20 ноября, суббота, 03:00

Саймон держал путь на юг Лабрадора. Он продолжал ехать и ночью, изредка останавливаясь на обочине трассы. Приступы голода теперь сопровождались спазмами, и каждые два часа приходилось сворачивать с дороги в полной темноте, присаживаться на корточки в кустах, чувствуя, как из него горячей струей вытекает жидкая дрянь, пахнущая желчью. По-видимому, организм начал съедать сам себя.

Желудок корчился в судорогах, а странник не останавливался и ехал по автотрассе, согнувшись над рулем. Каждый выдох отражался от лобового стекла, окутывая его смрадом. Пахло мокрой собачьей шерстью и гниющими зубами. И еще кислятиной. Саймон понимал, что серьезно заболел. Теперь это уже не вызывало сомнений. Страшно лишь одно: проклятая болезнь может стать препятствием на пути к завершению великой миссии.

Фары автомобиля освещали рытвины на старом асфальте, так и норовившие попасть под колеса, и выхватывали из темноты белую разделительную полосу, что казалась бесконечно длинной змеей, заползающей под кузов. Борясь с усталостью, Саймон мысленно дотянулся до брата и обратился к нему с просьбой:

«Останься со мной и проведи возле меня эту ночь, такую прекрасную и безлюдную!» Перед ним возник образ обессиленного брата, лежащего в постели. Цветок его прекрасного тела увядал и готовился разбросать свои семена, чтобы вновь воскреснуть из мертвых. «От берегов одного океана до другого протянутся споры души твоей и соединят нас навеки!»

Саймон резко поднял голову и опять посмотрел на дорогу, с трудом объезжая ухабы. Дыхание стало совсем слабым — порой казалось, что он вообще не дышит. Впереди показались едва заметные мигающие огни бензоколонки, а значит, он уже на полпути к главной автостраде. Огни манили к себе, обещая несколько калорий, чтобы поддержать обессиленный организм, и комфортный туалет, но Саймон пролетел мимо, до отказа надавив на педаль газа. Необходимо доехать до Пиктоу к утру, как и обещано. Из публичной библиотеки в Квеснеле он отправил Тамаре Лоуренс письмо по электронной почте, в котором сообщил, что приедет двадцатого ноября в час дня. Лишь однажды за долгое путешествие Саймон опоздал на встречу и лишь раз пришел раньше назначенного времени. Он всегда старался быть пунктуальным. В Порт-Дандасе, например, пришлось сидеть полчаса в машине, чтобы прийти к Делии Чандлер ровно в три часа дня, минута в минуту. Иначе как добиться полного доверия и выстроить грандиозную цепочку? Человек, взваливший на плечи такую ношу, не имеет права первым нарушить данное слово.

Живот снова свело судорогой, и Саймон поспешил остановиться у обочины. Спотыкаясь, выскочил из машины, быстро стянул черные брюки до щиколоток и присел на корточки прямо у дороги, слыша, как шуршит под ногами галька. Потом подтерся, уловив запах сырого мяса, направился к автомобилю и поднес испачканную бумажную салфетку к свету фар. На ней была кровь.

Остаток ночи Саймон провел в бреду, сменявшемся резкими болями. К одиннадцати утра он увидел вдали океан. Мучительные боли в желудке утихли, спазмы прекратились, и теперь можно выпрямиться за рулем. На мгновение возник соблазн свернуть на одну из пыльных дорожек, ведущих прямо на побережье! К соленым волнам океана! Однако, судя по карте, он едва успеет доехать до Пиктоу, а на отдых после нелегкого пути времени практически не остается. Саймон решил не рисковать. Еще в Амхерсте в воздухе уже чувствовалась соль Атлантики, более терпкая, чем на другом, родном побережье. И все же океанский воздух пробудил его и взбодрил. Из потайных запасов силы снова вернулись в мышцы, а тело сладостно впитывало солнечный свет, проникавший в салон сквозь лобовое стекло.

Саймон ехал по извилистой дороге через прибрежные города и домики на холмах, похожие на редкие зубы во рту старика. Наконец он увидел указатель на Пиктоу. Проехав через весь город, странник оказался на другом конце, где начинается лес. Позади осталась площадка для игры в гольф, и Саймон повернул направо, по направлению к гавани. Над деревьями висели огромные клубы белого дыма от бумажного завода на берегу, который через трубы выбрасывал в воздух ядовитые отходы. Пахло серой и солью. Наконец Саймон увидел дом Тамары, который она описывала в письмах, и съехал на обочину.

