Не родился еще поэт, который смог бы достойно описать самое болезненное, самое душераздирающее чувство из всех, какие только может испытать человек, эту неизбывную, незаживающую рану: унижение мужчины. Ну да, древние барды, менестрели и сказители наплели нам кучу историй об одержимых навязчивой идеей мести униженных кем-то мужчинах… но ведь это совсем другое дело. Не месть, а даже желание отомстить уже облегчает страдания униженного. В конце концов произнесенное вслух или про себя магическое заклинание «я отомщу» успокаивает боль, возвращает униженному частицу поруганной мужественности, дает ему внутреннее право называть самого себя мужчиной. Но само это чувство – унижение, испытываемое мужчиной – не передать словами. Никто, ни один человек не сможет описать его, воплотить в слове и образе. Мужчина, который с легкостью и даже с охотой признается в любом своем грехе, в самых вроде бы постыдных деяниях, не произнесет ни слова о пережитых им унижениях, тех самых, которые, по выражению Оруэлла, «составляют семьдесят пять процентов жизни». Он этого не сделает потому, что признаться в унижении означает признать себя сдавшимся без боя, признать, что тебя заставили сделать или не сделать то, что было тебе не по нраву, скрутили, согнули, вытерли о тебя ноги, а ты не принял пусть неравный, но честный и достойный бой, а сдался на милость победителя, забыв о чести. Признаться в этом означает признаться в своей гендерной несостоятельности, а это для мужчины страшнее смерти – по крайней мере, честной, достойной смерти. Так было всегда, так происходит сейчас и, по всей видимости, так будет продолжаться в будущем. Даже в наши дни, в двадцать первом веке, мужчины разрываются между желанием решить проблемы с помощью кулаков и приобретенным в ходе развития цивилизации страхом перед дракой, маскируемым под нежелание марать руки. И все это происходит, когда любому здравомыслящему человеку ясно: в нынешнюю эпоху самые крупные победы в жизни одерживаются не в войнах, не закованными в латы рыцарями на поле брани, но ведущими сидячий образ жизни мужчинами в костюмах из тонкой шерсти, рассчитанных на помещения с центральным отоплением, напичканные электроникой кабинеты в небоскребах из стекла и бетона. Так вот, даже в наши дни человек не может освободиться от бросающего в дрожь страха перед признанием собственного поражения. Порой достаточно одного слова, случайно всплывшего в памяти образа, запаха, появления на жизненном горизонте чьего-то лица – и мужчина оказывается заживо погребен под обрушившимся на него чувством собственного унижения. Он вновь и вновь переживает это когда-то испытанное ощущение, вновь сгорает от стыда и рвет на себе волосы за то, что не вступил в бой с превосходящим по силе противником, а остался лежать и терпеть – терпеть унижение, а значит, позволил лишить себя, пусть и фигурально, мужского достоинства.

К счастью, по дороге к недавно открывшемуся фитнес-центру «Фаркхар» у Эдама Геллина не всплыло в памяти ничего из того, что могло хоть как-то быть связано с той ситуацией. Ему было просто не до копания в собственных воспоминаниях и эмоциях. Он шел себе через Главный двор под закатным солнцем и наслаждался жизнью. Бабье лето заканчивалось, дни становились все короче и прохладнее. Эдам оделся – по его представлениям – в соответствии с погодой: натянул стеганую, похожую на одеяние патагонских индейцев темно-зеленую куртку из тех, что доходят до середины бедра, а на талии стягиваются шнурком или резинкой – для пущего тепла и комфорта. В Главном дворе было тихо и почти безлюдно. Какое-то движение наблюдалось только под аркой у входа в библиотеку. В лучах заходящего солнца университет особенно напоминал готический замок. Крыши и башенки зданий четко вырисовывались на окрашенном в пурпурные и розовые тона вечернем небе. Главный двор показался Эдаму не площадкой между учебными корпусами, а замковой площадью, стиснутой со всех сторон высокими стенами и башнями. Высоченные, казавшиеся серыми и в то же время подсвеченные золотом вязы, раскрашенные закатными лучами камни, из которых были сложены стены, сверкающие окна – все это превращало Дьюпонт в эффектную стилизацию под саму суть готического стиля. Эдаму никогда еще не доводилось видеть Дьюпонт при таком освещении. Он был просто поражен величием этого могучего фортификационного сооружения. Строгий, грозный и неприступный, Дьюпонт напоминал крепость или, быть может, древний монастырь – хранилище знаний… Да, все могло меняться в этом мире с течением времени, но Дьюпонт оставался непоколебим…

В общем, Эдам Геллин испытывал такой прилив оптимизма, какой присущ всякому молодому человеку, впервые решившему привести в порядок свое тело и набраться физической силы путем «качания железа».

Заниматься он начал недавно и в качестве основного средства приведения себя в форму выбрал тренажерный зал с оборудованием от фирмы «Сайбекс» в фитнес-центре «Фаркхар». Нет, разумеется, Эдам отдавал себе отчет, что ему никогда не сравниться по мышечной массе с верзилами вроде Кёртиса Джонса и Джоджо и что он не сможет одолеть их в драке или в поединке в спортзале. Все, что ему требовалось от этих занятий, – привести себя в такую форму, когда любому, кто на тебя наезжает, можно одними глазами сказать: «Даже не думай. Даже не пытайся сунуться ко мне. Слишком дорого тебе это обойдется. Побереги силенки для чего-нибудь другого, это я тебе говорю, Эдам Геллин! Со мной такие наезды не проходят».

По дороге к спортзалу ему еще предстояло пройти мимо фонтана Сент-Кристофер со скульптурой одноименного святого. Мысленно Эдам в это время был где-то далеко. Его память перебирала те новые слова и термины, которые он уже успел усвоить за время занятий на тренажерах: грудина, дельта, трапеция, боковуха, бипс, трипе, косуха и названия других столь же важных для мужчины фрагментов тела. Неожиданно его взгляд задержался на силуэте святого Христофора, он же Сент-Кристофер. Изображенный скульптором в граните, в наброшенной на плечо тоге, святой переносил младенца Иисуса через бурный поток, искусственно создаваемый тем самым фонтаном. Статую изваял в конце девятнадцатого века французский скульптор Жюль Далу. Сейчас, подсвеченная заходящим солнцем, она смотрелась весьма эффектно. Эдам уже со знанием дела присмотрелся к замершему посреди шумящей воды великану и оценил, насколько хорошо проработана рельефная мускулатура святого. Чего стоят грудные мышцы, которыми Далу снабдил Христофора! А дельтовидные! Вот это культурист! Миновав фонтан, Эдам непроизвольно согнул левую руку и поднял ее на уровень плеча. Правой рукой он нащупал дельтовидную мышцу и прикинул свои шансы. Что ж, пока не Бог весть что, но там посмотрим…

В раздевалке Эдам переоделся в футболку, которая явно была ему велика, в длинные и широкие шорты и направился в зал. Мощные светильники, чистота, бежевый деревянный пол с черной каймой по периметру – все это придавало залу вид военного плаца, где для парада выстроились стройными рядами тренажеры разных типов и видов. Рамы сайбексовских машин были покрашены белой краской, противовесы и рычаги были черные, перекладины, грифы и рукоятки – из нержавеющей стали, и все это великолепие многократно отражалось в зеркальных стенах, создавая впечатление, что этому царству машин, дарующих силу и здоровье, нет конца. В первый день, едва заглянув в тренажерный зал, Эдам просто онемел от изумления. Единственное, чему он мог порадоваться, – так это своей предусмотрительности. Не зря он выбрал в качестве костюма для тренировок свободную футболку с рукавами до локтей! Слишком уж комично выглядели здесь некоторые – как бы это помягче выразиться? – недостатки его фигуры. Плечи, грудная клетка, нижняя часть туловища, бедра – по сравнению с теми, кого увидел в зале Эдам, он был, откровенно говоря, попросту уродом. И ведь все эти кони-тяжеловозы даже не спортсмены! Настоящие спортсмены, те, кто играет за университет в футбол или баскетбол, ни в каком «Фаркхаре» даже не показываются. У них есть свои залы для тренировок и для занятий на тренажерах. А мускулистые парни, собравшиеся здесь, были, с точки зрения Эдама, просто жертвами моды на новый фасон мужского тела – спортивный и накачанный, похожий на первобытного охотника или античного спортсмена. Вот эти-то могучие бычки и жеребцы и собрались в тренажерном зале покачать железо! Вроде бы обычные парни, но какие же у них здоровенные ручищи, широченные плечи, накачанные шеи, необъятные грудные клетки! Конечно, им только и носить майки и короткие шорты – этим ребятам есть что показать окружающим. Интересно, что они собираются делать со всей этой мышечной массой?… Да ровным счетом ничего. Они не собираются становиться спортсменами или с кем-то драться, зарабатывая себе на жизнь кулачными боями. Это просто мода – то есть мускулы уподобляются вещам, которые покупают в магазинах и надевают на тело. Главное, чтобы шмотки, а наравне с ними фигура и открытые части тела, были такие, какие принято носить в нынешнем сезоне, а не какой-нибудь прошлогодний отстой. Модны накачанные мускулы, рабочие брюки, джинсы новых моделей, розовые школьного вида рубашки на пуговицах, шорты цвета зеленого лайма, солнечные очки «Оукли», черные резиновые сапожки «Л. Л. Бин» с кожаными голенищами… и много еще чего. В общем, мода! Тем не менее впервые за долгие годы Эдам решил не отставать от нее.

Вы только посмотрите на этих хреновых козлов, которые любуются своими отражениями в зеркальных стенах… Практически вся поверхность стен покрыта зеркалами. Официально это объяснялось тем, что тренирующийся должен иметь возможность проверить, правильно ли он делает упражнения. Чушь это все собачья… На самом деле зеркала здесь понатыканы лишь для того, чтобы можно было полюбоваться своим таким крутым, таким продвинутым, таким модным телом! Стоит качку оторваться от снаряда или тренажера, как его взгляд непроизвольно устремляется к зеркалу: срочно посмотреть на себя и порадоваться тому, какой он крутой и модный парень. Эдам следил взглядом за окружающими, мысленно презирая всех вместе и каждого в отдельности. Нет, вы только посмотрите на них: они не могут дождаться даже окончания упражнения и пялятся в зеркало уже в момент очередного подхода к снаряду… Взять, например, вон того: он будто случайно вытянул руку вдоль тела, а на самом деле любуется, как выпирает из-под футболки его трицепс… А тот… лениво потягивается, вроде бы без всякой задней мысли… и при этом напрягает спинные мышцы и старается выставить их в наиболее эффектном ракурсе – хорошо накачанные мышечные пучки напоминают огромного ската, причем вовсе не расплющенного… Так, а чем занят вон тот? Ну конечно, он будто просто потирает руки, соединив ладони именно на уровне пояса… на самом деле сжимая их, чтобы продемонстрировать самому себе, как увеличиваются в объеме напрягшиеся пластины грудных мышц… Ну и дела! Вот ведь кони! Здесь таких качков, готовых заниматься с утра до вечера, называли дизелями. Раза два в минуту – хоть часы проверяй – кто-нибудь из этих страдающих нарциссизмом извращенцев вытягивал и напрягал руку, чтобы полюбоваться в одном из бесчисленных зеркал отражением своего бесподобного трицепса. Да, мышцы – самый модный прикид в нынешнем сезоне.

