Стефано аккуратно разложил на столе еду для завтрака. По скромности трапеза не уступала простой обстановке хижины – коврига хлеба и немного сыра, дары верных братьев и сестер, которые с трогательным рвением пеклись о нем и об отце Джакомо, хотя сами были едва ли богаче, чем проповедники. Для питья стоял кувшин с водой. Свежей, прозрачной водой из маленького родника, бившего из скалы прямо позади их домика.

Стефано отодвинул в сторону тяжелый полог, служивший дверью, так что, сидя за столом, они могли взирать вниз, на город. На Иерусалим, Священный Город, город Давида и Иисуса. До этого они жили в черте города, и тогда им все время приходилось перебираться с одной квартиры на другую. Братья и сестры по вере буквально состязались за право предоставить им кров и кормить их. Тем не менее спустя какое-то время отец Джакомо предпочел подыскать постоянное жилище и вскоре нашел эту хижину. Ее совсем недавно покинули предыдущие хозяева, оставив даже посуду. Иногда, набирая в кувшин воду из родника, Стефано задавался вопросом: почему жильцы оставили хижину? Она не была ветхой, а ее месторасположение – прямо на склоне под прикрытием горы, с чистым источником и открывающимся у ног видом на город – было неправдоподобно удачным. Что это было – судьба, указующий перст Господа? Стефано ничему бы не удивился. Это был бы всего лишь один из многих знаков, свидетелем которых он становился за свою жизнь. Ведь именно на следующий день после того, как они покинули город и перебрались в эту хижину, янычары начали обыскивать весь город, охотясь за ними.

Стефано поставил на грубо сколоченный стол две тарелки и две кружки. Отец Джакомо должен вот-вот вернуться с молитвы на горе. Он всегда поднимался на гору немного повыше, чтобы помолиться там, как всегда поступали апостолы, ученики Христа. И он всегда ходил в одиночестве. Стефано не обижался, что ему не разрешалось сопровождать его. Сколько он себя помнил, отец Джакомо время от времени всегда удалялся куда-то. Иногда это были лишь несколько часов в месяц, в которые он желал, чтобы никто не мешал ему, иногда это происходило чаще. С тех пор как они прибыли в Иерусалим, он уходил каждый день на несколько часов. Чаще всего исчезал еще до рассвета и возвращался только тогда, когда солнце уже стояло высоко в зените. Обязанностью Стефано было приготовить за это время завтрак и прибрать хижину. Управившись, он вставал у входа и смотрел вниз на город, простиравшийся у его ног, словно царская корона, покоившаяся на подушке, сотканной из самых разных ниток. Солнечные лучи отражались в куполах мечетей, заставляли сверкать синагоги, как драгоценные камни, а кресты на церквях – искриться как алмазы. Никогда и нигде не видел он ничего более красивого.

Стефано прислонился к косяку двери и задумался. Он попытался представить себе, как будет выглядеть Иерусалим, когда крестовый поход завершится победой. Останутся ли стоять мечети и синагоги и будут ли радовать глаз прохожего своей красотой? Или они будут полыхать, лежать в развалинах и постепенно заменяться вновь построенными храмами, базиликами и соборами? Он отметил, что это представление ему не понравилось и настроило его на грустный лад. Без изящных минаретов и больших сводчатых куполов синагог город был бы обеднен, подобно лугу без красочного пиршества разнотравья.

Цветочные луга... Стефано переступил на другую ногу, представив себе луг, пестрящий яркими цветами и цветущими кустарниками. На свете существовало такое множество самых разных цветов! А разнообразие видов животных, зверей никогда не укладывалось в его воображении. Даже количество не похожих друг на друга бабочек и насекомых всегда поражало его. Даже камни, галька и скалы, и те не походили друг на друга. А что уж говорить про людей! Каждый был на свой лад – высокие и низкие, толстые и тонкие, темноволосые и блондины... Почему? Почему Бог создал всех разными, каждую Божью тварь, обитающих на земле, в воде и в воздухе, каждое растение, даже малюсеньких насекомых?

Потому что Господь любит многообразие, подумал Стефано, втянув воздух полной грудью. Как прекрасен этот мир, как неповторимо красив!

А как же религии? Они что, тоже были лишь частью этого угодного Богу разнообразия, отдельной краской дивной радуги? Может быть, мусульмане, христиане, иудеи были частями единого целого, призванными придать миру свой красочный нюанс? Были ли они реками, берущими начало из одного источника и впадающими в одно и то же море? И какие еще существовали реки, которых он не знал, но которые имели то же происхождение? Бог создал мир. И Он увидел, что это было хорошо. Относилось ли это и к мусульманам, и к иудеям? Любил ли и их Господь точно так же, как отец любит всех своих сыновей, какими бы разными они ни были, возлагая на каждого задачу, соразмерную его способностям? Были ли все они сынами одного отца?

Шум осыпающихся камешков на песчаном грунте заставил Стефано вздрогнуть. Отец Джакомо возвращался со своей молитвы на горе. Юноша невольно вытянулся в струнку и отвел взгляд от города. Сам не ведая по какой причине, он чувствовал угрызения совести. Был ли он обязан исповедаться в своих мыслях?

– Стефано! – окликнул его проповедник, подходя ближе.

Каждый раз, глядя на лицо учителя, Стефано спрашивал себя: почему у него такое гладкое лицо, подобающее скорее юноше? Ведь оно должно быть старым, испещренным морщинами, волосы должны бы быть седыми и редкими, рот беззубым. Да и сам он должен был бы выглядеть старше.

Как-то раз Стефано спросил об этом отца Джакомо. Тот велел ему заглянуть в Библию, в Книгу Бытия. Господь наградил многих своих пророков долгой жизнью. Например, Авраама. Это высшая милость, награда за верность. Сегодня Стефано впервые усомнился, так ли это на самом деле.

– Жарко нынче, – произнес отец Джакомо, утирая рукавом своего длинного одеяния пот со лба. – Еще немного, воздух раскалится – и начнет рябить в глазах. Тогда нам придется укрыться в прохладной пещере и там дожидаться вечера.

– Да, святой отец, – согласился Стефано.

Вход в пещеру был расположен неподалеку от их хижины и был сокрыт от посторонних глаз раскидистым кустарником. Преодолев множество извилистых переходов и штолен, оттуда можно было попасть к их тайному месту собраний под стенами города. Это была еще одна удача, несомненно свидетельствующая о том, что они следовали Божьей воле. И все же в его сердце появилась отравленная заноза, подобрать название которой было не в его силах. Что это было – надменность, гордыня, неверие? Дурное сатанинское семя?