Саймон очнулся на чем-то твердом, опутанный веревками, словно Гулливер. Глаза не хотели открываться. На чем он лежит: на досках или на соломе? Он крепко зажмурил глаза, а потом с трудом их открыл. Первое, что Саймон увидел, был оштукатуренный потолок с узором из деревянных планок. По лицу пробегал холодный ветерок, а его самого накрыли тяжелым шерстяным одеялом, которое давило на тело и не давало пошевельнуться. Губы пересохли. Он поднял руку, чтобы вытереть их, и тут услышал глухой скрип переплетенных друг с другом трубок, которые почему- то потянулись за рукой. Ему что-то вливали. Саймон осторожно повернул голову и увидел металлическую стойку, на которой висело два флакона: один с бесцветной жидкостью, а другой — с кровью. Не может быть! Переливание крови! Как можно спасать чью- то жизнь кровью неизвестных людей? Неслыханное кощунство! Саймону удалось чуть приподнять плечи и голову, и тогда он увидел, что вовсе не тяжелое одеяло мешает двигаться, а ремни, перекинутые через голени и туловище, которые кто-то туго затянул и прикрепил к кровати.

На больницу не похоже! Скорее всего это чей-то дом. Он не в комнате, а, судя по всему, в подвале. Освещение совсем тусклое, лишь справа из-под двери пробивался яркий свет. Саймон подал голос, и дверь сразу же открылась. На пороге стояла незнакомка, в одной руке она держала сигарету, а в другой — его пистолет. В помещении было достаточно тепло, но тоненькая словно былинка женщина куталась в теплый свитер, дополнительно набросив на плечи толстую бордовую шаль.

— Вы очень опасный человек, Саймон, верно? — обратилась она к больному.

— Где я?

— Вы приехали вовремя. Я видела в окно, как вы подошли к багажнику, открыли его и упали словно подкошенный. Вы лежали полумертвый возле собственного автомобиля с саквояжем в руках, а в нем оказалось полно занимательных вещиц. — Она кивнула на пистолет: — Вот как раз одна из них. А еще я нашла интересный набор в виде топорика и молотка. Думаю, топор не дает осечек.

Незнакомка прошла в помещение и села у ног больного. Она передвигалась с трудом, а когда садилась, послышался хруст суставов.

— Вы Тамара, — догадался Саймон.

— Лучше зовите меня «доктор Лоуренс». Возможно, я наживу себе неприятности из-за того, что делаю, но их и так выше крыши, поэтому терять нечего. В любом случае смерть уравнивает всех, не так ли?

— Почему я связан?

Она потянула один из ремней, проверяя его надежность.

— Кто знает, что бы вы со мной сделали, не свяжи я вас вовремя.

— Вы меня боитесь?

— Нисколько не боялась, пока не нашла ваш медицинский саквояж. И тут я стала размышлять, на что в действительности согласилась.

Саймон снова завозился на кровати, пока ему не удалось принять почти сидячее положение. Он чувствовал, как натянулись ремни на груди, больно сжимая ребра.

— Вам не следовало курить, Тамара.

Та рассмеялась, не скрывая удивления:

— Знаю, знаю, курить вредно. Послушайте, скажите наконец, что вы хотели со мной делать.

— Я собирался вас убить, и вы это знали. Для этого вы и пригласили меня сюда.

Тамара пододвинулась поближе, чтобы видеть его лицо. От сигаретного дыма ее глубоко посаженные глаза казались совсем далекими, как будто их прикрыли вуалью. Саймон пришел к выводу, что по мере продвижения на восток его подопечные находятся все ближе и ближе к смертельной грани. Вот и сейчас он приехал вовремя.

— Я просила милосердия. Или по крайней мере мне так казалось. Что за гадость в вашей сумке?

— Лекарства.

— С каких пор в меры по исцелению входит рукопашный бой? — Тамара надсадно закашляла.

— Освободите меня, Тамара.

— Мне казалось, это ваша работа.

— Тамара, я прошу вас!

— На вас нет трусов, — сообщила она. — У вас торчит катетер. Не хочу, чтобы вы мочились в мою кровать из ротанга.

Саймон снова лег на спину, чтобы снять напряжение с поясницы, и опять посмотрел на трубочки, вставленные в вены. Через одну из них в организм поступала светлая жидкость, а через другую — кровь.

