увидел, как поздно, мистер Фитлуорт гостеприимно пригласил его провести остаток ночи под его крышей. Его сиятельство согласился с тем, что это будет самое разумное, и на том и порешили.

Я оглянулся на дядю Перси, ожидая от него оваций, но с удивлением обнаружил, что он опять качает головой.

– Ничего не получится, – произнес он.

– Да почему же? Так здорово придумано.

Но его голова продолжала колебательные движения.

– Нет, Берти. Этот план невыполним. Твоя тетка, мой милый, женщина проницательная. Видит глубоко под землей и задает наводящие вопросы. И первым делом она спросит, почему, отправляясь к будущему мужу своей воспитанницы договариваться насчет свадьбы, я нарядился в костюм Синдбада Морехода? Сам видишь, Берти, вопрос это деликатный, и ответить на него было бы трудно.

Что верно, то верно, ничего не скажешь.

– Закавыка, Дживс. Как вы ее обойдете?

– Очень просто, сэр. Перед тем как идти домой, его сиятельство позаимствует костюм у мистера Фитлуорта.

– Ну конечно! Надев его костюм в елочку, который висит у меня в шкафу, дядя Перси, вы сможете бесстрашно смотреть в глаза тете Агате.

Думаю, вам не раз случалось, гуляя в саду, наблюдать, как оживает увядший цветок под благодатными струями дождя. Такой цветок сейчас сильно напоминал мне дядя Перси. Он словно поднялся, расправился, прищуренные глаза утратили сходство с брюхом дохлой рыбешки, на которое они примечательным образом походили до сих пор во время этой сцены.

– Боже мой! – воскликнул он. – Ну конечно! Вы совершенно правы. Дживс, – с чувством продолжал он, – такие мозги, как у вас, надо засолить и подарить в какой-нибудь музей.

– Очень хорошо, милорд.

– Конечно, когда они уже будут вам не нужны. Пошли, пошли, Берти! Вперед за костюмом в елочку!

– Сюда, пожалуйста, дядя Перси.

Я повел его к двери, но дорогу нам преградил Боко. Вид у него был немного испуганный, но твердый и решительный.

– Одну минуту, – сказал он. – Сделайте милость, не торопитесь так. Как насчет опекунского благословения? Я его получу?

– Конечно, получишь, старина, – успокоил я его. – Предусмотрено в смете расходов, верно, дядя Перси?

– А? Что?

– Опекунское благословение. Вы его выдаете?

Снова пошла немая внутренняя борьба. Но потом он печально кивнул.

– По-видимому, этого не избежать.

– Конечно, не избежать.

– Тогда я не буду и пытаться.

– Вот и хорошо. Боко, с тобой все улажено.

– Прекрасно, – отозвался Боко. – Только будьте добры, выдайте мне решение в письменном виде, мой дорогой Уорплесдон. Я не собираюсь критиковать и придираться, но в этом деле к настоящему моменту набралось столько всяких вывертов и поворотов, что я предпочитаю получить соответствующую бумагу, где все будет сказано черным по белому. Чернила и бумага на столике в углу. Подайте знать, мой дорогой Уорплесдон, если перо вам не подходит, я немедленно предоставлю вам другое.

Дядя Перси побрел в угол, где стоял столик, и взял в руку перо. Было бы преувеличением утверждать, что вид у него при этом был такой уж ликующий. Очевидно, он до последней секунды все же лелеял слабую надежду, если повезет, все же воспользоваться положительной стороной плана Дживса, а от отрицательной увильнуть. Однако же, как я уже сказал, теперь он взял в руку перо, что-то такое написал и это свое писание вручил Боко, Боко прочел и вручил Нобби, Нобби прочла, удовлетворенно произнесла: «Вот и ладненько», – и упрятала бумагу в какое-то надежное хранилище в глубинах своего одеяния.

И лишь только она с этим управилась, как снаружи раздались звучные официальные шаги, и в столовую тяжелой поступью вошел Чеддер по прозвищу Сыр.