– Стефано, что с тобой?

Юноша почувствовал, как лицо его заливается краской под испытующим взглядом учителя.

– Ничего, – пробормотал он, прекрасно отдавая себе отчет, что лжет, хотя и не смог бы сформулировать причину своего душевного смятения. У него было такое ощущение, что он выпил бутылку раскаленного масла и все его внутренности съежились. И почему эти странные мысли лезли ему в голову? – Пока я ждал вас, святой отец, я любовался окрестностями.

Отец Джакомо скользнул взглядом по ландшафту и снова пытливо посмотрел на Стефано. Глаза его сузились до щелочек, казалось, они проникали до самого донышка его души. Стефано с ужасом спрашивал себя, что может увидеть там учитель. Неужели он пропал? Кровь стучала у него в висках, лицо горело, как будто он заснул под палящим солнцем.

– Ты прав, местность очень красива, – тихо ответил отец Джакомо. – В самом деле изумительно красива. Вид на Священный Город, несомненно, повергает в трепет и восхищение любого верующего человека. – Он набрал в легкие воздуха и продолжил с теми интонациями, с какими обращался к братьям и сестрам на тайных собраниях: – Земля – это цветущий сад. Все то чудесное и прекрасное, что мы видим и к чему прикасаемся, создал Господь. Но мы не имеем права забывать одного: Господь поселил нас на земле, чтобы мы берегли Его творение и ухаживали за ним. Но как могут процветать цветы, пшеница и фруктовые деревья, если сорняки отнимают у них пищу и воду, заглушая все до такой степени, что полезные и красивые растения погибают? Любой садовник, любой селянин знает об этом и делает то, что нужно. Сорняки не холят и не лелеют, их выдергивают и сжигают, чтобы они не могли распространяться дальше. Какая женщина не расставляет в своей кладовой мышеловки, чтобы сберечь свои припасы?

Стефано пристыженно опустил голову. Он не знал, как это получалось, но, похоже, отец Джакомо опять угадал его мысли. Его слова были такими ясными, такими доходчивыми. Конечно, существовали сорняки, ядовитые змеи и скорпионы, которых следовало растоптать, чтобы они не причиняли вреда.

– Не вешай голову, Стефано. – Отец Джакомо поло жил ему руку на плечо. – Эти сомнения одолевают временами любого из нас. Дело, которое мы обязаны претворить в жизнь, кажется нам иногда жестоким. Только не забывай: как бы красиво ни цвела сорная трава, она всегда останется тем, что она есть – сорной травой. Отделять зерна от плевел – вот миссия Господа...

Стефано вскинул голову и увидел, что отец Джакомо ободряюще улыбается ему.

– Простите, святой отец, – тихо сказал Стефано, чувствуя, что слезы наворачиваются ему на глаза. И как только посмел он усомниться, пусть даже всего на несколько секунд, что этот человек – Божий посланник? Разве он сам не был причащен к чуду крови Господней, когда много лет назад отец Джакомо дал ему вкусить малюсенький глоточек ее? Как посмел он быть таким маловерным? Он пристыженно опустился на колени перед учителем, взялся за полу его одеяния и зарылся в нее лицом. – Простите меня, пожалуйста, простите, святой отец, я...

– Не меня моли о прощении, а Господа, – возразил отец Джакомо, поднимая его на ноги. – Сегодня вечером на собрании тебе представится такая возможность. Расскажи братьям и сестрам о посетивших тебя сомнениях и покайся прилюдно. К тому же... – Он ненадолго замолк и, насупив брови, огляделся по сторонам, словно ища что-то. – Быть может, тут даже нет твоей вины. Я не уверен, но не исключено, что именно в этом месте Господь наш Иисус Христос повстречался с искусителем. Может, он все еще тут.

Стефано испуганно вытаращил глаза.

– Отец Джакомо, – прошептал он севшим от волнения голосом, – не хотите же вы сказать, что...

– Именно, сын мой. Именно это я и имел в виду. Быть может, дьявол никогда не уходил из этих мест. Это многое бы объясняло, к примеру, почему предыдущие жильцы так поспешно покинули хижину, что даже посуду с собой не взяли. И, конечно, твои сомнения, твое недовольство миссией, которую возложил на нас Господь. Да, – кивнул он, словно желая подтвердить собственные слова, – это многое бы объяснило. Разумеется, наш Господь был сильным и смог противостоять искушениям. Но людские сердца так легко соблазнить. – Отец Джакомо продолжал разглядывать панораму города. Стефано почти не смел дышать. Холодный пот заструился у него по спине. Благолепие этих мест вдруг показалось ему зловещим и опасным. Если он действительно подвергся внушениям сатаны, то единственным его желанием было как можно скорее бежать отсюда.

Отец Джакомо резко повернулся к нему:

– Не сомневайся, сын мой, Господь простер над нами свою охраняющую длань. Никто не сможет причинить нам вреда, пока мы следуем Его заветам. И хватит об этом. Лучше давай поедим, я проголодался.

Письмо

Было уже довольно позднее утро, когда Анна наконец проснулась. Солнце светило ей прямо в лицо, а с улицы доносился привычный городской шум: женщины, идущие к водосборнику стирать белье, громко обменивались последними новостями; слуги и служанки делали покупки и выполняли другие поручения; тяжелый, мерный цокот лошадиных копыт и более мелкий, семенящий – ослиных – гулко оглашал округу. Она стремительно выскользнула из постели, сполоснула в тазике лицо и быстро оделась. Ей меньше всего хотелось давать Ансельмо повод для насмешек, к тому же Анна боялась проворонить Рашида. Однако к завтраку в столовую она все же явилась первой.

Несмотря на то что Анна этой ночью спала всего несколько часов, она была в прекрасном настроении и чувствовала себя на удивление бодрой и энергичной, словно по меньшей мере проделала месячный курс аюрведы. К тому же она была ужасно голодна. Стол был накрыт всем, что только душа могла пожелать: дивно благоухающие, еще теплые лепешки, свежий овечий сыр, блестящие черные маслины, салат из лука и еще теплой чечевицы, золотисто-желтое сливочное масло, темный, тягучий, как сироп, и пахнущий сосной и травами мед, крепкий густой кофе, свежий апельсиновый сок и молоко. Тут же лежала даже ветчина – сухая, нарезанная тончайшими ломтиками, как любят в Италии. Одному Богу известно, как Элизабет удалось раскопать ее здесь, в Иерусалиме. Анна взяла тонкую лепешку, отрезала кусок сыра, который оказался настолько свежим, что его без труда можно было намазать на тонкий ломоть, и наложила себе на тарелку салат и маслины. Едва она приступила к еде, как вошел Козимо, за которым по пятам следовал Ансельмо.