— Кажется, вы сомневаетесь, — произнес Саймон.

Он услышал, как Тамара встала, вышла из комнаты, но вскоре вернулась, поставила сумку Саймона на пол у изголовья кровати и открыла.

— Расскажите, что здесь есть, — попросила Тамара. — Это наперстянка?

— Я не заслужил подобного обращения ни одним своим поступком.

— Так это точно наперстянка?

— Да, для моего сердца.

— И не только вашего, полагаю. Это ж бомба замедленного действия! — Она бросила пузырек обратно в сумку, и тот, обо что-то ударившись, жалобно звякнул. Тамара вынула другую склянку, на этот раз с порошком. — А это еще что?

Саймон повернулся, чтобы получше разглядеть.

— Гриб.

— Грибочек? Интересно, для чего?

— Он усыпляет и обезболивает.

— Сколько ж надо такого порошка, чтобы убить человека?

— Совсем немного. Послушайте…

— Нет, это ты меня послушай, чертов извращенец! — Она подняла саквояж и швырнула в угол подвала. Саймон услышал, как в сумке что-то разбилось. — Я-то думала, ты какой-нибудь шаман! А ты оказался безумным маньяком. Боюсь даже представить, сколько людей попалось на твои…

— Тамара! — перебил ее Саймон громогласным голосом, эхо которого прокатилось по комнате. — Если вы желаете рассуждать о зле, которое якобы я воплощаю, продолжайте в том же духе. Вы ведь понимаете, что я не представляю угрозы в нынешнем состоянии. Коли я приехал, может быть, вы доверитесь мне и позволите помочь?

— Помочь? Да у меня нет ни одной здоровой клетки, все поражено раком! Впрочем, меня и самой уже нет! Я не человек, а огромная ходячая опухоль с лицом! Чем здесь поможешь?

— Нельзя убивать людей, даже если заранее получаешь их согласие, — сказал Саймон. — Ведь убийство — это тяжкое преступление. А следовательно, я совершаю преступления, и потому лучше скрывать свои цели. Я приношу безболезненную смерть во имя великой цели, Тамара, а потом, если считаю нужным, делаю так, чтобы никто не узнал правды. Я не оставляю следов, исполняю только то, что задумал, и то, о чем вы просите сами.

Она горько рассмеялась:

— Вы со всеми жертвами проводите душеспасительные беседы?

— Никто меня об этом еще не просил. А вы, став невольным свидетелем моей слабости, почему-то решили, что я могу вас оскорбить. Вы меня сами пригласили, Тамара. Пригласили для того, чтобы приобщиться к великой цели. Почему же вас удивляет выбор моих инструментов? Либо вы присоединяетесь к нам, либо нет! Только, что бы ни предпочли вы, все равно умрете, а я предлагаю выбор!

— Выбор смерти.

— Нет, нечто совсем другое! Осмысленный выбор!

На минуту Тамара замолчала, а Саймон лежал и сосредоточенно смотрел на потолок. Ему очень хотелось выдернуть все иглы из рук, но в первую очередь необходимо вернуть доверие женщины. Заменить ее некем. Осталась только она, а после нее Карл Смоутс в Тринити-Бей, а там и конец долгому пути.

— Давайте я сама все расскажу, — вымолвила наконец Тамара. — Вы приезжаете в дома, предлагаете людям безболезненную эвтаназию, а потом измываетесь над мертвыми телами. Так?

— Иногда, — признался он. — Я бы не сдержал обещания, данного всем страждущим, если меня в чем-то заподозрят или поймают на лжи. Разве это лучше?

Тамара на минуту задумалась. Саймон видел, что злость и неверие возвращают ее к тому состоянию, в котором она впервые к нему обратилась. Тамара снова принадлежит ему!

— Как вы собирались поступить со мной?

Он приподнялся на локтях, чтобы лучше ее видеть. Тамара сидела на стуле в другом конце комнаты, шаль туго стянута на груди.

— Я сделал бы для вас особый чай. Чтобы вы уснули. Потом я изучил бы ваше тело, чтобы быть уверенным, что оно совершенно…

— Совершенно?

— Да! Я писал вам, что только те, кто сохранил свое тело в первозданном состоянии, могут стать частью миссии.

— Мне удалили пятнадцать фунтов опухоли!