Вы не поверите, но я был так захвачен драматическими событиями последней четверти часа, что все эти дела с Сыром совершенно вылетели у меня из головы, и только при виде Сыра, остановившегося по стойке смирно, ко мне вернулись мысли о личной безопасности Вустера. Первое, что Сыр сделал, войдя, это устремил на меня свой ледяной взор, который заморозил во мне все внутренности, как будто я проглотил килограмм мороженого.

Я попробовал было приветствовать его легкомысленным восклицанием: «А-а, вот и ты, Сыр», – но душу в эти слова вложить не сумел и в ответ услышал лишь его знаменитое «Хо!», которое, как я объяснял выше, служило ему вместо подписи. Сказав «Хо!», он обратился к Боко:

– Ты был прав насчет ордера на арест. Сержант подтвердил, что надо получить ордер. Я его принес, нужна еще только подпись мирового судьи. – Тут он, наконец, узнал дядю Перси, личность которого до сих пор скрывала от него рыжая борода. – Ах, это вы, лорд Уорплесдон! – воскликнул Сыр. – Вы как раз мне и нужны. Вот, начертайте свое имя над пунктирной линией, и мы завершим это дельце. Вы, стало быть, участвовали минувшей ночью в карнавале? – уточнил он, разглядывая дядю Перси с ног до головы.

Спросил, мне кажется, просто так, беседы ради и чтобы проявить вежливый интерес к его сиятельству. Но вопрос этот ему задавать не следовало. Дядя Перси напыжился.

– Что значит, я участвовал в карнавале? Ничего подобного, и впредь, будьте добры, воздержитесь от подобных безответственных высказываний. Я участвовал в карнавале! Что еще за карнавал? Где? Я вообще первый раз слышу о том, что был какой-то карнавал.

Благородный дядин гнев заметно ошарашил Сыра.

– Прошу прощения, – пробормотал он. – Просто я подумал… Из-за костюма, я хочу сказать.

– А при чем тут костюм? Если моя воспитанница и ее будущий муж затевают вечер живых картин и попросили меня в виде личного одолжения примерить костюм Синдбада Морехода, чтобы удостовериться, что я подхожу на эту роль, неужели это так удивительно, что я нашел возможным выполнить их желание? И неужели это с какого-то бока касается вас? Дает ли это вам право приходить к дурацкому заключению насчет каких-то маскарадов? Я что, обязан отчитываться за каждый свой элементарный поступок перед каждым полицейским, который очутится поблизости и вздумает совать нос в мои дела?

На такие вопросы нелегко дать ответ, самое лучшее, на что оказался способен Сыр, это переступить с ноги на ногу и смущенно откашляться.

– Ну, хорошо, – сменил он тему и вернулся к делу после затяжной неловкой паузы, – будьте все же добры подписаться под этим ордером.

– Под каким ордером? Что еще за ордер? В чем дело? Что это за глупости насчет ордеров?

В задних рядах раздался негромкий звук, словно овца кашлянула на отдаленном склоне холма. Это в действие вступил Дживс.

– Позвольте мне объяснить, милорд? У этого полицейского вчера вечером, пока он купался в реке, украли форму. И он обвиняет в этом преступлении мистера Вустера.

– Какого мистера Вустера? Берти? Моего племянника?

– Да, милорд. На мой взгляд, в высшей степени странная гипотеза. При всем старании невозможно найти мотив, который бы побудил мистера Вустера к совершению такого возмутительного деяния. Как я понял, констэбль предполагает, что мистеру Вустеру понадобился его мундир в качестве маскарадного костюма, чтобы принять участие во вчерашнем бале.

Рассуждение Дживса вызвало интерес дяди Перси.

– Ах, так, значит, действительно вчера состоялся костюмированный бал?

– Да, милорд. В соседнем городе Ист-Уайбли.

– Странно. Я ничего об этом не слышал.

