Падальщик

Гали Ник

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

СОН

 

 

Глава I

Движение по рельсам

Ли-Вань стоял на перекрестке возле открытых дверей паба под названием «Лиса и барабан». Он никуда не торопился.

Время от времени обтекающий его с двух сторон поток людей иссякал, и тогда Ли-Вань поднимал взгляд и смотрел на огромный рекламный щит, выступавший из-за почерневшей черепицы соседнего дома. Со щита на престижный квартал Вест-Энда улыбался кудрявый блондин в золоченой кирасе. В одной руке блондин держал меч, в другой — раскрытую книгу. Новый бестселлер Самуэля назывался «Наука убивать», а улыбающийся молодой человек на плакате был сам Самуэль. Загар, мускулатура, уверенный взгляд.

После того, как первая книга студента бизнес-школы разошлась по миру миллионным тиражом, издательства и литературные агенты выстроились в Рэйвенстоуне в очередь. Самуэль бросил школу и меньше чем за год написал еще два романа. Презентация последнего прошла в Нью-Йорке в присутствии членов королевской семьи.

Критики громили чтиво Самуэля тяжелыми булавами, а простые люди читали запоем, — и требовали еще. Ли-Вань эти припорошенные сахарком легких поучений исторические блюда-опусы находил для себя и мира мало полезными, — впрочем, сейчас он практически не читал других книг, кроме буддийских.

Два японских туриста подошли к Ли-Ваню и, вежливо кланяясь, спросили у него, как пройти к Букингемскому дворцу. Ли-Вань объяснил им, что надо ехать на метро.

Пряча глаза, мимо прошли несколько подростков.

Чтобы размять ноги, Ли-Вань решил пройтись. Народ толпящийся на теплом июньском вечере перед дверьми паба расступился.

, Ли-Вань поднял глаза к еще светлому небу. Плакат с Самуэлем напомнил ему о том Рождестве Сколько времени минуло с тех пор, как они решили «пока» не ходить к Ректору?

Полтора года. И никто из них не хотел это «пока» заканчивать, — слишком сладко становилось в жизни от действий которые подсказывала им машина со дна океана.

У Катарины через месяц свадьба. Нет, не с Самуэлем. Катарина выходит за владельца сети салонов какой-то разновидности индийской йоги. Как ни странно, сангха, связанная с древним духовным учением гимнастики, оказалась ее общиной. Ли-Вань давно хотел прийти посмотреть, как проходят совместные занятия этой сангхи, — но Катарина очень занята. При встречах она рассказывает избранным, как помогает будущему мужу открывать все новые салоны этой гимнастики и как учится управлять ими. Выглядит очень счастливой, — разве что, в последний раз показалась немного усталой от всей этой работы. Ли-Вань развернулся на каблуках; тихо звякнуло на поясе железо.

А Батхед? Батхед, который тогда в Рождество так и не открыл избранным, что за общину он считает своей… Оказалось, все просто: община, которая его сформировала, — это его» страна. Прекрасно любить свой народ и хранить его традиции. Станислав создал в Лондоне клуб-землячество, — в клубе обсуждают новости с родины, выступают известные соотечественники. Про клуб даже как-то сделали передачу по телевизору — сам премьер-министр в интервью назвал его примером правильной инициативы по интеграции новых граждан в 'Жизнь страны.

Ли-Вань остановился и присмотрелся к толпе — туристов вокруг прибавлялось, была пятница. Многие из толпы бросали на него в ответ любопытные взгляды.

Полшестого, еще немного. Чтобы время пошло стал думать об остальных избранных.

После цунами Звеллингер с новой силой засел за труды апологетов капитализма — от Адама Смита до Нордстрема и Стогкольма. Рыжий американец быстро вырос из председательства в студенческом совете школы. ОССЕиА (Объединенный студенческий совет Европы и Америки), организация которую он сам создал и возглавил, за короткий срок набрала силу. Сегодня Совет влияет уже не только на дела учебных заведений в странах Старого и Нового Света, но и на их политическую жизнь — крупные партии опасливо прикармливают новую инициативу. Звеллингер очень важен; постоянно в разъездах, встречается по миру с воротилами — бизнесменами, политиками. Обещание, сделанное ему покойным Левиным о его президентстве в США, теперь уже не кажется столь несбыточным…

А Геня? Если ей и было жаль своего романа с таинственным кабальеро на балу (она рассказала об этой встрече избранным), печалилась она недолго. Ее знакомство с Анжичем, польским бизнесменом, а в свободное время певчим в главном католическом храме Лондона, было, конечно, следствием ее внутреннего перерождения, нахождения ею своей веры и общины. Теперь Геня посещала церковь, причащалась, исповедовалась… От этого, как замечал Ли-Вань, у нее словно что-то очистилось во взгляде: раньше она смотрела на мир внимательно, цепко, тревожно, — а теперь спокойно, добро, ласково. Наверное, именно этот взгляд привлек к ней Анжича. Вчера Геню перевезли из ее нового большого дома в больницу Святой Мэри на Пэддингтоне. Первенцем ждут мальчика.

Натренированный взгляд Ли-Ваня выхватил из толпы у паба фигуру. На девушке поверх грязных джинсов болталась черная юбка; на плечи одна на другую были надеты несколько разноцветных маек. Будь все эти капустные одежки чистыми… Но Ли-Вань уже умел отличить экономичную стильность, которой франтят лондонские студенты, от того вида, который приобретает одежда, если в ней провести ночь у мусорного бака… Девушка к тому же была основательно пьяна; ожесточенно жестикулируя, она затерлась в толпу у входа. Ли-Вань вынул из внутреннего кармана коммуникатор с браслетом, надел его на руку и прошелся по экрану стилусом.

Через полуминуты, получив ответ от Лизы, он закрыл крыши положил устройство в карман. Со спокойным видом развернувшись на каблуках, он двинулся прочь от паба, — Лиза запретила ему следить за девушкой.

Забыв о бродяжке, Ли-Вань задумался о последнем «избранном» — Дипаке. Яхи щедро помогал индусу грузить обе чаши весов землей. Стремление к свободе и риску, вкупе с упорным изучением законов, по которым жило общество, и того, что можно и что нельзя было в этих законах нарушить, дали наконец Дипаку то, о чем он всю жизнь мечтал, — богатство. Дипак теперь живет на Парк Лейн, одной из престижнейших улиц Лондона. Плата за аренду не слишком его тяготит — на вечеринки, которые Дипак регулярно закатывает в лучших лондонских клубах, помимо множества своих индийских знакомых, он приглашает полшколы… Дипак одевается у лучших портных города, ездит на шикарных машинах, отдыхает на са1мых дорогих курортах. Даже его непослушные, вечно торчащие в разные стороны волосы теперь, стараниям дорогого стилиста, смотрятся индивидуальной… — как это назвал Звеллингер? — «фишкой». Многие знакомые в школе начали эту его прическу копировать.