– Доброе утро! – поздоровалась Анна. Ей захотелось обнять и Козимо, и Ансельмо. И не только их, но и Махмуда, Эстер, Элизабет, всех людей на улице и весь остальной мир.

Козимо устало кивнул, а Ансельмо ограничился тем, что приподнял одну бровь. Оба были типичными совами; за те дни, что она провела здесь, Анна это уже поняла. Но такими заспанными, как сегодня, она еще никогда их не видела. У Козимо темнели круги под глазами, лицо его было еще бледнее обычного, если не принимать во внимание синеву, которую отбрасывала на щеки и подбородок его небритая щетина. Ансельмо тоже был еще небрит, его черные волосы торчали во все стороны и делали его похожим на панка. Они почти одновременно потянулись за высоким пузатым медным кофейником. Козимо сделал неопределенный жест рукой и пропустил вперед Ансельмо.

Тот налил себе черной жидкости в изящную чашку и так широко зевнул, что любой стоматолог мог бы без труда убедиться в безукоризненном состоянии его зубов. Лишь после нескольких глотков кофе жизненные силы помаленьку начали возвращаться к нему. Постепенно его карие покрасневшие глаза заблестели, и он опять стал разговорчивым.

– Как вы поживаете нынешним утром, синьорина Анна? – спросил он необычно низким хриплым голосом. Было такое впечатление, будто они с Козимо всю ночь пропьянствовали в прокуренном баре наперегонки друг с другом. – Хорошо ли вам спалось? Иерусалимские ночи иногда бывают весьма бурными...

Анна нахмурилась. На что это он намекает? Неужели Ансельмо что-то пронюхал про визит Рашида? Его комната хотя и находилась в другом конце коридора, но если он не спал ночью, то вполне мог что-то услышать. Она стрельнула глазами в сторону Козимо, чтобы выяснить, как он реагирует на реплику Ансельмо, но тот, похоже, все еще пребывал в ирреальном мире. Он сидел, опершись локтями об стол, и потягивал свой кофе – медленно, осторожно, маленькими глоточками, закрыв при этом глаза, будто пытаясь наверстать хотя бы несколько минут упущенного сна.

– Спасибо за вопрос. Очевидно, я спала лучше, чем ты, – ответила Анна. – Извини за откровенность, но ты выглядишь ужасно. Чем это вы занимались всю ночь?

– Кто из вас без греха, первым брось в нее камень, – процитировал Ансельмо с двусмысленной ухмылкой и поскреб пальцами по своему колючему подбородку. – Я непременно побреюсь, как только окончательно проснусь, чтобы не порезаться. – Он взял лепешку, покапал сверху меда, свернул трубочкой и впился в нее зубами.

– Мы беседовали, – произнес Козимо. Он так неожиданно вмешался в разговор, что Анна невольно вздрогнула. Его голос также звучал хрипловато, словно он кутил всю ночь, веки его по-прежнему были сомкнуты. – Нам с Ансельмо надо было кое-что обсудить. Многое из этого касается и вас. И при этом мы... – Улыбка скользнула по его лицу. – Вино в этой стране воистину недурственное.

Ансельмо и Козимо хрипло расхохотались.

– Так вы говорили обо мне? – Казалось бы, вскользь оброненные слова пробудили любопытство Анны. При этом она нисколько не сомневалась, что Козимо ждал этого вопроса. Она проглотила наживку, как он и планировал. Он редко говорил или делал что-то без повода или задней мысли. – Ну и... о чем вы говорили?

– О вашем присутствии в Иерусалиме. О возможной причине. И еще мы говорили об истинном поводе для нашего пребывания в этом городе.

Открыв наконец глаза, Козимо посмотрел на нее. Анну взяла оторопь. Ей вдруг показалось, что от нее утаили то, о чем она должна была бы знать. Она разозлилась.

– И что? Вы наконец решили посвятить меня в эту тайну?

Ансельмо перестал жевать, вытер костяшкой большого пальца каплю меда с подбородка и бросил на Козимо вопросительный взгляд.

– Да, мы обо всем расскажем вам, – невозмутимо произнес Козимо. Он тоже взял лепешку, но вместо того чтобы съесть ее, принялся крошить на маленькие кусочки, небрежно бросая их на тарелку. – Для этого надо начать с небольшой предыстории, а здесь не самое подходящее место. И не самый подходящий момент.

Анна шумно выдохнула воздух. Ее безоблачное настроение окончательно улетучилось. Ей уже не обнять хотелось Козимо, а как следует встряхнуть его.

– И когда, по вашему высочайшему мнению, придет подходящий момент? Через неделю? Через год? Когда я стану бабушкой? Или, может быть, никогда? – Она была в ярости и готова была швырнуть ему в голову ложкой через весь стол. Или ножом. Это бы еще лучше подошло к ее взбешенному состоянию. – Послушайте меня внимательно, уважаемый кузен. В 2004 году вы сами, очевидно, сочли, что здесь самое подходящее место и идеальный момент. В конце концов именно вы и послали меня сюда. И поскольку я совершенно случайно в курсе, что недолго пробуду здесь, потрудитесь, пожалуйста, поторопиться с вашими объяснениями, пока я еще тут!

Мужчины переглянулись, и Козимо кивнул:

– Хорошо. Полагаю, вы еще не забыли, что такое эликсир вечности?

Анна чуть не поперхнулась от негодования:

– А как, вы думаете, я сюда попала? По железной дороге?

Ансельмо недовольно нахмурился и уже раскрыл рот, но Козимо жестом остановил его.

– Тем лучше, – кивнул он. Его бледное лицо было как никогда серьезно. Анна почувствовала, что ее наконец принимают всерьез. – Несколько лет назад я приобрел в Париже некую книгу. Это было английское издание легенд о короле Артуре. Не знаю, известна ли вам эта книга, но это и не суть важно. В книге мы нашли... – Козимо отодвинул стул и рывком поднялся. – Пожалуй, лучше, чтобы вы увидели ее сами. Пошли!

– Куда?

– В библиотеку, – ответил хозяин дома. – Ансельмо, ты пойдешь тоже.

– Я? Но я еще не закончил завтрак. К тому же я знаю...

– Ансельмо! – В голосе Козимо зазвучали металлические нотки, и Ансельмо с такой злостью швырнул свою надкушенную лепешку на тарелку, что та перевернулась, и брызги меда полетели в разные стороны.