– Мероприятие мелкого масштаба, насколько мне известно, милорд. Далеко не того уровня, чтобы такой джентльмен, как мистер Вустер, удостоил его своим присутствием.

– Ну конечно. Я и сам бы на него не поехал. Обыкновенные деревенские песни и пляски?

– Именно так, милорд. Никто из знакомых мистера Вустера не допустил бы и мысли, что он свой аромат в пустыне сей развеял.

– Как, как?

– Цитата, милорд. Поэт Томас Грей.

– А-а. Но вы говорите, констэбль держится своей теории, что он там был?

– Да, милорд. Очень удачно, что ваше сиятельство провели сегодняшнюю ночь в этом доме и можете подтвердить, что мистер Вустер не выходил из помещения.

– Чертовски удачно. И тем самым на этом деле поставлена точка.

Я всегда колеблюсь, рисуя сцену, в которой двое разговаривают, а третий норовит вклиниться: стоит ли ввести покашливания и покряхтывания последнего прямо в диалог или же подождать, пока разговор придет к концу, а затем выписать эти нечленораздельные звуки отдельно на счет кряхтевшего. По-моему, второй способ удобнее, вот почему, стенографируя переговоры Дживса – Уорплесдона, я выпустил попытки Сыра в них втесаться. Он на всем протяжении диалога старался привлечь к себе внимание мирового судьи, но тот останавливал его краткими указаниями: «Помолчите, констэбль» или просто «Цыц». И вот теперь, после слова «точка», возникла заминка, которой и воспользовался Сыр для произнесения своей реплики.

– А я утверждаю, что обвиняемый Вустер украл мою форму! – взвизгнул он, и глаза у него совсем вылезли на лоб, а щеки приобрели свекольный оттенок. – Ее видел у него на постели свидетель Эдвин.

Дела развивались так благоприятно, что я не побоялся вздернуть брови и издать иронический смешок:

– Эдвин! Вы слышали, дядя Перси? Смех да и только, а? Почтенный родич мужественно подыграл мне:

– Смех? Ну разумеется, смех, черт побери! Вы что же, хотите сказать, – обратил он на Сыра грозный взор, – что ваше абсурдное обвинение базируется на неподтвержденных словах моего сына Эдвина? Я просто не верю собственным ушам. А вы верите, Дживс?

– Это поразительно, милорд. Но, возможно, констэбль не осведомлен о том, что мистер Вустер вчера нанес мастеру Эдвину чувствительный удар и что поэтому показания юного джентльмена против мистера Вустера неизбежно будут носить ярко выраженный характер личной неприязни.

– Нечего вам его оправдывать. Этот человек просто глуп. И я хотел бы заметить, – продолжал дядя Перси, раздуваясь, как воздушный шар, и обращаясь к Сыру с начальственным выговором, – что в последнее время мы слишком, слишком часто сталкиваемся с подобными произвольными и безответственными обвинениями со стороны полиции. В полицейский корпус проник скверный дух, и пока я мировой судья, я буду всеми средствами, словом и делом, выражать ему свое решительное неодобрение. Этот дух я буду вытаптывать и выкорчевывать в неотступной заботе о том, чтобы свобода личности не страдала от стражей Закона, которые настолько забывают свой… да, да, свой священный долг, черт возьми, что бросают направо и налево сфабрикованные обвинения с единственной целью добиться для себя продвижения по службе. Больше мне нечего добавить, хочу только выразить напоследок мое глубочайшее сожаление в связи с тем, что ты, Берти, стал жертвой этих возмутительных гонений.

– Ничего, дядя Перси, не беспокойтесь, пустяки.

– Не пустяки, а безобразие. А вам, констебль, я рекомендую впредь быть осторожнее, гораздо осторожнее. Что же до этого вашего ордера на арест, то можете засунуть его себе в… Впрочем, это к делу не относится.