Звонко ударили часы на башне ратуши; Ли-Вань поднял голову.

Шесть часов.

Он снял с головы полицейскую каску со звездой и вытер ладонью лоб. Неспешным шагом вышел на площадь. С соседней улицы уже слышался звук сирены, — по инструкции сирену без надобности включать нельзя, но у напарника Томми надобность в ней есть всегда: Томми обожает быть полицейским.

На брусчатку перед башней лихо вырулила полицейская машина с синими и красными огнями на крыше. Автомобиль резко затормозил перед Ли-Ванем. — Здорово, Ли! Как прошло дежурство? — Привет, Том, — держа каску в руках, Ли-Вань открыл дверь машины и сел на пассажирское сиденье, — сегодня без происшествий.

— Из участка, как напишешь отчет, домой?

Ли-Вань глубоко вздохнул и сделал паузу, — надо было, чтобы его голос прозвучал спокойно.

— Нет, — он отвернулся к окну, — сегодня рейд.

— Фиу! Нуты и вкалываешь! Куда поедете?

— В Кройдон.

— Опять девочек гонять? — осклабился Томми. Стараясь унять охватившую его холодную дрожь, Ли-Вань откинулся на сиденье и скрестил на груди руки.

— Нуда. Кто-то же должен это делать…

 

Глава II

Путь во тьму

Он работал в полиции Лондона. Уже год.

Все началось с тупика, в котором он оказался после того, как Врата открылись. Все избранные быстро и уверенно нашли свои общины и начали просить Яхи дать им желаемое, а Ли-Вань все ходил по Лондону в накинутой на оранжевую тогу черной куртке с капюшоном и не знал, что просить у Яхи. Ведь все главное для него уже свершилось, оставалось только ждать спасения.

Первоначально он думал вернуться в Бань-Тао. Оттуда, под руководством Учителя он будет правильно управлять Небесными Вратами.

Настроившись внутренне на свою общину — общину Преславного, — он спросил об этом решении Лизу. Та в ответ запретила ему не только возвращаться на Пхукет, но даже связываться с Учителем и братьями. Он был удивлен, он переспросил Лизу'«Остаться ли ему в Лондоне?» На это машина ответила утвердительно.

Что ж, он будет управлять Вратами из Лондона.

Он побывал у главы местных буддистов, поговорил с ним. Настоятель местной сангхи был с ним ласков, говорил много, просто, хорошо, правильно. Но Ли-Вань слушал его и чувствовал, что для него, знающего о Лиле, о приходе Яхи, о шести Откровениях, на пути Всеславного уже тесно, — и все же он…

Не важно содержание той веры, к которой человек решит примкнуть, — важно, чтобы вера эта использовалась многими поколениями до него, обкатывалась долго, словно галька в волнах прибоя… Отвергая язык, надо, не задумываясь, принимать все постулаты этой веры сердцем, повторять ее мантры, — отдаться интуитивной тяге к небу миллионов людей вокруг себя и вместе с ними тянуть молитву раз выбранному богу. И вот ты уже не один — ты часть сангхи, часть мироздания, часть Творящей Силы… Ты определяешь себя; слепым следованием правилам помогаешь умертвить эти правила и превратить их в традицию, а потом в верования. И в образовавшемся перегное верований рождается в людях свежий росток новой веры. Именно потому каждый праведный человек в жизни исполняет правила, соблюдает традиции, чтит веру.

Ли-Вань откинулся на сиденьи.

Все было хорошо. Вечернее июньское солнце. Томми за рулем. Голуби на выщербленных камнях мостовой. И начинающаяся в его собственном сердце пляска демона Мары.

Это случилось полтора года назад, на праздновании Нового года, через пять дней после бала. Звеллингер пригласил Ли-Ваня в огромный ресторан на Лестер Сквер, — и сразу же бросил его там одного, занявшись важными знакомыми.

Некоторое время Ли-Вань беседовал со случайным соседом по столу — усатым американцем в клетчатой рубахе. Заинтересовавшись оранжевой тогой Ли-Ваня, американец спрашивал, правда ли, что Ли-Вань буддийский монах, или на нем карнавальный костюм. Ли-Вань очень удивил его, сказав, что и сам этого не знает.

Ближе к полуночи в ресторане стало тесно. Прямо между столиками начались танцы. Несколько девушек в коротких юбках залезли на стойку бара.

Ли-Вань поднял глаза. Звук от удара в сердце был похож на К пустой и гулкий звук от удара ладонью по высохшей коже. Это был звук барабана Мары.

— Каково, а? — задорно повернулся американец к Ли-Ваню и тут же застыл на стуле с открытым ртом. На его глазах тело маленького монаха напряглось, взгляд помутнел, а плоское лицо вдруг против всяких законов физики вытянулось… Нет, это было уже не человеческое лицо — это была хищная птичья голова с острым, загнутым клювом.

— Эй… — растерянно заозирался по сторонам американец. — Вы… Эй!..

Голос его потонул в отсчете Нового года.

На каждую цифру девушки на стойке стали принимать позы одна смелее другой — одна выгибалась, другая поднимала выше юбку, третья отставляла ногу… На счет двенадцать все трое девушек под рев зала задрали майки вверх.

— С Новым годом! Ура!! Ура-а-а!!

Все ожидали, что девушки тотчас же после окончания счета опустят майки и слезут со стойки, но они продолжали стоять там, тяжело дыша, и держа края маек возле шеи, — глаза их блестели сумасшедшим огнем. Стихшие было аплодисменты возобновились вновь.

— Они поспорили: кто первая опустит, проставляет всем пиво! — радостно крикнул кудрявый парень из-за того стола, откуда были девушки.

— Я сам проставлюсь, пусть только не опускают!

— Так держать до следующего Нового года!

Прошла еще минута, шум стал стихать.

Одна из девушек, та что была поменьше ростом, покраснела, дернула майку вниз и махнула рукой:

— Да ну, хватит!

Зал снова бурно зааплодировал.

— Пиво! Пиво!!

Девушкам помогли слезть со стойки.

Ли-Вань не видел этого. Ни с кем не попрощавшись, он протолкнулся через толпу к выходу и, пошатываясь, словно пьяный, пошел к метро. Один в пустом вагоне он поехал в гостиницу.

В номере, в туалете, словно выгоняя из себя кого-то, он полночи засовывал себе два пальца в рот, потом смывал, пил воду из-под крана и снова тошнил.

Только под утро, когда забрезжил в окно серый рассвет, он понял: Мара есть тьма, Мара есть земля. Согласно Правилу Истинной Веры нет разницы, что за землю ты кладешь на весы — и демон может стать платой за проход к счастью., На следующий день рано утром, не спавший, Ли-Вань вышел на сырой перекресток перед домом, — в руке у него был коммуникатор. Как научили его избранные, он вышел в интернет и связался с Лизой.