– Как будто нельзя с этим подождать, – сердито проворчал он и с мрачной миной отправился за Козимо. – К тому же я это проклятое письмо читал столько раз, что, не сходя с места, могу в точности досконально скопировать его, вплоть до последней кляксы, причем с закрытыми глазами!

Не обращая внимания на своего младшего друга, Козимо прошествовал в библиотеку. Там он сначала запер дверь и ставни, задвинул даже портьеры. Потом открыл потайную дверь и заглянул в секретную комнатку, словно боясь, что его подслушивают.

«Ага, – мелькнуло в голове у Анны, – Шарон была права. Там в 2004 году разместили ванную».

– Ансельмо! – Он показал головой в сторону комнатки. Скривив физиономию, Ансельмо отправился туда и устроился на полу.

– Так, – с облегчением вздохнул Козимо, – думаю, теперь мы можем рискнуть.

Не задавая никаких вопросов, Анна наблюдала, как Козимо вытащил маленький золотой ключик, который, вероятно, носил на длинной тонкой цепочке под рубашкой. До сих пор она ни разу не замечала ни этой цепочки, ни ключа. Потом он подошел к одной из полок и снял с нее большую увесистую книгу.

– Подержите, пожалуйста, – попросил он, осторожно положив книгу Анне в руки. Под ее тяжестью она чуть не села на пол.

– Библия! – воскликнула она, узнав книгу, которую держала в своих руках. – Это та самая Библия, которую я рассматривала в вашей библиотеке, когда попала к вам во Флоренции.

– Вы действительно узнали ее? – Козимо насмешливо поднял брови. – Вот уж никогда бы не подумал, что вы признаетесь в этом.

– В чем я должна признаться? – спросила Анна с недоумением.

– Что в то утро копались в моем тайнике, – надменно ответил Козимо, нажав на деревянную панель и дожидаясь, когда часть задней стенки книжной полки сдвинется в сторону.

Анна пожала плечами и постаралась вспомнить, что она обнаружила в то утро в библиотеке Козимо. Это были книги, бесконечные книги по всевозможным областям знания. Больше всего было книг о магии и оккультизме, «волшебные книги». Но никакого тайника она не обнаруживала.

– Козимо, вы сочиняете. Я никогда никакого тайника...

– Сейчас это уже не имеет значения, – прервал он ее, возясь в глубине книжной полки, – я извлек из этого урок. Тайник, как и его содержимое, сейчас защищены лучше, чем раньше. Гораздо лучше. – Его лицо на миг исказилось мрачной ухмылкой, и Анна невольно подумала о скрытых, пропитанных смертельными ядами пружинах, шипах и рычагах. Козимо был далеко не дурак, и от него всего можно было ожидать.

Прошло еще какое-то время, и она наконец услышала тихий щелчок. Вероятно, в недрах каменной ниши что-то открылось, затем Козимо извлек некий предмет. Медленно вытащил его, будто засунул руку в корзину, полную ядовитых змей, и каждым необдуманным движением рисковал быть укушенным. А потом Анна увидела, что находилось в тайнике. Вопреки ее ожиданиям, это была не книга легенд о короле Артуре, а узкий футляр из темной кожи.

Козимо подошел к своему письменному столу, снял крышку и вытащил свернутый в трубочку пергамент. Потом подозвал к себе Анну.

– Подойдите сюда, синьорина, иначе вы ничего не увидите.

Анна подошла к столу, встала рядом с Козимо и взглянула сверху вниз на пергамент. Разобрать, что там было написано, она не могла. Мелкий убористый почерк прочесть было вряд ли возможно, чернила сильно выцвели, а пергамент так пожелтел, будто годами валялся под столом в прокуренной пивной, к тому же был испещрен множеством клякс. Под неразборчивым текстом находился рисунок, на первый взгляд больше походивший на беспомощные детские каракули. Однако Анна не сомневалась, что за этим крылось что-то, раз уж Козимо не жалел таких усилий, чтобы обезопасить этот пергамент, будто там по меньшей мере было изображено место, где хранился священный Грааль.

– Это письмо лежало в книге, – пояснил Козимо приглушенным голосом. – Оно почти такое же древнее, как и сама книга.

– Ах вот как? – Анна до рези в глазах вглядывалась в убористые строчки и в рисунок, но так и не смогла обнаружить ничего необычного. Ну письмо, старое письмо с рисунком. Почему оно было столь чрезвычайно важным?

– Как и книга, меж страниц которой оно, как можно предположить, пролежало столетия, это письмо написано по-английски, – объяснил Козимо. – Нам с Ансельмо потребовалось немало времени, прежде чем мы смогли расшифровать его. Чернила сильно поблекли, пергамент, будучи плохого качества, пожелтел и почти рассыпается. Вы владеете английским языком, синьорина?

Анна хотела было ответить на его вопрос утвердительно, но вспомнила, что тот английский, которым она владела в совершенстве как вторым родным, был современным языком. От средневекового английского у нее в лучшем случае остались отрывочные школьные знания, когда они читали в оригинале Шекспира. Это был довольно скудный объем, в конце концов, прошло не меньше пятнадцати лет. Поэтому она честно покачала головой.

– Боюсь, не слишком хорошо.

Козимо кивнул.

– Тогда я вам поясню или зачитаю, – что написано в этом письме. – Он откашлялся и начал читать. Его голос неожиданно изменился настолько, что Анна явственно увидела перед собой другого человека – рыцаря в измятых, запыленных доспехах, с залитым кровью, искореженным гербом крестоносцев.

«Брат мой во Христе!

Когда эти строки дойдут до вас, меня, вероятно, уже не будет на этом свете. Только избежали мы благополучно басурманского меча в Святом Городе, как уже другая напасть настигла нас на чужбине – чума. Патера Эндрю она уже унесла, упокой Господь его душу. Патер Жак и патер Питер впали в тяжелое беспамятство и только бредят, а я слабею с каждым часом. Я так надеялся, что хотя бы один из нас доберется с новостями до Гластонбери. Но похоже, нам не суждено лично передать вам новости. А посему посылаю вам эту книгу, вкладывая в нее письмо в надежде, что оно не попадет в чужие руки. Ибо это письмо назовет вам место, где хранится следующая страница «Проклятия Мерлина». Мы нашли ее по счастливому стечению обстоятельств, когда, окруженные мусульманами в Святом Городе, загнанные в церковь, мы несколько дней выдерживали осаду. Пет ни малейшего сомнения в подлинности этого манускрипта, ибо на пергаменте изображен знак сокола, такой же, как на том, что хранится у нас в монастыре. И – о брат во Христе, мы едва могли поверить в это! – похоже, мы имеем дело с уже знакомым нам почерком. Поскольку судьба наша была неопределенной, мы тут же положили пергамент обратно в тайник. И даже когда один из монахов показал нам тайный выход из города, мы оставили его там, опасаясь, что во время нашего долгого, полного опасностей путешествия он может быть утрачен или попадет в посторонние руки. И вот судьба вновь забросила нас в чужую страну, и надежды вернуться живыми на родину у нас не осталось. Но я нарисовал вам расположение тайника, в котором мы обнаружили пергамент, насколько это сохранилось в моей памяти, с тем чтобы вы могли сами отправиться в путешествие и завладеть бесценной рукописью, когда мусульмане будут изгнаны из Святого Города.