— Я имею в виду операции, связанные с человеческим тщеславием. Например, операции по удалению складок на животе или увеличению груди. Меня больше интересует тело в первозданном виде, каким его создал Господь. Так что ничего страшного, если вам удалили миндалины и… опухоли.

— А если в сердце установлен искусственный клапан?

Саймон сник.

— У вас в сердце искусственный клапан, Тамара?

— Нет, просто любопытно.

— Это, пожалуй, чересчур. Что еще хотите узнать?

Она заерзала на стуле, который скрипел намного тише, чем ее суставы.

— А что произойдет после чая?

— Я сделал бы еще и настойку. Для каждого случая она своя, всегда разная. Для вас мы попробуем смесь опиума с каким- нибудь ядом, чтобы сердце безболезненно остановилось.

— Что потом?

Саймон смотрел на Тамару, ожидая, что та вот-вот откажется, крикнет, что не желает ни о чем слышать, однако она не сводила с него требовательного взгляда.

— В вашем случае, Тамара, я хотел отделить руки и ноги от туловища.

Она пару раз моргнула и нервно усмехнулась:

— Правда? А как вы собираетесь сделать это?

— У меня в машине лежит разделочный нож. Я не держу его в сумке. Слишком длинное лезвие. — Саймон взглянул Тамаре прямо в глаза и понял, что ей нужны все подробности. — До того как начнется трупное окоченение, я выдерну ваши руки и ноги из суставов. Через связки и хрящи легче будет отделить конечности от туловища. А потом я отделю руки чуть ниже подмышечной впадины, а ноги — чуть ниже таза.

Она судорожно сглотнула.

— Что вы сделаете с моими руками и ногами?

— Я положу их в духовку. Все будет выглядеть так, будто это сделал сумасшедший. Так, как вы и просили.

С трудом Тамара поднялась с места и осторожно подошла к кровати.

— Тем не менее вы утверждаете, что не сумасшедший!

— Я не безумнее вас. Да, я сам страдаю, причиняя боль и становясь причиной смерти, но еще не сошел с ума.

Тамара стояла возле кровати, теребя рукой один из ремешков. Она просунула большой палец под стальную застежку, что удерживала его голень, и расстегнула. Саймон почувствовал, как ремень ослаб, а Тамара вытащила его из застежки. После этого она отстегнула другой ремешок, удерживающий бедро.

— Я бы хотел избавиться от игл в руках, — произнес он.

— Знаете, я ввела вам четыре пинты крови. Пришлось украсть их из банка крови в больнице. К счастью, я не боюсь, что меня уволят. — Тамара вытащила иглу из его руки и перекрыла доступ физиологического раствора. — Вы больше походили на покойника, чем на живого человека, когда я вас нашла.

Саймон огорчился при мысли о том, что его спасла кровь

незнакомых людей.

— Мне не нужна помощь. Я должен идти дальше, рассчитывая только на свои силы.

— Иначе вы бы умерли, — просто сказала она. Он почувствовал, как из вены на руке выскальзывает пластический стент. — А сейчас будет не очень приятно.

Тамара просунула руку под простыню, и он почувствовал ее тепло на внутренней стороне бедра. Резким движением она выдернула трубочку с иглой из бедренной вены. Потом Саймон ощутил боль от выдернутого из уретры катетера. Возникло ощущение, будто Все внутри горит огнем.

— Извините, — проговорила Тамара.

Как и все дома, в которых раньше побывал Саймон, жилище Тамары Лоуренс сияло чистотой. Ему так никогда и не удастся узнать, убирали ли в комнатах специально перед его приездом или смертельно больные люди хотели упростить себе жизнь. В любом случае Саймон ценил такое уважение, и не важно, к кому оно проявлено: к нему или к надвигающейся смерти.

У Тамары в доме, обставленном в спартанском стиле, все говорило о скромности и неприхотливости хозяйки. Из украшений на стене висели лишь старинные часы да картина над камином, и ни одного зеркала. Саймон сидел за пустым обеденным столом, поджидая, пока Тамара поставит на плиту чайник и присоединится к нему. Волосы, которые выпали у нее после не принесшего облегчения курса химиотерапии, отросли вновь, хотя, пожалуй, не отросли, а выросли заново. Теперь они стали мягкими, тонкими и совсем редкими. Их даже можно собрать в небольшой хвостик, не закрывавший шеи.