«Пойти направо» — ввел он стилусом в строку выбора. «Да», — ответила ему Лиза в маленьком квадратике. Утренний прохожий, прогуливающий собаку, с улыбкой наблюдал, как буддийский монашек, остановившись на перекрестке, сверяет свой путь с GPS. Через минуту оранжевая фигурка повернулась, двинулась с места и скоро пропала в сером утреннем тумане.

* * *

Тот путь, что Ли-Вань начал по совету Яхи туманным утром на перекрестке рядом с гостиницей, закончился через несколько месяцев в центре по найму Министерства внутренних дел. ЛиВань попал туда, чтобы зарегистрировать, как положено, выданный ему вид на жительство в Англии, — ему его выхлопотал Звеллингер.

В учреждении он, однако, перепутал двери и попал сначала, вместо нужного ему департамента, в местное отделение полиции. Здесь он увидел очень много женщин. Они сидели и стояли (Перед пластиковыми столами — сидящие за столами дежурные офицеры спрашивали их о чем-то и заносили то, то они говорили, в компьютер. Некоторые женщины были пьяные и громкими голосами заигрывали с офицерами, другие молчали и смотрели потолок, третьи прикрывали лица руками. Ли-Вань понял, что женщины эти — задержанные.

Потом он услышал разговор двух стоявших рядом с ним у Двери полицейских.

— Ну и улов, — сказал, гнусавя, один из них, низенький офицер с красным от насморка носом.

— Всю ночь зачищали, — улыбаясь неизвестно кому, ответил ему его товарищ — высокий, бритый детина в погонах, — прошли три квартала. — Иностранки без паспортов?

— В основном.

Низенький вытер платком нос.

— Чтоб эту иммиграцию!.. Сутенеров взяли?

— Ушли. Взяли одного клиента. Стянули прямо с девчонки — под порошком ничего не соображал. Вон сидит.

Ли-Вань посмотрел туда, куда кивком головы указал бритый офицер. Нахохлившись и опустив в воротник черного пальто нос, на стуле сидел похожий на индюка мужчина. Полицейский допрашивающий его, записывал что-то в большую тетрадь.

— Было бы больше людей, — просопел низенький, складывая руки на груди, — давно бы вычистили эти гадюшники.

— Да, народу не хватает, — продолжал улыбаться неизвестно кому высокий.

Что-то новое почудилось Ли-Ваню в глухих ударах сердца. Вдруг звуки эти наполнились резонирующей звонкостью, стали не страшными, мертвыми, — но живыми, наполненными голосами людей, зовущих на бой. Яркие знамена заколыхались на ветру, заиграла боевая музыка… Нет, нет, — это был уже не барабан Мары, это двигалось на Мару с противоположной горы войско людей, готовых помешать демону.

«Настоящее дело — полезное людям. Приходи домой вечером с ощущением того, что принес людям пользу». Это был плакат на стене с объявлением о наборе в полицию.

Ли-Вань потянул руку и достал из сумки браслет с коммуникатором.

 

Глава III

Рейд в Кройдоне

Как обычно, после рейда Ли-Вань чувствовал легкое головокружение. Сегодня к нему добавлялось еще новое ощущение — покалывание иголочек на концах пальцев, словно там было электричество. Накопившееся напряжение бело-голубыми каплями отделялось в темноту.

Они опоздали. К моменту, когда полиция прибыла, клиенты борделя уже разъехались, почти все комнаты были пусты.

Девушки находились все в одном помещении, были полуголые и не в себе от наркотиков. Вместо того, чтобы радоваться спасению от сексуального рабства, они устроили потасовку. Пришлось применить силу.

Ли-Вань до сих пор чувствовал в искрящейся электричеством руке цепко зажатые волосы, — он тащил девчонку вниз по лестнице, а она смотрела на него ошалелыми глазами. Потом задержанная завизжала и попыталась его укусить. В конце концов он заломил ей за спину худую руку, схватил за волосы и закинул голову вверх, как учили на тренировках. Так он довел ее до дверцы фургона.

Другим девушкам, пришлось надевать наручники и тащить вниз по двое. Его руки еще ощущали прикосновения к девичьим щиколоткам, запястьям, шеям…

Двое сутенеров, что находились в момент рейда в подсобке, убежали по крышам. Клиент, которого взяли, — молодой человек, в трусах и рубашке с запонками — был трезв, по виду чист от наркотиков и имел неплохое чувство юмора. Он заявил, что пришел в бордель навестить свою невесту. Развивать историю своей любви к девушке он уехал в участок на полицейской машине сопровождения.

Когда все закончилось, Ли-Вань подошел к капитану и Сказал, что останется ночевать Кройдоне. Его позвали в гости живущие здесь друзья. Нет, нет, его не надо подвозить, — ему хочется пройтись, а друзья живут неподалеку. Несуществующие друзья.

Сейчас он шел по пустынной улице и мучительно думал про себя о том, что путь Яхи все-таки странен. Яхи подсказал ему, как найти способ удовлетворить демона, одновременно делая добро. Это для Ли-Ваня был путь к свету через землю. Яхи все просчитал в своем алгоритме. Но если Ли-Вань сегодня ночью спасал Женщин от насилия, мешал плохим людям использовать их, — отчего же сейчас он чувствует, как зло во много раз худшее, чем то, с которым он только что боролся, рвется в его сердце, словно окликнутое? Почему теперь так хочется ему вернуться в тот, — или в похожий на тот, — дом, и…

На улице, по которой он шел, дома были редки, словно зубы Во рту старика. За домами начинались черные пустыри и овраги.

Половина из домов по улице была заколочена, в остальных не горел свет. Впрочем, света было в избытке — сверху палила белая Луна; в ее пронзительном, пахнущим керосином свете мир казался мертвецом, положенным на стол для вскрытия.

Он вдруг увидел у дороги поблескивающую лунным светом ограду, а за ней кладбище. На пригорке за кладбищем стояла маленькая церковь. Ли-Вань удивленно посмотрел на ее шпиль — от времени или по странной прихоти зодчего тот был наклонен вбок; казалось, чья-то рука, ухватившись за шпиль, попыталась выдернуть церковь из земли, — крест смотрел в сторону.

Любой храм годится, чтобы говорить с душой.

По привычке Ли-Вань расстегнул карман на кителе, вынул коммуникатор… Подержав прибор в руке и так и не открыв крышки, положил его обратно в карман.

Словно отвечая на его действие, темное окошко церкви осветилось дрожащим зеленым светом.

Ли-Вань поискал калитку; не найдя ее, перебросил через изгородь ногу, перелез, встал ногами на жирную землю. Без дороги пошел вверх.

Старинная деревянная дверь была обита ржавым железом; он подошел к ней, потянул за холодное кольцо, вошел в пахнущий плесенью полумрак. В темном проходе между рядами кресел он увидел деревянный подиум, — на нем, на накрахмаленной белой салфетке с кружевами, тускло освещенный четырьмя толстыми свечами, сидел… голый младенец.

