Падальщик

Гали Ник

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЛОНДОН

 

 

Глава I

Рождественский сюрприз

В тот самый момент, когда профессор Лэнгдон подбросил вверх цилиндр с зашифрованной надписью, а профессор Тибинг, застыв с остекленевшими от ужаса глазами посреди зала, глядел, как капсула с уксусом должна была вот-вот неминуемо упасть на каменный пол и разбиться, в дверь позвонили.

Дипак крякнул от досады и бросил книжку в желтой обложке рядом с собой на лоскутное одеяло — ну что за?!..

Смуглые ступни опустились на пыльный розовый ковер; Дипак поднялся с кровати и как был босоногий, взъерошенный, в мятой, расстегнутой до пупа рубахе, прошествовал к дверям своей студии, заранее досадуя на кого бы то ни было, кто оторвал его в это утро от блистательного «Кодекса Да Винчи». Кому еще он по надобился в канун Рождества, когда вся школа разъехалась? Только тому, кто, как пить дать, ему самому абсолютно не нужен.

На короткий миг, пока он поворачивал замок, голову его все же посетила мысль о Счастливом Рождественском Случае. Рождество, конечно, не праздник для индуса, но все вокруг в Лондоне так с ним носятся, что поневоле сам начинаешь ждать от него чего-то такого… Вдруг сейчас откроется дверь, и с порога на него посмотрит, склонив голову, его новая соседка по дому — безумно красивая и слегка застенчивая девушка? Это будет дочь индийского магната, только что приехавшая в Лондон на учебу; она зайдет познакомиться с ним и попросит отсыпать ей немного сахара…

Дипак открыл дверь — приятная улыбка на его губах, предназначавшаяся дочери магната, мгновенно увяла. Нет, наполовину го запрос рождественские небеса все же выполнили. Перед ним, действительно, стояла соседка, — но только не незнакомка, а старая во всех смыслах, худая, как жердь, англичанка миссис Хисслер. Имела она вид, как и всегда, удивленно-оскорбленный, — такой будто ее остановили в воскресенье на улице по пути из церкви и предложили сняться в порнофильме. Впрочем нет, от таких предложений миссис Хисслер была гарантирована. Хобби у ведьмы было другое: она была старостой дома, где жил Дипак, и это давало ей законную возможность регулярно отписывать хозяевам квартиры Дипака доносы на него — о музыке, которая казалась миссис Хисслер слишком громкой (чуть громче ее скрипучего голоса), о вечеринках, которые нарушали покой других жильцов (на самом деле, только ее), и о запахах индийской кухни в прихожей, оскорбляющих ее идеал того, как должна пахнуть английская прихожая (то есть пылью и плесенью). Сейчас, кутаясь в засаленный стеганый халат, она с нескрываемым презрением смотрела на переносицу Дипака.

— Доброе утро, господин Бангари, — голос у миссис Хисслер был мелодичный, как скрип несмазанной двери, — У вас по-прежнему не работает звонок. Пришедший к вам почтальон вот уже десять минут названивает в квартиры другим жильцам!

— Спасибо, миссис Хисслер.

Империя не восстановилась. Чувствуя, что слишком мягко обошлась с гостем из бывших колоний, староста дома не сходила с места и продолжала сверлить Дипака взглядом.

— Хочу также вам напомнить, — ее руки уперлись в бока (она не порежется?), — про ваше обещание, данное мне две недели назад — вымыть стекла в окнах на улицу в вашей комнате.

— Да, миссис Хисслер, я помню.

— Я не просила вас помнить об окнах, господин Бангари, я просила их вымыть! Районные власти наложат штраф.

— Я сделаю.

Поджав губы и посчитав правила английского общежития в Должной степени отмщенными, староста развернулась и, величественно переставляя шлепанцы, прошла к дверям собственной квартиры. Дипак подождал, пока за ней захлопнется украденная ободранным еловым венком дверь, потом недоуменно почесал взъерошенный затылок.

Почтальон?

Все еще босой, он прошел по общему коридору к полуоткрытой двери на улицу. Там его, действительно, ждал, перевязанный ремнями сумок престарелый служащий лондонского почтового отделения. Трясущимися руками, он вручил Дипаку тонкий конверт с сургучовой печатью, затем, поправляя очки, долго искал пальцем графу бланка, в которой Дипаку надлежало вписать свое имя. Дипак сам нашел графу, занес над ней руку с карандашом, и замер, увидев адрес отправителя.

«Доктор Амар Аннимира, нотариус, Еджвар Роуд 14».

Расспрашивать не имело смысла.

Вздохнув, Дипак поставил в графе закорючку, поблагодарил служащего, затем с опаской, перебирая в голове все более или менее шумные пьянки последних недель, понес конверт, словно бомбу, на вытянутых руках в квартиру. Встав там посреди розового ковра, между кроватью с пестрым покрывалом и облупившимися желто-зеленого цвета стеллажами, он открыл конверт и запустил в него руку. Что за пакость прислал этот стряпчий с Еджвар Роуд? Оцененный в фунтах покой соседей или требование в судебном порядке расплатиться за покупки, сделанные по давно не знавшей пополнения кредитной карте?

В конверте он нашел один единственный сложенный вдвое лист бумаги. Раскрыв его, Дипак увидел короткий отпечатанный на принтере текст, рельефный герб с вензелями и размашистую подпись от руки. Пробежав взглядом по строчкам, он, не оборачиваясь, не отрывая взгляд он бумаги, пошарил рукой сзади себя, нащупал край кровати и сел.

Потом снова прочитал текст.

В следующий миг бумага, крутясь, полетела на пол, — Дипак вскочил с места, и отталкиваясь от попадающихся на пути предметов, исполнил по своей комнате серию безумных обезьяньих прыжков. Некоторое время он еще попрыгал на жалобно скрипящей кровати, — потом, задрав ноги, со всего маха плюхнулся на покрывало, взбив в воздух маленькие ядерные облачка пыли.

Как?! Как это могло быть?! Дядя Ягджит вспомнил о нем в своем завещании!

С минуту Дипак лежал на кровати и, глупо улыбаясь, глядел в потолок.

Сколько дядя оставил ему? Миллион? Десять миллионов? Сто?

Перед глазами проплывали замечательные вещи, которых у него никогда не было, но о которых он всегда мечтал. Огромная яхта. Огромный дом. Девушка неописуемой красоты (дочь магната). Прочее.

Понемногу его дыхание успокаивалось, — в тот момент, когда оно было уже близко к норме, внимание его вдруг обратилось к подозрительной стороне происходящего: а с чего это вдруг дядя Ягджит перед смертью вспомнил о нем?

Дипак нахмурился: семья уже давно разорвала все отношения с дядей, как с неблагодарной свиньей — разбогатев, он забыл о своих бедных родственниках.

Заложив ногу на ногу, и, ковыряя пальцем в носу, Дипак принялся вспоминать все, что мог о своем нежданном благодетеле.

Природа богатства дяди Ягджита была доподлинно никому не известна, но существовали версии, — причем версии семьи Дипака и официальная сильно расходились между собой. Согласно официальной версии в шестидесятые годы прошлого века дядя, будучи еще совсем молодым человеком, познакомился в Индии с одним англичанином, преуспевающим торговцем разного рода экзотическим товаром из бывших колоний. Через этого торговца он будто бы стал поставлять в Европу какие-то редкие ароматические масла, которые отыскивал в старых монастырях на востоке Индии.

Отец Дипака, брат дяди Ягджита, всегда смеялся над этой фальшивкой. Он говорил, что у брата в ту пору не хватило бы мозгов не то что на торговлю маслами, но даже на то, чтобы запомнить свое имя. Отец вспоминал, что в то время, когда по официальной версии брат должен был вовсю колесить по Индии, закладывая основы своего будущего благополучия, женщина с которой он жил, прислала дедушке письмо. В нем она писала, что дядю лягнул в голову осел и что после этого он повредился умом, ушел из Дома в леса и несколько месяцев жил там один в шалаше, питаясь кореньями из земли и фруктами с деревьев. Когда его нашли, он был дик, на всех плевался и лез в драку. Женщина отказывалась от него и просила поскорее забрать.

Отец тут же поехал за ним и нашел в плачевном состоянии — бедняга действительно постоянно нес околесицу, то и дело бросался на людей, а когда затихал, то бредил о каком-то лесном человечке, которого будто бы встретил в чаще и который обещал дать ему счастье.

Надеясь вылечить брата, отец взял его к себе в дом, но оттуда Ягджит, когда присмотр за ним ослаб, сбежал. Ко всеобщему удивлению через пару лет он объявился в Бомбее уже преуспевающим коммерсантом.

Позже биографы дяди писали, что самые большие свои деньги дядя заработал на бирже, вложив нажитое на торговле благовониями в акции разных компаний, и что затея эта, разорившая многих, озолотила его. Когда же в начале девяностых на землю Индии пришел интернет, и новая экономика Европы и Америки востребовала индийский труд и земли — в особенности же труд и земли, располагавшиеся в предместьях города Бангалор, — выяснилось, что именно в Бангалоре за много лет до этого дядя методично скупал земли. Разрабатывая их, создавая на них бизнес-парки и сдавая их затем в аренду иностранцам, дядя и стал «старцем новой экономики» — такое прозвище дали ему газетчики.

Разбогатев, «старец», однако, по неизвестной причине категорически не захотел продолжить общение с семьей. Отец как-то раз пришел к нему в Бомбей пешком, но тот прогнал его со двора. На следующий день после этого дядя сделал заявление для прессы о том, что он круглый сирота, не имеющий никого из живых родственников на свете. Можно было подать за это на дядю в суд, но что бы это дало, кроме лишней грязи?

Так или иначе, дядя ни разу за всю последующую жизнь не дал о себе знать, не ответил ни на одно письмо или просьбу даже очень в какой-то момент нуждавшейся своей семьи. Семья, естественно, стала его ненавидеть.

Лежа на кровати, Дипак закрыл глаза и вспомнил тот единственный раз, когда он, еще маленьким мальчиком, случайно увидел дядю. Тот в белом платье с золотым шитьем вылезал из длинного черного лимузина на толстый ковер перед собственной гостиницей. Вокруг шлепали вспышки фотографов. У дяди была большая голова с выпирающим лбом (ослу, точно, было не промахнуться), крючковатый нос и смотрящие в разные стороны глаза.

Дипак повернулся к отцу: «Почему у нас нет такой машины?» Отец не ответил и только пробурчал в досаде: «Золоченый стервятник!» и дернул маленького Дипака за руку, чтобы скорее уйтиИтак, семья была уверена, что все рассказы о благовониях, вторыми занимался Ягджит в молодости, были сплошным враньем. Отец говорил, что скорее всего Ягджит нашел в старинном храме не масла, а случайно — «дуракам везет!» — древний клад, которым не захотел делится с семьей.

«А, может быть, — говорил отец в запале, — те первые деньги он вообще украл, или хуже того — ограбил кого-нибудь. Он же абсолютно безумен!»

О безумствах и странностях дяди было, действительно, известно, — причем известно, благодаря его богатству, всей Индии. Газеты смаковали его причуды, а он, по странной прихоти, казалось, сам поощрял их это делать.

Как-то раз Дипак прочитал в газете, что дядя в порту Калькутты подарил первому встречному нищему дорогущую яхту, а нищий, обманутый подоспевшими тут же жуликами, через минуту расстался с яхтой за копейки ради еды. Когда дядю догнали и рассказали ему о только что случившемся мошенничестве, он только пожал плечами и не пожелал вмешаться. «На самом деле, — возмущенно писали газеты на следующий день, — все выглядело так, будто его ничуть не заботила судьба нищего. Зачем тогда, спрашивается, делать благодеяния?»

Дипак задумчиво пошевелил большим пальцем правой ноги.

Да, дядя без сомнения был странен. Яхта, впрочем, была не самым впечатляющим его вздором — «Старец Новой Экономики» порой тратил миллионы на проекты, очевидной единственной целью которых было повергнуть общество в шок.

Однажды он заплатил больше полутора миллионов долларов за то, чтобы на одном из своих земельных участков вырыть огромный котлован. А лишь только котлован был готов, он приказал его снова засыпать, так что видимый практический эффект от всех усилий составил ровно предсказуемый ноль.

Если котлован еще можно было попытаться оправдать — например, ошибками в планах строительства (впрочем, близкие к проекту люди, пожимая плечами, твердили об отсутствии каких бы то ни было планов строительства), — то другой выходке дяди Не смогли найти подходящего объяснения даже его многочисленные пиар-агенты. Действие напоминало масштабный постмодернистский хэппенинг: дядя нанял целую эскадрилью полевой авиации и в течение недели бомбил необитаемые джунгли севера Индии зелеными огурцами. Вся страна разводила руками, а жители окрестных деревень толпами ходили в джунгли по огурцы.

За некоторыми шутками дяди люди пытались найти скрытый коммерческий расчет. Как-то раз дядя позвал в свое поместье под Бомбеем представителей массовых изданий и, залезши при них в саду на дерево, объявил, что собирается сидеть там очень долго. Это был бы, без сомнения, повод даже для его собственных помощников вызвать психиатров, если бы не то, что дядя заявил с дерева далее. За каждую минуту своего добровольного уединения в листве он пообещал по одной рупии каждому читателю тех изданий, которые согласятся ежедневно на своих страницах освещать мероприятие. Газетчики тут же понеслись в свои редакции запускать в продажу экстренные номера — в семидесятые годы про реалити-шоу еще никто не слышал. За ту неделю, что дядя играл на дереве в большую птицу, газеты продали тиражей больше чем за весь год. Миллионы подписчиков с неослабным интересом следили, как дядя сидит на дереве, страницы изданий были полны писем в его поддержку, пожеланиями ему здоровья и упорства, — траст же дяди все это время добросовестно переводил читателям деньги. Как уже говорилось, многие стали предполагать, что за очередной проделкой дяди стоит его тайное желание повыгоднее продать те газеты, что ему принадлежали. Впоследствии, однако, это предположение не подтвердились. Все опять развели руками — дядя демонстрировал эпатаж на грани безумия.

Многомиллионная благотворительность основанного дядей Траста, в конечном итоге затыкала рты всем тем, кто был готов объявить дядю взбесившимся от безделья нуворишем. Общественное мнение о нем под конец жизни было скорее положительным, чем отрицательным. Все говорили о чрезвычайно умном и прозорливом бизнесмене, обладающим колоссальным чутьем и везением, но страдающим нереализованными артистическими амбициями — и это, грустно вздыхали все, при полном отсутствии нужных дарований.

После его смерти, случившейся два года назад, газеты объявили, что империей Старца вплоть до оглашения завещания л управлять созданный им при жизни Траст. Ни отец с матерью. ни братья и сестры Дипака, ни сам он, конечно, не питали надежд получить что-либо от «свиньи»; газеты и сами в конце концов ничего не объявили о завещании; все пересуды о том, кому достанется в наследство могучая империя, мало-помалу стихли. Общепринятым мнением среди тех, кому еще было интересно, стало то, что Траст потихоньку, да с помощью адвокатов перевел все наследство на своих членов — бывших дядиных помощников и партнеров.

Дипак повернулся на живот, свесил голову с кровати и поднял с ковра письмо. Он вновь перечитал его, хмурясь от растущего внутри сомнения — не мог Траст дяди так просто сдаться; вдруг Дипак что-то не так понял, вдруг все-таки не он наследник?

Нет, текст письма за то время, что он лежал на кровати, не изменился. Письмо по-прежнему приглашало Дипака Бангари явиться в адвокатскую контору господина Аннимиры для оглашения завещания, оставленного на его имя господином Ягджитом Сунаниллои…

Вдруг дыхание Дипака участилось, сердце забилось. Что это? Как раньше он не обратил внимания на эту строчку, написанную в самом низу письма мелким шрифтом…

«Воля покойного должна быть оглашена вышеуказанному наследнику не позднее 13.00, 24 декабря 2004 года. Невозможность объявить завещание наследнику в указанный срок повлечет за собой полную отмену условий завещания и переход завещанных наследнику активов в управление указанного в основном тексте завещания Траста».

Дипак рывком сел на кровати. Часы в поцарапанном корпусе красного дерева, стоящие на желтом стеллаже с книгами, показывали без десяти двенадцать.

Он только-только успеет.' Вскочив с места, он сдернул с крючка в прихожей синий пуховик; на ходу продевая в него руки, забежал снова в комнату, нацепил прямо на босые ноги мятые кроссовки. Схватив с полки зеленую сумку с вышитой надписью «Lehman Brothers» — подарок спонсора вечеринки на кампусе в школе, — он запихнул в него письмо адвоката и свой паспорт. Потом еще раз осмотрелся.

Все?

Через минуту он сбежал с темного кирпичного крыльца в повисшую в воздухе влажную дымку позднего лондонского утра.