Будьте здоровы, брат. Да пребудет с вами мир Господень на далекой чужбине. Молитесь за наши души,

Ваш брат во Христе

патер Джозеф де Сен-Клэр».

Козимо осторожно положил пергамент обратно на стол.

– Проведенные нами расследования показали следующее: в 1190 году некоторые рассеянные группы крестоносцев, которым с неимоверными трудностями удалось бежать из захваченного Салах-ад-дином Иерусалима, скитались по Австрии, Швейцарии и Франции. К одной из них, должно быть, принадлежал этот патер Джозеф. – Он задумчиво покачал головой. – Представляю, как это было ужасно. Только-только избежав кошмара войны и грозящего плена, эти несчастные парни угодили прямо в лапы чумы. Ослабленные после военных тягот, они не смогли долго противостоять эпидемии. Конец их был плачевен – по большей части безымянно, вдали от родины, без друзей и близких, которые могли бы позаботиться о подобающем погребении. Скорее всего, трупы их, как и большинства жертв чумы, были сожжены, а пепел зарыт в одной из общих могил, коих предостаточно во всем мире. – Он провел рукой по пергаменту, словно желая погладить его. – Мы даже не знаем, где они находились, когда патер Джозеф сочинял это послание. Быть может, недалеко от Вены? А может, уже вступили на французскую землю? Никто уже не даст ответа на этот вопрос. И даже письмо не достигло своего адресата. Может, и в этом виновата чума. Чума лютовала несколько лет так сильно, что обезлюдели целые земли. Может, почтовую карету ограбили, или же посыльный оказался недобросовестным и продал книгу за пару монет? Кто теперь знает...

Анна изумленно взглянула на Козимо. Почему он принимал такое живое участие в судьбе человека, который умер почти три столетия назад и с которым его ничто не связывало? Этот патер Джозеф, скорее всего, был англичанином, даже не его соотечественником.

– Как только мы расшифровали письмо и осознали его смысл, мы с Ансельмо отправились в Англию, чтобы поискать там первую рукопись. Монастыря, упомянутого патером Джозефом, увы, больше не существовало. Сгорел более ста лет назад, и его уже не восстанавливали. Нас ожидали одни руины. – Голос его дрогнул, и Анне показалось, что он с трудом сдерживает слезы. Расстроенные планы патера Джозефа, похоже, задели его за живое. – Люди из окрестных деревень растаскали камни с монастырских развалин для починки домов и сараев.

– Стало быть, вам не удалось найти пергамент, который хранили там монахи?

– Нет, – ответил Козимо, снова медленно и осторожно сворачивая свиток и вкладывая его обратно в футляр, – мы нашли его. Он был спрятан в склепе. Мы целыми днями искали его и уже готовы были прекратить поиски, но, к счастью, у Ансельмо нюх, как у хорошей охотничьей собаки.

– И что было там написано?

– Это была вторая страница, – тихо ответил Козимо. – Вторая страница рецепта эликсира вечности, которая отсутствовала у нас до этого.

Анна задумалась. В Гамбурге Козимо рассказывал ей, что там были перечислены все последствия эликсира – продление жизни, кажущаяся вечная молодость, защита от болезней и старения – и безумие. Именно по этой причине Козимо был в таком подавленном настроении? Письмо будило в нем воспоминания о том, что по вине эликсира сталось с его другом Джакомо?

Он горько засмеялся:

– Собственно говоря, в рукописи не было почти ничего, чего бы я уже не знал или, во всяком случае, о чем не догадывался. Пусть даже у меня не было четкой картины по поводу того, повлияло бы это знание на мое тогдашнее решение изготовить эликсир или нет. Высокомерная и легкомысленная молодежь с улыбкой отвергает все предостережения. – Он пригладил непокорные волосы. – Лишь одну безусловно важную информацию нам удалось извлечь из второй страницы. Существует еще один рецепт. Рецепт, с помощью которого можно хотя бы частично свести на нет последствия приема эликсира, то есть противоядие. – Глаза Козимо сузились. Он вперил взор куда-то вдаль, при этом вцепился пальцами в край стола, так что побелели костяшки. – На основании письма я полагаю, что манускрипт, обнаруженный патером Джозефом в Иерусалиме, как раз и содержит этот самый рецепт. Я убежден, что тогда он был спрятан в одной из здешних церквей. И питаю отчаянную надежду, что он все еще лежит там. – Он тяжело дышал. – Вы правы, синьорина Анна, время не терпит. Ибо мы опасаемся, что Джакомо также знает о существовании этого манускрипта и повсюду ищет его.

– Откуда же ему знать о нем? Ведь письмо у вас и...

– Патер Джозеф и его собратья были смертельно больны. Они бредили в лихорадке. Их бредовые фантазии мог слышать кто-нибудь – крестьяне, служанки, дети, монахи. В тех местах, где умерли крестоносцы, могли сохраниться предания, передаваемые из поколения в поколение. Если Джакомо случайно попал в те места и услышал эти истории, как вы думаете, что он предпринял?

Анна задумалась, и тут внутри у нее все похолодело. Зубы начали отбивать дробь, а голос сел, как будто она внезапно заболела гриппом.

– Вероятно, он выпил эликсир, – прошептала она, – и все узнал из первых рук.

Козимо кивнул, лицо его стало еще бледнее обычного.

– Да. Зачем ему письмо, если он мог собственными ушами услышать то, что рассказывали патер Джозеф и его собратья перед смертью? Даже чума не могла отпугнуть его, так как эликсир защищал его от эпидемии.

– Но как же... – Анна содрогнулась. Только сейчас она осознала, какую силу приобрел Джакомо ди Пацци с помощью эликсира. – Как мы сможем остановить его? Он все время будет прибегать к эликсиру, чтобы себе самому давать советы. И тем самым будет всегда на шаг впереди.

– Мы должны найти этот рецепт, синьорина Анна, – серьезно произнес Козимо. – Найти прежде, чем его обнаружит Джакомо. Это единственное оружие, с помощью которого мы можем одолеть его.