Не веря глазам, Ли-Вань сделал шаг ближе. Действительно, это был ребенок, — но только непропорционально большой, огромный, размером со свинью. Младенец сидел, повернувшись к Ли-Ваню спиной; вот он приподнял опущенную ниже плеч голову с пульсирующим родничком…

Ли-Вань растерянно оглянулся.

— Эй! Кто-нибудь?

Из углов прыгнула темнота. Ли-Вань попятился к выходу.

Внезапно ребенок на подиуме бесшумно и быстро повернул к нему голову. Кровь застыла у Ли-Ваня в жилах: глаза у младенца были черные, пустые. Ли-Вань хотел бежать, но ноги вдруг сделались словно куски глины, — тяжелые, не поднять.

В ужасе он смотрел на ребенка — лицо того на глазах начало покрываться плесенью; вот уже весь он, словно дерево мхом, оказался опутан зелеными нитями гнили. В следующую секунду монстр стремительно, словно зверь в норе, развернулся на подиуме, с тоской посмотрел куда-то вверх и вбок и издал протяжный стон. Вот губы его сложились в страшную улыбку, тихий свистящий голос донесся откуда-то сверху, из темных глубин церковной кровли — Зачем вошел я в эту страну?..

 

Глава IV

Сутра Красных Пирамид

(Откровение Падальщика)

Зачем вошел я в эту страну? Пусто и выжжено все кругом.

Страна Красных Пирамид, так называется она, но даже пирамиды здесь унылы. И люди здесь странны. Они ходят вокруг и показывают друг другу то, что видели; и рассказывают друг другу то, что другие рассказали им. И чем дольше они делают это, тем больше высыхает земля у них под ногами, тем больше уходят в пыль их унылые пирамиды.

Но вот пришли ко мне и говорю им.

«И много видели вы, и много слышали, и много узнали. И говорили вы друг другу то, что слышали; и показывали друг другу Го, что видели; и удивляли друг друга. Но не видели вы главного, потому что никто не показал вам; и не слышали вы главного, Потому что никто не сказал вам.

Но вот, пришел, и говорю вам.

Зачем говорите сказанное? Зачем показываете виденное? Согда делаете так, себя самих едите, каждый день по кусочку. Вот жертва ваша главная, вот дар бесценный, в яму выброшенный. А потом ходите к богам вашим, и нечего вам дать им. И гибнут боги ваши от голода.

Один лишь предмет в суете своей забываете, об одном лишь не думаете, но обо всем другом думаете. О чем же не думаете вы? О себе самих. По клочкам мясо от себя отрываете, и кормите им других, а другие вас своим мясом кормят, и так липните вы друг к другу, как женщины; и врастаете плотью в соседа, и в конце неудобно вам больше ни спать, ни есть, ни жить в вашей стране.

И ходят по красным полям вашим сгустки мяса, на восьми ногах, да на двенадцати. И торчат из сгустков по восемь рук, да по двенадцать. И рты, и глаза у вас перекошены и сидят то на лбу, то на ягодице. И утробно воя, любите друг друга внутри себя, новым мясом прирастая. И ищете себя каждый в сгустке, да найти не можете, и вместо этого находите вы в нем других таких же уродов, как вы, и начинаете кормить.

И называется это у вас любовь. И от того, что приятно вам трение друг в друге, решили вы назвать все, к чему вас тянет, этим словом. Но есть у вас и грех. Что же называете вы грехом? Называете вы так любовь, но лишь когда сильнейший из вас любит.

И вот, стремитесь вы слипнуться в один огромный сгусток мяса, с миллиардами глаз, с миллиардами ртов, рук и ног. И мечтаете вы, чтобы в этом сгустке была лишь любовь, но не грех. И хотите кататься в этом сгустке по стране Красных Пирамид, пока не сотрете их и не выровняете землю.

Но говорю вам. Разве приятное ваше — не в вас самих и не вам принадлежит? А в сгустке не знаете, что ваше, а что нет. Почему же стремитесь иметь по двенадцать глаз да по двенадцать рук?

И трухой становится виденное вами, и трухой становится слышанное. Но горит много костров в стране Красных Пирамид, и сгорает труха в огне. И если чудище ваше многорукое и многоногое, которое любите, в костер заползает, то вспыхивает труха, — и тогда кричите от боли, и расцепляетесь.

И когда трухой хотите пирамиды сравнять, смешно. И когда из трухи суп и кашу себе хотите сварить, смешно. И когда трухой жертву богам набиваете, смешно. Но плясать надо на трухе, и смеяться, и жечь из нее костры.

Но смеяться не умеете. Топчитесь по одному у Красной Пирамиды, и говорите друг другу: «Плохо нам, но есть у нас «пирамида». Но сами вы еще раньше пирамиду эту по горсти из пыли насыпали, да про то не помните. И прошел дождь, и затвердела пыль. И нравится вам, что много земли лежит кучей, и думаете: «Вот поедим друг друга, чтоб было много нас в одном, и станем, как эта пирамида». Но труха еще хуже, чем пыль — горит в огне и гниет под дождем. Что построите из нее? А из мяса строят только черви могильные.

И так любите вы свои пирамиды, а построив их, хотите превозмочь. Иные же из вас ничего не строят, но в отхожее место одно и то же ходят. И когда вырастает гора нечистот, говорят: «Вот, теперь и у нас есть пирамида». И боги их воняют. И сами они становятся жалки, и ненавидят друг друга за запах и грязь. И еще больше других хотят превозмочь ту гору, что объявили пирамидой, и нечистотами давятся, к «любви» призывая. И самые нечистые из вас пухнут возле этих куч, других пожирая.

И иные из вас не знают царя иного, кроме распухших сгустков этих. И говорят им: «Не мы, но вы». И не знают сами, есть они или нет их. Себя ощупывают иногда и восклицают довольные: «Вот мы!» И тогда близких и друзей своих бьют и убивают. Но не едят даже, а так бросают, так что приходит чудище с Двенадцатью ногами и с глазами на ягодице, и оно пожирает их. И когда делается так, то опять не чувствуют себя люди, а говорят: «Не мы, но вы», и кланяются уже чудищам, и куски от себя отрывают и бросают им…

И знайте еще — по земле вашей, красной от пыли, рыщет бронзовая собака. И глаза ее, как угли, и изо рта ее — огонь И когда находит вас бронзовая собака, сгоняет в кучи, чтоб видели вы друг друга и чувствовали запах друг друга. И когда учуете друг друга, тогда начинает у вас течь слюна, и кидаетесь друг на друга и упавших терзаете. Но бронзовая собака не ест улиток, но ждет, чтобы съесть быка. И когда кровавый ком ваш вырастает с пирамиду, тогда ест. И кто строит пирамиду, пусть знает, что готовит он пир для бронзовой собаки.