 

Глава II

«Ваш дядя был шутник…»

Адвокат, господин Аннимира, — индус, — курил большую сигару и надувал своим телом дорогой костюм в полоску.

Войдя на коротких, словно у бульдога, ножках, в свой кабинет впереди Дипака, он взошел за широкий блестящий стол-линкор из светлого дерева, и уселся в утянутое упругими подушечками кожаное кресло. Затем широким взмахом чиркнул спичку о стоящую на столе тяжелую серебряную табакерку, закурил сигару, оценивающе попыхал ею несколько раз, и, довольный результатом, откинулся назад в кресло. Приглашающим жестом он указал Дипаку на второе кресло, стоявшее перед столом.

Дипак сел. По левую руку от него теперь располагался большой ореховый шкаф с книгами, по правую — нелепо смотрящийся здесь огромного размера сейф, — зеленый, железный, похожий на въехавший в офис танк. Из окна за спиной приглушенно сигналила автомобильными гудками улица.

Дипак поерзал — кресло было неудобное, рассчитанное, вероятно, на задницы толстых богатых клиентов, а не на худые, студенческие: подушечки жесткие, словно булыжная мостовая… По комнате поплыл дым от сигары; дым этот стал опутывать мысли Дипака нехорошими предчувствиями, — все началось еще с фразы, которую адвокат, с усмешкой обернувшись, бросил ему на лестнице: «Ваш дядя был шутник!»

Дипак закусил губу. Неужели дядя снова решил выпендриться, теперь уже с того света? Эх, Дипак, Дипак… Получишь ты в наследство старые дядины кальсоны…

Он вытер потные ладони о мятую черную футболку, съехал кресла чуть пониже, переместившись на копчик (невозможно жесткое кресло), сглотнув, спросил напрямую:

— Скажите честно, мне что, причитается какая-нибудь ерунда?

Аннимира вынул сигару изо рта и, довольно улыбнувшись, так что все лицо его разъехалось в стороны, словно было из резины. развел руками:

— Верите ли, я не знаю!

Дипак, нахмурившись, посмотрел на него.

Адвокат сделал энергичный жест сигарой:

— Дело обстоит вот каким образом. Ваш дядя, привязал к получению вами наследства ряд условий. Одно из них мы сейчас выполним — я объявлю вам о наследстве именно 24 декабря 2004 года до одного часу пополудни. Но, к вашему — и к моему тоже! — сожалению, это условие не единственное…

Не единственное? Дипак поморщился.

— Не огорчайтесь раньше времени, — продолжил адвокат, следя за его лицом, — может быть, я успокою вас, сказав, что дядя оставил вам не одно, а два наследства, причем, как бы ни повернулось дело, вы гарантированно получите одно из них. Беда в том, — продолжал Аннимира сокрушенно, — что, как я вам уже сказал, даже мне неизвестно, что находится в каждом из лотов. Все время с момента смерти господина Сунанилла, — а это уже более двух лет — оба наследства хранятся в депозитарии Барклай-банка в Лондоне. Согласно условиям завещания, лишь сегодня мы получили возможность забрать их оттуда.

Аннимира положил сигару на край пепельницы, поднялся с кресла и подошел к зеленому танку-сейфу. Близоруко прищурившись, он набрал на маленьком блестящем колесике с краю на двери код, затем повернул другое, большое железное колесо. Раздался легкий звон, как от удара ложечкой по хрустальному бокалу, и дверь сейфа, — как показалось Дипаку, слишком легко Для столь массивного ларца, — отворилась.

— Подойдите сюда, взгляните, — пригласил адвокат Дипака.

Дипак соскользнул с твердых глянцевых подушек и прошел, Утопая в ковре, к сейфу. На широкой верхней полке его он увидел в полумраке две черные продолговатые коробки — одну побольше, другую поменьше. Обе были с встроенными замками и ушками, обе скреплены пломбами с сургучовыми печатями. Коробка побольше была на вид дюймов тридцать длиной и дюймов пятнадцать шириной, другая коробка — раза в два меньше. Банковские депозитарные боксы в остальном были стандартны, по-бюрократичному строго отказывая глазу даже в намеке на свое содержимое.

— Вот ваше потенциальное наследство, — рукой, унизанной золотыми перстнями, Аннимира указал на недра сейфа, — как я уже сказал в конечном итоге вашей станет лишь одна из этих коробок.

Он легко отстранил Дипака от сейфа, закрыл дверцу и надавил толстеньким мизинцем с золотым перстнем на середину серебряного колесика. Снова раздался мелодичный звон — дверь заперлась.

— Вот таким образом. Прошу!

Аннимира вернулся в свое кресло, подобрал из пепельницы и несколькими затяжками раскурил сигару.

— Итак, я предполагаю, вам не терпится узнать, что за условие поставил вам дедушка против получения одного из этих лотов?

Дипак снова сел в кресло и взъерошил волосы рукой.

— Вы говорите, я должен получить одну из этих коробок…

— Только одну, — живо кивнул адвокат.

— Даже если так, я не понимаю особого смысла в каких бы то ни было условиях, — сказал Дипак, — ведь одна коробка все равно моя. И ни у вас, ни у меня нет ни малейшего представления, почему одна коробка лучше другой.

— Это так, господин Бангари, но не забывайте, что когда дядя писал завещание, у него, вероятно, были некоторые мотивы, побуждающие его отдать вам одну из этих коробок, если вы окажетесь ее достойны, и только в случае невыполнения вами некоторого условия, отдать вам другую коробку. Но даже, чтобы получить последнюю, — так сказать утешительный приз, — вы должны хотя бы попытаться выполнить условие. В противном случае вы не получите ничего.

— А какая из этих коробок «утешительный приз»? Та что побольше или поменьше?

— Ваш дядя все хорошенько запутал, — Аннимира направил сигару на Дипака и улыбнулся, — по условиям завещания я не имею права вам сказать, какая из двух коробок привязана к выполнению условия — до того самого момента, как вы выполните — Аннимира развел руками, — или не сумеете выполнить поставленное условие.

А что будет с той коробкой, которую я не получу? Вы что, уничтожите ее?

— В завещании все прописано. Если вы выполните условие, то увидите содержимое обеих коробок, и заберете с собой ту, которая причитается вам. Содержимое второй, после того, как вы узнаете о нем, будет отдано в распоряжение Траста покойного. Если же вы не выполните условие, то узнаете лишь только содержимое того «утешительного приза», который заберете с собой — одной из коробок. Содержимое же целевого лота — как мы называем в данной ситуации привязанную к выполнению условий коробку — в случае, если вы не угадаете загадку, останется вам неизвестным и также, как в первом случае, перейдет в распоряжение Траста покойного.

— То есть, если я выполню условие, я узнаю, что в обеих коробках, а если нет, то только то, что в одной из них, — в той, которую получу в качестве «утешительного приза».

— Вы очень хорошо меня поняли, господин Бангари.

Наступила пауза.

Что за условие придумал безумный родственничек? Дипак мог предположить разные варианты: перебраться через Гудзон по железным подвескам Бруклинского моста; съесть сто пятьдесят восемь сосисок за одну минуту; получить Нобелевскую премию по химии…

Аннимира пошелестел бумагами в папке, отложил в пепельницу сигару и поднял голову:

— Не мучайтесь, господин Бангари, сейчас я скажу вам. Условие, которое может узаконить ваше владение целевым лотом следующее: вы должны разгадать загадку.

Дипак поднял брови:

— Загадку?

Аннимира встал с кресла и, взяв в руки один из листов в папки, откашлялся, словно для зачтения постановления в суде.

— «Обозначенную мною душеприказчику, — официальным голосом начал он, — а через него всем уполномоченным лицам, допущенным к завещанию, коробку я завещаю отдать господину Дипаку Бангари, моему племяннику, в случае, если тот разгадает изложенную в отдельном письме и оставленную на хранение уполномоченным лицам загадку. Оглашение загадки, подобно оповещению о наследстве, должно состояться в единственно допустимый день и в единственно допустимое время, а именно в первый день после Рождества Христова 2004 года, то есть 26 декабря 2004 года в 0 часов и 0 минут. Если загадка не будет загадана в этот день и в это время, или если обозначенный наследник не сделает попытки разгадать ее в этот день, все прочие условия завещания в отношении г-на Дипака Бангари автоматически аннулируются и оба лота, отписанные ему, должны поступить во владение Траста». Скажите, кстати, — Аннимира «выключил» свой официальный голос, опустил лист и, подняв брови, посмотрел на Дипака, — ваш дядя что, был христианин, что придавал такое значение католическому Рождеству?

Дипак рассеянно пробормотал:

— Я не был с ним знаком лично. Он, кажется, придерживался традиционных индуистских верований. Впрочем, я не уверен..

— Как бы там ни было, господин Бангари, — добродушно объявил Аннимира, — вам придется прийти сюда еще раз завтра. Тогда в присутствии понятого и вашего покорного слуги вам будет загадана загадка, оставленная для вас господином Сунаниллой. Это, конечно, — поднял он брови, — в том случае, если вы согласны попробовать разгадать загадку.

— А есть альтернатива?

— Не разгадывать загадку и потерять все наследство.

— Я попробую.

— Разумеется. Еще один нюанс: время, которое ваш дядя отвел вам на раздумья — три минуты. Время будет отсчитано с того момента, как вам будет оглашен текст загадки.

— За три минуты, я должен буду разгадать перед вами загадку?

— Или не разгадать ее. С одной стороны дядя не сделал вам путь к наследству простым, но с другой стороны, само по себе условие не настолько сложное, чтобы не попробовать его выполнить. Что вы теряете? По крайней мере, в случае неудачи вам достанется вторая коробка.

— Да, но можно хотя бы узнать, из какой области будет загадка?

— Увы, господин Бангари, — Аннимира оперся руками о стол, — Даже если бы я вдруг решился нарушить профессиональную этику, я не смог бы вам ответить. Моя контора сама получит письмо с текстом загадки от Траста не ранее назначенного дня — 26 декабря. Ваш дядя верил в разделение властей.

Аннимира вновь осел в кресле, поднял из пепельницы отложенную на время чтения потухшую сигару и стал тщательно отряхивать ее от пепла.

— Однако же, — продолжал он, за своим занятием не поднимая на Дипака глаз, — кое-чем я могу вам помочь, — с позволения вашего дедушки, которое, разумеется, прописано в завещании.

Дипак вытянул шею. Аннимира отложил сигару.

— Вам что-нибудь говорит имя Одра Ноэль?

— Одра Ноэль?

— В завещании указано это имя, которое по мнению покойного господина Сунанилла, должно помочь вам отгадать загадку, или по крайней мере дать вам намек на то, где искать ответ. В завещании сказано следующее, — Аннимира, поднял одной рукой со стола листок. — Да, вот здесь: «…я прошу сообщить означенному наследнику, моему племяннику Дипаку Бангари, в момент оглашения завещания, что загадка придумана Одрой Ноэль…»

Адвокат остановился на миг и поднял взгляд от бумаги:

— Вам известно, кто эта Одра?

Дипак в недоумении нахмурился. Имя не звенело никакими колокольчиками.

— Подумайте, может быть это ваша родственница или знакомая?

— Нет.

— Тем хуже. А имя Лиза?

— Лиза?

Аннимира поправил очки и закончил предложение:

— «…прошу сообщить означенному наследнику, моему племяннику Дипаку Бангари, в момент оглашения завещания, что Загадка придумана Одрой Ноэль. Если же не сумеет найти Одру, пусть спросит о загадке у Лизы».

Он опустил листок и вопросительно посмотрел на Дипака.

Тот лишь раздраженно всплеснул руками:

— Не знаю я никакой Лизы, и никакой Одры! Откуда вообще дядя мог что-то загадывать про мои знакомства два года назад?

— И все же поспрашивайте вокруг, — адвокат взглянул на Дипака, дружелюбно задрав кверху брови. — Может быть за эти сутки, вам удастся разыскать хотя бы одну из этих таинственных девушек. Тогда вы успеете спросить у нее, что она обо всем этом думает. Я запишу вам имена на бумажке.

Аннимира выпустил вверх клуб дыма и повернулся в кресле.

Тяжелая золотая ручка вывела на желтом клеящемся листочке имена, листочек был с тихим стуком наклеен на край стола перед Дипаком.

Дипак отлепил его, изогнулся в кресле, засунул листочек в задний карман джинсов.

— Спасибо.

— По сути дела это все, господин Бангари, — развел руками Аннимира, — надеюсь, я ответил на ваш вопрос, почему я, — оговоримся, впрочем, испытывая большое уважение к вашему покойному дяде, и подразумевая лишь избранный им удивительный способ посмертно вас испытать, — почему я осмелился сказать вам на лестнице, что он был шутник.

— Можете не перестраховываться, сэр, он был шутник. Вопрос только, насколько удачной окажется его шутка в этот раз.

— О-о, не будем раньше времени переживать! Ваш дядя был очень богатый человек, весьма вероятно, вы в любом случае окажетесь ему благодарны. Хотя, признаться, — Аннимира заговорщицки снизил тон, — я не менее вас заинтригован содержимым этих ящиков. Будем надеяться, что не далее как послезавтра мы с вами увидим содержимое обоих.

— Что ж, как вы сказали: будем надеяться.

Аннимира выпрямился в кресле и поднял трубку телефона.

— Теперь позвольте перейти к формальной части нашей встречи: при свидетелях — моих ассистентах — мне необходимо будет огласить вам полный текст завещания. Также необходимо будет получить от вас расписку о том, что вы его услышали. Есть еще несколько технических вопросов. Хотите чаю? Господин Бангари?

Дипак не отвечал. Пальцы его нервно теребили нижнюю губу, глаза сосредоточенно смотрели в пространство…

Вдруг он громко щелкнул пальцами и радостно улыбнулся.

Ну, конечно! Он знал, кто была одна из названных в завещании девушек.

 

Глава III

Поиски большой Любви при помощи точного математического расчета

В это утро, как и во многие предыдущие, она проснулась одна, тут же по этому поводу загрустила, обняла ногами подушку и принялась думать о будущем муже.

Ее съемное жилье размещалось в полуподвальной конуре, рядом со складом; из окна были видны двор и кирпичная стена. Свет тусклого декабрьского солнца, отражаясь от стены, проникал в комнату, кое-как разгонял полумрак вокруг тесно расставленной мебели и оседал, словно пыль, на разбросанных повсюду вещах.

Вместе с серым светом в комнату проникали унылые звуки: Лондон, не взирая на праздники, оглашал двор не джингл-белз, а грохотом подъезжавших к складу за товаром грузовиков.

Она сильнее подобрала ногами подушку.

Да, она мечтает о замужестве, так же, как мечтает о нем какая-нибудь простушка с севера Англии. А что? Все женщины о нем мечтают. Только по-разному пытаются свою мечту воплотить. Некоторые, например, считают, что достаточно четко и ясно вообразить себе идеального мужчину во всех подробностях, и вожделенный приз сам упадет в руки. Да-да, она помнила — одна ее подруга из Нью-Йорка рассказывала о посещении семинара, специально организованного для одиноких женщин, мечтающих выйти замуж. «Главное, — учили подругу нью-йоркские гуру сводничества, — во всех деталях представить себе своего Идеального избранника — представить себе его рост, цвет волос, глаз, как от него пахнет, звук его голоса… Верьте во встречу. Представляйте своего мужчину во всех подробностях, и тогда Селенная сама вытолкнет его к вам в объятия».

Знакомая после семинара принялась старательно массировать реальность, посылать флюиды во Вселенную, — и что вы думаете? Не прошло и пары месяцев, как она, и вправду, в буквальном смысле столкнулась с мужчиной своих снов у дверей какого-то кафе в Бруклине. Молодой человек был выдавлен на асфальт из флакона ее концентрированных фантазий точно таким, каким она его себе представляла: плечи, голос, запах, элегантно небрежный стиль в одежде… Поразительно, у него даже была маленькая родинка на левой стороне шеи — там, где знакомая хотела ее видеть.

Естественно, знакомая сразу разомлела, и у них очень быстро дошло до постели. И вот, когда принц снял брюки, знакомая вдруг увидела… Нет, его носки! Тут она с ужасом поняла, что про носки-то она в своем описании, с которым приставала два месяца к Вселенной, совершенно забыла! Словом, у молодого человека оказались отвратительные дырявые носки, и знакомая не смогла этого пережить. Секс получился ужасный, и отношения дальше не сложились. Дьявол в очередной раз оказался в деталях, в данном случае, в носках.

Геня улыбнулась: колдовство не способ, целей достигают по-другому. Как? Прежде всего не валяются по полдня в кровати, да еще в сочельник! Ну-ка встать, привести себя в порядок и отправиться в спортзал! На презентацию завтра она должна прийти полной энергии и обаяния, — помимо интересной научной части там будет много потенциальных мужей.