Эдам в своем мешковатом наряде стоял в центре зала и водил головой из стороны в сторону, выискивая… вот оно! В дальнем углу зала, приподнятом по отношению к остальному помещению на пару ступеней и неофициально называющемся балконом, он разглядел тренажер своей мечты. Мысленно он назвал этот механизм машиной для пожимания плечами. Полюбившийся ему тренажер действительно был сделан специально для тренировки трапециевидных мышц. Увидев этот аппарат впервые, Эдам прямо-таки возжелал поработать на нем в свое удовольствие. Он стремился к нему, тянулся всей душой, мечтал о нем. В общем, ни дать ни взять – наркоман, заждавшийся очередной дозы. Но это было и понятно: ведь ничто не делает мужской силуэт круче и внушительнее за короткое время, чем крепкая шея, подпертая выпирающими трапециевидными мышцами, вздувшимися от плеча до плеча… Вот только… здесь, в спортзале, существовали свои неписаные законы и нормы протокола. Считалось, что там, на балконе, занимаются лишь продвинутые качки: те, кто действительно знал, как пользоваться тренажерами, и достиг в буквальном смысле слова видимых результатов. Невозможно было описать словами страдания Эдама; одна мысль о том, чтобы подняться туда, где пыхтят, потеют и гремят железом эти дизели, приводила его в ужас… Ну как он туда сунется со своими ручонками и ножонками-макаронинами? И все же… как тут удержаться, если тренажер свободен? Эдам разве что не бегом поднялся по металлическим ступенькам, больше всего на свете опасаясь, что в последнюю секунду какой-нибудь урод, какой-нибудь мордоворот, имеющий больше прав, чем он, займет тренажер для пожимания плечами первым.

Поднявшись на балкон, он оказался в царстве мощи, силы, объема, рельефа – в общем, в мире работающих дизелей. Из каждого угла доносилось солидное пыхтение бугаев, прорабатывающих ту или иную группу мышц, набирающих объем и массу, качающих железо в свое удовольствие. Кто-то из них поднимал штанги, лежа на спине, кто-то забрался в похожую на орудие средневековых пыток раму для накачивания пресса, кто-то качал мышцы бедер, лежа почти вниз головой на покрытой нескользящей резиной скамейке и сгибая ноги, преодолевая сопротивление целой кучи металлических брусков.

– Эй, слышь, чувак, придержи-ка мне раму! Добавь еще, вот так!

– Готово! Взял! Есть! Еще! Давай-давай! Будь мужиком! Работай! – Отрывистость реплик в какой-то мере компенсировалась тяжелым шумным дыханием, кряхтением и время от времени стонами.

– …Пятьсот сделал.

Выдох, похожий на стон, вырвался из перенапряженного горла.

– Охренеть… ты… пятьсот… сделал… ни хрена… себе… не могу… поверить… ты… пятьсот… охренеть…

Очередное междометие – не то стон, не то звериный рев: «У-у-у-бл… на…», и вот из-под рамы для поднятия тяжестей выползает на карачках очередной юный мезоморф в похожей не то на девчоночий топик, не то даже на подростковый купальник майке (ах, как выигрышно в ней смотрятся грудные мышцы, а заодно бицепсы, трицепсы, дельты и косухи!). Все его тело ходит ходуном, он тяжело, с трудом дышит, но при этом держит руки на весу – чуть отведя от боков и слегка согнув, словно все вышеупомянутые мышцы так велики, что не позволяют рукам повиснуть вдоль тела, как это свойственно нормальному, пропорционально сложенному человеку. Что ж, за все приходится платить: вот и этот крутой качок передвигается по залу походкой человекообразной обезьяны.

Эдам непроизвольно натянул рукава футболки на локти, чтобы никто из дизелей не увидел, какие у него до смешного тонкие ручки-тростинки. Ему казалось, что все обитатели балкона будут не просто насмешливо смотреть на него, а того и гляди начнут в голос хохотать и показывать пальцем. Наверняка своим телосложением он привлечет их внимание. Святая простота! Да кому на этом балконе есть дело до какого-то доходяги, которому вдруг приспичило покачаться на одном из навороченных тренажеров? Эдам даже представить себе не мог, насколько все эти бодибилдеры зациклены на себе. На самом деле каждый из них пребывал в уверенности, что весь зал только затем здесь и собрался, чтобы посмотреть на него… проверить, насколько большой вес он выставляет, сколько может поднять, толкнуть или выжать, сколько подходов делает к каждому снаряду… а главное, будет он или нет постоянно посматривать в зеркало, чтобы удостовериться, что не зря качал все свои трапеции, дельты, грудины, бицепсы, трицепсы, косухи, боковухи и кирпичики…

Эдам загрузил машину для пожимания плечами солидным количеством противовесов – положить меньше он просто не мог себе позволить, опасаясь, что будет выглядеть смешно со слишком уж несерьезной нагрузкой. Выбрав, как ему казалось, золотую середину, он взобрался на «рабочее место» и… не смог сдвинуть чертовы рычаги с места. Сгорая от стыда, Эдам был вынужден снять большую часть грузов и опытным путем определить для себя более или менее подходящую нагрузку. Все это время парень совершенно напрасно опасался насмешек со стороны тех, кто занимался на соседних тренажерах: им на самом деле было абсолютно не до него, как, впрочем, и вообще ни до кого, кроме самих себя. В итоге Эдам загрузил тренажер так, чтобы быть в состоянии сделать положенное упражнение три… десять… еще восемь… и в конце концов – жалкие пять раз. Между повторами он, как и положено, тяжело дышал, смотрел в пол перед собой с самым суровым и мужественным выражением лица, поводил плечами и прохаживался между тренажерами несомненно вызывающей уважение у окружающих походкой гориллы-кавалериста.

Спустя час после начала тренировки Эдам счел, что для первого раза достаточно накачался, и направился на первый этаж, в раздевалку. Спускаясь по лестнице, он украдкой посматривал в попадающиеся по пути зеркала, стараясь рассмотреть заметные в горловине футболки трапециевидные мышцы и пытаясь понять, действительно ли они хоть чуть-чуть увеличились в размере, или же это лишь плод его воображения. Нет… они действительно выглядели более внушительно.

Эдам чувствовал себя счастливым – как любой мужчина, который ощущает, что его мускулы (неважно, какого они на самом деле размера) увеличиваются благодаря избыточному кровяному давлению, поднявшемуся в ходе тренировки. В такие минуты мужчина чувствует себя… куда больше мужчиной, чем обычно.

В фитнес-центре, естественно, имелись лифты, но с этажа на этаж можно было пройти и по широкой, ярко освещенной лестнице. Эдам, воодушевленный результатами первого этапа бодибилдинга, выбрал для себя эффектный проход по сверкающей зеркальными стенами лестнице. На каждом этаже на площадку выходили две пары раздвижных стеклянных дверей. Чуть замедлив спуск, можно было задержаться и посмотреть, что происходит в других залах. Этажом ниже того помещения, где Эдам только что занимался на тренажерах, он обратил внимание на табличку над двойной дверью: «СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТАЯ СИСТЕМА». В первый момент Эдам даже вздрогнул – настолько эти слова, подходившие скорее для больницы или другого медицинского учреждения, диссонировали с общим настроением праздника здоровья, царившим в здании. От «сердечнососудистого» веяло чем-то болезненным, а уж никак не мужественным… но в следующую секунду Эдам разглядел за прозрачными дверями студентов и – в основном – студенток, которые увлеченно бежали, поднимаясь вверх, но оставаясь при этом на том же уровне… О беговых дорожках и тренажерах-лестницах он раньше только слышал, но никогда не видел их воочию. Желание познакомиться поближе с этими диковинными аппаратами (а быть может, и с теми, кто на них занимается) заставило его изменить маршрут и заглянуть в зал… Тренажер под названием «Стэйрмастер» позволял бежать – если, конечно, это движение можно назвать бегом, – не отрывая ног от больших педалей на мощных рычагах. Пожалуй, это движение было чем-то средним между бегом и ездой на велосипеде стоя, не садясь в седло. Впрочем, куда больше, чем тренажерами, Эдам был поражен обилием девушек в этом зале… Некоторые были одеты в бесполые тренировочные костюмы, растянутые футболки, кенгурушки, рубашки и шорты до колен, а обуты в обычные стоптанные кроссовки. Но большинство пришедших в тот вечер в фитнес-центр были одеты как… как девушки. Эдам был изумлен тем, как, оказывается, низко могут сидеть обтягивающие тренировочные брюки на женской… нет, не талии и даже не на бедрах, а черт знает насколько ниже той линии, после которой они вроде бы должны сползти вниз! А чего стоят эти коротенькие, словно снятые с кукол футболочки! А между ними – Эдам чуть не ослеп от обилия того, что увидел: голые, голые, голые животы с симпатичными пупками, а сзади… оказывается, современное искусство кройки и шитья достигло таких высот, что слово «декольте» теперь относится не только к груди, но и к противоположной части тела. Облегающие лосины сидели на бедрах девушек так низко, что над верхним краем оставались открытыми соблазнительные выпуклости и четко прорисовывалась ложбинка между ними… Прямо перед Эдамом давила на педали «Стэйрмастера» высокая блондинка в бледно-сиреневых нейлоновых беговых шортах и донельзя укороченной голубой баскетбольной футболке. На первый взгляд в фигуре девушки не было ничего сверхъестественно привлекательного. Грудь у нее была небольшая, но при каждом нажатии на педаль ее соски словно протыкали изнутри обтягивающий тонкий нейлон, а пупок при этом подмигивал окружающему миру, давая постороннему взгляду точку для фокусирования на бескрайнем пространстве обнаженной, освобожденной от одежды плоти. В том же ряду, через три-четыре тренажера, так же старательно маршировала на месте, поднимаясь по невидимым ступенькам, другая девушка. На ней были черные – лосины?… трико?… колготки?… Эдам не считал себя большим специалистом в области предметов женского гардероба… не просто обтягивавшие, а буквально облизывавшие и обтекавшие каждую выпуклость и впадинку ее тела. Ни дать, ни взять вторая кожа. Дополнением служил спортивный бюстгальтер телесного цвета. Груди у этой девушки были внушительных размеров, и при каждом движении их верхняя часть колыхалась, как желе. Учитывая цвет лифчика, нужно было внимательно присмотреться, чтобы убедиться, что он вообще имеется. Это зрелище не на шутку взволновало и, что греха таить, возбудило Эдама. Его чресла и все детородное хозяйство сначала насторожилось, а затем и вовсе перешло в положение полной боевой готовности… так, на всякий случай… а вдруг что-нибудь случится. Вот, оказывается, что скрывалось под невинной вывеской фитнес-центра… Мозг Эдама, подпитываемый неожиданно выплеснувшимся потоком гормонов, никак не мог смириться с тем, что все это устроено лишь ради занятий физкультурой в традиционном смысле этого слова. Ему казалось, что стоит сейчас дотянуться до выключателя и погасить свет, как все собравшиеся в зале забудут про сердечно-сосудистую систему и, бросившись друг на друга, сольются в невиданной по разгулу оргии…