Саймон расставил на столе флакончики и принялся объяснять, в каком порядке собирается их применить, что почувствует больная и как скоро они подействуют. Когда Тамара швырнула саквояж на пол, разбились только бутылочки с вязом ржавым и беленой. Порошок белены Саймон использовал совсем в малых дозах, и теперь придется импровизировать и что-то придумывать, чтобы заменить это лекарство. Тамара осторожно перебирала флакончики и опять ставила их на стол.

— Когда вы приходите к людям, они уже готовы к встрече с вами?

— Большинство из них — да! — ответил Саймон.

— И они не боятся?

— Реакция бывает разной: одни пугаются, другие смиряются со своей участью, но есть и те, кто испытывает чувство облегчения.

— Это не про меня! Облегчением здесь и не пахнет! — Тамара расставила бутылочки по порядку и снова стала их изучать. — Мне нравилось жить, и это неплохо получалось. В моей жизни встретилась большая любовь, и я отдавала душу работе. Знаете, я ведь очень хорошо работала!

— Вы помогли многим людям.

— Да уж, онколог, больной раком, — горько усмехнулась она, — это ли не ирония судьбы! Слава Богу, не выбрала профессию, связанную со взрывчаткой. — Тамара опять рассмеялась и придвинула к себе первый флакончик. — Этот для чая?

— Верно, — сказал Саймон.

Тамара взяла бутылочку с собой на кухню, а он сказал, сколько положить в чашку снадобья и сколько налить кипятку. И вот она стоит возле двери на кухню, держа в руках чашку с заваренным чаем.

— Я бы хотела умереть в своей постели. Если можно, конечно.

Саймон проводил ее по коридору до спальни. Тамара поставила чашку на тумбочку и разделась, стоя к нему спиной. Он намеревался избавить ее от этой процедуры в благодарность за то, что она подарила ему возможность продолжить великую миссию. Однако она стояла по ту сторону кровати и от обнаженного тела исходило сияние как от светящегося изнутри драгоценного камня. Тамара повернулась лицом, и Саймон увидел выпирающие кости и темно-красные пятна, разбросанные по телу. Она взяла чашку и стала пить чай маленькими глоточками.

— Не пойму, вы смотрите на меня как на пациентку или как на женщину?

— Я обычно прошу всех раздеться, чтобы осмотреть тело на наличие шрамов.

— Меня вы не просили, но я все равно разделась.

— Я действительно хотел избавить вас от этой процедуры. — Его ладони стали влажными от волнения. — Не успел.

— А я хочу, чтобы на меня смотрели! Хочу снова почувствовать себя желанной в последние мгновения жизни на этой планете!

Тамара ответила на свой вопрос. Саймон видел в ней женщину. И это живо напомнило о далеком прошлом, когда он был просто обыкновенным человеком и его еще не призвали для выполнения великой миссии. В той жизни Саймон занимался другими делами, иногда с полной отдачей, а порой просто в силу своих обязанностей. Во время болезни брата он, казалось, утратил материальную оболочку и превратился в бестелесное существо. Когда брат умер, Саймон посвятил свою жизнь его памяти, стаз воплощением его тела, такого, каким его изначально создал Господь и отправил в этот мир.

Тамара напомнила, что когда-то и он хотел прожить свою жизнь по-иному.

— Думается, вы не из тех мужчин, которые ложатся в постель с женщиной в такой момент, — предположила она.

— Простите, но вы правы.

— Хотя бы обнимите меня напоследок, хорошо?

Саймон согласился. Он ушел за двумя оставшимися на обеденном столе бутылочками и тут же вернулся назад.

— В одной — растертый в порошок имбирь, — объяснил он, указывая на склянку в правой руке. — Это обыкновенное противорвотное средство.

— А что в другой? Похоже, какая-то гадость, угадала?

— Бледная поганка.

— Мой бывший муж был страстным грибником. Я знаю, что это.

— Некоторые еще называют его ангелом-разрушителем.

— Вот и еще одна волнующая воскресная ночь в Пиктоу! — сказала Тамара, присаживаясь на край матраса и ежась от холода.

Она смотрела на Саймона провалившимися глазами, в которых застыла боль. Внезапно он ощутил тревогу, но не мог понять, что его задело в этой фразе. Словно тучка заслонила солнце.

— Давайте начнем, — попросила Тамара.

Саймон сел рядом и дал ей белладонну. Женщина поморщилась от горького вкуса, а он стал смешивать порошок из бледной поганки с остатками чая. Тамара вдруг схватила его за запястье и зарыдала. Саймой обнял ее, страстно желая, чтобы все поскорее закончилось и он оказался вдали от этой любви к жизни и агонии при уходе из мира живых.