Но вижу мало в глазах ваших. Смотрите во все глаза, но не видите; слушаете во все уши, но не слышите. Как сказать вам, чтобы поняли вы? Близок конец вашей страны, скоро разрушатся Красные Пирамиды. Прочь уходите отсюда; горе тому, кто здесь останется…»

 

Глава V

Последняя сказка Аилы

Чудище замолчало и повернуло голову. Ли-Вань с удивлением увидел справа от ужасного младенца идущее из темной ниши светло-голубое свечение. Свечение усиливалось, росло и вдруг превратилось в фигуру — полупрозрачная, будто сотканная из кусочков весеннего голубого неба, она плыла в воздухе и дрожала. Когда фигура проплыла мимо младенца, тот издал злобное шипение. Фигура чуть дрогнула, словно подувший ветер качнул дымок весеннего костра.

— Мама!..

Ли-Вань подался вперед — руки встретили пустоту. Он растерянно заморгал глазами.

Вот светящееся облако снова собралось вместе — мама ласково улыбнулась ему из него, потом повернулась к чудищу и нахмурилась.

— Я та, что родила его, — сказала она, — по правилам мне разрешено рассказать ему последнюю сказку.

Ужасный ребенок вывернул голову к темным балкам на потолке и издал протяжный стон. Стон перешел в шипение:

— Я не знаю Лилы… Я не знаю никаких правил, кроме своих… Не проси… Пустое… Я уже рассказал ему, как есть…Мама топнула ногой.

— Он не понял, как есть. Ты рассказал как есть без красоты. Люди не понимают, когда рассказывают без красоты. Позволь мне рассказать ему как есть, чтобы он понял.

— Что мне ваша красота? — зашипел младенец. — Ваша крассота… Скучна. Пустое… Я не позволю тебе рассказать ему красиво… Уходи прочь.

— А если я расскажу ему как есть смешно? — звонко крикнула мама.

— А-а-а? — чудище нагнуло голову. — Ах-ах-ах! — раздался под темными сводами страшный, пустой смех. — Как есть можно рассказать смешно?!

— Да!

— Ах-ах-ах!.. Я позволю тебе рассказать ему как есть смешно, — но только смешно…

Мама подплыла к Ли-Ваню, окружила его — в тот же миг он почувствовал себя в теплом коконе, в котором ему ни откуда не могло быть вреда… В голове он услышал мамин голос.

Сказка о последнем балбесе (Смешная Сутра) «Один путешественник как-то раз забрел в удивительную землю. В чудесной долине текла полноводная река; в ее прозрачных водах было множество рыбы; в окрестных лесах росли высокие деревья и в достатке водились звери. За рекой путешественник увидел заливные луга; а дальше поля с цветами; а еще дальше — дикие сады, полные плодоносных деревьев… Путешественник дивился богатству этой земли и спрашивал себя, принадлежит ли она кому-нибудь. Наконец он встретил людей, и вид их поразил его. Были они худы, грязны и оборваны.

— Кто вы? — спросил путешественник. — Как звать вас? И почему вы выглядите такими несчастными?

— Мы жители этой страны, — отвечали ему люди, — и зовемся мы балбесами.

— Что за странное имя, — удивился путешественник, — Не пристало народу так называться!

— Не удивляйся, чужестранец, и не печалься за нас — мы так сами себя называем. Раньше-то у нас было другое имя, но мы давно забыли его. Теперь уже и все другие народы знают нас только как балбесов.

— Как же вам не стыдно зваться балбесами?

— Не говори так, чужеземец, не оскорбляй освященную временем традицию. Так повелось у нас давно: не стыдно нам и не страшно быть балбесами вместе. Но берегись назвать отдельно хоть одного из нас балбесом. За это тебя сразу будет ждать смерть.

— Спасибо вам, что предупредили меня. Но как же мне называть вас по отдельности, странные люди?

— А этого мы и сами не знаем, чужеземец. По отдельности каждый из нас не имеет имени. Случается, что кто-то из нас иногда придумывает себе имя, но тогда мы сразу же прогоняем его или убиваем. У нас, балбесов, не бывает отдельных имен, и взявший себе свое собственное имя уже не может принадлежать к нашему народу. Пусть будет ему стыдно и страшно одному за свое имя.

— Но что если то имя, которое он изберет себе, не будет ни страшным, ни постыдным?

— А про то нам не ведомо. Но знаем точно, что придется ему тогда ставить рядом со своим именем название народа нашего в единственном числе, а такое у нас карается смертью, даже если человек только себя так и назвал.

Подивился путешественник таким порядкам, но спорить не стал. Повели его балбесы в свой город. Посреди чудесной долины были нарыты в земле убогие землянки, везде в городище валялись груды мусора, а жители ходили чумазые и голодные. Путешественника усадили у костра и налили ему миску супа, сваренного из гнилой картошки.

Опять удивился путешественник и спросил:

— Почему же в богатой стране вашей живете вы так скудно? Или не можете в реке рыбу поймать? Или не можете в лесу убить зверя? Или не можете деревьев нарубить и построить себе прочные дома, чтобы в них жить?

И отвечали ему балбесы:

— Всего у нас вдоволь в нашей земле. Но чтобы любое дело делать, надо кликать друг друга по имени, чтобы понимать, где, в кто и какую работу делает. Мы же имен отдельных не имеем, а только одно общее. Как же нам зверя загнать да дом построить? Уж пробовали, да только или все вместе одно делаем, да остановиться не можем (ибо нет никого, кто бы другое делал и сказал бы: «Довольно!»), — либо делаем всё такое разное, что и вместе не соберешь. Так и перебиваемся — либо тем, что каждый сам себе нароет; либо тем, что от общей нашей беды останется.

Почесал путешественник в затылке, да и говорит:

— А вот хорошо бы вам, люди, как-нибудь по другому назваться. Чтобы было у вас имя иное, которое бы, помимо общего, каждому из вас позволило иметь свое собственное имя.

— Оно бы хорошо, — вздохнули балбесы, — да уж больно непривычно. Привыкли мы жить без отдельных имен, а только с одним общим именем, пусть хоть и с постыдным. Не хорошо нарушать традицию. Храним ее; не надо нам другой.

Задумался путешественник. Много он видел народов, и знал, что принимают народы имена такие, чтобы лучше смотрелось имя народа рядом с именами отдельных его людей. Но знал он и то. что возникают новые имена народов не сразу, а постепенно и происходят от совокупности имен отдельных людей. И меняются имена людей, и названия народов меняются. И понял он: у балбесов не могло изменится имя их общее с тех самых пор, как было оно принято, ибо отменило оно все имена людей, в этот народ входящих. И воскликнул тогда путешественник:

— Как же несчастие такое постигло вас, что дано вам было это ваше общее имя? Когда случилось так?