Анна стала растирать похолодевшие руки. На улице сияло яркое солнце, воздух в маленьком внутреннем дворике раскалился добела, а ей казалось, что ее заперли в холодильнике. Неожиданно ее осенило. Идея, пришедшая ей в голову, была настолько простая, что было даже странно, как сам Козимо давно не додумался до этого. Ведь это было так логично.

– Козимо, а почему бы вам... – Она осеклась и смахнула со лба прядь. Сердце стучало как отбойный молоток. Где-то в уголке души у нее шевельнулась совесть. Но разве цель не оправдывает средства? – Эликсир хотя и продлевает жизнь, но не делает неуязвимым. Ведь вы же можете Джакомо просто-напросто...

– Вогнать ему нож в грудь? Вы это хотели сказать? – Козимо улыбнулся. Это была безрадостная улыбка, полная горечи. – Конечно, я мог бы. Мог бы убить его. Или нанять убийц. К своим непростительным грехам я всего лишь добавил бы еще грех убийства, а это уже не играет роли. – Он рассмеялся. – Поверьте, синьорина Анна, эта мысль приходила в голову и мне, вы даже представить себе не можете, насколько это соблазнительно. Было бы так просто: удар в сердце – и все позади.

– Но тогда почему же вы этого не делаете?

– Мне восемьдесят три года, и за свою жизнь я, разумеется, совершил много ошибок. Некоторые из них непростительные. Но одно я усвоил за все эти годы, наблюдая, как бесчисленные тетушки и дядья, кузены и кузины, племянники и племянницы, друзья и знакомые вырастали и умирали – от старости, от болезней, эпидемий, несчастных случаев или просто так, без видимой причины: человек мал, мал и хрупок, как тонкая фигура из стекла. Жизнь каждого из нас висит на шелковой нити. Я пришел к выводу, что никто не имеет права перерезать эту нить, если он не в состоянии вновь связать ее. А этой властью обладает лишь один Бог. – Он медленно покачал головой и тихо произнес: – Нет, я не сделаю этого. Надеюсь, что противоядие уничтожит продлевающее жизнь действие эликсира, и Джакомо умрет естественным путем. И я тоже. – Он резко отвернулся от нее. – Идите, синьорина Анна. Мы продолжим наш разговор позже.

«Лекция на тему "Оправдание убийства тирана" закончена», – подумала Анна. Ей стало стыдно. Она хотела еще что-то сказать Козимо в утешение, но ничего не приходило ей на ум. Еще минуту помедлив, она наблюдала, как он, стоя перед одной из книжных полок, опершись на левую руку, погрузился в свои мрачные мысли. Ей стало жаль его, и у нее возникло желание хоть что-то сделать для него. Но что? Закусив губу, Анна вышла из библиотеки и отправилась в свою комнату. Пищи для размышлений у нее теперь было более чем достаточно.

Семена ненависти

Четко вытянувшись в струнку и с высоко поднятой головой, с устремленным вперед взглядом и уперев руки в бока, Рашид и Юсуф стояли в одну линейку с товарищами по спальне, каждый в ногах своей кровати. Одеяла и подушки были ровно сложены, сверху лежали ятаганы и шапки, рядом аккуратно скатанные коврики для молитвы, а ящики с личными вещами были задвинуты под кровать. Еще за завтраком они получили приказ привести все в порядок и в полной боевой готовности ждать прихода мастера суповой миски. С тех пор они так и стояли здесь, почти неподвижно. И пока Ибрагим, мастер суповой миски, переходил от янычара к янычару, внимательно осматривая все и не забывая инспектировать даже постельное белье и матрасы, утекало время. Бесценное время, которым Рашид собирался распорядиться совсем иначе. Сразу после обеда начнется его дежурство на городских воротах. А сейчас, именно в этот миг, он рассчитывал быть у Анны. Хотел поговорить с ней, услышать ее голос или хотя бы увидеть ее, просто побыть рядом с ней. Вместо этого он стоял здесь как истукан. Анна... Интересно, ждет ли она его? Ибрагим, казалось, вовсе не продвигался вперед, и Рашид чувствовал, как в нем поднимается волна бешенства.

«Вот она, участь янычара, – думал он, плотно сжав губы. – Ты принадлежишь Аллаху, султану и Ибрагиму, причем обычно в обратной последовательности. И никогда самому себе».

– Большой смотр, – шепнул им Кемал, спавший справа от Рашида и бывший намного старше его. – Спрашивается, чего или кого они ищут? Прошлый большой смотр был давно, вас здесь еще не было. Тогда одного из наших ребят нашли заколотым в сортире. Искали убийцу.

– Ну и как? Нашли?

– Ясное дело. Им оказался повар. Они с другим парнем непотребством занимались. А этот хотел донести, и они его убрали. – Кемал злорадно ухмыльнулся. – За это их потом обоих тоже казнили.

Сдавленный хриплый кашель слева заставил Рашида повернуть голову. Он бросил обеспокоенный взгляд в сторону Юсуфа. Друг выглядел совсем больным. Он с трудом держался на ногах. Лицо его было багровым, капельки пота выступили на лбу, и он то и дело вытирал руки о штанины.

– Что с тобой? – шепнул Рашид. – Тебе нехорошо? Тебе надо выйти?

Юсуф почти незаметно мотнул головой.

– Нет, просто... – Кадык на его шее нервно ходил туда-сюда, и Рашид даже подумал, не стоит ли ему обратиться к Ибрагиму и попросить отпустить Юсуфа. Но Юсуф заговорил дальше. Настолько тихо, что немного туговатый на ухо Кемал никак не мог расслышать его. – А что, если... Я хочу сказать, вдруг этот смотр из-за меня?

Рашид невольно наморщил лоб:

– Подожди, с какой стати...

– Ты ведь помнишь тех двух девчонок. Когда мы искали этого проповедника. – Юсуф бросил на товарища смущенный взгляд. Лицо его подергивалось, словно усилием своих лицевых мускулов он хотел прогнать целую тучу мух. – А вдруг они настучали? Родителям или еще кому-нибудь?

Голос Юсуфа замер. Из гортани вырвалось что-то похожее на всхлип. Рашид покусал нижнюю губу и замолчал. Теперь он понял, по какой причине так нервничал друг, его опасения были небезосновательны. Родители девочек вполне могли донести и потребовать сатисфакции от янычар. Хотя они и были христианами, но находились под покровительством султана и тех же законов. То, что совершил Юсуф, было не только нарушением правил янычар, но и тяжким проступком в глазах закона. Ему еще повезет, если он отделается пятьюдесятью ударами.