— Я никогда не молилась, — сквозь слезы призналась она. — Всегда была атеисткой. Что будет, если ты отдашь меня своему Богу? Вряд ли он обрадуется моему появлению.

— Ты можешь вернуться в лоно веры, когда почувствуешь себя готовой к этому, Тамара, даже сейчас еще не поздно!

Тамара отпустила его руку и приняла такую дозу белладонны, что вскоре отключится. Забрав бутылку со смертельным порошком из бледной поганки, она прошла на кухню и налила в стакан немного горячей воды, оставшейся в чайнике.

— Сколько положить? — спросила она Саймона.

— Достаточно одной гранулы.

Тамара взяла две и растворила в воде. Потом за руку отвела его в ванную комнату, где достала шприц и набрала в него полученную жидкость.

— Что ж, хватит валять дурака, пора браться за дело! — сказала она, когда они снова вернулись в спальню.

Саймон затянул жгут на ее руке, и Тамара профессиональным движением мгновенно нашла вену на внутренней части локтевого сгиба и ввела в нее иглу. Оба смотрели, как белесая, словно молоко, жидкость поступает в руку.

— Вы обещали, что обнимете меня. Хочу, чтобы и вы разделись.

— Тамара…

— Вам ведь больше не придется выслушивать мои глупые просьбы! — Она дотянулась до верхней пуговицы на рубашке, но он отпрянул.

— Идите в постель, — приказал Саймон, и она, сняв покрывало, покорно легла.

Саймон, разделся. В постели она обвила его руками и ногами.

— Скажи, скоро подействует?

— Через считанные минуты.

— Выключи лампу!

Они молча лежали в темноте. Саймон прислушался к ее дыханию и неожиданно вспомнил, что его неожиданно смутило десять минут назад.

— Сегодня не ночь с субботы на воскресенье, — прошептал он Тамаре.

— Ты приехал сюда вчера, Саймон, и пролежал без сознания больше суток, потому что был на грани смерти.

Он рванулся, чтобы сесть, но Тамара удержала его.

— Я еще жива. — И чуть позже повторила: — Еще жива.

Через десять секунд она лежала мертвая в его объятиях, и

была ночь с воскресенья на понедельник, которая разрушила его планы.

Саймон злился на свою рассеянность. Не одеваясь, он перенес холодеющее тело Тамары вниз по ступеням в ту комнату, где провалялся без сознания двадцать четыре часа. За это время он собирался поставить точку в своем долгом путешествии. Завтра к полудню нужно быть в Тринити-Бей и отметить завершение миссии.

Саймон следовал своим правилам, но, вместо того чтобы сосредоточиться на великой миссии, снова потерял сознание и очнулся на полу. Рассчитывать силы становилось все труднее.

Он уложил Тамару на кровать, стоявшую в подвале. Ее тело оказалось легким словно пушинка — тело женщины, которая совсем недавно прижималась к нему, удерживало в объятиях, разговаривало и молило о помощи. Саймон оделся и пошел к машине, вынул из-под заднего сиденья разделочный нож и вытащил из пропитавшегося мерзким запахом холодильника жестяную чашу с жидкостью, которую вез через всю страну. Вернувшись в дом, он откинул голову Тамары назад и влил в нее кровь брата и кровь Виктора Уэнте из Ойена, кровь Элизабет Райтмейер из Норвей-Хауса в Манитобе и Роберта Фортума, убитого в Хинтоне. Делия Чандлер из Порт-Дандаса и отец Прайс тоже благословили покойную своей кровью. А теперь и доктор Тамара Лоуренс присоединилась к их приходу!

Саймон не смог разрубить ее тело на части. Они провели вместе слишком много времени, Всему виной его слабость, и этого не вынести! Встав на колени у кровати, на которой лежала Тамара, Саймон поднес изогнутый клинок разделочного ножа к лицу и увидел отблеск света на остром лезвии. С гневным воплем он поднял нож и со всей силы вонзил в нижнюю фалангу большого пальца правой руки. Двумя резкими взмахами Саймон отрубил свой палец, и тот, словно зажив собственной жизнью, отлетел в сторону и, подпрыгнув, упал на пол. От дикой боли потемнело в глазах, странник закричал и прижался к холодному животу Тамары. Теперь их тела разделяла изуродованная рука Саймона.