Сказано было лихо. Лучше не придумаешь. Мне вспоминается только один аналогичный случай – когда тетя Агата распекала меня, тогда еще подростка, за то, что я разбил ей из рогатки дорогую фарфоровую вазу. Я не сомневался, что Чеддер по прозвищу Сыр под тяжестью такого выговора скуксится, как жалкий червь перед грозой. Но ничего подобного. Он весь горел, но не от стыда и раскаяния, а от бессильной ярости, как человек, который хоть и не совсем разбирается в ситуации, но чует, что дело нечисто и что над ним учиняют какую-то подлянку.

– Хо! – выговорил он, борясь со своими эмоциями. Но потом все же не выдержал и горячо воскликнул: – Да это заговор! Это подлый, наглый, хитрый сговор, чтобы помешать отправлению правосудия. В последний раз спрашиваю, лорд Уорплесдон, подпишите вы этот ордер или нет?

Дядя Перси с неподражаемой величавостью выпрямился во весь рост и ровным, холодным тоном ответил:

– Я уже указал вам, что вы можете сделать с вашим ордером. По-моему, констэбль, лучше всего вам теперь пойти проспаться. Потому что единственным извинением для вашего безобразного поведения могло бы служить только то, что вы попросту пьяны. Берти, проводи полицейского до двери.

Я проводил Сыра до двери, он устремил на нее ошарашенный взор, словно никогда в жизни дверей не видел, а затем медленно переступил порог и исчез, не бросив мне через плечо ни полслова на прощание. Мне показалось, что его гордый дух наконец-то все-таки сломлен. По дорожке к воротам прогрохали его форменные башмаки.

– Ну а теперь, мой мальчик, – сказал дядя Перси, когда стихло эхо этих шагов, – давай сюда костюм в елочку. И еще мне нужно принять ванну, побриться и выпить чашку крепкого черного кофе с самой чуточкой коньяка. А также было бы неплохо, когда я буду готов, чтобы ты отправился в «Бампли-Холл» вместе со мной и подтвердил мои показания своими в том смысле, что я действительно провел ночь под этой крышей. Ты ведь не станешь мямлить и запинаться, а твердым звучным голосом, внушающим безграничное доверие, повторишь то, что скажу я, правда? В таких ситуациях самое вредное – это задумываться, переминаться, нервно крутить пальцами. И главное, помни: ни в коем случае не стой на одной ноге. Хорошо, мой мальчик? За дело.

Я отвел его в свою комнату, достал костюм, показал, где ванная, и предоставил самому себе. В столовой, когда я возвратился, Боко уже не было, но Нобби сидела и болтала с Дживсом. Она тепло приветствовала меня.

– Боко ушел за автомобилем. Мы поедем в Лондон и поженимся. Удивительно, как все прекрасно устроилось, верно? А дядя Перси каким был молодцом!

– Да, он произвел глубокое впечатление, – согласился я.

– А про вас, Дживс, я и не говорю, тут все слова бессильны.

– Я глубоко удовлетворен, мисс, если оказался полезен.

– Я уже говорила и скажу опять: с вами никто сравниться не может.

– Весьма благодарен, мисс.

В таком духе они бы, наверное, продолжали и дальше, так как Нобби выше головы переполнял девичий восторг, но тут я перебил их. Я вовсе не хотел лишать Дживса причитающихся ему похвал, но мне необходимо было выяснить один чрезвычайно важный вопрос.

– Нобби, ты показала Флоренс мое письмо? – спросил я. Живое личико ее вдруг омрачилось, она горестно всплеснула руками.

– Я чувствовала, что что-то забыла. Берти, мне так жаль!

– Жаль? – переспросил я, холодея от смутного страха.

– Я собиралась тебе сказать. Сегодня утром, как только встала, я хотела его достать, но не могла найти, а тут пришел Эдвин и сообщил, что накануне вечером убирал у меня в комнате, это было его очередное доброе дело. И, очевидно, он уничтожил это письмо. Он обычно уничтожает все письма и открытки, когда убирает комнаты. Мне ужасно жаль, но ты, конечно, найдешь какой-нибудь другой способ отвязаться от Флоренс. Спроси у Дживса. Он обязательно что-нибудь придумает. Ага, – встрепенулась она, когда из необозримой дали донесся зычный клич. – Это Боко меня зовет. До свидания, Берти. До свидания, Дживс. Я должна бежать.