Сзади за тренажерами для спортивной ходьбы начиналось царство беговых дорожек. Они стояли плотным строем в несколько рядов… широкие черные клавиатуры… зеленые и оранжевые светодиоды. Шум в этой части зала был просто оглушительный. Шеренги парней и девушек бежали и бежали на своих снарядах, кто неспешно, а кто и в весьма бодром темпе. На низкий гул работавших на тренажерах электромоторов, на шелест самих лент дорожек накладывалась разнокалиберная дробь шагов. Учитывая, что вес бегунов варьировался от ста до двухсот с лишним фунтов, их подошвы бились о бегущую ленту с разной силой и частотой. Эдам озирал открывшееся ему великолепное зрелище – бесконечные ряды без устали трудящихся молодых и крепких ягодиц…

Он уже собирался вернуться к выглядевшим более солидно шаговым тренажерам, как вдруг его взгляд упал на роскошную копну длинных каштановых волос. Чуть в стороне от него по предпоследней, если считать от зеркальной стены, дорожке бежала девушка. Лада, именно бежала, причем с хорошей нагрузкой. Он видел ее со своего места примерно в ракурсе три четверти. На девушке были самые обычные тренировочные брюки – именно обычные, а не открывающие по последней моде половину задницы и врезающиеся в тело лосины, и они так шли ей, так хорошо на ней сидели. А еще – эта линия! Такая линия! Темная полоска влажной ткани образовалась там, где пот, стекавший по спине и пояснице девушки, уходил в ложбинку между ягодицами – туда, в запретный, полный тайн, неведомый мир женских бедер и… В общем, Эдам не мог оторвать глаз от этого ручейка, уводившего… Так, стоп! Кажется, я начинаю повторяться, мысленно оборвал себя он. Но все-таки, какие у нее шикарные бедра! Сделав шаг в сторону он сумел наконец увидеть профиль девушки в зеркале. Он смотрел… смотрел… нет, сомнений быть не могло! Это она, та самая первокурсница, с которой он поцапался в библиотеке, когда ему предстояло провести всю ночь над рефератом для этого кретина Джоджо. Строго говоря, та встреча была не слишком удачной. Все, что Эдаму тогда удалось, – узнать, как зовут девушку: Шарлотта. Но большего выудить из нее он не смог. Если честно, то она просто отшила его или, используя более современное выражение, «чисто отморозилась». И нельзя сказать, что Шарлотта не понимала, что делает. Он хорошо запомнил ее колючий взгляд. Да, эта девушка сможет за себя постоять, если захочет. С того самого дня Эдам нередко вспоминал ее и втайне надеялся на новую встречу. И вот она перед ним. Она – и эта влажная полоска!

Черт, как же к ней подобраться? Шарлотта словно не бежала, а летела, едва касаясь ногами полотна дорожки, и ей явно не было никакого дела, что происходит вокруг. Глаза ее были устремлены прямо перед собой, куда-то вдаль. Впрочем… соседняя дорожка была свободна. Что ж, пожалуй, это шанс. Расстояние между двумя тренажерами не больше восьми дюймов. Эдам не торопясь, чтобы не наделать глупостей, а заодно присмотреться к этим аппаратам, направился по узкому проходу между двумя рядами дорожек в дальний конец зала. Ну и грохот! Но это несомненно Шарлотта. Ее ни с кем не перепутаешь. Такая нетронутая, невинная красота – и при этом такая внутренняя сила! Ну хорошо, вот сейчас он наберется смелости и подойдет к соседней свободной дорожке, а дальше-то что? Начать с того, что Эдам понятия не имел, как управляться с этой чертовой хреновиной, что там за кнопочки и лампочки у нее на клавиатуре, как она вообще включается. Да и сможет ли он пробежать какое-нибудь более или менее значительное расстояние? Или время, если учесть, что это бег на месте? Нет, конечно, так, как бежит она, он не сумеет… но хоть как-то… Эдам даже не мог вспомнить, когда ему в последний раз в жизни приходилось передвигаться бегом. И потом – ну заберется он на этот агрегат, ну побежит еле-еле, а заметит ли она его? Услышит ли в этом грохоте, что рядом заработала еще одна дорожка? И все-таки это был шанс.

Эдам взобрался на бегущую дорожку, все еще лелея слабую надежду, что девушка обратит на него внимание раньше, чем все-таки придется включить эту адскую машину. Увы – ее взгляд все так же был устремлен вдаль, в какую-то удаленную и абстрактную исчезающую точку. Замечать Эдама Шарлотта упорно не желала. Чтобы сообразить, как включается это устройство, Эдаму потребовалось не меньше минуты – показавшейся в десять раз длиннее. На кой черт резиновой дорожке с валиком столько кнопок и вводимых параметров? Вот, например, вес. Хрен его знает, сколько он весит! Или: желаемый угол наклона – какой еще угол? Какого наклона? Шум в зале по-прежнему стоял такой, что Эдам ощущал себя словно внутри какой-то огромной машины, например гигантского печатного пресса. В итоге он все же нашел рычаг скорости и повернул его на деление «две мили в час», потом две с половиной, потом три… Что ж, не так страшно, на этой скорости можно не бежать, а идти бодрым шагом… три с половиной… Но на четырех милях в час идти пришлось так энергично, что, пожалуй… пожалуй, стоило рискнуть перейти на бег трусцой… Кто знает, может быть, на соседа-бегуна девушка скорее обратит внимание, чем на пешехода… Эдам перешел на бег, но дорожка двигалась слишком медленно для трусцы, так что он перевел регулятор скорости на четыре с половиной. Он бежал и бежал, но Шарлотта по-прежнему его не замечала. Не прошло и полминуты, как слабые легкие Эдама дали о себе знать. Длительные беговые нагрузки явно были непривычны для его организма. Парень инстинктивно наклонился вперед, чтобы опереться руками на панель управления аппаратом. Поняв, что долго продержаться все равно не удастся, он потянулся к регулятору скорости, но, потеряв опору, ошибочно повернул рукоятку не в ту сторону. Ба-бах! «Ой, блин!» Следующие несколько секунд растянулись в сознании Эдама, как в замедленной съемке. Он прекрасно понимал, чтó с ним происходит, но не смог ничего предпринять, чтобы избежать позора: сначала, выражаясь фигурально, земля ушла у него из-под ног, затем сами ноги устремились вслед за опорой; и в итоге Эдам, едва не задев подбородком панель управления, грохнулся животом и грудью на резиновую ленту дорожки. Аппарат продолжал невозмутимо делать свое дело, и в следующую секунду тело незадачливого бегуна было бесцеремонно сброшено на пол. За тем, что случилось после, Эдам наблюдал, как во сне. Он увидел, как его соседка легко перескочила со своей бешено мчавшейся ленты дорожки на раму аппарата, дотянулась до панели управления дорожки Эдама, нажала кнопку «стоп», затем остановила свою машину и – вот так запросто – присела возле него на одно колено.

– Вы не ушиблись? Как это все случилось?

В ее обрамленном каштановыми волосами лице, таком юном, невинном, почти ангельском, было в то же время и что-то материнское. Прекрасно понимая, что выглядит перед нею полным идиотом, Эдам тем не менее с трудом подавил в себе желание приподняться на локте, прижаться щекой к ее щеке, обнять девушку и прохныкать: «Спасибо!» В конце концов он все же заставил себя ограничиться приподниманием на локте, улыбкой, самокритичным покачиванием головы и кратким выражением благодарности:

– Да вот… большое спасибо.

– А что произошло?

– Сам не знаю… Похоже, ноги решили убежать от меня…

Отшутившись, Эдам попытался было встать, но почувствовал острую боль в бедре. Чтобы не выругаться, он прошипел: «О-о-о-о!» – и вынужден был откинуться назад.

– Где болит? – Ей пришлось почти кричать, чтобы перекрыть грохот машин.

– Да я, видно, бедром ударился! – Он помотал головой, давая понять, что случившееся не представляет опасности и огорчает его лишь потому, что произошло по собственной глупости.

Он вновь попытался встать, и вдруг девушка протянула ему руку со словами:

– Держитесь!

Эдам взял ее за руку, она потянула – отнюдь не символически, – и в результате Эдам, пусть и с некоторым трудом, все же поднялся на ноги. Он понимал, что ничего серьезного не случилось, но ушибленный бок и бедро сильно побаливали, так что первые шаги он сделал, прихрамывая на правую ногу.

– Вы бы присели, – предложила Шарлотта и махнула рукой в сторону гимнастической скамейки, стоявшей у стены зала за рядом беговых дорожек.

Эдам последовал ее совету и доковылял до скамейки. Девушка осталась стоять перед ним, положив руки на бедра. Здесь, в углу зала, было не так шумно. Посмотрев Шарлотте в глаза, Эдам вновь улыбнулся и сказал:

– Спасибо.

При этом в улыбку он вложил гораздо больше, чем в слово. В глубине души Эдам надеялся, что она не вспомнит ту досадную стычку в библиотеке.

Чуть нахмурившись, Шарлотта поинтересовалась:

– Постойте-постойте, а это случайно не вы?…

– Увы, случайно – я… – признался Эдам. Он виновато опустил голову и устремил на собеседницу нарочито заискивающий взгляд. – Вообще-то я надеялся, что вы меня не запомнили… Вы ведь Шарлотта, да?

Она кивнула.

– А я Эдам. Что ж, лучше поздно, чем никогда: приношу свои извинения, просто я в тот раз был на взводе. Такая засада приключилась…

– Засада?

– Ну да… Мне кровь из носу нужно было за ночь написать реферат на десять страниц за одного придурка-спортсмена.

– То есть как? Вы что, обязаны писать рефераты за других?

Эдам пожал плечами:

– Работа у меня такая: шефство над студентами-спортсменами. Да какое там шефство: просто пишу за них работы, а мне за это немного приплачивают. Без этих денег я бы здесь не продержался.

– Нет, вы действительно пишете работы за других? Разве это законно?

– Ну, конечно, незаконно – это если и не преступление, то уж всяко серьезное нарушение университетских правил. Но спортсмены есть спортсмены – я думаю, и везде так. Судя по всему, существует какое-то негласное соглашение, и большая часть преподавателей смотрит на это сквозь пальцы.

– Ничего себе. Я даже предположить такого не могла, – сказала Шарлотта. – И как же это происходит – эти спортсмены просто находят вас и говорят: «Слушай, накатай-ка ты мне реферат»?

– Да вроде того. Да им и искать меня не надо. У меня для этого специальный пейджер есть.

– И что, они все так делают? Неужели никому из них не стыдно?

– Может, кому-то и бывает стыдно, но я лично таких не встречал. Понимаете, по большей части они просто кретины. Если б спортсмены попробовали поступить сюда честно, то средний балл на экзаменах у них был бы два с половиной, если не ниже. А те немногие, у кого котелок хоть как-то варит, просто не могут позволить себе учиться по-человечески. Они, понимаете ли, выше всего этого. Нет, правда: если кто-нибудь из них начнет заниматься всерьез – так его дружки по команде засмеют и будут доводить разными приколами, причем совсем не детскими. Вот и получается, что даже если у спортсмена и есть голова на плечах, то учиться по-человечески ему, как говорят, западло. Есть среди них пара неглупых парней, которые получают хорошие оценки на экзаменах и зачетах, – например, Бускет из баскетбольной команды, – так они об этих оценках помалкивают, крепко язык за зубами держат.