Она отбросила подушку, перевернулась и села на постели. Открыв припухшие веки, растрепанной королевой еще раз осмотрела свой дворец. Бр-р, когда-нибудь у нее будет свой дом?!

Встав с кровати, она протиснулась к висящему на шкафу зеркалу и принялась рассматривать себя в нем — обнаженную богиню. У богини были широкие бедра, высокая грудь второго (с половиной!) размера; большое, красивое лицо, карие глаза…

Она подняла руки и запустила их в свои пышные черные волосы. Потом приподняла копну, повернулась к зеркалу боком, одну ногу завела за другую, изогнулась… Нет, нет — все еще очень, очень соблазнительна. В свои… ой! — тридцать три.

Настроение испортилось. Она опустила руки; волосы упали на плечи, пощекотав своими кончиками шею и спину, словно мужские пальцы.

Нахмурившись, она подхватила с кресла белый шелковый халат накинула его на плечи и, ступая по старому свалявшемуся ковру, узким коридором прошла в ванную.

Через несколько минут под горячей водой ей снова стало хорошо. и она подумала о том, что все равно будет в жизни счастлива. Даже не встретится ей этот засранец, мужчина ее снов, — когда она усыновит ребенка из развивающейся страны. Этому никто не сможет помешать. Она возьмет девочку.

— Как интересно, — подумалось ей, — в душе по утрам все время думаешь об одном и том же: о запасном плане.

Когда она была помоложе (она открыла воду и стала намыливать руки и плечи), — и до чего же противно даже мысленно произносить это «помоложе»! — зов природы молчал, и она и не подозревала, что биологические часы могут шарахать гирями по голове с такой силой. А пару лет назад животная женщина в Евгении проснулась и стала стучать ей изнутри в глаза, не давая ни спать, ни работать, ни жить, — крича ей неслышным голосом о том, что пора быть востребованной. Евгения одновременно и сливалась с этой женщиной внутри себя, и была ей, и не была, и ненавидела ее. Эта женщина заставляла в дни перед месячными набухать ее грудь, и тогда, из-за нее, Евгения иногда представляла себя «вещью с головой», например, холодильником с головой, — голова продолжала думать, оценивать мир четко и трезво, а в холодильнике в это время происходили разные процессы, не имеющие отношения к ее мыслям и суждениям. Тот факт, что голова ко всем этим процессам никакого отношения не имела, казался ей очень унизительным. Но умной ее голове приходилось с процессами считаться. Ведь если обеспечить правильное Функционирование технического агрегата под названием «женское тело», тогда можно добраться до цели…

Она провела мочалкой по животу и почувствовала, как ворс вцепился за пирсинг в пупке. Последние два года она уже чуть Не через ночь видит во сне, как ходит беременная. Часто — то в транспорте, то на вечеринке, то на лекции, — грудь у нее как заноет! И даже уже не в желании мужской ласки, нет, — а механически, в неком стремлении сцедить кому-то свою полноту.

Самое удивительное, неподконтрольное происходит в животе там уже года три как кто-то появился. Этот кто-то там ждет, скучает, зовет. Он маленький, очень дорогой — и у него нет ключа от темницы, в которой он сидит.

Геня отцепила мочалку от колечка — лучик бриллианта в пупке был ее будущим маленьким человечком, его взглядом, обращенным в будущее; ее обещанием освободить его.

Эмоции, эмоции. Держись, девочка, есть всегда бюро усыновления.

Она добавила холодной воды и подставила под струю голову.

Нет, она не допускает, чтобы эмоции руководили ее жизнью (мыть волосы шампунем с мятой или с медом?) — с детства она склонялась не к эмоциям, а к точным наукам.

Ей вспомнился папа — он был физик и посвящал ей маленькой мало времени; она все время видела только его спину из-за приоткрытой двери, — широкий темный силуэт без головы в свете настольной лампы. Папа все писал какую-то дивную книгу про цифры. Но Геня знала способ превратить эту темную равнодушную спину без головы в веселого папу, который, сдвинув очки на лоб, посадит ее на колено, будет хвалить и пообещает сводить в зоопарк в воскресенье (хоть и не сводит). Для волшебного превращения нужно было так мало — принести из школы хорошую оценку по алгебре, стать лучшей в контрольной по физике, победить на конкурсе математических задач. Цифры и операции с точными значениями открывали путь к папиной улыбке, поцелую, вниманию, к его широким и добрым рукам. И маленькая Евгения старалась вовсю.

Школа была закончена с отличием по всем точным наукам К этому моменту, папа был по-прежнему любим, но цифры стали давать радость и свет уже помимо него, сами по себе, словно некие магические заклинания. О Гене все вокруг заговорили как о таланте, некоторые даже как о гении. На выпускном собрании только ее перед огромной толпой выпускников и родителей назвали «гордостью школы», «надеждой коммуны».

Геня вылезла из ванны, встала на круглый белый коврик пол лампой над зеркалом и принялась вытираться пахнущим лавандой полотенцем.

Тогда, на выпускном она тоже стояла в круге — в круге света прожектора, держа в руках золотую оливковую ветвь, мигая на огромный, полный людьми зал и едва удерживаясь, чтобы не заплакать от счастья. Оливковую ветвь вручили за всю пятидесятилетнюю историю школы всего семи ученикам — за исключительны е усердие и успехи в изучении наук. Папа сидел на первом ряду и посылал ей воздушные поцелуи. Она была лучшей, и за это ее любили. «Победить» стало для нее с тех пор означать «подучить любовь»; победить стало главным делом в ее жизни.

С целью победить она прожила до тридцати лет, периодически сменяя любивших ее любовников. Конечно, они любили ее, победительницу, больше, чем она любила их. Настоящая большая любовь была впереди; она представлялась ей неким сверх-призом в конце ее блистательной научной карьеры; большая любовь должна была прийти, когда будет достигнута критическая масса завоеваний. Геня будет стоять на пьедестале в лавровом венке, все человечество будет аплодировать ей, и некий Великий Судья вручит ей перевязанную ленточкой Большую Любовь.

Геня, осмотрелась по сторонам и не нашла фена. С намотанным на голову тюрбаном, запахнувшись в халат, она вышла из ванной и, стуча пятками по ковру, прошла в свою комнату.

Итак, она получила оливковую ветвь в школе под Фонтенбло, она с отличием окончила факультет физики в Сорбонне, в тридцать лет получила степень доктора наук на факультете прикладной физики в Стэнфорде. После учебы она три года работала в НАС А (как много иностранок приглашают после окончания университета работать в космическое агентство США?) Там она спланировала траекторию движения спутника, написала Для него программу и сама отслеживала его запуск и полет. Она знала пять языков программирования. Она говорила на четырех человеческих языках. Она…

Год назад она поехала домой в отпуск, в Париже зашла в Лувр и случайно увидела в античной коллекции статую «Победитель». У победителя не было рук и ног. У него не было головы. У него Не было члена. Победитель был глубокий инвалид.

Вдруг она осознала, что уже может заглянуть за вершину холма. Своей жизни, — и каково же было ее удивление и разочарование, когда она увидела, что Любви, той Большой Любви, которую она надеялась заслужить тем, что всегда и во всем была первой, Гам не оказалось. Был стадион, и он был пуст, и посреди него стоял пьедестал, куда она могла забраться и постоять на нем. И все.

Геня вдруг поняла, что шанс у таланта совершить нечто великое, достойное Большой Любви, настолько Мал, что вступить За него в борьбу может лишь человек, который готов плюнуть на эту якобы ожидаемую в конце Любовь, пожертвовать своим счастьем, единственно ради того интереса, который он испытывает к работе. Такому человеку все равно, победит он или нет. От этого понимания ей вдруг стало холодно и пусто, она поняла, что никогда не любила физику. Папа был далеко, а она заскучала по тому, кто бы заботился о ней и обещал сводить в зоопарк.

Подружки вдруг разом повыходили замуж и нарожали детей; темы их разговоров поменялись и стали ее раздражать. В университетах появились новые талантливые студенты, писавшие новые диссертации; в лабораториях НАСА каждый год планировали запуск новых спутников.

Полет жизни замедлялся, она летела уже не как ракета — все выше, ярче, — а парила на положенной ей высоте, словно планер — сегодня чуть выше, завтра чуть ниже, — рядом с многими достигшими такого же уровня жизнями. Тем временем, то и дело кто-то молодой с веселым грохотом стремительно проносился мимо в небесную высь, обдавая холодными брызгами не ее успеха и славы…

Что же, действовала она всегда решительно. Плюнув на физику, на престижную работу в НАСА, Геня взяла курс на любовь. Изучив внимательно те кластеры, в которых по миру наблюдалась наибольшая концентрация приемлемых потенциальных мужей, она остановилась на Вестминстерской Школе Бизнеса в Лондоне, — одной из престижнейших в мире. Поступить в школу для Гени не составило труда — отборочные тесты с аналитическими и математическими задачами, на которых срезалось 90 процентов поступающих, доктору физики показались шуткой — она набрала один из самых высоких баллов.

Дальше, как она предполагала, должны были вступить в игру законы больших чисел. Концентрация перспективных мужчин на квадратный метр школы была исключительно высока; общее сидение на лекциях, работа в группах, вечеринки и прочие разного рода мероприятия должны были дать обильный материал для наблюдений и окончательного отбора искомого мужчины — красивого, умного, богатого, желающего детей и водящего и зоопарк. Лишь только она его вычислит, она возьмет его — последнее она тогда считала делом техники.

Геня размотала тюрбан и принялась яростно вытирать волосы. Вспоминая свою былую самоуверенность, прикусила губу… да, техника подвела.

Было так: на первой же школьной вечеринке она легко и непринужденно подошла к двум симпатичным молодым людям, одетым в безукоризненный business casual, беседующим на диване за столиком. Элегантно и соблазнительно вильнув бедром, села радом с ними на пуфик, поправила волосы и с улыбкой — как ей показалось удачно и с юмором — продолжила последнюю услышанную в разговоре фразу. Вдруг… случилось неожиданное. Молодые люди посмотрели на нее с недоумением и холодной досадой. Она смутилась, не к месту засмеялась. Один из молодых людей очень вежливо объяснил ей, что ему с товарищем надо закончить частный разговор. Она поднялась с пуфика ни жива, ни мертва. Они геи? Им, правда, надо что-то обсудить? Громкий смех заставил ее обернуться. На пуфик плюхнулась сокурсница в открытом платье, на вид двадцати с небольшим лет. Раскрывая в улыбке рот и блестя перекрашенными ресницами, она по очереди игриво протянула молодым людям узкую ладошку. Молодые люди оживились и стали жать ей руку; один из них тут же принялся ей что-то рассказывать; другой, заметив, что девушка сидит на проходе, подвинулся на диване и предложил сесть рядом.

Гене стало плохо. Она ушла в туалет, и долго, пока в дверь не постучали, рассматривала свое лицо в зеркале… Техника.

Она так и не нашла фен, — наверное, соседка снова утащила его в свою комнату. Решив сначала одеться, Геня скинула на стул халат и нагнулась над ящиком с бельем. Столько красивых нарядов, а порадовать некого. Она выбрала пару.

Тогда, после облома первой вечеринки, она решила, что если эксперимент не подтверждает спрогнозированных результатов, надо проверить все параметры еще раз. Для этого она перечитала конспект лекции одного футуролога, лекцию которого посев а, еще когда училась в Стэнфорде.

Аресс-код, означающий неформальный, но респектабельный, стильный вид Футуролог был из Цюрихского Политехнического Института, — заведения, где, как он сам пошутил, нобелевские лауреаты сталкиваются друг с другом широкими лбами в коридорах. У самого футуролога лоб был узкий, — был он молодой, с коротко подстриженной головой и впалыми щеками, и рассказал о том, как в будущем будет, по его мнению, развиваться институт семьи.

— Еще сто лет назад, — начал свои объяснения футуролог, — считалось правильным и естественным в течение всей жизни иметь одного и того же партнера. Люди женились в двадцать лет, и к сорока годам становились пожилыми.

Лектор предъявил публике фотографию: мужчина и женщина на ней имели уставший вид и судорожно держались за руки, будто искали друг в друге опоры.

— Но сегодня, — бодро продолжал лектор, — благодаря улучшившемуся качеству жизни, прежде всего состоянию экологии в городах, здоровому питанию и занятиям спортом, люди в сорок лет только достигают расцвета сил!

На смену усталым старикам была представлена фотография хорошо отдохнувшей, подтянутой пары. Мужчина и женщина на ней, — красивые, уверенные в себе, — стояли рядом друг с другом, независимо сложив руки на груди; они бесстрашно глядели каждый в свое будущее.

— В будущем обществе, — пояснил лектор, — будет считаться нормой иметь не одного официального партнера в течение жизни, а несколько, — скорее всего их будет три. Ведь уже сейчас мы наблюдаем, что в развитых обществах люди женятся поздно, к тридцати годам, и значит уже теперь на первом этапе жизни — от двадцати до тридцати лет им нужен особый партнер, так называемым «партнер по исследованию жизни», то есть такой партнер, с которым они будут изучать мир — путешествовать, общаться, экспериментировать, искать себя… Этот, как его еще называют, «партнер по приключениям», скорее всего не будет подходить для другого типа союза, следующего за первым. Целью второго типа союза будет «гнездо», дети. К тридцати годам каждый должен будет поискать и найти себе такого семейно-ориентированного компаньон;и поменять на него предыдущего. Период «выведения птенцов" займет лет пятнадцать-двадцать. Годам к сорока пяти, когда «гнездо» опустеет, вполне еще бодрый человек соскучится со своим вторым партнером, и начнет себе поиск третьего — того, с кем он сможет «изобрести себя заново», начать новую интересную жизнь, пуститься делать то, о чем всю жизнь мечтал…

Далее швейцарец пояснял, что все три типа партнера на трех этапах жизни — предполагают разные и по сути несовместимые виды личности, и что люди, находящиеся на каждом из трех этапов. имеют потому совершенно разные интересы и ценности.

— Очень велика вероятность того, — говорил лектор, — что тот, кто подходил вам идеально для познания мира, вовсе не пригодится для создания семьи, а тот, с кем вы вывели потомство, не сможет вас понять, когда вы захотите вдруг в сорок пять лет проехать на мотоцикле от Восточного до Западного побережья Америки.

Евгения вздохнула.

Все он говорил правильно, этот лектор. Анализ показывал, что ее, Евгении, «приключенческий» период затянулся: сейчас она крутится в среде тех, кто еще пребывает в активной «приключенческой» фазе, а сама она при этом ищет того, с кем свить гнездо. Получается явный диссонанс — оттого красавцы в школе и смотрят на нее, как на статистическую ошибку…

Она застегнула лифчик под грудью, затем перевернула его чашками вперед, подтянула вверх, поправила, обхватив грудь руками.

По поводу «правильного» партнера все-таки с лектором можно было поспорить: неясно, например, откуда берутся три разных типа людей — они что, сидят каждый в одном из трех ящиков, откуда некий среднестатистический человек в течение жизни их вытягивает, словно фокусник кроликов? А как только У этого среднестатистического человека закончится очередной Цикл, он скидывает кролика обратно в ящик. А как иначе они Расстаются? Просыпаются в одно прекрасное утро и говорят хором, повернувшись друг к другу на подушке: «Ну все, дети выросли и уехали. Разбегаемся?» А если нет, то значит один другого бросает, а если так, то оно и всегда так было.

Евгения застегнула молнию на джинсах и остановилась в раздумье перед шкафом: синий свитер или черную водолазку?

Получается, продолжала она рассуждать смутно сама с собой, что либо одни люди выше и имеют право обращаться с другими как с куклами, либо, что есть те люди, которые не умеют переходить из одного этапа жизни в другой, а, действительно, предназначены и нужны другим только для какой-то одной фазы жизни, — например, для «приключений», а для других фаз — никому не нужны.

Черную водолазку. Она достала из комода коробку с украшениями и запустила в нее пальцы.

Так кто же она — кукла или живой человек? И как ей теперь когда она поняла, что угодила не в свой пруд, действовать, чтобы достичь цели?

Она надела серьги с тремя рядами стальных бляшек, и стала задумчиво перебирать кулоны.

— Ну где же он, мой мужчина? — вдруг само собой вырвалось у нее. — Почему он никак не появится?

Неожиданно, откуда-то совсем извне — не из ее головы, потому что там такое не могло родиться, — прошелестело: «Тебе бы надо талисман, приворотное зелье…»

Она застыла перед зеркалом, полунагнувшись к комоду.

— Что? Приворотное зелье?

Она посмотрела по сторонам. В комнате никого не было.

Приехали. Биологические часы с кукушкой. Неужели она потихоньку превращается в истеричную бездетную женщину?