И ее как ветром сдуло. А я обратил похолодевшее, бледное лицо к Дживсу.

– Да, сэр?

– Вы можете предложить какой-то выход?

– Нет, сэр.

– Вы – ив растерянности?

– В данную минуту бесспорно так, сэр. Боюсь, что мисс Хопвуд переоценила мои таланты.

– Ну-ну, что вы, Дживс. На вас совсем не похоже… это капыто…капыту…ну, как его?., на кончике языка вертится…

– Капитулянство, сэр?

– Совершенно верно. Капитулянство совсем не в вашем стиле. Не сдавайтесь. Идите и поразмышляйте в кухне. Там, может быть, найдется рыба. Вы вчера вечером, когда там хозяйничали, рыбы не заметили?

– Только шпротный паштет в консервной банке.

Сердце мое ушло в пятки. Шпротный паштет – слишком тонкий тростник, чтобы служить опорой в минуту испытания. Но все-таки это рыба в определенном смысле слова и содержит, без сомнения, свою порцию фосфора.

– Ступайте и нырните в банку.

– Очень хорошо, сэр.

– Не жалейте паштета. Зачерпывайте прямо ложкой, – посоветовал я и отпустил его трагическим жестом.

Трагическим было и мое общее настроение, когда несколько минут спустя я вышел из помещения и направился в сад, чувствуя, что мне необходимо глотнуть свежего воздуха. Я не показывал вида перед Дживсом, но в действительности я не питал особой надежды на то, что шпротный паштет принесет желанные плоды. Дотащившись до калитки, я остановился, угрюмо глядя вдаль, и состояние моего духа при этом было крайне безрадостным.

Ведь я так рассчитывал на это письмо! Я надеялся, что оно разрушит чары Вустера в глазах Флоренс. Иного средства убедить ее, что я не король среди мужчин, не было видно нигде. И поневоле мои горькие мысли, уже не в первый раз, обратились к юному Эдвину, который был fons et origo (латинское выражение) всех моих неприятностей.

Я предавался сожалениям о том, что мы не в Китае, где можно было бы запросто сфабриковать что-нибудь против этого мальчишки, чтобы его осудили на Смерть Тысячи Ран, когда мои грезы нарушило треньканье велосипедного звонка. Приехал Чеддер по прозвищу Сыр.

После всего, что было, мне, естественно, совсем не улыбалось очутиться бок о бок с полисменом, пылающим жаждой мщения, и, признаюсь без стыда, я слегка попятился. Я бы и дальше попятился, если бы он не протянул свою мясистую, как окорок, лапу и не схватил меня за пиджак.

– Стой и не двигайся, чертово чучело, – сказал он. – Мне надо тебе кое-что сообщить.

– А в письменном виде нельзя?

– Нельзя. Не извивайся. Стой и слушай.

Видно было, что человек находится во власти сильного чувства. Мне оставалось только надеяться, что он явился не с целью убийства. У него неприятно поблескивали глаза и рдела физиономия.

– Слушай, – еще раз сказал он. – Касательно твоей помолвки.

– С Флоренс?

– Да, с Флоренс. Помолвка отменяется.

– Совсем?

– Совсем, – ответил Сыр.

Я громко вскрикнул и оперся на калитку, чтобы не упасть. Солнце, только что прятавшееся за тучкой, вдруг, как заяц, прыснуло на волю и засияло во всю свою мощь. Вокруг меня, справа и слева, сзади и спереди, птицы приступили, кто во что горазд, к исполнению радостных песен. Вы поймете мое состояние, если я скажу, что не только вся Природа показалась мне вдруг прекрасной, но даже и сам Сыр на миг похорошел.