– А тогда, ночью, вы для кого работу делали?

– Тоже для баскетболиста. Есть такой Джоджо Йоханссен. Ростом под семь футов, а весит, наверно, фунтов триста, и все сплошные мускулы. И он белый. Единственный белый игрок в стартовой пятерке. У него репа вдвое больше моей и светлые волосы, подстрижены так… не под горшок, а под блюдце, что ли. – Чтобы изобразить прическу Джоджо, Эдам провел пальцем вокруг макушки.

Шарлотта как-то печально скривила губы:

– А, этот! Как же, знаю я его.

И она рассказала Эдаму, как странно вел себя Джоджо на занятиях по французской литературе, курс которой, как она уже выяснила, назывался «Кач-Френч». Рассказала она и о том, как после занятий Джоджо стал клеиться к ней и как она ему объяснила, что он – полный идиот, и как парень в подтверждение своего идиотизма продолжал нести какую-то чушь уже ей вслед.

Эдам злорадно хмыкнул:

– Эх, жаль, меня там не было! Хотел бы я на это посмотреть! Прикололся бы от души. Понимаете, спортсмены – они ведь какие: каждый уверен, что стоит ему подойти к любой девушке в кампусе, как она сразу согласится на все что угодно – просто от радости, что такой парень на нее обратил внимание. Самое противное, что в большинстве случаев они правы. Знаете, сколько я такого насмотрелся… – Эдам выразительно закатил глаза, а затем вернулся к менее скользкой теме: – Весь университет носится с ними, как не знаю с кем – и какой во всем этом смысл? Ну, спрашивается, что нам толку с того, что дьюпонтские дебилы бросают мяч в корзину лучше, чем дебилы из Индианы, или Дьюка, или Стэнфорда, или Флориды, или Сетон-Холла? Нет, пусть играют, если им нравится, никто не против. Я только не понимаю, почему мы делаем из них героев, а из каждой их победы – событие вселенского масштаба?

Шарлотта уже перестала хмуриться, и более того – на ее раскрасневшемся от бега лице промелькнула улыбка. Какая же она красивая, подумал Эдам.

– Знаете, а меня ведь тоже удивляло такое отношение к спорту, еще в школе, – сказала она. – Нет, физкультура – дело хорошее, да и против спорта я ничего не имею, но зачем делать из этого культ – ума не приложу?!

– А где вы учились? – спросил Эдам.

– Далеко, – отмахнулась Шарлотта, – в Спарте. Есть такой маленький городишко. В Северной Каролине. Не слышали? И никто о нем никогда не слышал. Здесь, в Дьюпонте, люди даже не представляют, что бывают такие медвежьи углы.

– Ну, легкий южный акцент я сразу заметил.

Эти слова Эдам произнес с милейшей, как он считал, улыбкой, но его собеседница почему-то напряглась и явно не порадовалась его наблюдательности. Стремясь исправить ситуацию, Эдам попробовал выкрутиться.

– Я вообще-то большой поклонник южного акцента, – быстро добавил он. – Да, кстати, не сочтите за бестактность, но как вы здесь-то оказались?

– Это полностью заслуга моей учительницы английского – мисс Пеннингтон. С ее подачи я разослала свои документы в Дьюпонт, Гарвард, Йель и Принстон. Ни о каких других университетах она мне даже заикаться не разрешала. В качестве запасного аэродрома у меня еще фигурировал Пенсильванский университет.

Эдам понимающе усмехнулся:

– Пенсильванский в качестве запасного? Неплохо. Но вам все же удалось поступить в Дьюпонт.

– Да нет, приняли меня во все пять, куда я документы посылала, – с невольной гордостью ответила Шарлотта. Поймав себя на том, что хвастается, она тотчас же покраснела (слава богу, румянец от пробежки еще не прошел) и, скромно улыбнувшись, пояснила; – Просто здесь, в Дьюпонте, самые лучшие условия, что касается стипендии. А еще я всегда очень хотела заниматься французским языком. Я считала, что здесь очень сильная кафедра французского, и собиралась специализироваться на языке и литературе.

– А теперь что, уже передумали?

– Не то чтобы передумала, но… в общем, уже успела немного запутаться. Здесь так много разных предметов, хочется успеть все и сразу. Например, я записалась на курс… – Оборвав себя на полуслове, Шарлотта заботливо посмотрела на Эдама и спросила: – Вы как? Вам лучше?

– Да все нормально. Я же говорю – все будет о'кей. – В подтверждение своих слов Эдам оторвал задницу от скамейки и вдруг предложил: – Слушайте, вы бы присели. А то мне неудобно – я сижу, а вы стоите.

Шарлотта села на скамейку рядом с ним…

Беговые дорожки и тренажеры продолжали грохотать, как станки в цеху. Говорить приходилось громко, напрягая голос, но Эдам боялся предложить собеседнице выйти хотя бы в холл. Ему казалось, что стоит им выйти из этого зала – и все кончится: чары рассеются, и он вновь останется один.

Какой взгляд! До чего же она все-таки необыкновенная, эта девушка из какой-то дыры под названием Спарта в Северной Каролине. Такая молодая и вместе с тем такая взрослая, по-матерински заботливая, причем эта зрелость в суждениях и отношении к окружающим прекрасно уживается с открытостью и какой-то хрупкой нежностью едва распустившегося цветка – роскошного цветка, только-только сбрасывающего защитные латы бутона и впервые протягивающего свои девственно-нежные лепестки к солнцу. В этих обращенных к большому новому миру лепестках скрыты трепет и непорочность, и в то же время они, эти лепестки, стремятся познать мир и ощутить на себе прикосновение солнечных лучей, притягивают к себе все самое лучшее из этого нового мира. Вся эта садово-огородная лексика звучала в голове Эдама не как чистая метафора, не как фигура речи, не как абстрактная концепция. Он почти физически ощущал близость этих лепестков, видел, как они – ее розовые лепестки – раскрываются и тянутся… тянутся к нему. Розовые, нежные, просвечивающие и в то же время такие живые, такие настоящие и близкие. Он с огромным трудом подавлял в себе желание наклониться к Шарлотте, обнять ее и приникнуть губами к этим нежным бутонам. Вот только… его смущала одна маленькая техническая деталь: если сунуться к ней с поцелуем, нужно сначала снять очки или нет? Или это действие станет слишком уж явной декларацией его намерений? Не разрушит ли оно непередаваемую магию этого мгновения неосознанной близости? А может быть, Бог с ними, с очками? Не надо их снимать, а стоит рискнуть – ну ткнет он ей в глаз уголком оправы, когда наклонится на сорок пять градусов и попытается прикоснуться к ее губам. Стоп! Какого черта? Неужели в его отношении к этой девушке нет места ничему, кроме похоти или пусть даже не грязного, но все равно физического влечения? Взяв себя в руки, Эдам тряхнул головой и сказал:

– Да, кстати, вы вроде бы говорили, что записались на какой-то курс. На какой?

– Нейрофизиология. Это оказалось настолько увлекательно, и вы знаете, похоже, что эта наука скоро станет ключом ко всему, что нам еще неизвестно о человеке и его поведении. И лекции читает такой замечательный преподаватель – мистер Старлинг.

– Еще бы! Он ведь нобелевский лауреат?

– Да, правда. Но я этого еще не знала когда записывалась на курс.

В голове Эдама вдруг словно сверкнула молния. Эта мгновенная вспышка высветила все, чего ему так не хватало в этом разговоре.

– Слушайте, я вам вот что скажу. Мы тут с друзьями организовали что-то вроде неформального общества. И мне кажется, что вам там с нами будет интересно. Мы назвали себя «Мутанты Миллениума».

– «Мутанты Миллениума»?

– Ну да. Название придумала моя однокурсница, Камилла Денг. Она еще пишет все эти длинные политические обзоры для нашей газеты – «Дейли вэйв», вы, наверное, знаете. Я тоже с ними сотрудничаю, да и многие наши ребята. Даже Грег Фиоре, главный редактор «Вэйв», тоже в нашей группе. – Эдаму казалось, что подобная информация должна произвести впечатление на такую девушку. Черт, пусть хоть раз знакомство с этим козлом Грегом сослужит ему добрую службу. Да и Камилла только в такой ситуации может на что-то сгодиться. – Ну так вот, название придумала Камилла. Смысл всего этого дела… ну, как бы объяснить покороче… Ладно, в двух словах вот что: если посмотреть вокруг, то здесь, в Дьюпонте, сплошь учатся умненькие мальчики и девочки. Когда было нужно, они честно ходили в школу и зарабатывали нужные баллы на экзаменах, на всяких там тестах… Но оказавшись здесь, они тусуются, развлекаются, ни черта не делают, об учебе начисто забыли – в общем, весело прожигают те годы, которые традиционно принято называть «переходом от детства ко взрослой жизни». Взрослой? Да фигня это все! Полная лажа! За годы учебы большинство здесь переходит максимум от детства к отрочеству. Я имею в виду, конечно, индивидуальное развитие личности, а не бурную личную жизнь. С этим-то у наших студентов все в порядке, у каждого на троих взрослых хватит. Так вот, понимаете, к чему я клоню? Сейчас объясню… Вот учимся мы здесь, в одном из лучших университетов мира, а кто учится рядом с нами? Часть студентов воспринимает учебу только как своего рода налог на то, чтобы четыре года числиться членами модного клуба под названием «Дьюпонт». Есть и другая категория: это те, кто ходит на занятия, сидит в библиотеках, старается набрать побольше баллов – и все для чего? Просто для них дьюпонтский диплом – это своего рода входной билет в мир больших денег. Как правило, такие ребята, конечно, специализируются на экономике: насколько я понимаю, сейчас самая популярная дисциплина у них – это банковские инвестиции. Таких студентов у нас тоже полно. Я вас уверяю: если в полдень, когда двоечники и любители потусоваться еще дрыхнут, прийти в Большой двор и плюнуть наугад, то обязательно попадешь в какого-нибудь умника, который спит и видит себя работающим на Гордона Хэнли или в другой подобной инвестиционной или консалтинговой фирме. Да, кстати, сын главного менеджера «Гордон Хэнли»… – Подумав, Эдам решил не заострять внимание на этой теме. – Так вот, посмотришь на них и понимаешь: какие же они все жалкие и убогие. Честно, я не боюсь вам в этом признаться. А мы – ну, я имею в виду членов нашей группы – мы хотим после получения диплома заниматься делом, настоящим делом. Не работать в каком-нибудь гре… дурацком инвестиционном банке (почему-то такие слова, как «гребаный», никак не хотели слетать с языка Эдама в присутствии этой девушки) и по четырнадцать часов в день делать деньги, пережевывая цифры, поступающие с бирж. Не хочу я заниматься такой чушью только потому, что это соответствует представлениям об экономике, разработанным этой парочкой – Шумпетером и Гилбрейтом.

– И чем же вы хотите заниматься? – спросила Шарлотта.