Собраться! Не расслабляться! Велотренажер вылечит мозги.

Схватив с кресла сумку с полотенцем и спортивной одеждой, она запихала в нее маленький синий блокнот (по оставшейся у нее привычке ученого она всегда была готова записать неожиданно пришедшую в голову интересную мысль), затем, недовольно качая головой, быстрым шагом прошла по коридору к входной двери.

Через секунду она вышла на мокрое от сырости крыльцо и тут же ощутила в волосах холодный лондонский ветер. В досаде Геня топнула ногой — от всех этих мыслей она совсем забыла про фен. Развернувшись, она вошла обратно в дом.

 

Глава IV

Несвятая Катарина

Сначала Катарину долго насиловал маркиз Де Бонсанг. Когда н, тяжело дыша, поднялся с нее, в комнату вошли еще трое Увидев их, маркиз расхохотался:

— А господа, вы тоже решили поучаствовать в мессе? Будьте моими гостями!

Бросив на стол шляпы с перьями, трое молча, не отводя глаз привязанной к кровати девушки, принялись раздеваться.

«Ты будешь долго вспоминать, как хотела обмануть Его Преосвященство, Жанис! — Де Бонсанг сел за стол и откупорил бутылку вина. — За исправление твоей заблудшей души!»

Катарина застонала.

«Кричи громче! — расхохотался Де Бонсанг. — Может быть, услышит возница за окном. А кстати, не позвать ли нам и его?»

В дверь постучали.

— Катарина! Ты спишь?

Катарина вздрогнула, как от удара током; выдернула руку из-под одеяла, быстро вытерла о простыню длинные тонкие пальцы и рывком всунула комикс, который читала, под одеяло, в темноту.

Сонным голосом — проклятая дрожь! — протянула:

— Да-а…

— Я зайду, возьму фен?

— Угу…

Дверь открылась; сквозь прищуренные веки, изо всей силы сдерживая под одеялом возбужденное дыхание, Катарина смотрела, как соседка рыщет по заваленному вещами столу.

— Блин, духота у тебя! Окно бы открыла…

Бешеный стук сердца. Геня не может не слышать этот ужасный, громкий звук.

Евгения наконец нашла фен, и, подойдя к двери, посмотрела на бесформенный ком под одеялом. На миг ей вдруг почудилось в полумраке, что над одеялом плавает красно-бурое пятно, и что это пятно словно не дает тому, кто был под ним, выбраться наружу.

— Катарина, ты в порядке?

— Я?..

Это «Я» вышло у Катарины хрипло. Она откашлялась и выгнула наружу кончик носа. Больным голосом спросила:

— А… ты почему спрашиваешь?

— Не знаю, — Геня пожала плечами, — показалось. У тебя нет температуры? Жара?

— Немного знобит, — жалобно выговорила Катарина, — на верное, простыла. А сегодня дежурить…

— Отмени! Хочешь я позвоню в школу?

— Нет, нет! На дежурство все равно придется идти — больше некому, все разъехались. А американцы, как назло, еще не всем приглашения прислали.

Евгения с сомнением покачала головой:

— Ты все-таки подумай.

Катарина не ответила. Движение под одеялом было такое, словно зверь заворочался в норе.

Когда дверь закрылась, Катарина выдохнула, откинула одеяло и рывком села на кровати. Грудь поднималась и опускалась, от долго сдерживаемого возбуждения тошнило.

Соседка видела комикс? Поняла?! Какая же она дура, что забыла запереть дверь!

Да нет же, журнала с картинками Геня видеть не могла — вот он, весь смятый у нее под вспотевшим боком.

Настроение тем не менее испортилось. Катарина откинулась на подушки и принялась думать. «Думать» для Катарины означало вспоминать те ощущения, которые она испытала в прошлом. Собственно мысли Катарина не любила и боялась их; с чувствами же ей было легко и комфортно — она плавала среди них, как рыба в воде среди водорослей, отщипывая от каждого ровно столько, сколько было надо для собственного душевного здоровья.

Она любит живой секс. Да, да. Мастурбация есть мастурбация, но все это не то. Нужны настоящие мужские руки (можно и женские, хотя она и не разу не пробовала), нужно ощущение тела, прикосновение, голос, запах. Не то, что у Катарины нет, с кем этим заняться. Мужским вниманием она не обделена. У нее отличная грудь третьего размера, худые плечики, узкие бедра, длинные ноги и голубые, как озеро Тразимено, глаза — все это весьма ликвидные женские активы. Растащить эти активы охотников находится много, но она инстинктивно отличает тех, кто хочет ими попользоваться на халяву, от тех, кто готов платить хорошую цену.

Когда Катарина летом едет из Килборна по Эбби Роуд в сторону школы на велосипеде, — в топе, в легкой, трепещущей НЗ ветру юбочке, которая то натягивается на теле, то взлетает, показывая чуть-чуть больше чем надо, да с волной каштановый — лес за спиной, да в босоножках… Водители даббл-деккеров заезжают на тротуары, а дорогие машина с откидным верхом (на них в Лондоне ездят все сплошь арабы да индусы), сигналят, словно ревут быки. А она, как легкий весенний ветерок, продет, сверкая серебряными спицами по улице, звенит звоночком, порхает юбочкой…

Правда, случаи были. Пару раз легкий весенний ветерок чуть не изнасиловали на боковых улочках Килборна. Комикс комиксом. а в жизни это было страшно и неприятно. С тех пор у нее в сумке всегда свисток и газовый баллончик.

Но даже после этого она ничего не может с собой поделать: ей дико нравится, когда на нее плотоядно смотрят мужчины, ей нравится, когда она чувствует, что мучает их. Так устроен мир.

Катарина перевела взгляд с комикса на большую картину, висевшую над кроватью. На картине была изображен город на берегу озера; позади города были горы.

Она родилась в этом городе в Швейцарии много лет назад и почти не помнит его. Но все равно повесила на стену его, а не итальянский городок, где провела все сознательное детство и отрочество. Его она помнит слишком хорошо.

Ей было три года, когда ее мать рассталась с отцом. Встретив одного заезжего бизнесмена, мать полюбила его и переехала вместе с ним в Италию, в один городок в Умбрии. Городок был окружен местами, полными романтики, жаркой итальянской природы… Жарок оказался и новый муж мамы.

Первые восемь лет он, впрочем, был для Катарины любящим и заботливым отчимом; Катарина души в нем не чаяла, звала папой и в тайне завидовала маме, что он уделял ей столько внимания.

Неожиданно, когда у Катарины к одиннадцати годам начали Удлиняться ноги, папа вдруг стал поглядывать на нее по-новому. К ее радости, он стал проводить с ней гораздо больше времени, Чем раньше. Мама иногда плохо себя чувствовала, и папа начал вывозить Катарину одну на уикенд в Римини и Пезаро, останавливаться с ней в гостинице. «Девочке так хотелось всю неделю съездить к морю», объяснял он жене.

Скоро Катарина перестала завидовать маме. Папа развратил ее. Сначала под предлогом обучения плаванию трогал ее под водой; потом в один вечер в номере, сказал, что ему надо осмотреть ее, — море было в тот день нечистым, и в организм могла залиться вода — надо было проверить, чтобы она там не осталась.

— Что ты делаешь? — спросила она его, когда он склонился над ней.

Папа, тяжело дыша, красный, стоял перед кроватью на коленях.

— Вода…

— Сделай еще пальцами… — она вдруг догадалась, что вода была не при чем, но она поняла и то, что наконец заслужила равное с мамой внимание. Даже, кажется, большее.

— Только не надо рассказывать маме, — сказал он, — пусть это будет наш Большой Секрет.

После этой поездки, сразу по возвращении домой с ней что-то случилось. Ей стало очень стыдно. Ей хотелось опять стать той Катариной, которая беззаботно просыпалась по утрам, шла в школу, шушукалась на переменках с подружками о мальчиках. А теперь у нее и у папы был Большой Секрет.

Она стала мыться по пять раз в день, мать не могла взять в толк ее чистоплотности, у нее еще даже не было месячных!

В течение года они с папой еще несколько раз ездили на уикэнд на море. Папа разошелся, и в какой-то момент что-то надломилось в ней, она расплакалась и сказала, что если он тронет ее еще раз, она скажет маме. После этого их совместные поездки к морю прекратились, но начались те самые замещающие сессии — с пальцами.

Жизнь в доме с родителями стала ее тяготить, она стала замкнута, груба. Мать удивлялась такому раннему приходу переходного возраста. Слава богу, сразу после школы какие-то ее знакомые, имевшие друзей в администрации бизнес-школы в Лондоне, предложили отправить Катарину поработать в Англию — «заодно подучит язык».

В Англии ее никто не знал, и она быстро забыла все плохое Все ее друзья и знакомые были новые. Она сама могла стать тем кем хотела и заниматься тем, что любила.

Настроение улучшилось. Катарина вздохнула, перевела взгляд с картины на комикс, лежащий на одеяле; рукой разгладила мятую страницу.

Ну, что там возница?..

 

Глава V

Животная женщина

Насколько лучше настроение после спорта! Откинув на спину кожаный мешок от Gucci, Геня пружинистым шагом шла по улице Мэрильбоун от спортзала в сторону школы.

Нет, не только гормон счастья серотонин делал ее существование в этот момент легким и радостным — только что в спортзале она совершенно неожиданно для себя освободила из плена животную женщину, столько времени стучавшую ей изнутри в глаза. Причем истеричка оказалась не так уж ужасна, как казалось раньше; она словно залепила и выровняла вдруг своей личностью изъяны и кривизну той рациональной особы, кем Евгения себя всю жизнь считала. Теперь Геня вдруг почувствовала себя какой-то вполне «гладкой» и «круглой» — по крайней мере так ей вдруг стало казаться, и она была весьма довольна эти чувством. Да, да, — те фрагменты старой Гени, которые не могли сладить с жизнью, неожиданно получили подкрепление, оказавшись смазанными сладким бальзамом суеверия, не основанной ни на чем, кроме интуиции, покорности судьбе и веры в нее.

А всего-то в чем было дело? В том, что за час пробежек, растяжек и велосипедов на фоне глядящих с экранов Санта-Клаусов, оленей и обнимающихся семей, в спортзале школы не появился никто. Точнее Генины ощущения можно было передать, сказав, что пока она бегала, крутила педали и толкала тяжести, в спортзале школы появился Никто. Этот Никто заполнил собой весь зал, и сидел в нем, пригорюнившись, смотрел на потеющую не понятно зачем и не понятно для кого, Геню, и говорил ей: «Ну что же ты — Все одна, да одна? Вон даже и билет у тебя второй есть на презентацию, и можешь ты позвать с собой любого парня — будет хоть кто-то сидеть рядом… А вот пойдешь одна и будешь жалеть».

«Надо действовать рационально, — возражала Никто Геня, — Я действую рационально и добиваюсь результата. Чем приглашать кого ни попадя, — да чтобы он пошел не ради меня, а ради презентации, — лучше пойти одной. Я приглашу того и тогда, кого и когда сочту нужным».

«Да так ты будешь ждать всю жизнь, да не дождешься», — пустил слезу Никто.

«Тьфу на тебя!» — разозлилась Геня.

Никто затих.

Приняв душ и одевшись, Геня вышла из раздевалки и опять увидела в коридоре Никто. Второй раз его вида она перенести не смогла. В этот-то момент и вырвалась на свободу истеричная животная женщина, а старая рациональная Евгения напрочь утратила контроль над ситуацией. Животная женщина быстро открыла сумку, вынула оттуда синюю тетрадь, вырвала листок, и оперевши его о нежного ванильного цвета стену, быстро написала на нем несколько строк. Затем ногтем сковырнула с висевшей тут же доски объявлений кнопку, решительно, будто к себе домой, прошла в мужскую раздевалку, и с размаху присовокупив что-то к своей записке, приколола обе бумажки на самом видном месте на доске объявлений возле зеркала.

Теперь она шла по мостовой, словно парила. Против станции «Бейкер Стрит» покрывался каплями испарины памятник сыщику Холмсу; возле музея восковых фигур Мадам Тюссо выстраивались в очередь одетые в разноцветные дождевички японцы. Евгения смотрела на все это посвежевшим взглядом: дождливый депрессивный Лондон, японцы, памятник Холмсу, полуоттаявшие лужи на асфальте стали вдруг рельефными, четкими, красивыми… И ей как-то разом стало ясно, что томило ее душу последние годы — тот факт, что при всей своей учености она ничегошеньки не могла поделать с неопределенностью будущего. Да, она могла пытаться что-то спрогнозировать в нем, и делала это, возможно, лучше других, но ни она, ни кто другой, никогда не могли знать наверняка, что ждет их впереди и что получиться или не получится в обдумываемых планах. И все эти статистические планы выпаса будущих мужей — какая глупость…

Зачем же тогда нужна вся ее ученость?

И вот животная женщина, став настолько сильной, что вырвалась из-под контроля Гени разумной, вышла вперед и сказала: «Хватит!» Дыра неопределенности в душе, куда раньше задувал холодный ветер, вдруг заполнилась слепой верой в чудо Она чувствовала, что отдалась кому-то, — кому-то сильному всезнающему, который был во много-много раз умнее и сильней ее. Да, именно, она отдалась ему, как отдастся своему будущему любимому мужу, которого у нее еще не было, но который, — теперь она точно знала, — будет.

«Пусть я найду его! — умоляла она сама не зная кого, но горячо и страстно. — Я верю, что тот, кто найдет в раздевалке мою записку будет мой муж. Я верю!!»

Она представляла высокого широкоплечего парня в модном свитере, подъезжающего к спортзалу на спортивном автомобиле размяться перед презентацией, и в удивлении находящего ее послание в раздевалке.

Вот он подносит его к глазам:

«Тому, кто увидит первый: если хотите прийти завтра на презентацию, — вот мой лишний билет!» Парень в шоке — он так хотел туда попасть, но его не позвали! Но он не знает, от кого этот неожиданный подарок судьбы — на билете лишь код Гениного билета, только Геня на входе сможет встретить своего спутника.

Она — вернее не она, а загадочная животная женщина внутри ее, — загадала, что этот спутник даст ей любовь и ребенка.

Идя сейчас по серой дождливой улице, Геня неожиданно чувствовала себя так, как давно не чувствовала — озорной, молодой, легкой.

— Посмотрим, посмотрим, — шептала она про себя, обласкивая внутри у себя в гостях животную женщину, — посмотрим, что сможет сделать твоя простая вера в чудо.

А животная женщина смотрела на нее раскосыми, бездумными глазами из камышей, и с уверенностью, от которой пахло шиповником и рябиной, говорила: «Так делали все женщины всегда, поверь, — на протяжении всех времен…»

 

Глава VI

Лиловый билет

Катарине было удивительно приятно сидеть за рабочим пластиковым столом, поставив под ним свои стройные белые ноги домиком — коленки вместе, голени в стороны, носки белых туфелек влюбленно смотрят друг на друга, — и ощущать при этом, как прыщавый аспирант, водя пальцем по доске объявлений в углу, то и дело оборачивается, поправляет очки и бросает на нее испуганный взгляд. Энергия аспиранта, которую тот потратит сегодня вечером среди своих пахучих простыней, поднимала ее, кружила голову, как ледяная Маргарита на краю бассейна.

Как только он уйдет, она сможет достать из сумки…

Стеклянная дверь офиса раскрылась и вместе с волной холодного воздуха в нее влетела полная девушка с похожими на ворсинки сапожной щетки взъерошенными волосами. На девушке был синий халат, из-под которого видна была теплая коричневая юбка и полусапожки с опушкой.

Девушку звали Нэнси, она была студенткой из Канады и много глупее самой Катарины — от этого Катарина ее любила. Училась Нэнси не в бизнес-школе, а в сельскохозяйственном колледже напротив школы; на кампусе она, однако, появлялась на законных правах — она подрабатывала продавщицей в школьном кафе «Минутка».

— Привет.

Обычно Катарина была рада видеть подругу, но сейчас она была в процессе игры с аспирантом. Кроме того она досадовала на то, что дочитывание комикса, планировавшееся на после ухода аспиранта, теперь придется отложить.

— Ты что так вдруг?

— А-а! — Нэнси махнула рукой и без приглашения плюхнулась на стул. — Шейла, корова, разлила в «Минутке» бак супа. Теперь на полчаса я безработная…

Пока Нэнси говорила, Катарина несколько раз обернулась к своей сумочке, проверяя, плотно ли она закрыта.

— Что?.. Разлила?

— Да ты слушаешь или нет? Говорю: бак супа! Я только успела отпрыгнуть — могла обвариться, блин!

— А я вот… — Катарина замолчала, не зная, чем продолжить, — работы полно.

Нэнси засопела, собираясь с мыслями.