Весь окутанный розовым туманом, я еле слышно осведомился, как мне понять его слова. В ответ он нетерпеливо поморщился.

– Ты что, простых слов не понимаешь? Я же сказал: твоя помолвка отменяется. Флоренс выходит за меня. По пути из этого чумного барака я встретил ее, и мы обо всем договорились. Насмотревшись здесь на такое гнусное мошенничество и надругательство над правосудием, я принял решение уйти из полиции, о чем и поставил ее в известность. Тем самым была убрана единственная преграда, стоявшая между нами. Будучи спрошена в лоб, она не выдержала и призналась, что всегда любила меня, а с тобой обручилась, просто чтобы проучить меня за какие-то мои слова насчет современной прогрессивной мысли. Я взял их обратно, и она упала в мои объятия. Ее смущала необходимость объясняться с тобой, и я сказал, что поставлю тебя в известность сам. «А если чертов Вустер вздумает возражать, – добавил я, – я отвинчу у него голову и запихаю ему в глотку». Есть у тебя какие-нибудь возражения, Вустер?

Я помолчал минуту, наслаждаясь пением птиц. Потом запрокинул голову и подставил лицо солнечным лучам.

– Ни малейших, – заверил я его.

– Ты понимаешь, что тебе толкуют? Она от тебя отказывается. Твоей свадьбы не будет.

– Да-да. Понимаю.

– Прекрасно. Ты в ближайшее же время, конечно, отсюда уберешься?

– Немедленно.

– Вот и хорошо, – сказал Сыр и лихо, словно на горячего скакуна, вскочил на велосипед.

Я тоже не задержался. Расстояние от калитки до кухонной двери я преодолел за три секунды, не более. Из окна ванной доносился голос дяди Перси, принимающего душ. Он пел что-то веселенькое, должно быть, матросскую песню, которой научился от Устрицы или от седых капитанов, находящихся у него на службе.

По кухне из угла в угол вышагивал Дживс, погруженный в раздумье. При моем появлении он обернулся, и выражение лица у него было смущенное.

– К сожалению, сэр, шпротного паштета не оказалось. Его доели вчера вечером.

Я не хлопнул его по спине, до этого не дошло, но улыбнулся ему жизнерадостной улыбкой от уха до уха.

– Наплевать на шпротный паштет, Дживс. Нужда в нем отпала. Я сейчас видел Сыра. Он и леди Флоренс помирились и снова готовы торжественным шагом идти к алтарю. И поскольку в Стипл-Бампли нас больше ничего не держит, поехали домой.

– Очень хорошо, сэр. Автомобиль у подъезда. Я вдруг остановился.

– Да нет, черт возьми, нельзя нам уезжать.

– Сэр?

– Я вспомнил, что обещал дяде Перси сопровождать его в «Бампли-Холл» и помочь сладить с тетей Агатой.

– Ее сиятельства в «Бампли-Холле» нет, сэр.

– Как? Вы же говорили, что она вернулась.

– Да, сэр. Боюсь, что я вынужден был прибегнуть к хитрости. Весьма сожалею, но это представлялось мне необходимым в интересах всех присутствовавших.

Я смотрел на него, вылупив глаза.

– Вот это да!

– Да, сэр.

Сквозь стены донесся приглушенный голос дяди Перси, допевающего матросскую песню.

– А как насчет того, – предложил я, – чтобы рвануть отсюда немедленно, не задерживаясь для сбора вещей?

– Я как раз собирался выдвинуть такое предложение, сэр.

– Не надо будет ни с кем объясняться и каяться.

– Вот именно, сэр.

– Тогда едем, Дживс, – сказал я.

Примерно на полпути между Стипл-Бампли и нашей древней столицей я и сказал, что, по-моему, есть какое-то выражение, на языке вертится, которое как нельзя точно передает суть последних событий. Или правильнее даже сказать, не выражение, а поговорка. Такой афоризм. Вроде шутки. Что называется, присловье. Что-то такое насчет радости…

Но с этим мы уже разобрались, не правда ли?