– Как чем? Лучше всего стать одним из АТСФ – все буквы заглавные.

– AT… что? Извините, не поняла.

– АТСФ – анфан террибль современной философии… Не слышали про таких? Вообще эта концепция появилась после окончания «холодной войны» или сразу после войны в Заливе – ну, той, первой, в девяносто первом году. Так вот, согласно этой теории, такие студенты, как мы – те, кто интересуется не только карьерой офисного служащего, но и хочет знать, как устроен мир, как развивается общество, хочет участвовать в определении путей его развития, – так вот, именно они, то есть мы являемся главной движущей силой современного мира. Мы, а не политики и уж тем более не военные. Хороший пример, пусть и не современный, – это марксизм. Ну кто его знал, о чем думает этот странный парень из Австрии, который в восьмидесятых годах девятнадцатого века день за днем сидел в библиотеке Британского музея? Сидел себе, с утра до вечера читал, что-то выписывал, думал и вдруг – раз – и выдал окружающему миру «Капитал». Как ни крути, а эта книга и заложенные в ней идеи оказали решающее значение на весь ход истории в двадцатом веке!

В этот миг взгляд Эдама остановился на другой девушке, бежавшей по дорожке, у которой струйка пота так же пленительно… стекала по спине… под резинку лосин…

Тряхнув головой, Эдам виновато улыбнулся и сказал:

– Извините, сбился с мысли. О чем я говорил-то?

– Вы говорили про «таких студентов, как мы». Про концепцию, которая появилась после войны в Персидском заливе в девяносто первом году.

– А, ну да. Так вот: вплоть до последнего времени таким, как мы, была одна дорога – получить диплом по какой-нибудь общей специальности и идти преподавать в колледж. Но сейчас на мировую авансцену выходит интеллектуал нового типа: тот самый анфан террибль. Этот интеллектуал – человек действия, причем действия прямого и даже наглого. Анфан террибль не желает идти на такую скучную, малооплачиваемую и… как бы это сказать… регламентированную работу, как преподавание. Эти засранцы – а именно так мы называем между собой себе подобных – не хотят проводить свою молодость, скрючившись за письменным столом где-нибудь в библиотеке. Нет, мы не канцелярские крысы и не кабинетные ученые. Мы будем действовать, причем действовать на самом высоком уровне. Наступило новое тысячелетие, и мы хотим стать аристократией нового тысячелетия, которую стоит назвать меритократией или даже скорее аристо-меритократией. Мы мутанты. Мы – результат эволюционного скачка. Мы уже давно не такие, какими были заурядные интеллектуалы двадцатого века. Нам мало быть проводниками или торговыми агентами, распространяющими чужие идеи. Не хотим мы сеять среди других концепции и идеи – ни Маркса, ни Фрейда, ни Дарвина, ни… ни этого… как его… Чомски. – По-видимому, насчет Чомски он не был вполне уверен. – Зачем все это нужно тем, кто сам не может освоить эти теории и начать придумывать что-то свое? Те, кого я перечислил, кстати, никогда не занимались таким маразмом – вбивать в головы каких-то неучей чужие мысли. Они сами создавали свои теории, концепции, матрицы! Вот это и есть цель нашего общества – «Мутантов Миллениума». Сегодня, в новом тысячелетии, в двадцать первом веке, нужно самим создавать новые матрицы и матрицы матриц. Слушайте, я вообще понятно объясняю?

«Нет», – говорили широко раскрытые глаза Шарлотты.

– Ну ладно. Давайте тогда ближе к практике. Если вы умеете шевелить мозгами, если у вас есть какие-то свои мысли, то вовсе незачем прослушивать стандартный набор курсов и получать диплом по какой-то давно надоевшей всем специальности. Да и после диплома – вы ведь не пойдете преподавать, как некоторые? Тоже мне перспектива. Сами уже наверняка насмотрелись на этих старичков-профессоров – сутулые, руки-ноги дрожат, ум за разум заходит. Жалко их, конечно, но вам ведь не надо, чтобы вас жалели? Поэтому заниматься по общей программе вам нет никакого смысла. Если уж поступили в Дьюпонт, то послушайте моего совета. Нужно добиться, чтобы вас включили в программу индивидуального обучения. Вот тогда вы сами будете разрабатывать себе специализацию, а университет еще и личного куратора к тебе приставит – из тех преподавателей, которые секут фишку во всем новом. Нет, серьезно, я не порожняк гоню. Это не так трудно. Придется только придумать повод, зачем вам нужна особая программа. Напишете заявку, где укажете сферу своих научных интересов и предполагаемую тему научной работы. Я, например, круто вписался в эту программу: заявил, что собираюсь работать над «интеллектуальными базами и предпосылками глобализации». Скажу по секрету: слово «глобальный» – это теперь отмычка ко всем замкам. Еще полезно проявить бескорыстный интерес к странам третьего мира. Самый писк сейчас – это Танзания. Восточный Тимор тоже покатит. Гаити – ничего, но, видите ли… Гаити – это вроде как бы уже и не третий мир. Понимаете, что я имею в виду? Там, конечно, бедность, демократии нет и все такое, но одно то, что на Гаити слишком легко добраться, смазывает весь цимус поездки. Садишься на самолет в Филадельфии, и через полтора часа ты там – все дела.

– Извини, а что значит «цимус»? – переспросила Шарлотта.

– Ну, понимаете, обломаются те, кто будет отправлять вас за границу. Нет в этом никакой романтики и героизма. Другое дело, если первокурсник вдруг просится в Танзанию или еще в какую-нибудь задницу. О том, чтобы изучать процессы глобализации где-то в Париже, Лондоне или Флоренции, даже не заикайтесь. Особенно про Лондон. Это для тех, кто распределяет поездки, вообще как красная тряпка для быка. Третий мир – вот наш конек. Нужно обязательно поехать в слаборазвитую страну и продемонстрировать университетскому начальству то, что они называют «проявлением лидерских качеств и целеустремленности в экстремальных служебных ситуациях». Я вот сглупил и махнул в Кению, а потом выяснилось, что Кения почему-то считается слишком цивилизованной страной. Нет ничего крутого в том, чтобы поехать туда и преподавать английский в первобытной деревне. Вы только представьте себе: это деревня в буше к западу от Найроби, и трястись туда надо часа четыре в кузове какого-нибудь допотопного пикапа. Там, где я был, на пятьдесят миль кругом не то что компьютера не видели, но и шариковую ручку днем с огнем не найти, зато я подцепил там малярию – уж этого добра у них в изобилии. Мне там предоставили лучший дом – кирпичную такую развалюху в два окна: как-никак я был учитель из самой Америки, который специально приехал преподавать им английский. Вот только противомоскитных сеток на этих окнах не было, вот я и подхватил малярию, которой там все болели. В общем, я вернулся, а наши «Мутанты» говорят: «Эдам, ты лоханулся. Чего это тебя в Кению понесло? Нормальная цивилизованная страна». Если бы сейчас все начинать сначала, я бы придумал другой проект: например, документальное фотоисследование Танзании. Сопроводил бы его статьей – чего не написать-то? В общем, поле непаханое, есть где развернуться.

Эдам вдруг обратил внимание на то, что Шарлотта смотрит на него не вполне одобрительно. Показалось или нет? Но все сомнения рассеял ее вопрос:

– То есть вы хотите сказать, что поехали в Африку только из карьерных соображений? И что – все так делают?

– Нет-нет, я вовсе не это имел в виду, – поспешил заверить ее Эдам. Он понял, что пора выбираться из того тупика, в который завело его собственное красноречие. «Эх, жаль, – подумал он, ведь как хорошо и складно все звучало, пока она меня не поймала на этой нестыковочке». – Вовсе нет. Я думал, вы меня правильно поймете. Дело в том, что если у человека нет настоящего интереса, нет желания помогать людям, то нечего и соваться в подобные проекты. Такой человек просто не станет жить в тростниковой или пусть хоть в кирпичной хибаре, где нет даже сеток на окнах, и подставлять свою шкуру всяким вредным насекомым. Но при всем том нужно не забывать и о деле. Я имею в виду большое дело своей жизни. Понимаете, существуют стратегии и… стратегии! – Он снова потряс головой. – Ну, как бы вам объяснить, чтобы вы сразу поняли… Если человек стремится стать АТСФ, то он должен иметь в голове какую-то сформулированную цель. На первом этапе целью может стать получение стипендии Роудса. Вот это цель так цель, вот это я понимаю. На всю страну таких стипендий дается всего тридцать две штуки. Добьешься ее – и едешь доучиваться в Оксфорд, получаешь там степень доктора философии, и все – чудо свершилось. Перед тобой открыты все двери. Можешь заниматься, например, политикой, как Билл Клинтон или Билл Брэдли. Помните Билла Брэдли? Можешь стать для начала теневым политиком, как этот… как его?… Мюррей Гатман, советник президента по демографическим и культурным вопросам. Ему ведь всего двадцать шесть лет, представляете себе? Вот он и есть классический пример АТСФ. Захочешь – будешь писать статьи, например, в «Нью-Йоркер», как Филип Гуревич, который специализируется на Африке и Азии, а захочешь – можешь писать сразу книгу, как Тиммонд. Его исследование про африканских лидеров стало ведь настольной книгой каждого уважающего себя политика. Я просто хотел сказать, что Африка – это идеальная тема для исследований, особенно если вспомнить, ради чего Сесил Роудс организовал свой фонд, который теперь выплачивает стипендии его имени. Его целью было привлечь самых блестящих молодых американских варваров обратно в Европу, в Англию, и сделать их настоящими гражданами мира. Роудс хотел, чтобы Британская империя крепла и дальше, действуя в единой упряжке со своей ближайшей родственницей – Америкой. Британской империи больше нет, а вот дело Роудса живет и поныне. Его стипендия поднимает человека на более высокий уровень над ежедневной рутиной, позволяет думать о глобальных проблемах и их решениях. Получишь ее – и можешь не бояться, что придется до конца дней своих горбатиться в какой-нибудь захолустной школе или хотя бы в колледже. Ты уже не безымянный учитель, а публичный человек, известный всем интеллектуал. Все вокруг только и говорят о твоих идеях.

Воспользовавшись паузой, Шарлотта спросила:

– Значит, стипендий Роудса всего тридцать две? – Эдам кивнул. – Да, не густо. Ну хорошо, а если не попадешь в этот список, если тебе не повезет?

– Тогда, – бодро продолжал Эдам, – нужно попытаться получить стипендию Фулбрайта. Это, конечно, далеко не Роудс, но сойдет. Есть еще Маршалловское общество, но это уже совсем другой коленкор. Лучше, чем ничего, но по сравнению с Фулбрайтом и особенно Роудсом – отстой. Раньше, во времена «холодной войны», настоящий анфан террибль просто не мог согласиться на стипендию Фулбрайта или Маршалла, потому что эти программы – государственные, и того, кто получал от них стипендии, все нормальные люди считали орудием империализма. Роудс – другое дело: ведь Британская империя рухнула, и бессмысленно кого-то обвинять, что он стал орудием в руках того, чего уже и на свете-то нет. Сегодня в мире одна империя – Америка, она единственная мировая сверхдержава, и если уж у тебя не прокатило с Роудсом, то нужно настойчиво пытаться урвать хотя бы клок шерсти с паршивой овцы, то есть с нашей новой империи. В этом нет ничего предосудительного, если мы отдаем себе отчет, что используем их возможности для достижения своих, а не их целей.