Рука Катарины с золотыми колечками на пальцах и браслетом со множеством прицепленных к нему золотых фигурок лежала на сером пластике стола и, словно хвост кошки, то и дело нервно подрагивала; ухоженные ногти с розовым маникюром выстукивали о крышку стола чуть слышные сообщения неведомому приемнику во Вселенной.

Сквозь окна с косо повернутыми пластиковыми жалюзи на пол и на пустые серые столы офиса падали лучи декабрьского солнца.

Много работы с презентацией? — кивнула Нэнси на стопку листовок, лежащих на краю стола.

— Ну да, — сказала Катарина, постепенно смиряясь с присутствием подруги, — и кому пришло в голову устроить все это в рождество.

Она вздохнула, положила голову на зыбкий мостик, который сама сплела из рук, и посмотрела, притворно-сонно улыбаясь, на Нэнси. Продолжая так глядеть на подругу, она незаметно и как бы невзначай повернулась на стуле, чтобы коленки ее, торчащие из-под короткой, белой в горошек юбки, оказались направленными в сторону доски объявлений. Потом опустила одну руку и яростно почесала бедро, будто ее укусил комар. Легкая материя, до этого и так дававшая аспиранту достаточно хороший обзор, теперь задралась еще выше.

Катарина чуть-чуть раздвинула колени.

— Что это вообще за презентация? — пробасила Нэнси, — только и разговоров о ней в «Минутке»!

Она нагнулась вперед, прижав грудью стол:

— Я слышала, американцы из посольства делают?

— Да нет, — отвечала Катарина рассеянно, — посольские только охраняют. Лизу привезут эти самые, — она наморщила лобик, — которые безопасностью в США занимаются… ФРБ? Ну да, ФБР. Прямо из Штатов.

Краем зрения Катарина увидела, что аспирант опять повернул к ней голову и уже не отводит взгляда. Она переставила каблук левой ноги чуть левее, за каблуком плавно пододвинулась вся нога. Пусть видит, не жалко'.

От хлынувшей к ней мужской энергии, поднялся дыбом пушок на загривке.

Наманикюренные ноготки отстучали по столу очередную дебету на Альфа-Центавра.

Лизу? — живо переспросила Нэнси. — Что за Лиза?

Катарина не видела аспиранта, но ощущала всем телом, что с ним сейчас происходит.

Тело начало реагировать. Катарина сдвинула ноги.

— А? Что?.. Ах, Лиза! Да, извини, столько дел — голова кругом. Нет, Лиза не девушка, Лиза — это такой робот, которые предсказывает будущее. Да ну на вот, почитай сама!

Катарина длинными пальцами вытащила одну из золотых листовок из надорванной упаковки на столе и протянула ее Нэнси.

Та повертела в руках желтый листок с анонсом.

— Края, правда что ли обожженные? — она приблизила листовку к лицу, и понюхала бумагу. — Не, печать…

Засопев, Нэнси погрузилась в чтение. Через минуту, подняв глаза хотела что-то спросить, но, увидев аспиранта, который, глядя в пол, быстро шел к двери, — подождала.

— Чушь, — резюмировала она, как только дверь за аспирантом закрылась. — Полнейшая чушь! Ты что, вправду веришь, что какая-то машина может предсказать будущее?

— Я — нет, — Катарина зевнула и расслабила под столом ноги. — Я вообще слышала от студентов, что все это шутка Ректора. Мак… Маркетинг. Рейтинг школы падает, вот Ректор и позвал своих друзей сделать какой-нибудь доклад. Да чтобы поскандальнее. А они предложили ему привезти этого робота.

Она задумчиво положила руку себе на живот.

— А ректор у вас что, американец?

— Угу. До своего назначения сюда был советником президента. У него в этом… ФБР — все дружки. Говорю же: ему надо поднять шумиху, чтобы о школе заговорили. Наверняка, устроит так, что эта белиберда про робота попадет в газеты.

— Работают на публику, — важно подытожила Нэнси.

Опустив взгляд в листовку, она зачитала:

— «Лиза — это революционное аналитическое устройство, созданное в научно-исследовательском центре ФБР США, работающее с всемирной паутиной и использующее программное обеспечений нового поколения. Машина обладает широкой функциональностью, самой удивительной частью которой является ее способность правильно предсказывать будущие события. Будущие события Вашей жизни, если вы того захотите.

Заинтригованы? А ведь вы знаете пока так мало…»

Татарина слушала, покачивая ногой и, продолжая поглаживать себя по животу.

— Явная глупость, а какой поднялся ажиотаж! Все студенты как с цепи сорвались — хотят попасть на эту презентацию.

— Они что, еще и не всех пускают? — возмутилась Нэнси, — работают на публику, — подтвердила она свой прежний вердикт.

— Месяц назад был конкурс, — объяснила Катарина, — надо было послать в Америку эссе на тему: «Что я хочу знать о будущем?» Все школяры писали целые трактаты. Победили из трех сотен всего два десятка.

— И что, робота будут презентовать двадцати студентам?

— Да нет, — Катарина встряхнула мягкими каштановыми волосами, — ректора и всех преподавателей, конечно, позвали и так. Кроме того будут всякие светила науки. Конкурс устроили только для студентов. Правда, и их будет не двадцать, а больше.

— Ты думаешь, проберутся как-нибудь?

— Да как же, проберутся! у каждого окна стоит охрана. Нет, просто каждому победителю конкурса разрешается позвать на презентацию одного гостя, — кого он сам решит. Поэтому победивший получает два билета. Но самое ужасное… — Катарина кулачком пристукнула по крышке стола:

— Самое ужасное, что из двадцати победивших ни один не пригласил меня!

Нэнси оторопело уставилась на подругу:

— Далась тебе эта презентация.

Катарина мученически закатила глаза и сложила руки в замок:

— Ты не понимаешь! На презентации я так или иначе буду — По работе! А на рождественский бал Сандерсонов пускают только тех, у кого есть пригласительные билеты на Лизу — а у меня его нет!

Нэнси озадаченно потерла лоб:

— — Рождественский бал Сандерсонов?

— Ну да. Это такой благотворительный вечер. Организует его богач Сандерсон, — он лорд и все такое; когда-то давно окончил нашу школу. Бал он обычно проводит в своем шикарном портье под Ричмондом. Иногда от школы приглашает одну кафедру, иногда другую, иногда весь факультет, но никои да раньше он не приглашал на бал студентов — только пре„подавателей. А в этом году — долго не думал и позвал всех кто будет на презентации Лизы — и студентов тоже! Поэтому билет на Лизу автоматически становится билетом на бал!

— Ну не пойдешь, так не пойдешь, — махнула пухлой рукой Нэнси, — велика беда, не увидишь старого пердуна.

— Да ты что! — всплеснула руками Катарина и поглядела на Нэнси, как на очень глупое существо, — Как ты, со своей любовью к клубам ничего не знаешь о Рождественском бале Сандерсона? Да ты почитай «О'кей», — это же самая гламурная тусовка года! Там артисты, политики, аристократы! Звезда на звезде. И еще прикольно так: до полуночи все должны быть одеты в костюмы и маски, и никто никого не узнает! Представляешь можно познакомиться… да с кем угодно!

Катарина мечтательно вздохнула и добавила:

— Даже с Самуэлем Сандерсоном.

— Сын его что ли?

— Наследник. Единственный. Лапочка.

— Ого! — хохотнула Нэнси, поворачиваясь на стуле, — хочешь поохотиться?

— Почему бы нет? — деловито заговорила Катарина, — Он у нас учится, я его видела два раза. Хорошенький, беленький, как барашек. Глазки голубые, — и машина у него тысяч за двести, не меньше.

— Что же ты до сих пор не познакомилась? С твоими-то ногами?

— Познакомишься с ним, как же, — Катарина надула щеки. — Ни на кого не смотрит, ни с кем не разговаривает. Сидит себе в своем замке, неизвестно чем занимается; работы по электронке шлет.

— Нет, ты посмотри! — откинулась на спину стула Нэнси. — У тебя же только-только начался роман с этим, как его…

— С Мэлзом? — Катарина вздохнула и с равнодушным видом завила прядь волос на палец. — Да нет, это так, временно. Он сам здесь временно.

Нэнси сощурила глаза.

— Даже очень ничего себе. Здоровый, сероглазый, я видела — Я же говорю, скоро уезжает, — без интереса отвечала Катарина. — Он американец, работает в охране американского посольства, охраняет этого робота. Начальства боится, как мышь.

— С тобой всегда так, — выпрямилась на стуле будущая агрономша. — Они тебя любят, а ты их — нет.

Мужики любят тех, кто их изводит.

Нэнси посопела, размышляя над максимой.

— Точно, точно! — в подтверждении самой себе закивала Катарина. — Но Самуэль — другое дело.

— Почему он другое?

Катарина загадочно улыбнулась. Самуэль был похож на мужа авантюристки Жанис из комикса, — белокурого, голубоглазого, бесконечно богатого и бесконечно великодушного к похождениям супруги виконта. Виконт всегда в конце спасал Жанис из всех передряг. Положив ногу на ногу, Катарина мечтательно повторила:

— Другое.

Она еще помолчала, потом вдруг хлопнула обеими ладонями о крышку стола:

— Так ведь нет! Из двадцати победителей конкурса, — она кивнула головой на компьютер, — все сплошь женатые, или ботаники! Или бабы.

Нэнси сочувственно вздохнула.

В этот момент дверь приемной МБА без стука отворилась. В офис вошел растрепанный индус, — поверх пуховой куртки, через плечо у него свисала зеленая сумка с надписью «Lehman Brothers».

* * *

При появлении посетителя лицо Катарины приняло восковое выражение.

— Добрый день, — индус остановился перед столом лаборантки и в смущении потрогал себя за нос. — Я хотел бы узнать список победителей в конкурсе Лизы.

— Вы хотите узнать, есть ли вы среди победителей? — строго перепросила восковая кукла. — Ваше имя?

— Дипак Бангари… Но меня не может быть среди победивших — я не участвовал в конкурсе. Мне просто надо узнать, кто в нем победил.

— Вашего имени в списке нет, — фигура из музея мадам Тюссо посмотрела на посетителя пустыми глазами, — и у меня нет права открывать вам имена победителей. Это запрещают правила конкурса.

Индус затоптался на месте.

— Я думал, может быть кто-то еще не определился с гостем? Понимаете, мне позарез нужно попасть на эту презентацию.

— Ах, вам надо? — удивилась такой наглости Катарина. — А мест нет. «Эль-Рияд» не резиновый.

Дипак перевел взгляд на Нэнси. Та лишь искренне и безнадежно пожала плечами.

Наступила пауза. Так словно индус был пустым местом, Катарина обратилась к Нэнси:

— Я же тебе говорила: все хотят на халяву попасть на этот бал!

Нэнси с готовностью кивнула.

Индус, который по плану должен был уже ползти к двери, уподобившись наполовину раздавленному насекомому, вдруг вместо этого неопределенно хмыкнул, открыл висевшую на плече зеленую сумку и, покопавшись в ней, предъявил Катарине листочек бумаги лилового цвета.

— Специальное приглашение на Рождественский бал Сандерсонов! — ахнула Катарина, прочитав отпечатанный на листочке текст. — Лиловый билет!

Воск потек с ее лица.

— Я слышала об этих приглашениях, но никогда не видела! Откуда оно у вас?!

— Самуэль мне дал, — пожал плечами Дипак.

— Он вам дал?! Сам Саму эль Сандерсон? Сам?!

— Ну да, сам. А что такого? Мы с ним друзья, — Дипак поднял брови и вздохнул. — Но мне приглашение на бал все равно ни к чему — завтра поздно вечером у меня важное дело.

Катарина, покраснев от возбуждения, повернулась к компьютеру и защелкала клавишами.

— Подождите секундочку, я сейчас посмотрю для вас, может быть есть возможность…

Голос ее неожиданно стал теплым, грудным:

— Глядите, вам повезло! Из победителей конкурса еще не определился, кого пригласить на презентацию… Тед Звеллингер!

— Звеллингер? — Дипак удивленно поднял брови, — Предатель студенческого совета?

— Ну Да, он. Я звонила ему, он сейчас отдыхает в Таиланде. Когда он узнал, что победил в конкурсе, он сказал, что первым рейсом вылетает в Лондон. Вот его телефон, попробуйте поговорить с ним.

Она секунду помолчала, потом отвела волосы от лица и погнулась к Дипаку своим лучшим ракурсом.

— И вам не жалко пропустить этот бал…

Улыбнувшись, Дипак положил лиловый квадратик перед ней на пластиковую крышку стола.

— Я уже сказал, у меня важное дело. Так вы говорите, много охотников пойти на бал? Возьмите, отдайте билет кому-нибудь; он не именной.

— Ой! — Катарина взвизгнула от радости и глаза ее заблестели; на миг она стала похожа на маленькую девочку. — Ой…

Индус взял со стола листочек с телефоном Звеллингера и направился к выходу.

Лишь только дверь за ним закрылась, Нэнси выпучила глаза и схватила Катарину за руки:

— Я не могу поверить! Ты пойдешь-таки на этот бал!

Катарина вся сияла.

— Надо быстрее решить с костюмом! — возбужденно затараторила она. — Что ты думаешь? Костюм принцессы? Нет, детский сад. Дьяволицы? Там все в облипочку. А если снежинки?

Вдруг она на секунду замерла, приложив ладони к щекам:

— Ой, зна-аю!..

 

Глава VII

Тед Звеллингер

Когда дети соберут в стеклянную банку траву и листья, напустят туда муравьев и посмотрят сквозь банку на солнце, все становится зелено, блестит, и по сочной зелени бегают и суетятся Маленькие точки. Так же выглядит аэропорт Бангкока в погожий солнечный день — чистый, зеленеющий островками пальм, блестящий натертыми полами и полный множества суетящихся людей. К стойкам регистрации тянутся караваны груженных чемоданами тележек; вокруг них толпятся загорелые отдохнувшее мужчины и женщины; полные витаминов дети с визгом носятся кругом… Отдых подходит к концу; пассажиры то и дело с озабоченным видом вынимают и перекладывают из сумки в сумку неподобающую тропическому климату одежду — шарфы, теплые куртки, свитера.

Рождество на планете разное — где-то зеленое и солнечное, где-то белое и пушистое, а где-то — промозглое, серое, льющее с неба дождем… С выражением лица, соответствующим подготовке к встрече именно с этим, третьим видом Рождества, возле двух заваленных багажом тележек прохаживалась девушка. Раздражение ей шло: недовольство румянило худые щечки, нахмуренный лобик был очарователен, надутые обиженные губки хотелось поцеловать.

Мужчины в очереди исподтишка косились на сердитую пассажирку, — они оценивали ее мягкие темные волосы с воткнутым в них большим красным цветком, длинные стройные ноги в джинсах-стрейч и уверенную грудь под черной майкой; женщины, сузив глаза, придирчиво рассматривали сапожки девушки и ее дизайнерскую курточку с вышивкой, — они прикидывали в уме их стоимость и приходили к выводу о вполне безвкусном их сочетании.

Девушка не замечала всех этих обращенных на нее взглядов — она была профессиональной моделью, взгляды были работой. Волновало Милу Быстрицкую, восходящую звезду известного лондонского модельного агентства, совсем другое — что она была подло, неблагородно кинута!

От досады Мила надула щеки, от чего стала еще красивее, сложила руки на груди и, опустив голову, сделала несколько шагов сначала в одну, потом в другую сторону перед очередью. Затем остановилась и злыми глазами посмотрела на тележки, переполненные чемоданами, рюкзаками, коробками… И как всего за один день в Бангкоке этот идиот умудрился накупить столько барахла!? Вот что бывает, если соглашаешься провести отпуск с первым встречным…

Мила нахмурилась и стукнула колесо тележки носком сапожка.

В ту ночь, десять дней назад, в клубе Гая, она так хорошенько не смогла рассмотреть своего будущего — она уже не знала, как его теперь назвать — компаньона? — а его подергивания приняла за реакцию на ритмичную музыку. Когда же Гай при ней принялся тискать эту жуткую и подлую Эстер, она немедленно согласилась на предложение незнакомца поехать вместе с ним в Таиланд. Согласилась она, конечно, не всерьез, тут же забыла. Но Гай не позвонил ни на следующий день, ни потом… И все случилось, причем быстро. Она была одна, она была злая, она выпила бутылку вина. И тут снова позвонил этот сумасшедший, сказав, что места на самолете еще есть. Не все ли равно? Не соображая, что делает, Мила покидала в чемодан вещи и через час была в аэропорту.

Она сжала кулачки.

Уууу!