И отвечали странные люди:

— Было это так давно, что и не помним сами. А только, вроде бы, царь наш тогда решил с соседом подружиться, да и повелел назвать нас так же, как тот другой царь называл свой народ. А чтобы старое наше имя извести, да и другим именам наперед не дать появиться, наш царь повелел нам все свои имена забыть И не иметь их более. Да только то имя соседнего народа, что дал нам царь, как-то сразу забылось, — никто не смог его ни произнести, ни выучить. А как скоро и свои имена мы забыли, то и назвались в конце так, как соседи начали нас называть.

— А что же царь ваш тогда?

— А царей у нас с той поры не стало. Как свои имена забыли кто сильней, все вместе за тем и ходим.

Тогда спросил путешественник:

— Ну а что стало с тем соседским народом, чье имя тогда вам ваш царь дал? Живы ли те еще?

— Живы, конечно, — отвечали балбесы, — но их-то общее имя им не навязывали, и своих собственных имен они не забывали. Пришел срок, поменялись имена всех отдельных людей в том народе, и тогда сменилось их общее имя.

Встал тогда с места путешественник и так обратился к окружавшим его людям:

— Люди! Ибо так хочу называть вас, а не балбесами. Довольно вам быть стадом зверей — ленивых и неухоженных. Ибо люди вы, живущие в красивой и богатой стране, — примите же каждый имя себе, и не надо вам будет зваться больше балбесами. Не придется вам больше есть гнилую картошку, не придется жить в землянках. Сможете понимать и любить друг друга, и творить великие дела, и строить на земле вашей красивые города. И когда будет у каждого из вас свое имя, сами собой дадут все ваши имена одно имя народу вашему. И станет тогда ваш народ счастливейшим и богатейшим на земле.

И еще говорил им:

— Ибо нет сейчас у вас, балбесы, глаз и ушей, чтобы видеть и слышать мир вокруг, а есть у вас только руки, чтобы хвататься друг за друга и плестись друг за другом вереницей. Руками этими отнимаете друг у друга, а то, что рядом растет и что свободно взять можете, не видите. И то, что рядом птица поет и ручей плещет не слышите, — и лишь когда бьют вас по голове, тогда чувствуете. Прозрейте же, возьмите каждый себе имя!.

Так говорил он, и удивлялись балбесы. Но возроптал вдруг из них сильный один, которому жалко стало силы своей:

— Чему учит! Чтобы мы имя отцов наших и дедов забыли! Он заслан к нам, наверное, врагами, которые боятся силы нашей и нарочно разобщить нас хотят. Вспомните, какая сила мы, когда вместе по лесу идем — все от нас трещит да бежит. И хоть и сами мы не знаем, куда так идем иногда, а по одному и вовсе растеряемся.

И путешественник отвечал ему горько: 1 — Жалко тебе стало силы своей, а не имени. Но того не знаешь, что сила твоя понадобится во сто крат более, если имя себе самому дашь, и если люди вокруг тебя каждый свое имя иметь будут. И силой своей делиться с другими будешь с радостью и помогать будешь другим строить страну свою.

Но опять возроптал сильный, ибо думал он, что если делиться силой, то станет ее меньше:

— Что хочет! Все, кто имя себе дадут, по древнему нашему обычаю перестанут быть общиной нашей, ибо балбесы мы — балбесами были, балбесами и останемся. А этот извести совсем хочет древний народ наш!

И путешественник отвечал ему:

— Народ ваш сам себя изводит давно уже, и если не проснетесь и не дадите каждый себе имя, истребите себя окончательно. Тебе же скажу, что сила твоя, как дерево дождем, питается радостью других, и как от жары сохнет дерево, так и сила твоя сохнет от горя, что приносит другим. Смотри же, не высуши силу свою так, что будет проще ее сломить, чем сухую ветку.

И в третий раз возроптал сильный:

— Что говорит! Переведутся на земле балбесы, если послушаем его. Зачем же тогда, столько лет балбесами жили? Что, чужеземец, неужто говоришь нам, зря жили?

И путешественник отвечал ему:

— Воистину страшна будет участь последнего балбеса, оставшегося без своего имени, — ведь по обычаю вашему должен он будет убить самого себя, ибо будет он балбес в единственном числе. И вот этот-то последний балбес и живет в вас всех. Его боитесь больше всего на свете, ему молитесь. Он теперь царь ваш и бог, но не вы сами. С опаской и недоверием глядите на каждого, кто обычай нарушая, дает сам себе имя, и гоните его, и проклинаете, и выметаете прочь из памяти. И тревожно друг друга блюдете, — следите за тем, чтобы не стало вас меньше; чтобы не остаться вам на земле последним балбесом. И так изводите сами себя.

Балбесы еще более удивились словам его, а сильный замолчал на время.

Стали тогда прочие балбесы спрашивать путешественника, как им себе самим имена придумать. Путешественник же отвечал им:

— Ничего не надо вам придумывать. В себя смотрите, в желания свои и в мысли. Все есть в вас. На других не смотрите, нет в их именах для вас ничего. Огонь себе имя не одалживал. Имя огня — треск поленьев, и запах дыма, и слабость от воды, и сила от суши, и ожог, и тепло. И все знают огонь по имени и не спутают его с другим. Вас же каждого никто не знает, ибо все вы на одно лицо.

Заныли балбесы:

— Научи ты нас смотреть в самих себя, чтоб было у нас у каждого свое имя, как у огня!

Но в этот момент поднял сильный с земли камень и швырнул его со всей своей силы в путешественника. И упал путешественник замертво. Испугались балбесы, повскакали с мест, заверещали, забегали, а потом сбились в кучу вокруг сильного, держатся друг за друга, дрожат и воют. И сильный тогда говорит им:

— Вот видели, что натворил чужеземец. Напугал нас всех, заставил дрожать и выть. Хотел расколоть народ наш. Да только сам себе голову расколол! Радуйтесь же люди, миновала опасность, — сегодня опять будем петь у костров тоскливые песни наши!»

* * *

Зеленый ребенок поднял голову к темным сводам и пусто рассмеялся.

— Ах-ах-ах! Поздно ты пришла смешить. Но смотри: не смеется он… Пустое… Иди.

Бело-голубое свечение отделилось от Ли-Ваня, поплыло в сторону.

— Нет! — Ли-Вань в отчаянии протянул к свечению руку.

Мама ласково посмотрела на него — лицо ее пошло волнами, стало растворяться… Свечение заколебалось, уплыло вверх и вбок, и, словно звезда в небе, закрытая набежавшей тучей, погасло под темными сводами.

Ребенок повернул к Ли-Ваню голову. Из пустых глаз на Ли-Ваня полился мертвящий холод.

— Слушай же меня… Слушай…

 

Глава VI

Какое облегчение — это был всего лишь сон…

Телефонный звонок впился в мозг. Из-под одеяла высунулась худая смуглая рука, нащупала на тумбочке телефон и, слов но мурена добычу, утянула под одеяло. Самуэль.