– Их? – переспросила Шарлотта. – Кого это вы имеете в виду?

«Ну, блин, опять вляпался! Придется выбираться».

– Понимаете, я не использую термины «их» и «наши» в обычном, общепринятом смысле. Я подразумеваю нечто другое. – Эдам прекрасно сознавал, что все это изрядно смахивает на детский лепет; оставалось только надеяться, что Шарлотта не успеет вникнуть в беспомощность его толкований и будет и дальше, едва поспевая, следить за ходом его мысли. – Я хочу сказать, что для нас – АТСФ – в сложившейся системе не заготовлено подходящего места. У нас нет функциональной роли, понимаете? Мы новые, мы другие, и нам, аристо-меритократам, придется завоевывать себе место в социальной структуре и на политическом поле, пусть и методом убеждения. Вот в этом смысле я и использую слово «они», разделяю наше общество на «них» и «нас». – «Так, теплее; выбирайся, выбирайся». – Кстати, именно поэтому некоторые АТСФ становятся не штатными клерками, но консультантами. Взять того же… например, Маккинси. Вот к какой карьере нужно стремиться. А что? Маккинси – отличный пример. Ведь быть консультантом лучше, чем заниматься инбанкингом, хотя бы потому, что если ты начинаешь там работу…

– А что такое инбанкинг? – спросила девушка.

– Банковское инвестирование, – словно переведя с другого языка, пояснил Эдам. «Слава Богу, сработало», – подумал он. По крайней мере, его финт ушами сработал, и внимание Шарлотта переключилось на что-то более нейтральное и безопасное, чем дискуссия об анти-антиамериканизме в американском обществе. – Если начинаешь работать в инвестиционном банке, то будешь занят часов сто в неделю, не меньше. Бабки заколачивать, конечно, будешь немаленькие, но тебя при этом используют как раба. С тебя три шкуры сдерут. Представляете, сейчас во многих банковских офисах есть даже что-то вроде гостиниц или общежитий, на случай, если кто-то заработался часов до двух-трех ночи: можешь там поспать немного, умыться, и в восемь будь любезен снова сидеть на рабочем месте и пахать следующие часов шестнадцать, а то и восемнадцать. Консультант – дело другое. Нет, консультант столько бабла не загребает, но на жизнь ему все равно за глаза хватит. А вот что касается объема работы – тут и сравнивать нечего. Любой консультант может раза три-четыре в неделю съездить куда-нибудь за город, пораскинуть мозгами на природе, а учитывая, сколько они летают, так у них в любой авиакомпании столько бонусных очков за год накапливается, что можно уже не заморачиваться, на какие шиши и в какую задницу слетать в отпуск.

Шарлотта молчала, но на ее лице было написано открытым текстом: «Что за чушь ты мелешь? Ничего не понимаю».

Эдам чувствовал, что без четкого плана действий успеха можно добиться только с наскока – натиском и нахрапом. Поэтому он продолжал безостановочно грузить Шарлотту:

– Я вам сейчас все объясню. Бонусные очки зарабатываешь, если много летаешь самолетами одной и той же авиакомпании. Естественно, командировки тебе оплачивает заказчик. А за год у тебя этих бонусных скидок набирается столько, что разок-другой можно слетать хоть в Новую Зеландию – там сейчас, говорят, самые крутые курорты, поля для гольфа просто супер, – и вот решил человек там развеяться – берет себе билет первого класса, и перелет ему ни гроша не стоит.

– Подождите, что-то я не понимаю, – не выдержав, перебила Шарлотта. – Что общего у всех этих бесплатных перелетов с тем, что вы говорили про новых интеллектуалов, про то, что нужно влиять на общество, и тому подобное?…

– Ну, напрямую, это, конечно, не связано, – признался Эдам. – Это просто пример того, как можно использовать возможности, предоставляемые империей, чтобы жить, как живут аристократы, не имея ни фамильного состояния, ни связей, сложившихся из поколения в поколение, – не имея ровным счетом ни хрена.

– Но я никак не могу понять, почему вы называете это общество империей? – сказала Шарлотта.

«Ч-черт! Надо же было – опять на те же грабли…»

– Ну, это своего рода… фигура речи, – нашелся Эдам. – Лично я, например, вовсе не намерен становиться консультантом, но если меня приглашают в офис Маккинси как возможного кандидата на работу, то это четкий знак, что я двигаюсь в нужном направлении.

– А вас уже приглашали?

– Да, очередной рекрутинговый тренинг состоится у них… в выходные через три недели.

– Поедете?

– Ну… да. По крайней мере, съездить, я думаю, стоит.

– Хотя вас эта работа не привлекает?

– Ну, видите ли… во всяком случае, это любопытно. В конце концов, от того, что я съезжу, меня не убудет. Сами понимаете – меня увидят, заметят, и тот, кому надо, поймет, что я иду по правильному пути. В наше время карьеру нужно начинать как можно раньше, по крайней мере, в старших классах школы. Жаль только, я об этом не знал, когда учился в Роксбери-Латин. Если хочешь стать ученым, нужно стремиться, чтобы тебя пригласили на собеседование в исследовательский центр при Массачусетском технологическом институте или на семинар в Институт Теллурида в Корнелле. Если собираешься специализироваться по гуманитарным предметам, нет ничего лучше Принстона, но если тебя пригласят на Ренессансный уикенд в качестве слушателя – тоже неплохо. Слышали про Ренессансные уикенды?

– Нет.

– Их каждый год проводят под Рождество в Хилтон-Хеде, в Южной Каролине. Там собираются и политики, и ученые, и бизнесмены, и просто всякие знаменитости, чтобы обсудить разные новые идеи, концепции… да и просто потусоваться, повидаться друг с другом. Они приглашают некоторое количество студентов в качестве слушателей – как они говорят, чтобы почувствовать, чем молодежь дышит, какие в молодых головах мысли бродят и все такое. Такое приглашение само по себе причисляет тебя к тем, кто идет по дороге нового тысячелетия. Тебя узнают, запомнят, и рано или поздно тебе эти знакомства пригодятся. Вот так карьера и начинается – тебе еще лет семнадцать-восемнадцать, а ты уже работаешь на свое будущее.

– И все-таки я не поняла насчет консалтинга, – сказала Шарлотта. – По каким вопросам эти люди, о которых вы говорили, могут консультировать?

– Ну, их посылают в разные корпорации, а они… посмотрят, что к чему, обмозгуют и говорят: «Вот так, мол, и так – вам нужно на этом участке работы… применить новые методы менеджмента». И самое важное при этом…

– Да откуда же они это знают? Как может вчерашний выпускник колледжа посоветовать что-то полезное опытному менеджеру?

– Ну, я думаю, они… в некотором роде… в общем, если честно, я и сам до сих пор этого не понял. Черт его знает, как они могут консультировать тех, кто на этом деле собаку съел. Но они это делают – и такие бабки заколачивают! Тут главное – быть зачисленным в те самые аристо-меритократы, и тогда твоя жизнь переходит на совершенно другой уровень. Впрочем, я это уже говорил. Хочешь иметь какое-то влияние – научись впаривать людям свои идеи. Обманывай, будь убедительным – все зависит от того, чтобы тебе поверили. – С этими словами Эдам откинулся спиной к стене и улыбнулся Шарлотте, причем постарался, чтобы улыбка получилась как можно более теплой, доверительной и проникновенной. Девушка явно была несколько сбита с толку его болтовней, но удивленное выражение лица делало ее еще симпатичнее, чем раньше. Глаза у нее были такие голубые… голубые… как… Эдам даже видел такие цветы… такие невысокие, растущие у самой земли, только он не знал, как они называются…

– Но самое важное из всего, что я вам рассказал, – услышал он собственный голос словно бы со стороны, – это то, что вы должны побывать на нашем собрании «Мутантов Миллениума». Тогда вы поймете, каким должен быть Дьюпонт на самом деле. Мы собираемся по понедельникам и ужинаем вместе.

– Где?

– Да как придется. Если хотите, я могу вам сообщить.

Шарлотта посмотрела на него, но не так выразительно, чтобы ее взгляду можно было приписать какое-то определенное чувство. Наконец она сказала:

– В понедельник вечером? Я, наверно, могла бы прийти. Спасибо.

– Отлично! – воскликнул Эдам. И действительно, он почувствовал себя отлично. Он посмотрел Шарлотте в глаза, надеясь, что его взгляд будет многозначительным, глубоким… что ему удастся вложить всего себя, всю свою душу в это передаваемое оптическим способом послание.

Но увы – вот блин! – в ту же секунду Эдам понял, что Шарлотте нет никакого дела до его красноречивых взглядов. Она смотрела куда-то вниз, на его бедро.

– Ну, как ваш бок? Меньше болит?

«Ну и ну!»

– Уже прошло, все нормально, – ответил Эдам. – С кем не бывает.

– Ладно. Мне еще почти пять миль пробежать надо, так что я лучше…

– Да, да, конечно, – кивнул он. – Я и так вас задержал. И спасибо вам.

К тому времени, когда дело дошло до «спасибо», Шарлотта уже направилась к своей беговой дорожке. Тем не менее она обернулась, посмотрела через плечо, улыбнулась Эдаму и даже слегка махнула ему рукой.

Возвращаясь домой в темноте через кампус, по темным улицам Честера, Эдам все вспоминал эту улыбку. «Нет-нет, это был не просто знак вежливости, – думал он… – Какая там простая вежливость, если ее глаза… ну, пусть не сверкали… но уж светились – это точно… Было в этой улыбке какое-то… обещание, что ли… или подтверждение… И как она отбросила волосы, когда оглянулась… как они разлетелись…» Эдам вдруг поймал себя на том, что насвистывает какую-то мелодию, и понял, что это известная старая песня «You are so beautiful». Он был очень доволен собой – а иначе стал бы он пытаться насвистывать такую трудную мелодию?!

На следующее утро, примерно в половине двенадцатого, едва началась очередная пара, преподаватель мистер Квот «опустил» Кёртиса Джонса буквально «ниже плинтуса», как мог бы выразиться сам Кёртис.

Дело было на занятии по курсу «Америка в эпоху революций». В соответствии с учебным планом речь там шла как о революции 1776 года, так и о промышленной революции. На этот курс записалось двадцать восемь студентов. Сейчас все они сидели в аудитории в нижнем этаже колледжа Столлуорт. Четыре высоких окна со старинными рамами выходили во двор, оформленный в тосканском стиле. Вдоль стен и в простенках между окнами стояли старинные, шести футов высотой стеллажи из резного дуба, сплошь заставленные столь же старинными книгами в кожаных переплетах. Пейзаж за окнами в духе Раннего Возрождения, резная мебель в традиционном для Старого Света стиле – все придавало аудитории вид настоящего храма науки, где священнодействуют ее жрецы и где прилежные ученики-неофиты получают все новые и новые знания, шаг за шагом постигая мудрость веков.