Общение с председателем студенческого совета престижной бизнес-школы уже в самолете превратилось для нее в муку — жмот, экономящий на всем, но при этом беспрестанно говорящий о политике и великих планах, — что могло быть ужаснее? И все это сопровождалось его подергиваниями…

Как о мужчине ей было противно даже думать о нем. Он пытался устроить в день прилета романтический вечер, произвести на нее впечатление, рассказывая истории, о том, как важен его отчим для какого-то проекта в египтологии и для создания какой-то там машины. Она слушала в пол-уха. Что ей его отчим! В первую же ночь она определила его спать в гостиную на диван, — слава богу, хоть номер оказался двухкомнатный. Еще бы пригодился второй туалет — у председателя школьного совета от экзотических фруктов было постоянное расстройство желудка. Поняв, что у него с ней ничего не выйдет, рыжий стал по целым Дням где-то пропадать. Его отсутствие Милу вполне устроило — Уже на второй день она завела на пляже несколько перспективных знакомств (итальянец с яхты был, кстати, вполне ничего). Мила уже было начинала получать от отдыха удовольствие, как вдруг на четвертый день председатель заявил ей, что выиграл какой-то конкурс в своей школе и поэтому им обоим надо срочно лететь обратно в Англию!

Больной! Она до боли прикусила губу.

Сначала Мила закатила скандал, наотрез отказалась ехать р, потребовала, чтобы Звеллингер (так звали американца) оплатил ей отдых одной. Урод отказался, сославшись на то, что уж предупредил гостиницу об отъезде и что гостиница уже продала их номер (оказывается, — она была в шоке! — ожидая результатов конкурса, он платил за номер по дням). Пошли уговоры — бла, бла, бла. Оказывается, презентация, на которую он так рвался была связана именно с работой отчима, о которой он ей рассказывал, — это «величайшее открытие», это «интереснейший поворот в науке»… В отчаянии она топнула на него ногой, ушла в свою комнату, заперлась там и плакала. Потом, утерев слезы, проверила свои финансы и поняла, что денег остаться одной в Таиланде у нее не хватит. Просить заплатить урода значило унижаться и терять время; рассчитывать на итальянца было пока рискованно.

Мила злобно посмотрела по сторонам и, увидев массивного человека с толстым веснушчатым лицом, в очках и с рыжей капитанской бородкой, уверенно, словно ледокол, сквозь торосы, пробивавшегося к ней через толпу пассажиров, от охватившего ее отвращения скривила рот.

— Смотри, гостиница прислала в аэропорт книгу, которую я потерял, когда гулял на горе у монастыря, — Звеллингер, обошел ее и, будто не замечая ее состояния, предъявил ей книгу. — Любезно с их стороны, правда?

Как ни была Мила зла, любопытство заставило ее незаметно краем глаз пробежать название. «Основы бухгалтерского учета. Вводный курс». Скучно, как все в нем.

Сложив руки на груди, она отвернулась.

— Пойдем, а то опоздаем.

Звеллингер вытянул свои пухлые руки вперед и собрался было толкнуть разом обе тележки, как вдруг из кармана его шортов раздался писк. Рука, поросшая рыжими волосами, опустилась в карман и выудила оттуда мобильный.

Прочитав сообщение, Звеллингер озадаченно почесал затылок. Повернувшись к Миле и, приглашая ее разделить собственное недоумение, он зачитал ей:

— От неизвестного абонента: «Лиза эль лила, но эль не пролила; Батхеда Лиза к себе пригласила».

Мила была не в настроении оценивать рождественский юмор спаммеров. Она попыталась изобразить взгляд, способный заморозить солнце.

Впрочем, Звеллингер не успел этим взглядом обжечься, — телефон в его руке снова зазвонил.

— Алло! Кто? Дипак Бангари? Это ты тут шлешь?.. СМСы, что!…

Он наморщил лоб:

— А-а, ну извини… Шлет черте кто, понимаешь, какую-то хрень на телефон.

Он еще послушал, потом усмехнулся:

— На Лизу? Что это вдруг? Кто-то, мне помнится, говорил, что не хочет быть подопытным кроликом американских спецслужб?..

В трубке трещало. Рыжий бородач переложил телефон на плечо и прижал его щекой; освободившимися руками принялся толкать обе тележки в конец очереди. При этом, не переставая слушать, он повернулся к Миле, и его кажущиеся огромными за диоптриями очков глаза сделали круг в орбитах — пойдем! скорее! Мила вздернула плечиками и, всем видом показывая, что, если и идет, то сама по себе, пошла впереди.

— Да, я знаю, что победил. Но мне есть с кем пойти на презентацию. Кого беру? Свою девушку. Милу.

Мила остановилась как вкопанная; лицо ее сделалось каменным. Человек имел проблемы с реальностью.

— А знаешь что? — продолжал как ни в чем ни бывало Звеллингер. — Я подумал: попробуй поговорить с этим… как его? С Батхедом. Это же он, наверное, шлет всем СМСы. Ну да, — победил в конкурсе и от радости рехнулся. Да, да — Батхед. Пока.

Звеллингер отключил телефон и посмотрел на Милу.

— Говорил я тебе, — сказал он довольным голосом, — ты не пожалеешь. Все рвутся на эту презентацию.

— Я нет, — тон у Милы был теплый, как упаковка сосисок, забытая на год в морозильнике. — И с чего, скажи мне, ты взял, что я пойду с тобой?

— Я же рассказывал тебе, — Звеллингер выкатил свои и без того напоминающие маленькие планеты глаза. — Это большое событие, престижное. Оно войдет в историю! А потом мы пойдем на бал, — мой отчим…

— Да, помню, как же! — голос ее зазвучал, словно удары ножа о разделочную доску. — Твой отчим! Египет! Золотые пластины! Да мне плевать на все это! Ты понял? Плевать! И никуда я с тобой не пойду, — она подняла свое красивое лицо и, как только могла издевательски, рассмеялась. — Египтолог, блин!…

— Тихо! — зашипел на нее Звеллингер. — Я же тебя просил, про Египет никто не должен знать!

Он оглянулся по сторонам, но быстро успокоился. Единственный, кто мог услышать «про Египет», был молоденький буддийский монах, который за минуту до этого подошел к очереди и скромно встал в нее позади тележек.

* * *

Четверть часа назад, спрятавшись за банкоматом, Ли-Вань увидел, как избранный забрал из окошка службы информации свою книгу. Ухищрение оказалось излишним — едва увидев избранного, он понял, что узнал бы эту рыжую бороду и огромные рыбьи глаза за толстыми линзами не только среди пассажиров своего рейса, но, если бы понадобилось, среди всех пассажиров аэропорта.

Заняв место за избранным в очереди, Ли-Вань стал представлять себе, как оказался уже сидящим рядом с ним в самолете. Он уже видел рыжую бородку чуть выше своего правого плеча, уже слышал над собой дребезжащий голос; на Ли-Ваня уже смотрели с близи огромные на выкате глаза…

— Да вы что?! — ив самом деле услышал он через некоторое время рядом громкий, дребезжащий, словно пригоршня медяков в железной кружке, голос избранного. — Полторы тысячи долларов за перевес? С какой стати?! Я не буду платить!

Тайская девушка в форме авиакомпании за стойкой регистрации, не переставая улыбаться и кивать, протянула Звеллингер) назад паспорта и билеты.

— В таком случае вы не сможете лететь, — сказала она с таким видом, будто сообщала ему приятнейшую новость, — самолет перегружен. Мы даже везем живого тигра.

— Какой там тигр! — в отчаянии всплеснул руками избранный — Какой тигр! Нет у меня денег, поймите! У меня срок действия карточки закончился!

Он растерянно оглянулся на Милу, встретил ядерную зиму и досадливо поморщился. Снова повернувшись к регистраторше он повторил упрямо, словно не понимая, как кто-то мог не уразуметь такой простой вещи:

— Нам надо лететь!

_ В таком случае, — неизбывно доброжелательно отвечала девушка, — по правилам авиакомпании вам надо сократить вес вашего багажа до разрешенного лимита. Вы можете оставить излишки вещей друзьям или родственникам в Таиланде?

— Каким друзьям?! Каким родственникам?! — судорожно открывая рот, застонал рыжий.

Он обернулся по сторонам, ища любой помощи.

Что-то вдруг повело Ли-Ваня, — он был словно маленький бумажный кораблик, подхваченный тихой и могучей рекой.

Ощущая внутри совершенное спокойствие, он подошел к стойке и сказал девушке за компьютером по-тайски:

— Мы летим вместе. Это наш общий багаж.

Девушка недоверчиво посмотрела на него.

— Вы вместе? — она слегка покраснела: долг службы заставил ее подозревать слугу Будды в лукавстве. — А как зовут вашего друга?

— Теодор Звеллингер. Мой товарищ просто не знал, что багаж можно поделить на троих.

Последние слова он произнес по-английски.

— На троих! На троих! — радостно запыхтел рядом с Ли-Ванем избранный.

Пальцы девушки в нерешительности застыли над клавиатурой.

Ли-Вань обернулся к американцу:

— Давай, Тед, ставь багаж на ленту. Отчего ты сразу не сказал Мисс, что мы вместе?

— Конечно, вместе! — выкрикнул рыжий, поправляя очки, и снимая первый чемодан с тележки. — Посадите нас рядом, — Добавил он девушке.

Девушка посмотрела на длинную очередь, образовавшуюся За странной компанией; помедлив секунду, она вздохнула и защелкала пальцами по клавишам.

* * *

Самолет мерно гудел турбинами над Гималаями. Его салон был трубочкой свирели, а гудящий мерный звук турбин — единственной тоскливой нотой мира. Люди на время полета не планировали менять этот мир на другой; салон самолета с большой степенью предсказуемости тянулся во времени и в пространстве.

Став заложниками мира самолета, люди делали именно то, что этот мир диктовал им: сначала по указанию стюардесс расселись по местам и принялись листать газеты и книги, смотреть в окна и тихо разговаривать друг с другом; потом, когда разнесли еду и напитки, все одновременно поели и попили. После еды разговоры со всех сторон зазвучали громче, уверенней. Еще через полчаса в проходе выстроилась длинная очередь в туалет. Потом разговоры стали затихать, организмы погружали людей в дрему — телам людей надо было переварить плохую пищу, размороженную и приготовленную в микроволновых печах, — тела экономили энергию…

— Хотите, я подарю вам свою куртку, святой отец? В Лондоне холодно.

Ли-Вань очнулся от мыслей. Над правым плечом его маячила рыжая бородка избранного, большие на выкате глаза за диоптриями с любопытством смотрели на него.

— Благодарю вас, у меня есть деньги. Я куплю себе.

Потомок левия отхлебнул виски из прозрачного пластикового стаканчика:

— Но ведь тайские монахи берут пожертвования…

— Только от истинно верующих.

Звеллингер хмыкнул. Crescendo его благородства не могло быть бесконечным. Он сменил тему:

— А что, если не секрет, святой отец, вы собираетесь делать в Лондоне?

Всегда говорить правду, или не говорить ничего, — так учил Учитель.

— Я послан братией своего монастыря разыскать в Лондоне некоторые рукописи, связанные с нашей верой.

— Вот как? — удивленно поднял брови избранный. — Забавно! Я тоже, представьте, лечу в Лондон для того, чтобы узнать содержание одной рукописи. Да только ту рукопись, о которой Я — Говорю, — его большие глаза хитро прищурились, — вы не найдете в Лондонской библиотеке.

Он опустил взгляд, мусоля в руках стаканчик.

Вот как? Что же это за рукопись?

Долгая история, — махнул пухлой веснушчатой рукой бородач, — да и вообще, забудьте, я пошутил. На самом деле я лечу в Лондон на научную презентацию. Американские ученые создали робота, который умеет предсказывать будущее. Стоит посмотреть, не правда ли?

— Не ври! — Мила вынырнула из-за Звеллингера и злыми глазами посмотрела на Ли-Ваня. — Этот робот ничего не умеет предсказывать! И вообще это не робот! Американцы нашли древние египетские тексты и по ним восстановили алтарь какой-то секты…

— Мила! — в ужасе воскликнул Звеллингер. — Я же просил!..

— Да — какой-то секты! А тексты были написаны на золотых пластинах! — злорадно выкрикнула Мила на весь самолет.

Звеллингер надулся и опустил нос в бороду.

Мила удовлетворенно замолчала; потом сложила руки на груди и отвернулась к окну.

Несколько секунд Звеллингер тяжело дышал; потом дернул плечом, отпил еще виски и неожиданно объявил:

— А вот теперь я вам все расскажу, святой отец. И не только расскажу, — он слегка повысил голос и покосился на спину Милы, — а еще и приглашу пойти со мной на презентацию в школе, вместо кое-кого! И на бал Сандерсона!

— Идиот, — сказала Мила, не поворачиваясь, — я бы с тобой не пошла даже на прием к королеве!

Рыжий сумрачно помолчал, потеребил пальцами бороду, потом с решительным видом повернулся к Ли-Ваню.

— Эта презентация, — сказал он, — может быть вам интересна. Даже если Мила и права, и она не научна, — она вовсе не дешевый трюк. То есть, может быть, она и трюк, но совсем не дешевый. То есть — как вам сказать? Это такой научный эксперимент, наподобие строительства в наши дни кораблей по Древним чертежам. В основе технологии робота американцев, Действительно, лежат инструкции, полученные из одного древко текста…

Ли-Вань молчал, спокойно глядя на избранного.

— Это удивительная история, — задумчиво продолжил тот проводя рукой по рыжей бороде. — Хотите послушать?

Ли-Вань кивнул. Звеллингер отпил из стаканчика.

— Вы знаете, кто такой был Ховард Картер?

— Это имя мне ничего не говорит.

— Ну что вы! Ховард Картер был египтолог, который в 1922 году обнаружил в Долине Царей гробницу фараона Тутанхамона. Впрочем, интересовался сначала египетскими древностями по-настоящему не столько он, сколько граф Карнарвон, его современник, богатый аристократ из Англии. Он и нанял Картера в качестве художника в одну из своих экспедиций. Когда гробница была обнаружена, большую часть добытых из нее сокровищ граф отправил в каирский музей, но некоторые предметы, особенно первые, найденные на «диких» этапах раскопок, он оставил себе.

Довольный начатым рассказом, Звеллингер отхлебнул еще виски.

— Может быть, вы не слышали и о проклятии сокровищ Тутанхамона?

Ли-Вань покачал головой.

— Многие участники экспедиции Карнарвона вскоре после вскрытия гробницы умерли, причем умерли при загадочных обстоятельствах. Сам граф скончался от пневмонии всего через семь недель после открытия гробницы, — причем его смерти предшествовал ряд мрачных предзнаменований, а в самый момент его смерти во всем Каире отключился свет и рядом с его кроватью завыла и умерла его любимая собака Сюзи. Пять месяцев спустя после смерти графа скоропостижно скончался его младший брат. Писатель Конан Дойл, объявил все эти смерти результатом «проклятья фараона», — после этого газеты наперебой начали цитировать найденные на стенах гробницы надписи, якобы предупреждающие непрошенных гостей о возмездии. Все в Англии тогда поверили, что на найденных в древней могиле предметах лежит проклятье. Близкие граф3 не стали долго раздумывать — все предметы из его египетской коллекции скоро были распроданы на аукционах или переданы в музеи.

— И вот, — продолжил Звеллингер, выливая в стаканчик очередную маленькую бутылочку, — по прошествии многих лет, а именно в 1980 году, во время ремонта, проводившегося в поместье графа в Гемпшире, из разных тайников замка посыпались спрятанные когда-то Карнавроном от суеверных родственников сокровища. Потомки графа за прошедшие с его смерти годы не избавились от суеверий — они опять стали спешно избавляться от нехороших сувениров. И вот среди попавших в частные колонии предметов, оказалась одна странная вещь, — вернее несколько вещей…

Звеллингер сжал губы, слегка приподнял бороду и с торжествующим видом человека, подходящего к главной части рассказа, посмотрел на Ли-Ваня.

— Это были рукописи?

— Рукописи — да, но какие! Пять больших золотых пластин, инкрустированных драгоценными камнями и с обеих сторон покрытых иероглифами; текст был исключительно мелкий…

Ли-Вань затаил дыхание.

— Все пластины были проданы вместе, отдельно от других найденных в доме предметов, неизвестному частному коллекционеру. О золотых пластинах никто из официально занимающихся египтологией в мире ученых так никогда и не узнал…

Звеллингер отпил еще глоток. Ли-Вань, не отрываясь, смотрел в эти теперь уже основательно пьяные, круглые навыкате глаза.

— Коллекционер, приобретший пластины, естественно, захотел узнать, что на них написано. Для этого он нанял одного из ведущих специалистов по древнеегипетским иероглифам, американца. Специалист прибыл и за несколько месяцев сделал перевод. То, что было описано на табличках, совершенно поразило 11 его, и хозяина пластин.

Председатель стер стекавшую по рыжей бородке каплю.