Рашид задумался. Он глубоко презирал содеянное Юсуфом, но они были друзьями. К тому же на нем тоже лежала часть ответственности за это постыдное дело. Если бы он тогда не заснул на кухне, с девочками ничего бы не случилось, и Юсуфу не пришлось бы сейчас маяться. Но что он мог сделать, чтобы представить вину друга в более мягком свете? Ибрагим не слишком благоволил ему, это ни для кого не было тайной. Вечно придирался и только и искал повода, чтобы наказать его. Что же он мог сделать для друга? Взять всю вину на себя? О Аллах, конечно, они друзья, но это все же было чересчур.

Мастер суповой миски перешел к следующему товарищу Их было пятьдесят человек в спальне, и дело продвигалось мучительно медленно. Ибрагима отделяло от него еще не меньше шести коек.

– Юсуф, – шепнул Рашид другу, стрельнув глазами по сторонам, чтобы убедиться, что ни Ибрагим, ни мастер поварешки Омар не слышат его. Было бы крайне глупо именно сейчас привлекать к себе их внимание. Но, к счастью, ящик, который в этот момент волочили по полу, издавал довольно много шума, – послушай меня. Будь спокоен, понимаешь? Ничего не говори, пока тебя не спросят. Попытайся вести себя абсолютно нормально. Мы же не знаем, кого они ищут. И даже если так, ты же ничего не взял там. Девочки не смогут доказать, что это был ты. Возьми себя в руки.

– Тебе хорошо говорить. – Шепот Юсуфа звучал жалобно, будто он был маленьким мальчиком, который стащил из кладовой кусок сыра и теперь дрожал перед строгим папашей.

– Просто думай о чем-нибудь другом – о партии в шахматы, об обеде или о бане. Если они тебя поймают, мы оба виноваты. На мне лежит вина не меньше твоей, и Ибрагим с радостью... – Рашид замолк. Он почувствовал на себе взгляд мастера поварешки. Лишь вскользь, но вдруг тот что-нибудь слышал? Обхитрить мастера суповой миски было делом пустяковым. Он был обременен таким количеством заданий и обязанностей, что не успевал присматривать за всеми янычарами. Многих он не знал даже по имени. А вот Омар был многоопытным офицером, знавшим каждого своего солдата как свои пять пальцев. Он бы сразу раскусил Юсуфа. – Смотри прямо в глаза Ибрагиму. Ни в коем случае не вздумай глядеть на Омара!

Еще четыре койки. Между офицерами и Юсуфом оставалось еще четыре койки. Сейчас подошла очередь Хасана. Боковым зрением Рашид увидел, как мастер суповой миски рывком содрал простыни с кровати Хасана и ударил палкой по матрасу, словно выбивая паразитов. Потом Хасану приказали вытащить из-под кровати ящик и предъявить каждую вещь в отдельности – одежду, бритвенные принадлежности и все остальное. Ибрагим все придирчиво осмотрел, кивнул и перешел к койке его брата-близнеца. Еще три человека.

Голос муэдзина, призывавшего к дневной молитве, заставил Рашида вздрогнуть. Омар бросил вопросительный взгляд на Ибрагима, и тот кивнул.

– Давайте! – Громкий голос Омара эхом прокатился по залу, где до этого стояла полная тишина. – Сейчас можете помолиться. Большой смотр продолжим после.

Они раскатали свои молельные коврики и обратили взоры к Мекке, родине пророка и месту первого откровения. Рашид вздохнул свободно не только потому, что все тело затекло от многочасового неподвижного стояния в одной и той же позе, но и потому, что у него появилось время для размышлений. Что ищут у них Ибрагим и Омар? Знают ли они в самом деле о тех двух девочках? А если они пришли не ради Юсуфа, тогда ради чего? Может, видели, как он ночью крался из казармы, чтобы отправиться к Анне?

Рашид сделал глубокий вдох и поднял руки, повторяя вместе со всеми хором молитву. Нет, это было маловероятно. Он был предельно осторожен. К тому же Ибрагим не стал бы выстраивать всех солдат, если бы подозревал его. Нет, что бы ни искала эта парочка, похоже, они сами были в полном неведении, что именно ищут и у кого. Это напомнило Рашиду об их тщетных поисках христианского проповедника. Может, тут собака зарыта? И Ибрагим с Омаром искали какой-нибудь намек на то, что в рядах янычар завелся предатель, человек, покрывавший проповедника и утаивавший сведения о его местонахождении?

Молитва была окончена. Все поднялись, скатали коврики и снова заняли свои места. Досмотр продолжился, подошла очередь следующего.

Рашид украдкой бросил взгляд на Юсуфа. Кажется, молитва сказалась на нем благотворно, он уже успокоился. На лице больше не было нервного тика, капли пота не выступали на лбу. Хвала Аллаху, теперь по крайней мере у него на физиономии не было написано, что он совершил проступок. Ибрагим и Омар перешли к следующему. Простыни были сдернуты с койки, и Али, спавший рядом с Юсуфом, послушно выдвинул свой ящик и разложил содержимое на постели. Ибрагим устало скользнул взглядом по солдатским пожиткам, кивнул и перешел к Юсуфу. Рашид затаил дыхание.

Однако его друг нисколько не интересовал инспекторов. Юсуфу даже не пришлось вываливать на кровать свой ящик. Ибрагим лишь откинул крышку и мельком заглянул внутрь. Вся процедура ему явно наскучила. А может, он просто уже проголодался. Уголком глаза он увидел, с каким облегчением вздохнул Юсуф. Теперь на очереди был он сам.

– Рашид!

Почему Ибрагим, который часто путал даже имена мастеров поварешки, всегда прекрасно помнил его имя, оставалось для Рашида загадкой. По опыту он знал, что это не предвещало ничего хорошего.

Ибрагим стоял перед ним и улыбался, словно был несказанно рад встрече. Однако Рашид не попался на удочку.

Все с той же улыбочкой мастер суповой миски принялся обыскивать кровать Рашида. Сорвал простыни и бросил на пол. Разодрал подушку и так долго шарил в матрасе, пока солома не полетела во все стороны и не усеяла пол, не оставляя сомнений, кто будет заново набивать матрас.

«Почему я? Почему всегда именно я?» – спрашивал себя Рашид, еще сильнее стискивая зубы. Все его нутро закипело как в котелке, висящем над костром. Омар бросил ему предостерегающий взгляд и едва заметно покачал головой.