Студенты сидели вокруг двух больших дубовых библиотечных столов, составленных торцами друг к другу. Отдаленно эта мизансцена напоминала переговоры в конференц-зале. Мистеру Квоту было около шестидесяти. Весь университет знал его как страстного и непреклонного борца не за формальную успеваемость студентов, а за их право (читай: обязанность) получать все знания, прописанные в том или ином курсе. Характером он отличался вспыльчивым и тяжелым, и никто, даже самый твердолобый спортсмен, не рискнул бы пойти с ним на конфликт. Слабым местом мистера Квота был, пожалуй, лишь его внешний вид, а точнее, физическая форма. Голова профессора походила на идеальный шар – благодаря толстым щечкам и заплывшей жиром шее. Сходство усиливалось неправильной формы лысиной и остатками кудрявых волос с проседью, в то время как передняя часть его головы походила на Северное полушарие глобуса – от экватора до полюса. Мистер Квот носил усы и аккуратно подстриженную бородку-эспаньолку. Благодаря избытку жировой ткани тело профессора приобрело еще более несуразные пропорции. На груди у него образовалось даже некоторое подобие бюста, что он вовсе не считал нужным скрывать от окружающих. Его склонность носить облегающие свитера с V-образным вырезом не поддавалась логическому объяснению. Более того, в вырезе всегда виднелся, привлекая взгляды окружающих, треугольник футболки – обычно белой хлопчатобумажной. О том, что на свете существуют такие предметы мужского гардероба, как рубашка, пиджак и галстук, мистер Квот, по-видимому, не подозревал. Однако смех смехом, а спорить и идти с ним на конфликт не могло прийти в голову никому из студентов-спортсменов, и меньше всего – Джоджо. Мистер Квот всегда вел свои занятия, стоя во главе стола, за которым сидели Джоджо, Андре Уокер, Кёртис Джонс и еще двадцать пять настоящих студентов. Вообще-то мистер Квот всегда обращался со своими студентами как с противниками и личными заклятыми врагами – это уже никого не удивляло. Но когда речь заходила о студентах-спортсменах, то по убийственному сарказму, сквозившему в его голосе, можно было сделать вывод: будь его воля, он просто убил бы этих кретинов недрогнувшей рукой. В эту столь неприятную ситуацию трое баскетболистов попали благодаря «маленькой ошибочке», допущенной некоей Соней – блондинкой в худшем смысле этого слова, – работавшей в секторе баскетбола на спортивной кафедре. Она всего-навсего перепутала Квота с Тино Куаттроне, молодым ассистентом профессора с кафедры отечественной истории, который непременно посещал каждый баскетбольный матч, пусть даже ему удавалось достать всего лишь входной билет. В свою очередь, вышеупомянутый Джером Квот, если б ему представилась такая возможность, взорвал бы к чертовой матери как Чашу Бастера, так и все остальные спортивные сооружения. Соне было поручено подготовить список преподавателей истории, дружественно настроенных по отношению к студентам-спортсменам. Результатом ее тупости и стало то, что трое членов команды попались в жестокие лапы мистера Квота. О блондинке Соне ребята даже не слишком много говорили: излив на нее заочно поток ругательств, они без долгих дискуссий пришли к единогласному заключению по поводу того, какого, спрашивается, хрена тренер вообще взял эту идиотку на кафедру. Но тут проявлять особую фантазию им не понадобилось. В довершение всех неприятностей спортсмены на первой же лекции профессора-спортоненавистника выяснили, что мистер Джером Квот не только ведет занятия в духе средневекового преподавателя катехизиса, но и отличается весьма странной дикцией – наследие детства и юности, проведенных в нью-йоркском Бруклине.

Мистер Квот, стоя во главе стола, смотрел на лежавшую перед ним кипу бумаги с тезисами лекции с таким видом, будто больше всего на свете он ненавидит свою работу, историю и, в особенности, вот эту самую лекцию, ее план и тезисы. Оторвав ненавидящий взгляд от бумаг, он таким же взором посмотрел куда-то поверх голов студентов и сказал:

– Ну хорошо. – Здесь он сделал паузу, словно давая студентам возможность поразмыслить над тем, что же во всем происходящем он мог найти хорошего. – В прошлый раз, рассмотрев изложенный материал, мы пришли к выводу, что к тысяча семьсот девяностому году социальный эксцентриситет подошел к критически кризисному значению и…

Неожиданно профессор замолчал, не договорив начатой фразы. При этом он с еще большей «добротой» во взгляде посмотрел на дальний конец стола, где сидели Джоджо, Кёртис и Андре.

– Мистер Джонс, – разнесся по помещению голос преподавателя, – не будете ли вы столь любезны сообщить мне, что за предмет находится у вас на голове?

Башку Кёртиса украшала фирменная бейсболка команды «Анахайм Энджелс», козырек которой был лихо заломлен набок. Джонс понял, что «попал», но попытался спасти ситуацию, сведя дело к шутке. Он поднес руку к голове и, словно впервые обнаружив бейсболку, спросил с изумленным видом:

– Вы имеете в виду это?

– Да.

Кёртис продолжал валять дурака с упорством обреченного:

– А, это, проф! Как вы ее усмотрели-то? Скажу по секрету: эта штука называется…

Мистер Квот перебил зарвавшегося спортсмена:

– Мистер Джонс, вы ортодоксальный иудей?

– Кто – я? – Такого вопроса Кёртис явно не ожидал. Словно в поисках поддержки и в то же время понимая, что расхлебывать все придется одному, он посмотрел на приятелей по команде. – Не-а.

– Тогда скажите, мистер Джонс, имеет ли этот головной убор ритуальное значение, связанное с какой-либо другой религией?

– Да нет же. Я ведь вам говорю… – прозвучало все еще «круто» и весело.

– Тогда будьте любезны снять его, – прозвучало холодно и без малейшей доли юмора.

– Да бросьте вы, проф, я вам вот что скажу…

– Немедленно, мистер Джонс. И кстати, с сегодняшнего дня попрошу вас не обращаться ко мне – «проф». Будьте любезны называть меня мистер Квот. А если три слога слишком трудны вам для запоминания и воспроизведения, то можете говорить – «сэр». Итак: «мистер Квот» или «сэр». Надеюсь, я ясно выразился?

Взгляды преподавателя и студента-спортсмена скрестились, как клинки. Джоджо казалось, что он просто физически ощущает, как в голове Кёртиса крутятся, крутятся, крутятся шарики, перетирая одно-единственное элементарное уравнение: какая часть его, Кёртиса Джонса, мужского достоинства поставлена на карту в этом конфликте?

– Я…

– Мистер Джонс, одному из нас придется снять с вас этот головной убор. Или это сделаете вы, или я. Прямо сейчас.

Кёртис дрогнул. Он снял бейсболку, огляделся и покачал головой, словно говоря: «Ладно-ладно, на этот раз я тебя прощаю, но попадись ты мне где-нибудь в другом месте, сучий потрох…»

Пылающий взгляд мистера Квота прошелся по всем студентам.

– Другим преподавателям, может быть, и нет никакого дела до того, в каком виде вы появляетесь на занятиях. Ни судить их, ни говорить от их имени я не считаю себя вправе. Но на моих лекциях и семинарах никто, повторяю, никто не будет появляться в головном уборе, если, конечно, это не предписано ритуалами и обрядами исповедуемой вами религии. Второй раз за сегодняшнее занятие я вынужден обратиться к вам с вопросом: надеюсь, я ясно выразился?

Как и следовало ожидать, в ответ не прозвучало ни слова. Мистер Квот продолжил свои рассуждения на тему сословной принадлежности и социального статуса американских солдат эпохи Войны за независимость. Кёртис откинулся на спинку библиотечного кресла, сложил руки на груди и сделал вид, что со всем вниманием слушает уважаемого преподавателя. Для большей убедительности он даже время от времени наклонял голову то в одну сторону, то в другую, сосредоточенно сдвигал брови, а иногда и позволял себе удивленно вскинуть их, делая вид, будто очередной постулат лектора если не перевернул его представления об истории родной страны, то, по крайней мере, прояснил многое в понимании законов исторического развития. От напряженной мыслительной деятельности у него чуть ли не дым валил из ушей. Неизвестно, что думал по этому поводу мистер Квот, но товарищи по команде, прекрасно знавшие Кёртиса и умевшие угадывать ход его размышлений, могли поспорить с кем угодно и на что угодно, что «мистер Джонс» занят сортировкой и анализом впечатлений и воспоминаний о стычке с преподом. Целью этого аналитического исследования было выяснить принципиально важный вопрос: опустил его мистер Квот или нет? По всему выходило, что опустил.

В конце пары мистер Квот обошел аудиторию и вернул студентам сданные ими за неделю до этого рефераты. Когда очередь дошла до Кёртиса, тот взял свои листки из рук препода с такой нарочитой небрежностью и даже некоторым презрением, словно мистер Квот был кем-то вроде стюардессы, разносившей пассажирам первого класса свернутые в трубочку салфетки… Только почему-то на этот раз они оказались на редкость липкими и омерзительными на ощупь… Джоджо, старательно делавший вид, что ни своя, ни чужая успеваемость его не интересуют, успел-таки заметить, что и Кёртис, и Андре получили свои законные тройки. Что ж, не так плохо, подумал он и поднял глаза на мистера Квота, ожидая получить из его рук свой опус. Однако, к удивлению Джоджо, преподаватель проигнорировал его и, обойдя стол, продолжил раздавать рефераты остальным студентам.

Когда занятие закончилось, Джоджо вместе с приятелями вылез из-за стола и направился к двери… пропустив, однако, остальных вперед, все еще в надежде на то, что мистер Квот просто забыл про его реферат и вот-вот окликнет его, чтобы отдать работу – неважно уже, с какой оценкой. Предчувствия у Джоджо были самые нехорошие. Кёртис вслед за Андре уже вышел из аудитории, усиленно убеждая приятеля в том, что на самом деле вовсе даже препод его не опускал, что уступил он этому зануде Квоту из тактических соображений, если вообще не из жалости…

Джоджо уже шагнул было за порог, когда позади него раздался голос:

– Мистер Йоханссен!

Джоджо вздрогнул, остановился и обреченно обернулся.

– Можно вас на минуту?

Ну да, этого и следовало ожидать: разумеется, в руках мистер Квот держал его работу. Джоджо сумел разглядеть на первой странице набранное заглавными буквами название:

«ОСОБЕННОСТИ ЛИЧНОСТНОЙ ПСИХОЛОГИИ КОРОЛЯ ГЕОРГА III КАК КАТАЛИЗАТОР АМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ».

Джоджо успел удивиться, что на титульном листе реферата не было никакой оценки. В следующую секунду мистер Квот, покрутив листками перед его носом, задал вроде бы риторический, но почему-то прозвучавший очень зловеще вопрос:

– Мистер Йоханссен, это ваш реферат?

– Ну да…

– Вы его сами написали?

Джоджо почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Цепляясь за ускользающее сознание, как боксер, пропустивший сильный удар, он как мог изобразил удивление самой постановкой вопроса и выдавил из себя:

– Ну да…

– Тогда вы наверняка сможете объяснить мне, что значит это слово? – не без издевки осведомился преподаватель, тыча пальцем в набранный заглавными буквами «КАТАЛИЗАТОР».