Ли-Вань сбросил звонок. Он никого не хотел слышать. Зеленый младенец из сна… Он повернул голову под подушкой и вдруг почувствовал резкую боль в затылке. Он застонал, — не от боли, а потому что вспомнил, что действительно случилось накануне ночью в Кройдоне.

Заведение, куда он вчера направился было в четырех кварталах от борделя, — полиция знала и о нем, но рейд туда пока не планировался.

В Он заплатил за двух девушек сразу. Потом взял еще двух. Память с садистским наслаждением вновь и вновь поднимала за волосы голову, раздвигала веки, прокручивала перед глазами ужасное кино. В комнате, где все происходило, отблески кроваво-красной лампы лежали на оконном стекле, — и он точно помнил, как кто-то смотрел на него сквозь эти отблески. Ли-Вань, к удивлению проституток, то и дело поднимал бутылку виски и приглашал смотрящего за окном выпить вместе с ним… Когда все началось, девушки закричали, попытались убежать… Он не помнил, что было дальше. Он не помнил, было ли «дальше». Его ударили сзади по голове. Он очнулся ранним утром в ледяной воде в придорожной канаве возле въезда в Кройдон — без документов, без денег, без коммуникатора, — с затылком, липким от спекшейся крови…

Снова настойчиво зазвонил на тумбочке телефон.

Ли-Вань откинул одеяло; приподнявшись на локте, взял трубку.

— Ли!.. — голос Самуэля ужалил, словно пчела, — Ли, ты Меня слышишь? У тебя все в порядке?

— Да, — хрипло ответил Ли-Вань, — все… в порядке.

— Не ври — не ври! — крикнул ему Самуэль. — Не все с тобой в порядке — я слышу! Ты уже говорил с Хранителями? Ли-Вань поперхнулся.

— С кем?!.

— Ли… Я…

В трубке захрустело.

— Что! Что!! — закричал Ли-Вань в трубку.

Из трубки неслось несвязное:

— Геня… Вчера родила… Анжич за границей… Болен… Врачи не знают… Хранители…

Опять раздались шумы. Последнее, что услышал Ли-Вань, до того как связь оборвалась, было:

— Госпиталь Святой Марии на Пэддингтон…

 

Глава VII

Лондонское утро, серебряный зверь

Подняв ворот синего плаща, Ли-Вань шел, почти бежал к метро. Июньское лондонское утро было совсем не страшное — в меру серое, в меру теплое, в меру пахнущее кофе…

Ли-Вань бежал мимо открывающихся дверей ресторанов, мимо очередей на автобусных остановках, мимо стопок свежих, влажных газет в киосках; и словно во сне, — или как в кино, или как из-за стекла, — смотрел на людей, идущих ему навстречу. Вот два улыбающихся школьника, — один из них, рыжий с веснушками, что-то на ходу увлеченно рассказывает другому и изображает стрельбу, поднимая над головой согнутые руки. Вот девушка в аккуратно перетянутом поясом желтом плаще, — она поворачивает голову и мельком смотрит на свое отражение в витрине… Вот два парня обгоняют Ли-Ваня — наверное, опаздывают на поезд. Оба парня в куртках с капюшонами и с увесистыми рюкзаками за спиной; один из них со спины похож на обезьяну. Вот не он, а другой, словно чувствуя на своей спине взгляд Ли-Ваня, на секунду оборачивается…

Ли-Вань ахнул.

— Станислав!..

Оба капюшона, не сговариваясь, бросились бежать, придерживая руками тяжело прыгающие на спинах рюкзаки.

— Станислав! Постой!.. Мне надо тебе сказать!..

Ли-Вань пошел, потом побежал за ними по мостовой. Но югославы вдруг разделились — Батхед шмыгнул в боковой переулок, а похожий на обезьяну его спутник, растолкав людей на автобусной остановке, вскочил на подножку отъезжающего даббл-деккера. Ли-Вань замедлил шаг и остановился; в грязной луже отразилось вышедшее на миг из облаков солнце. Прикрыв глаза рукой от солнечных лучей, Ли-Вань смотрел вслед отъезжающему автобусу. Автобус доехал до угла улицы и взорвался. В сторону откинулась красная крыша, брызнуло вверх стеклами, креслами, телами людей… С опозданием хлопнуло по ушам, задребезжал и по асфальту падающие с неба железные части; через откинутую крышу автобуса повалил густой черный дым.

Вся улица пришла в движение — все закричали, побежали куда-то; из брошенных посреди улицы машин выскакивали люди. Кто-то ложился на землю, кто-то застывал на месте с открытым ртом, кто-то снимал происходящее на мобильный телефон… Не в силах сдвинуться с места, Ли-Вань смотрел на пузырящуюся от жара, кипящую, словно кровь, краску на бортах автобуса — из покореженного остова, неуклюже толкаясь, крича, выбегали, вылезали, выпадали окровавленные люди….

— Ли-Вань!..

Он обернулся — в пяти шагах позади него остановился серебристый «Роллс-Ройс».

Посреди всеобщей сутолоки, гари и крови, машина была похожа на спустившегося с небес волшебного зверя. Тонированное стекло задней двери было опущено, в окне показался профиль с орлиным носом и жесткими складками у рта.

В изумлении Ли-Вань смотрел на позвавшего его человека.

— В машину! — крикнул тот. — Быстрее! У нас нет времени!..

Словно во сне, Ли-Вань подошел к «Роллс-Ройсу», забрался внутрь и закрыл за собой дверь. В тот же момент, чиркнув колесами по асфальту, серебряный зверь рванулся с места.

 

Глава VIII

Север и Юг

— Как это возможно?! — Ли-Вань был не в состоянии вместить в себя происходящее. — Вы не погибли…

Серые глаза спокойно смотрели на Ли-Ваня.

— Катастрофы над Атлантикой не было, — Девин потер рукой подбородок. — Лиза и работники проекта после презентации в школе не покидали Англии.

Вытаращив глаза, Ли-Вань сглотнул. Не находя слов, повернулся к другому человеку в салоне:

— Вы…

Сухой старик оперся на костяной набалдашник высокой трости, которую держал между ног и, подняв вверх острый подбородок, объявил:

— Барон Фон Рихтхофен. Великий Магистр Ордена Хранителей.

От неожиданности Ли-Вань поперхнулся:

— Я…

Фон Рихтхофен сделал нетерпеливый жест рукой.

— Не перебивайте, не удивляйтесь. Время дорого. Еще позавчера мы сами не подозревали, что принадлежим с вами к одному братству.

— К одному?…

— Да, — кивнул острым подбородком барон, — вы же Хранитель тайны Яхи, не так ли? Наш Орден тоже уже много лет ждет прихода на землю Главного Хранителя.

Он задумчиво перебрал пальцами на костяном набалдашнике трости. Тускло сверкнул на пальце изумруд в массивном перстне.