Омар был прав, он не имел сейчас права кипятиться. Что бы ни делал Ибрагим, это всего лишь попытка спровоцировать его и найти предлог для наказания. Нельзя давать мастеру ни единого повода для этого.

– Твой ящик, Рашид! – потребовал Ибрагим все тем же мягким и дружелюбным тоном.

Рашид втянул носом воздух, опустился на колени перед своей кроватью и вытащил ящик. Ибрагим откинул крышку. Потом поднял его в воздух двумя руками и просто перевернул, так что все содержимое высыпалось на пол посреди спальни – одежда, недавно купленная бритва, вырезанные из дерева и красиво выкрашенные шахматные фигуры. Флакончик с мирровой настойкой, которую он всегда использовал, если порежется при бритье, разлетелся на тысячи осколков, у черного короля отскочила голова. Ибрагим невозмутимо ковырял носком сапога в груде вещей, иногда вытаскивал тот или иной предмет, чтобы получше рассмотреть его, и снова бросал в кучу.

Рашид сжал кулаки. Злость бурлила в нем, он понимал, что вот-вот может сорваться. Скоро волна ярости накатит на него, сметая разум и последнюю здравую мысль, и тогда он не отвечает за себя.

Ибрагим встал в позу перед Рашидом, склонив набок голову и прищурив глаза.

– Раздевайся, Рашид, – произнес он с затаенно выжидательным выражением. – Снимай все.

В висках у Рашида стучало, кровь клокотала, ему было жарко, словно он стоял у открытой гончарной печи. Он услышал, как засопел Омар, и увидел широко раскрытые глаза на его бледном лице, с ужасом таращившиеся на него из-за плеча Ибрагима. Омар затряс головой, теперь уже не украдкой, губы его двигались, словно он призывал помощь с неба. Рашида колотил озноб.

«Сделай это, – нашептывал ему голос разума. – Сделай это, не поддавайся на провокацию. Ты ему только одолжение окажешь. Он хочет раздразнить тебя, чтобы покарать. Если хочешь победить его, сделай то, что он приказывает».

Рашид закрыл глаза и сделал глубокий вдох и выдох. Иногда это помогало ему обуздать ярость. Только поможет ли сейчас?

– Рашид? – Голос Ибрагима звучал невероятно нежно, приветливо и ликующе, предвкушая скорый триумф. – Это приказ. Раздевайся!

В зале стояла мертвая тишина. Казалось, что все янычары набрали в легкие воздуху и не дышали. Рашид чувствовал, что все взгляды устремлены на него, хотя и не мог этого видеть. Ярость кипела в нем, как раскаленная лава. Если ему не удастся сдержаться, все кончится плохо. На сей раз он убьет Ибрагима.

Рашид открыл глаза. Голова его вдруг просветлела, став пугающе ясной. Это было затишье перед бурей, накапливание энергии, готовой взорваться и выплеснуться через несколько мгновений. Омар все еще молился себе под нос, в то время как рука его схватилась за эфес сабли. Интересно, он уложит его на месте, избавив палача от лишней работы, или только ранит? Рашиду было безразлично. Что бы с ним ни случилось, он успеет настичь Ибрагима и... Анна! Рашид вдруг явственно увидел перед собой ее лицо, ее глаза, ее сияющую улыбку. Если он сейчас не удержит себя в узде, не только Ибрагим окончательно победит его. Он больше никогда не увидит ее, не сможет обнять и прижать к себе. Нет, цена явно слишком высока.

Рашид начал медленно раздеваться, снимая одну вещь за другой, пока не оказался совершенно голым перед мастером суповой миски, глядя ему прямо в глаза. В темные глаза, в которых полыхали нескрываемая ярость и неукротимая ненависть. Улыбка окончательно погасла на лице мастера.

– Рашид! – тихо проговорил Ибрагим. При этом раскатистое «р» напоминало яростный львиный рык. Он выхватил свою саблю и приставил кончик клинка к подбородку юноши, так что тому пришлось откинуть голову назад. – На этот раз тебе повезло, парень, хотя ты этого не заслуживаешь. Но рано или поздно я тебя поймаю, я тебе это обещаю! – Он сделал шаг назад и снова вложил саблю в ножны. – Пять следующих ночей дополнительное дежурство, помимо обычного. Кроме того, приведи в порядок свою постель и убери это свинство. И подстриги волосы!

С этими словами он развернулся и, громко топая, вышел вон, не удостоив Кемала своим досмотром. Омар был явно счастлив. Положив на миг руку на плечо Рашиду, он улыбнулся ему и последовал за мастером суповой миски. Лишь когда за обоими захлопнулась дверь, жизнь вернулась к янычарам. Некоторые подходили к Рашиду, понимающе кивали и сочувственно улыбались, пока он поднимал с пола свою одежду и одевался.

Подошел Юсуф.

– Считай, что все еще хорошо кончилось, дружище! – сказал он, касаясь рукой его спины. – Честно говоря, я боялся, что ты вцепишься Ибрагиму в глотку.

– Да, я был на грани, – хмуро буркнул Рашид, натягивая рубаху. Он бы с удовольствием остался сейчас в одиночестве. Меньше всего ему хотелось вновь пережевывать случившееся.

– Что же тебя удержало? – продолжал допытываться Юсуф. – Я каждую секунду ждал, что ты набросишься на него.

– Сам Ибрагим, – нашелся Рашид и не смог сдержать улыбку. – Я представил себе, как он разозлится, если я поведу себя иначе, чем он того ожидает.

– Это тебе классно удалось. Но будь осторожен. Ибрагим до конца дней своих не забудет этот миг. И будет ждать удобного случая, чтобы сторицей отплатить тебе.

– Знаю, – вздохнул Рашид и принялся собирать свои вещи. Пять ночей дополнительно к плановым дежурствам. Это означало, что у него не останется времени ни на что, кроме еды и сна.

– Смотри-ка, король обезглавлен, – заметил Юсуф, поднимая с пола черного короля. – Как думаешь, его можно починить?

Рашид взял в руки изящную деревянную фигурку и задумчиво оглядел ее. Шахматы были подарком, полученным им от наместника за особые заслуги перед его семьей. Тогда он схватил парня, посмевшего преследовать младшую дочь наместника. Сейчас он вдруг усомнился, была ли в самом деле юная Фатьма счастлива, что молодого человека изгнали из города. Может быть, он вовсе не приставал к ней, а просто любил ее.

– Может быть, – с грустью произнес он, укладывая черного короля в ящик и удивляясь, что не слишком расстроен из-за сломанной фигуры. В конце концов, шахматные фигуры были не так уж важны. И пять дней и ночей тоже были еще не вечностью.