Джоджо запаниковал. Думать, думать… Но мозг отказываться повиноваться ему. Этот куратор хренов, он же что-то говорил мне в тот день, когда отдавал реферат! Точно, еще поехидничал, козел: «Хорошо бы знать, что означает слово, вынесенное в заглавие работы, – если ты хочешь, чтобы хоть кто-то подумал, что ты сам его написал». Осталось только вспомнить, что же он сказал? Что-то про провокацию? Убийство? Да ладно, хрень какая-то! Джоджо был вынужден признаться самому себе, что большая часть объяснений Эдама начисто стерлась из его памяти.

– Да я знаю, – пролепетал Джоджо, – но понимаете, это такое слово… одно из таких слов, которые знаешь, и знаешь, что знаешь, но как объяснить его другими словами, не знаешь. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Это одно из тех слов, про которые вы знаете, что вы их знаете, но не знаете, как объяснить их словами, – сухо резюмировал мистер Квот. Затем он перевернул страницу и зачитал абзац из реферата: – Вот вы здесь пишете: «Когда Георг был мальчиком, его мать, как свидетельствуют современники, постоянно изводила сына своими увещеваниями: «Ты должен стать великим монархом». Когда он наконец взошел на престол, ему так и не удалось полностью освободиться от рефлекторно акцептированной в его мозгу матрицы повторявшихся материнских институциональных директив». Не будете ли вы так любезны сообщить мне, что означает в вашем понимании слово «акцептация»?

Ужас парализовал все способности Джоджо к логическому мышлению. Он даже не пытался хоть как-нибудь рационально объяснить столь возмутивший преподавателя факт неспособности студента истолковать слова из собственного реферата. Вместо этого Джоджо сосредоточил все эмоции и мыслительные усилия на проклятиях в адрес этого ущербного «ботаника» Эдама. Ну какого, спрашивается, хрена он насовал в реферат таких словечек? Перед кем выпендриться хотел? В итоге баскетболист смог лишь выдавить из себя:

– Это значит… что она ему говорила?

– Вы хотите сказать, что «акцептация» означает «Ты должен стать великим монархом»?

– Нет, я имел в виду, что значение… то есть я знаю и значение, и все, что оно означает, но только сформулировать значение… значение само по себе – это такое дело…

– Если я правильно понял, мистер Йоханссен, то значение значения, не формулируемое в определении, – это то же самое, что знание слова без знания того, как оно выражается в словах?

Джоджо вдруг въехал, что препод, скотина, специально пытается сбить его и запудрить ему мозги всеми этими «значениями», «знаниями» и «определениями». Но как выпутаться из этой западни, как перевести опасную игру на поле соперника? Ошеломленный натиском профессора, Джоджо никак не мог придумать подобающий ответный ход.

– Я не это имел в виду, – промямлил он. – Я только хотел сказать…

Мистер Квот бесцеремонно перебил его:

– Мистер Йоханссен, что такое, по-вашему, «институциональный»?

– Институт! – радостно выпалил Джоджо.

– Не та часть речи, – заметил мистер Квот, – но учитывая вашу особую одаренность в некоторых дисциплинах, я засчитаю этот ответ как правильный. А как насчет «директив»? Только не говорите мне, что это «директор».

Джоджо был окончательно сломлен, подавлен и охвачен паникой. Будь у него время подумать – неужели он не вспомнил бы… ясное дело, знает он, что значит это дурацкое слово… Чертов препод… совсем перекрыл кислород своими «знаниями» и «значениями». Бедный парень так и не нашел, что ответить, и беспомощно стоял с полуоткрытым ртом. Воспользовавшись этим, мистер Квот продолжал издеваться над поверженным противником.

– Ах да, прошу прощения, мистер Йоханссен, – сказал он голосом, исполненным сарказма, – наверное, с моей стороны это было не очень корректно. Видимо, «директива» – слишком сложное слово для вас.

Джоджо и на этот раз промолчал.

Мистер Квот тем временем перевернул еще страницу:

– Давайте попробуем вот отсюда. Вот вы пишете: «Король Георг считал себя искушенным политическим борцом и знатоком закулисных и подковерных технологий. Тем не менее его участие в дворцовых интригах, которые он воспринимал как разыгрываемые единолично изящные шахматные комбинации, зачастую рассматривалось окружающими как…» – На этом месте профессор замолчал и ткнул пальцем в фигурировавшее в тексте латинское выражение «bona fide» после чего, не произнеся его вслух, продолжил: – «…неуклюжее стратегическое планирование государственного аппарата…» Мистер Йоханссен, будьте любезны, ознакомьте меня с тем, как бы вы произнесли это выражение, а кроме того, я горю желанием узнать, что оно в вашей интерпретации означает?

– Я… – Личное местоимение первого лица единственного числа слетело с губ Джоджо и повисло в воздухе. Сам Джоджо утратил не только способность к логическому мышлению, но и «рефлекторно акцептированный» артикуляционный навык.

– Ну хорошо, согласен, «bona fide» – это крепкий орешек. Ну, а «стратегическое планирование»? Что скажете, мистер Йоханссен? Или, быть может, вам ясен смысл словосочетания «государственный аппарат»?

Джоджо вспотел с ног до головы. «Государственный аппарат» – конечно же, он знал, что это такое, но слова – чертовы слова! Вечно их не доищешься, когда они тебе позарез нужны!

– Ну… – На этом красноречие Джоджо иссякло. «Государственный аппарат» растворился в воздухе, в котором без всякой связи с окружающим остались висеть только «ну» и «я».

– Ладно, а что такое «комбинация»? Или, мистер Йоханссен, может быть, вы сумеете мне объяснить хотя бы значение слова «изящный»?

Собрав в кулак всю волю, Джоджо сумел выдавить из себя:

– Я знаю, что это значит… – Но на этом его силы иссякли. «Я знаю, что это значит» повисло в воздухе рядом с «ну» и «я».

– Что ж, по моему скромному разумению, наша случайная выборка является достаточно репрезентативной, и у меня есть основания перевести нашу беседу в фазу определенных выводов, – не без злорадства в голосе сказал мистер Квот.

– Мистер Квот, да я знаю все эти слова! Честное слово! Я их знаю! Засада в том… то есть я хотел сказать, что мне просто трудно сформулировать все это устно, когда вы спрашиваете!

– Я позволю себе интерпретировать ваши ответы следующим образом: вы эти слова знаете, но не понимаете, что они означают.

– Честное слово…

– Хватит демонстрировать мне свое невежество, молодой человек! Возьмите свой реферат.

Профессор положил реферат на стол титульным листом кверху. Джоджо хотел забрать работу без оценки и уже потянулся было за ней, но мистер Квот резким движением передвинул бумагу поближе к себе. Затем он извлек откуда-то из кармана толстый китайский маркер и, прицелившись, вывел прямо под заглавием реферата размашистую ядовито-красную единицу. После этого он сунул реферат в руки Джоджо, который от потрясения окончательно лишился дара речи.

– Мистер Йоханссен, у меня есть некоторые опасения, что у вас могут возникнуть сложности с аттестацией по этому курсу. Я имею в виду средний балл за контрольные работы с учетом последней полученной вами оценки. Но, с моей точки зрения, эта проблема имеет второстепенное значение. Дело в том, что у меня возникли весьма обоснованные подозрения, что я стал свидетелем серьезнейшего нарушения этических норм, принятых в университетской среде… И я намерен приложить все усилия, чтобы разобраться в происходящем, причем как можно скорее. Я понятия не имею, с какого времени вы живете в свое удовольствие, нарушая при этом все нормы академической этики и порядок аттестации студентов и их перехода с курса на курс. Но в любом случае вашей сладкой жизни пришел конец. Надеюсь, я ясно выразился? Вы свободны… Да, кстати, если вы попытаетесь обратиться за помощью и покровительством к кому бы то ни было – полагаю, вы понимаете, кого я имею в виду? – то подобный шаг лишь осложнит ваше положение. Я ясно выразился?

Джоджо по-прежнему молчал.

Заплывший жиром профессор собрал со стола бумаги и вышел из аудитории, не то что не кивнув Джоджо, но даже не взглянув в его сторону. Джоджо так и остался стоять на месте, не в силах оторвать несфокусированный взгляд от красного «кола» на титульном листе реферата.

Спустя пару секунд мистер Квот вновь появился в дверях.

– Да, кстати, – заметил он, – обращаю ваше внимание на то, что у вас в руках ксерокопия реферата. – С этими словами преподаватель исчез.

Обрывки мыслей еще некоторое время беспорядочно метались в мозгу Джоджо и вдруг, буквально в одну секунду, выстроились во вполне связную, но от этого не менее удручающую картинку… Твою же мать! Ну и куратора ему назначили! Вот, значит, ради чего все это было затеяно! И ведь самое западло заключается в том, что знает он эти слова! Нет, конечно, что касается этой «bona fide» и… как ее… «институциональной акцептации», то действительно – он в первый раз слышал всю эту лабуду. Но ведь гребаный «катализатор» – знает он, что это такое! «Вот ведь подставил меня этот ублюдок очкастый, – подумал Джоджо. – Охренеть можно! Выпендрился, помощничек! Но ведь все эти «увещевания», «изящный» и даже «государственный аппарат», и «комбинация», и «стратегическое планирование» – все это знакомые выражения, блин! Я запросто смог бы употребить их в разговоре. Вот хоть сейчас могу придумать с ними предложения. Ну, не сейчас, а когда успокоюсь. Ладно, хрен с ними, со «стратегическим планированием» и «акцептацией», но ведь «изящная комбинация» и «государственный аппарат» – как можно было не сказать, что это такое? Нет, конечно, словарных определений я бы ему не выдал. Что я, в конце концов, CD-ROM? Сказал бы своими словами, что это значит. Вот только эта сука, этот мудила долбаный – Эдам – о чем думал, когда пихал в мой реферат все эти «институгребаные» «директивы»? А ведь из этого маленького ублюдка вырастет такой же козлина, как мистер Квот! Интересно, а не специально ли он все это подстроил? Ну какого, спрашивается, хрена запихивать в реферат такие слова, которых ни один нормальный человек никогда не слышал? Ведь если честно, то, кроме пары отдаленно знакомых слов, я ни хрена не понял из того, что этот Квот мне зачитывал! Сучара, конечно, редкостная этот препод! Просто с дерьмом меня смешал… «Молодой человек, хватит демонстрировать передо мной свое невежество…» Ур-род, блин! Еще и угрожает. Никто мне, видите ли, не поможет… Ладно, дойдет дело до полной задницы – натравлю на него тренера. Он этой жирной сволочи быстро репу открутит. По крайней мере, кислород ему перекрыть, чтобы не бухтел лишнего, для тренера – пара пустяков. Твою мать, твою мать, твою мать! Да ведь я теперь и у тренера в «черном списке»! Бастер Рот не из тех, кто упустит возможность воспользоваться очередным проколом проштрафившегося игрока, чтобы размазать его по стенке еще разок… Ну что ты будешь делать! Попал так попал!»

В общем, Джоджо оказался не единственным мужчиной, которому в тот день пришлось извлечь из глубин своей памяти запретное слово на букву «У».