— — На пластинах оказалось запечатлено послание жреца к членам неизвестной ранее древней секты. Название секты с древнеегипетского сложно переводимо, в нем есть какая-то связь с защитой, передачей чего-то — не то защитники, не то связные…

Ли-Вань молчал.

В послании жрец учил тому, как устроено мироздание и им управлять. Причем текст, в отличие от сходных древних записей, не содержал ритуалов колдовства или заклинании В нем удивительно подробно, почти в современных научных терминах, оказался изложен механизм устройства Вселенной и инструкция по созданию машины-алтаря, которая позволит любому желающему заглянуть в свое будущее. И не только за_ глянуть. Как пишет жрец в послании, машина может при правильном обращении с ней помочь человеку сформировать свое будущее, «осветлить во тьме» его совесть и разум, и вывести к счастью.

Сердце Ли-Ваня забилось.

— Как, — спросил он, стараясь не выдать дрожью в голосе волнения. — Как узнали обо всем этом вы?

— Дело в том, — с готовностью ответил избранный, — что специалист по египетским иероглифам, которого позвал коллекционер, был мой отчим. Еще в восьмидесятых годах, когда состоялась тайная покупка пластин, он перевел тексты на них. Много позже, когда моя мать и отчим познакомились, отчим рассказал нам о пластинах и даже обещал дать почитать некоторые части текста; он говорил, что учение секты было настолько интересным… Видите ли, — взгляд огромных глаз под очками затуманился, — в известной людям древней истории не было государства более могущественного, чем древний Египет, и путь, которым его цари обретали и удерживали власть…

Звеллингер на миг остановился, сообразил что-то, потом продолжил:

— Впрочем, ничего конкретного я так от отчима и не услышал. Вскоре его вызвали в штаб-квартиру Федерального Бюро Расследований, — с тех пор о том, кто был таинственный коллекционер и о чем говорилось в тексте на пластинах, он не мог сказать даже семье. Он лишь коротко объяснил нам, что коллекционер, как выяснилось, прочтя перевод, вознамерился построить описанную на пластинах машину, но древние технологии оказались очень сложны… Тогда коллекционер, одному ему известными путями, вышел на научно-исследовательскую базу ФБР, — спецслужбу проект заинтересовал, и они согласились попробовать по инструкции на пластинах воссоздать древнюю конструкцию. Поскольку отчим мой так или иначе уже был посвящен в текст, ФБР пригласило именно его для дальнейшей работы над лингвистической частью проекта. В результате этого проекта и родилась Лиза.

— Лиза?

Так они назвали робота, построенного по инструкциям на пластинах.

— А почему они решили показать этого робота именно в вашей школе? — осторожно спросил Ли-Вань.

Звеллингер пожал плечами:

— Не знаю. Я думаю, сплетня про Ректора, желающего дать рейтингу школы пинка, имеет под собой почву. Ректор хочет устроить мистификацию, а его друзья из ФБР готовы оказать содействие. Отчим говорит, что в начале гостям покажут восстановленную по древнему тексту конструкцию и выдадут ее за высокотехнологичный продукт, — а в конце сессии объявят правду об историческом проекте. Публика не будет разочарована — расшифровка текста золотых пластин сама по себе уже великий шаг — не в физике, но в истории и философии, в объяснении учения фараона Эхнатона.

— Фараона?..

— Эхнатона, — укоризненно посмотрел на Ли-Ваня Звеллингер. — Это был самый таинственный из египетских фараонов!

Смирившись с неэрудированностью молодого монаха, он принялся рассказывать:

— Аменхотеп IV, — сам себя он в конце концов назвал Эхнатон, — «Любезный Атону» — стал фараоном около 1375 года До нашей эры. Придя к власти, он отменил всех традиционно тысячелетия до того почитавшихся богов Египта и заменил их одним богом Атоном, богом света. Так на земле появилась первая религия, говорившая о едином боге. Известный египтолог профессор Петри сравнивал эту религию с научным теизмом; он писал, что появись учение Эхнатона сегодня, люди не смогли бы найти в нем противоречий с современными научными взглядами, — в частности в том, как это учение описывало циркуляцию энергии солнечной системы…

— И что случилось с Эхнатоном дальше? — спросил Ли-Вань.

— Он основал посреди голой пустыни, между Верхним и Нижним Египтом, новую столицу египетского царства. Ей, как и новой религии, было суждено просуществовать всего тридцать с небольшим лет. Женой и верной соратницей фараона-еретика, л так назвали Эхнатона историки, стала его двоюродная сестра красавица Нефертити. Все, впрочем, закончилось катастрофой Нефертити в самый разгар царствования Эхнатона таинственно исчезла — оставшись без нее, Эхнатон утерял влияние на людей предался грехам и вскоре был отравлен. Многие из принадлежащих ему вещей попали позже в гробницу Тутанхамона, его пасынка, сменившего его на троне. В числе прочих там оказались и пять золотых пластин…

Звеллингер откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Ли-Вань подождал несколько минут, потом пошевелился:

— Так вы говорите, вход на презентацию закрытый?

— О, да! — Звеллингер открыл один из глаз. — Из студентов американцы пригласили только тех, кто победил в отборочном конкурсе. Еще будет большая тусовка ученых…

Он открыл второй глаз, выпрямился в кресле, посмотрел на спину Милы, потом решительно повернулся к Ли-Ваню:

— И там будем мы с вами, святой отец!

 

Глава VIII

Гоблины в парилке

Дипак вспомнил, как в детстве они с сестрой дразнили младшего брата тем, что отбирали у него мячик и начинали кидать его друг другу, — а маленький Сунил простодушно бегал от одного к другому, не успевая даже дотронуться до игрушки. Сейчас же дурачком был Дипак — все морочили его! Лаборантка из офиса посоветовала звонить Звеллингеру, тот отфутболил его к Батхеду, — проклятье! Как будто непонятно: даже если Батхед победил в конкурсе, уж верно он знает, кого позвать с собой! Кого? Правильно, Бивеса.

Батхедом в школе прозвали студента по имени Станислав. Название его родины Дипак не помнил, она была очень мала (как ему однажды объяснили, «отвалилась» от бывшей Югославии). Бивесом по аналогии студенты звали его друга и земляка Тадеуша. Парочка с первого дня держалась вместе, ни с кем в школе (казалось, и во всем мире) больше не общаясь.

Дипак уже видел сегодня неразлучных друзей, — мимо стройки развернувшейся прямо возле входа в основное здание шкода» они двигались в спортзал, — в баню, конечно, как обычно, а не на тренажеры.

Дипак помнил, как на первом вечере знакомств в школе он первый раз увидел Батхеда. Батхед был похож на привезенного Робинзоном в Англию дикаря Пятницу. Среднего роста, с прической в виде вороньего гнезда, с бусами из крупных деревянных шариков на шее, Станислав стоял между свежеобретенных однокашников, с которыми, по мнению рекламных брошюр школы, его вскорости должна была навеки связать крепкая дружба, и настороженно-агрессивно хмурился. Диковатое скуластое лицо его было напряжено; оно отталкивало будущих крепких друзей, словно говоря им: «Только попробуйте подойти — укушу первым». Кусаться никто не хотел; однокашники, знакомясь друг с другом, обходили Батхеда стороной.

На самом деле, Станислав, конечно, тоже не планировал кусаться, как и не планировал остаться в одиночестве. Он, даже помнилось Дипаку, поначалу пытался сам заводить знакомства с однокашниками. Но говорил им Батхед-Станислав почему-то вечно абсолютные банальности, — и при этом говорил их с напряженным лицом и тоном фальшиво самоуверенным. Собеседникам от него хотелось поскорее избавиться.

Для каждого, однако, кто-то находится в этом мире. Для Батхеда нашелся Бивес.

Бивес со стороны выглядит почти карликом. Волосы у него, как пакля, нос крючковатый, а глаза маленькие и злые. Свои РУКИ несуразной длины Бивес обычно держит повернутыми ла1°НЯМИ назад, и когда вразвалку идет на коротких ногах и отбивает руками, то становится похож на шимпанзе. Такая вот парочка.

Сообщество студентов элитарной бизнес-школы вовсе не то место, где учат снисходительности к слабым, — никто из студентов не хотел, чтобы его видели в компании двух аутсайдеров.

Бивес и Батхед коротали дни в обществе друг друга.

Двери лифта, спустившего Дипака в подземелье, открылись — в фойе горел свет, за стеклянной перегородкой тихо колебалась зеленая вода маленького на три дорожки бассейна.

Дипак провел карточкой сквозь электронный прибор считывания на стеклянной двери. Дверь открылась.

Поздоровавшись с дежурным, Дипак прошел мимо него и заглянул в спортзал — неподвижные тренажеры застыли на паркетном полу — зал был пуст. Он зашел в мужскую раздевалку — никого. Внимательно осмотрев обоймы шкафчиков, удовлетворенно кивнул — в двух шкафчиках внизу не доставало ключей.

Быстрым шагом выйдя из раздевалки, Дипак направился к входу в бассейн. Два незамеченных им на доске объявлений листочка чуть шелохнулись от поднятой им волны воздуха, затем вновь замерли.

Они были похожи на двух гоблинов, вылезших из щелей бани и усевшихся на лавки, — на те места, где обычно сидят люди.

Быть только друг с другом в парилке — для гоблинов это было славно. За стеклом двери — недвижимо зеленое желе бассейна, а в сауне тихо и жарко. Неторопливо течет беседа гоблинов.

— Она мне, сука, говорит, что там несовпадение функций, Бивес положил согнутые в локтях волосатые руки на колени и смачно сплюнул сквозь желтые зубы на камни.

Плевок зашипел и испарился, оставив после себя маленький контур.

— Молодая еще, — солидно пробасил в ответ Батхед, — дура Хочет за твой счет себя поставить.

Речь шла о молодой стажерке-преподавательнице, которая, по мнению Бивеса-Тадеуша, несправедливо занизила ему оценку за письменную работу.

— Все же тут друг перед другом выделываются, — сморщив нос Бивес, заводя любимую обоими песнь. — Скажи? Противно, блин.

— У них понятия нет, — согласно подтянул Батхед, — нет живой души. Все искусственное — улыбки из пластмассы. Подтолкнуть локтем — это да. Наступить, раздавить… А внешне все улыбочки — «простите-пожалуйста»!

Найти бы у этой Англии где-нибудь пробку да вынуть ее, — сказал Бивес, ударяя кулаком о ладонь, — чтобы вся затонула!

Неполиткорректная идея спустить Англию в океан пришлась Обоим по душе. Они засмеялись — Батхед хлопками, будто пролетел, большая птица; Бивес — мелкими сухими смешками.

Точно! Это будет им по заслугам! За то, что до смесителя не додумались!

Оба засмеялись громче — сейчас, когда вокруг не было местных, безопасно было поднять тему цивилизации без смесителей.

— Свиньи!..

— Дикари!

Бивес снова плюнул на камни.

Оба почувствовали себя хорошо.

После некоторого молчания Бивес что-то вспомнил.

— А Лиза нам все-таки бы пригодилась, — сказал он.

— Она не их, она американцев, — напомнил Батхед. — И неужели ты думаешь, что у нас был хоть маленький шанс победить в этом конкурсе?..

Он отер тыльной стороной руки набухшие от влаги губы:

— Америкосы все под себя распределили. Зачем им югославские «шпионы»?..

— Двойные стандарты. Но Лиза помогла бы делу.

— Это да.

Оба, нахмурившись, помолчали.

Дело — план открытия собственного бизнеса — уже долгое время друзьями-гоблинами обсуждался. Идея была в том, чтобы наладить производство и продажу ругательных открыток. Открытки эти должны были стать прямой противоположностью открыткам поздравительным. Будущие компаньоны рассудили Так: у людей происходит в жизни как минимум столько же неприятных событий, сколько и приятных; если везде и всюду продаются карточки, отправляя которые друг другу, люди отмечают приятные события, почему бы не создать индустрию карточек, обмениваясь которыми, люди бы отмечали события неприятные. Например, развод. Предательство друга. Несправедливое отношение начальника. Или ухудшение здоровья (врага). Или просто свое собственное плохое настроение.

Друзья даже создали бизнес-концепцию, в которой рынок черных чувств четко сегментировался. Уже был подготовлен раз. дел, предназначенный для теши текущей, и подраздел (гораздо более жесткий по содержанию) для тещи недавней. Был раздел для начальников и подчиненных (бывших и настоящих). Был раздел для соперников в любви. Для соперников в спорте. Для плохих политиков и раздражающих звезд музыки. Был большой раздел, посвященный соседям.

Открытки предполагалось выпустить в разном оформлении, — базовым форматом (его предполагалось превратить в дальнейшем в легко узнаваемый логотип фирмы) должна была стать простая белая открытка, — чистая снаружи, и несущая мощный энергетический посыл внутри: «Иди ты на!..»

Идея была замечательная, но с чего-то, однако, надо было начать. Например, можно было сделать первую маленькую партию ругательных открыток, и установить стенд с ними в каком-нибудь молодежном кафе — в той же «Минутке». И все же стенд — это было мелко; друзьям-инноваторам импонировал более масштабный подход. Им мечталось получить доступ к базе данных всех сорящихся и ругающихся людей на планете; поисковик, вроде заявленного американцами робота, сканирующий в реальном времени весь трафик сети, был именно то, что требовалось.

— Это да, — повторил Батхед, — но победить в конкурсе бы все равно не дали. Масоны…

В это время тишину жаркого подземелья потревожили чьи-то шаги. Гоблины вскинули головы и приняли выражение лица затравленное.

Стеклянная дверь отворилась — на пороге появился Дипак Он был, как с утра, — в синем пуховике, в кроссовках и с зеле ной сумкой с надписью «Lehman Brothers» через плечо.

— Привет…

Батхед и Бивес, не ожидая ничего хорошего от прибывшего, исподлобья поглядели на него.

Дипак коротко изложил суть дела.

— Я ничего не выиграл, — дослушав его, сказал, словно кашлянул в ответ Батхед. Голос его, в разговоре с Бивесом звучавший нормально, сделался вдруг хриплым и грубым.

— А мне сказали… — Дипак пробил дробь пальцами по косяку двери.

— Плюнь в рожу тому, кто тебе сказал, — Батхед плотнее вжался в стену.

— А ты, Тадеуш? — Дипак безнадежно посмотрел на Бивеса — Ты случайно не выиграл?

— Плюнь ему два раза в рожу! — два черных глаза зло блеснули на Дипака из угла парилки.

— Понятно.

Дипак вышел из сауны и тихо прикрыл за собой дверь.

 

Глава IX

Самуэль

Не может быть!

Впервые за четыре месяца учебы в этой скучнейшей бизнес-школе Самуэлю было по-настоящему интересно. Его больше не морочили расчетами вероятностей с неправильным распределением, с кривой «колокола», с порогами терпимости, — на этот раз ему предлагали узнать точно.

Длинные белые пальцы двигали мышку по синему коврику с изображением восточных куполов школы, наводили курсор на ссылки, щелкали клавишей. Тонкие черты лица были напряжены» синие глаза то поднимались на экран, то опускались на легший рядом с клавиатурой листок…

— Сэм!

Самуэль вздрогнул, обернулся — все в школе хотели почему-то с ним дружить, а вот он ни с кем здесь дружить не Хотел. Он специально завез все свои «хвосты» в школу в Рож4ественский сочельник, чтобы не встретить никого из однокурсников.

Разглядев лавирующую между темными столами фигуру, он облегченно вздохнул. Дипак.

Нельзя найти людей более разных, чем Самуэль — сын английского лорда, аристократ во многих поколениях, человек, ищущий философский камень (ибо все доступное, земное у него уже было), — и Дипак, бедный индийский парень, не имеющий, Кажется, никаких планов на эту жизнь, кроме как провести ее в авантюрных попытках сколотить «состояние» (под которым Дипак впрочем, понимал суммы вполне смешные). И тем не менее Дипак был единственный человек, с кем Самуэль сошелся в школе.

Дело было прежде всего в том, что в самом начале учебного года Дипак спас сына лорда из одного весьма щекотливого положения. Самуэль вел дневник, куда записывал свои мысли и наблюдения. Как-то поздно ночью, сидя в своем кабинете в Рэйвенстоуне, он по нелепой случайности выслал свой дневник массовой рассылкой всей школе — а это было семьсот с лишним адресатов. Самуэль до сих пор помнил, как увидел на экране надпись «Сообщение отправлено», и понял, что произошло. Похолодели кончики пальцев, сжалось сердце… Уже спустя минуту он с тоской открывал первый отклик на рассылку от неизвестного однокашника. Отклик был: «Ого! Мне кажется, ты погорячился, и эта шушера не должна столько о тебе знать… Нужна помощь?» Это был Дипак. Оказалось, что индус изрядно разбирался в хакерском деле; они поговорили по телефону, через час вместе со своим компьютером Дипак примчался в поместье. Полночи, обложившись непонятными Самуэлю таблицами и схемами, он орудовал с доступами и паролями, — и под утро таки взломал сеть школы и стер проклятый мейл с сервера Как ни странно, в дальнейшем у них обнаружилось много общего. В частности, оба уже спустя пару первых месяцев учебы начали одинаково цинично, хоть и по разным причинам, относиться к бизнес-школе. Дипак открыто высмеивал пыл студентов на групповых занятиях, не появлялся на лекциях и постоянно конфликтовал с председателем студенческого совета школы Тедом Звеллингером. Самуэль рыжего председателя тоже не любил, тоже прогуливал, и, попав в одну с Дипаком группу, тут же составил с ним единую фронду против школьных порядков.

Причина, по которой Дипак не воспринимал школу всерьез заключалась в том, что он верил не в труд, а в удачу. Этому индусу постоянно везло в жизни. Как вышло так, что серьезная уважающая себя компьютерная фирма с мировым именем наняла его, имевшего тогда смутное понятие о компьютерах, программистом? Дипак рассказывал, что он «почти» не соврал, при встрече с представителями фирмы, сказав им, что работает старшим консультантом в серьезной интернет-компании. Он и рправдутам работал старшим консультантом. Еще он там работал президентом, финансовым директором, программистом, поваром, грузчиком и уборщиком. Его друг Джей, единственный партнер и служащий, работал по совместительству на всех тех же позициях, а оборот их фирмы составлял тысячу рупий в месяц, получаемых главным образом за уборку помещений в соседних офисах — ею партнеры фирмы занимались параллельно с многообещающим, но пока стагнирующим бизнесом по созданию интернет-порталов. Неважно, фирма с мировым именем набирала перспективную молодежь в свой новый офис в Бангалоре, и никто не потрудился проверить, насколько правдиво было резюме Дипака. А дальше — опять судьба. Шеф отдела Дипака оказался большим любителем рок-музыки, и часто, вместо того чтобы обсуждать бизнес-кейсы клиентов, Дипак обсуждал с ним в его кабинете особенности строя гитары Кита Ричардса и восхищался рифами Ангуса Янга. Проникшись к Дипаку, шеф закрыл глаза на пробелы подчиненного в компьютерной грамоте, и потихоньку помог ему устроиться на вечерние курсы программирования. И случилось очередное чудо — хоть Дипак и увлекся на курсах в основном хакерством, приобретенные навыки помогли ему с нахальством пролезть в несколько удачных интернет-проектов по строительству антихакерских систем, и вот Уже шеф порекомендовал его к учебе в престижной бизнес-школе в Лондоне. Что и говорить, индус умел не пропустить свой шанс, — умел схватить его, оседлать, умчаться на нем…

Как-то Дипак сам описал Самуэлю свою философию.

— Люди, — объяснил он, — подобны маленьким насекомым, которые ползают по частям большого железного механизма. Механизм работает, — крутятся колеса, ходят поршни, открывайся и закрываются клапана — а насекомые думают, что это они приводят механизм в движение. И вот тот, кто ползет по ходу кручения какого-нибудь колеса кричит на того, кто ползет против его хода: «Ты мешаешь работе машины, а я помогаю!»

Дипак со смехом говорил, что задача насекомых всего лишь, в том, чтобы вовремя перескочить с одного колеса на другое и оказаться на солнечной стороне механизма, да в том, чтобы не быть раздавленными колесами…

Самуэль тоже сравнивал людей, — в частности однокашников в бизнес-школе, — с насекомыми, но образ у него в голове был другой. На деревьях, представлял он себе, сидят жучки и бабочки, — проходит какое-то время, и лапки насекомых начинает обволакивать стынущая вокруг смола жизни. Насекомые вязнут — и вот, самые отчаянные из жучков и бабочек делают титаническое усилие, пытаясь вырваться из густеющей массы. Они поднимаются в воздух и, радостно вдыхая в себя ветер, летят от смолы прочь, к новым, — как им представляется, счастливым — возможностям.

К каким возможностям?

Смола повсюду. У Самуэля было очень много денег, открывающих ему любые так называемые «возможности», — а в будущем денег станет еще больше, — неприлично много, — и что же, он свободен?

Он знал, что нет.

Смола, смола — везде смола. Было ли спасение? Поиску ответа на этот вопрос он, словно Фауст, посвящал все свое время. Пока за двадцать четыре года он ничего не нашел. Единственное, что он знал точно, так это то, что если уже смола неминуемо должна была обернуться вокруг каждого, то надо было не суетиться, подобно этим смешным студентам в бизнес-школе, а найти способ застыть в смоле красиво, чтобы не опозориться перед теми, кто придумал это все, и кто украсит себя янтарем с омертвевшим насекомым…

Конечно, даже сам Самуэль был не вполне свободен в выборе той позы, которую он мог принять в янтаре. Сын своего отца, он был прямым потомком древнего рода, — род этот, выросши за века, превратился из маленькой кучки камней, сформировавшейся вокруг случайного препятствия на земле, в пирамиду уходящую высоко в небо. Несмотря на неразбериху в жизни каждого отдельного камня-человека в пирамиде, все они смотрели на камни, разбросанные без всякого порядка внизу на земле, не просто свысока, но в понимании того, что в отличие от них, розненных на земле камней, они есть часть организованной веками и целенаправленной силы, стремящейся в конечном итоге достичь неба и обустроить мироздание наилучшим образом.

Когда отец в детстве приводил Самуэля в часовню известного собора в Виндзоре и сажал по специальному разрешению смотрителей то в одно, то в другое узкое с резной башней наверху кресло, Самуэль чувствовал спиной таблички с именами своих предков — предки входили в него. Жизни предков накладываюсь одна на другую, произрастали одна из другой, питали друг друга, продолжая таинственное, один раз начатое дело. В чем заключалось это дело?

Этого он не знал. Но при этом все благородные предки Самуэля, — а также их жены, братья и сестры, — и родственники их жен, братьев и сестер, — и их поверженные враги, и их благодарные союзники; и казненные ими предатели, и измученные трудом на них крепостные; и покоренные ими народы, и ненавидящие их бунтари; и еще куча народа, с ними связанная — все эти толпы людей смотрели на Самуэля из-под воды времени мерцающими зелеными глазами и говорили ему: «Будь тем, кем пирамида сделала тебя. Мы все свидетели тому, что твой род был. А раз он был, это не зря».

Самуэлю, с одной стороны, казалось объективно странной вера аристократов в свою избранность и «высшесть». Почему, если энное количество людей цепко взяли друг друга за руки, они знают больше других? Но, с другой стороны, Самуэль, если его позвать голосом, повернется к позвавшему всем корпусом, а не как простолюдины, одной головой или взглядом. Он делает это не из высокомерия, но потому что не может повернуться иначе — слишком велика тяжесть, которую он, поворачиваясь, тянет за собой из-под воды времен.

В конце концов он придумал, чего хотят от него все эти люди с мерцающими под водой зелеными глазами: они хотят, чтобы он защитил их родовую пирамиду смыслом', он должен стать тем сияющим камнем на вершине пирамиды, откуда указующий Свет станет виден всем разрозненным камням на земле. И для того, чтобы стать таким сияющим камнем на вершине пирамиды, Самуэль без конца штудировал книги — по философии, религии, тайному знанию; огромная, в несколько этажей библиотека Рэйвенстоуна открыла ему многое, но… В какой-то момент книжное знание стало повторяться, и у него начало складываться впечатление, что он читает разные описания одной и той же запертой и не желающей открыться двери…

Тогда он направил свой взор на практическое знание. Бизнес-школа была его ответом схоластике. Когда он поступал сюда, он думал, что здесь учат секретам управления миром, — подобно тому как в таинственных монастырях Непала и Тибета учат управлять своим телом. Нет-нет, ничему такому в бизнес-школе не учили. Находили успешных людей по всему миру, пускали дымовую завесу учености и два года подряд произносили над учениками заклинания типа «добавленная стоимость» и «конкурентное преимущество». А потом продавали припорошенных тайной диплома МБА людей тем оборотистым парням, которые по всему миру по-простому, с разной степенью обмана и насилия (и без всяких дипломов) оттирали друг у дружки действительно большие деньги.

Но Самуэль не бросил школу — отец поставил ее диплом одним из условий получения наследства. Нет, отец вовсе не был самодуром, он просто когда-то сам здесь учился и желал Самуэлю добра. Но сейчас школа представлялась Самуэлю уже не более, чем еще одной пыльной книгой, пытающейся объяснить жизнь и ничего не объясняющей, — из тех, что он уже сотнями прочел в своем кабинете.

И вот, что-то совсем, совсем иное вдруг пообещала ему эта школа…

Развернувшись в кресле, Самуэль улыбался навстречу индусу Дипак пришел вовремя, Самуэлю было что ему рассказать — из пыльного тома бизнес-школы совершено неожиданно выпала яркая, завораживающая волшебным узором закладка…

* * *

— Что новенького? — Дипак с размаху бухнул сумку на стол, расстегнул пуховик и сел на край стола рядом с компьютером.

Самуэль сразу сообщил новость:

— Представляешь, я выиграл конкурс Лизы, — он сделал паузу. — Я знаю, ты всему этому не доверяешь, но все-таки — машина, предсказывающая будущее…

Лицо Дипака выразило то, что выражает лицо рыбака, который после долгой, безрезультатной рыбалки вдруг видит в воде рядом с поплавком спину огромной рыбы.

— Ты шутишь! Мне даже очень интересно… Стало!

— Правда?

Тряхнув белыми кудрями, Самуэль извлек из кипы бумаг на столе рядом с компьютером распечатанное письмо: — Читай.

Дипак взял письмо. Шапка его гласила: «Научно-исследовательская лаборатория при Федеральном Бюро Расследований США. Отдел по борьбе с международным терроризмом. Уровень секретности 25/1».

Дальше шел текст, набранный курсивом:

«Дорогой Самуэль, От всего коллектива разработчиков ЛИЗЫ прими наши поздравления! Ты выиграл конкурс, — твое эссе о том, зачем человеку знать будущее, признано комиссией одним из лучших.

Мы ждем тебя на закрытой презентации ЛИЗЫ, которая состоится в 15.00, 25 декабря 2004 года в аудитории «Эль-Рияд» Вестминстерской Школы Бизнеса. На презентации мы не только подробно расскажем о принципах работы созданной нами системы, но и проведем с ней ряд экспериментов. Входе этих экспериментов, каждый присутствующий сможет задать ЛИЗЕ интересующие его или ее вопросы о будущем.

Теперь позволь сказать тебе несколько слов на личной ноте.

Самуэль, мы работники научной лаборатории секретного ведомства США, — по утрам мы пьем черный кофе, а по вечерам читаем толстые научные журналы. Мы не верим в чудеса, и мы менее всего ожидали, что именно нам выпадет работать с тем, что иначе, как чудом, назвать сложно — ЛИЗА демонстрирует способности, которые мы не предполагали в нее закладывать. В лекции, который 6удет предшествовать экспериментам, мы расскажем о теории пытающейся объяснить ее функциональность, — но во многом именно с твоей помощью, Самуэль, и с помощью всех приглашенных на презентацию, мы надеемся продвинуться в изучении удивительного Феномена, открывающегося нам.

Почему мы хотим презентовать ЛИЗУ именно в Вестминстерской Бизнес-Школе? Зачем показывать наше открытие на столь раннем этапе собранию студентов и ученых? На это есть причины, и мы сообщим о них на лекции. Приходи и стань частью истории науки.

С наилучшими пожеланиями, От коллектива работников проекта «Лиза» Глава Проекта — Т. Девин.

Р.S. Мы также предоставляем тебе возможность пригласить с собой на презентацию одного друга. В конверте вместе с этим письмом ты найдешь пригласительные билеты на двоих».

— Круто? — спросил Самуэль, глядя на Дипака блестящими синими глазами.

Индус облизнул пересохшие губы:

— Ты уже решил, кого позовешь с собой?

— Нет, — Самуэль пожал плечами, — если бы не твоя нелюбовь к спецслужбам…

— Моя нелюбовь к спецслужбам?! — Дипак, словно мячик, спрыгнул со стола; ветер удачи снова задул в его паруса.

— Да я обожаю спецслужбы! Послушай…

* * *

— Одра Ноэль? — недоуменно переспросил Самуэль, — Значит, получается, Одра Ноэль сочинила загадку, а этот робот американцев должен каким-то образом ее знать?

— Так сказал адвокат.

Самуэль почесал в затылке:

— А как твой дядя мог знать про робота? Он же умер два года назад.

— Не спрашивай меня.

Самуэль еще подумал.

— А не может быть эта Одра какой-нибудь вашей далекой родственницей?

— Уже звонил. Отец говорит, что все это чья-то шутка и просит быть осторожным. Он не верит, что дядя мог оставить мне наследство. Еще он сказал, что никакой Одры он не знает. То же сестра, то же брат. Они советуют вообще никуда не ходить и забыть про всю эту историю.

— Но почему все-таки две коробки? — потрогал двумя тонкими пальцами переносицу Самуэль. — Я правильно понял, что содержимое одной из коробок ты узнаешь в любом случае?

— Да. Но если я не угадаю загадки, — в этом случае мне достанется наверняка та, что с пустышкой!

Продолжая ходить перед компьютером, Дипак всплеснул руками— Мне нужны деньги, Самуэль! В главной коробке могут быть миллионы!

— Миллионы… — тихо фыркнул Самуэль. Потом спросил: — А тебе не приходило в голову, что обе коробки могут оказаться пустышками? Ты ведь сам говорил, что от твоего дяди можно ожидать чего угодно.

— Честно говоря, об этом я не подумал. Это было бы совсем печально.

— Смотри, — продолжал рассуждать Самуэль, — «Ноэль» по-французски означает Рождество, — по времени года как раз подходит. Одра Ноэль может означать, например, «рождественская Одра». Завтра на презентации мы, конечно, спросим про загадку Лизу. Но давай поищем в сети значения слова «Одра». Может быть, отыщется и Одра, и загадка.

— Я сюда за этим и пришел, — кивнул Дипак.

Они повернулись к компьютеру.

Запрос «Одра» выдал целую страницу ссылок на реку Одер в Польше.

— Может быть, загадка о Польше? — предположил Дипак, но тут же сам отверг эту версию — «рождественский Одер» — глупость какая-то.

— Смотри, вот еще: «Одра — древнее женское имя». Индийское!

— Теплее… — прошептал Дипак, приблизив лицо к экрану, — Давай попробуем найти, откуда оно происходит и что значит.

После нескольких неудачных попыток, система выдала нужный ответ: «Одра — уроженка провинции Одра».

— Уже что-то, — сказал Дипак. — Но где эта самая Одра? л про нее ничего не слышал.

Самуэль внес в систему новый запрос.

На экране появилась ссылка: «Одра — древнее название области, расположенной на северо-востоке Индии, вдоль побережья Бенгальского залива, ныне занимаемой штатом Рисса».

— Орисса — ну, конечно! — хлопнул себя Дипак полбу. — мы на верном пути!

«Слово «Ория», откуда появилось «Орисса», — прочитали дальше друзья, — это искажение старого имени «Одиа», которое само происходит от еще более древнего имени — «Одра» — по названию племени, которое населяло эту область до прихода арийцев в XI веке до н. э. Во времена Будды территория Ориссы была много шире ее нынешних границ, в нее входило все восточное побережье Индии, которое занимали тогда располагавшиеся в этой местности королевства Калинга и Уткал».

— По крайней мере, речь идет об Индии, — почесал затылок Самуэль, — хотя мы пока не сильно продвинулись в понимании того, о чем будет загадка. Так ты говоришь, твой дядя был родом из Ориссы?

— Вся наша семья происходит из Ориссы, но в молодости отец с матерью перебрались в Бомбей. Для меня самого Орисса — экзотика, я там и не был никогда. Знаю только, что там тьма очень старых храмов.

— То есть загадка может быть об одном из храмов?

— Да почем я знаю! Она может быть о чем угодно.

Друзья в растерянности посмотрели друг на друга. Несмотря на многообещающее начало, поиски зашли в тупик.

— Попробуй «Одра» и «загадка».

Самуэль внес запрос в систему. Появившиеся во множестве ссылки на туристические сайты объявляли, что штат Орисса является родиной индийской цивилизации и таит в себе много загадок.

Прошел еще час, но дело не продвинулось.

— Я попробую поискать еще дома, — устало откинулся на спинку стула Самуэль. — Но в конце концов остается Лиза.

Спустя четверть часа сквозь стеклянные вращающиеся двери лаборатории друзья вышли на сырую, пахнущую морем улицу Проезжающее мимо такси зажгло фары.