— Раскол, по всей видимости, случился в момент разрушения Города Завоевателем, — Фон Рихтхофен снова потянул шею из жесткого воротничка. — Я коротко расскажу вам. Все случилось около семисотого года до нашей эры, в тот самый момент когда Врата пропали. Почти все Хранители тогда были убиты, но несколько уцелевших братьев после катастрофы перебрались морем в западные земли. Орден, основанный ими, сегодня насчитывает несколько сотен членов; две наши главные ложи располагаются в Лондоне и Вашингтоне.

Барон остановился; водянистые глаза внимательно смотрели на Ли-Ваня:

— За прошедшие века нашего главной целью было отыскать Небесные Врата и хранившиеся в них когда-то золотые пластины…

— …с Откровениями Яхи, записанными Первым Светлым Учителем… — прошептал Ли-Вань.

— Да, да, — поднял с трости морщинистую руку де Фон Рихтхофен. — Дело в том, что братья, возродившие Орден на Западе, не были глубоко посвящены в знание Лилы. Им были известны только общие законы игры. Таким образом, чтобы выполнить миссию, нам нужно было обязательно восстановить Знание, отыскать пять первозданных Откровении.

Ли-Вань сделал слабое движение рукой.

— Но в письме дяди Дипака говорилось, что золотые пластины заказал он…

Тонкие губы барона сжались в нитку.

— Забудьте о том, что вы читали в письме дяди Дипака. Письмо поддельное. Все, что было написано в нем — ложь.

Ли-Вань с ужасом смотрел на сидящих в машине людей.

— А тетрадь? Libro W? Пятое Откровение Яхи и Правило Истинной Веры?

Вместо ответа Фон Рихтхофен нетерпеливо повернулся к Девину. Тот вздохнул:

— Эта тетрадь не легендарная Libro W, как вы думали, — Девин легонько кашлянул, — но она подлинная в том смысле, что действительно была написана Томмазо после его бесед с Леонардо… Однако лишь Пятое Откровение было взято из оригинальной тетради. Текст Шестого Откровения — Правила Истинной Веры — мы написали сами два года назад.

— Что?!. — прошептал Ли-Вань.

Рука начала инстинктивно нащупывать ручку двери.

— Выслушайте нас, — Фон Рихтхофен взял его за локоть. — Я уверен, вы поймете, почему мы так поступили.

Отрывисто произнося фразы, он принялся рассказывать:

— Как вы знаете, золотые пластины первоначально хранились в созданном Первым Светлым Учителем алтаре — в Небесных Вратах. Пластины путешествовали вместе с народом, — в пустыне. Однажды ночью Первый Светлый Учитель втайне вынул пластины из алтаря и передал их ближайшему из своих учеников. Ученика этого звали Тутмоз — истории он известен как пропавший без вести старший брат фараона-еретика Эхнатона. Как мы потом выяснили из текстов гимна, чудом сохранившихся на развалинах храма Эхнатона, Тутмоз позже тайно вернулся с пластинами в Египет и был там схвачен…

Барон поднял трость и слегка ударил ей об пол: — Вероятно, план Тутмоза был спрятать пластины в Египте но мы долго не догадывались об этом! Веками мы занимались поисками пластин в землях, окружавших Город, — мы увлеклись этим… А ведь был и другой способ восстановить Откровения Семеро Светлых Учителей, приходящих к людям в равные промежутки времени, могли передать нам части знания Яхи. Однако всякий раз мы узнавали об Учителях слишком поздно — все они кроме Седьмого, пришли в земли, далекие от нашей… Лишь Леонардо появился в Европе; последний из семерых, он встретился с нами. Для того чтобы дать Хранителям знак о себе, Леонардо готовился, подобно Будде, творить чудеса, — но ему не пришлось ни поворачивать реки, ни строить мосты, ни летать… Его славы художника хватило сторицей; достаточно было увидеть его картины, чтобы понять: лишь знающий о Лиле мог творить так. Магистр Хранителей, принявший имя Томмазо Мазини, лично направился к Седьмому Учителю из Англии (там к тому времени обосновался Орден). Долгие годы он жил и работал бок о бок с Учителем, и, наконец, открылся ему. Леонардо рассказал Томмазо о готовящемся приходе Падальщика, он же создал для Хранителей специальный труд, в котором описал тайные правила Игры Цветов в телах людей. Зная эти правила, избранные могли до прихода Яхи легко менять светящиеся одежды по своему желанию и от того, двигаясь в мирах вверх, становится счастливыми. Леонардо объяснил, что Правила Игры Цветов не подменяли собой Правило Истинной Веры, но могли позволить избранным дождаться прихода Яхи, достаточно долго сохраняя свои тела незамутненными, что должно было позволить избранным отличить Яхи от Падальщика. Леонардо даже создал специальную модель тела человека, позволяющую наглядно показать, как излучения человеческого тела взаимодействуют друг с другом и как они влияют на его судьбу. Уже много позже Седьмой Светлый Учитель специально для Хранителей создал портрет никогда не существовавшей женщины, — портрет, излучавший золотое сияние. В надежде передать его Хранителя он в последние годы жизни повсюду возил его с собой. Комбинация свечений этой картины зрительно воспроизводила идеальную комбинацию свечений тел человека; она была призвана служить для Хранителей ориентиром для восстановления Врат…

Ли-Вань вытер рукой вспотевший лоб.

— Получается, что Томмазо никогда не был в Индии…

— Нет, — покачал головой барон. Ли-Вань никак не мог собраться с мыслями:

— Ну хорошо, положим, историю про дядю Дипака и «золотого человечка» вы придумали. Но откуда у реального дяди Дипака появилось богатство?.. Ведь он был — и этому есть доказательства — очень богат…

Фон Рихтхофен наполовину прикрыл глаза.

— Ягджит Сунанилла, был душевно больной человек. Всего лишь душевно больной человек. Все деньги «миллиардера Сунанилла» принадлежали Ордену.

— Но зачем?.. — не понимая, выдохнул Ли-Вань.

Барон потянул шею из манишки:

— Это было необходимо. Чтобы объяснить наши мотивы, нам придется снова вернуться в прошлое — на этот раз на двести лет назад. Как я уже сказал, на протяжении многих веков Орден разыскивал золотые пластины с Откровениями Яхи в окрестностях Города, но — безрезультатно. Лишь в начале 19 века, после расшифровки языка иероглифов, мир узнал о странной религии, придуманной фараоном-еретиком Эхнатоном. Содержание гимнов его новой религии; а также исторический срок правления Эхнатона — не оставляли сомнений: царь-еретик завладел пластинами с Откровениями Яхи. Могила Эхнатона, почти наверняка, была уничтожена еше в древности — царя при жизни ненавидели. Найти захоронение сменившего его на троне пасынка Тутанхамона было гораздо проще. Известно, что в Египте многие ценные вещи впавших после смерти в опалу фараонов перекладывались в могилы их детей. В 1922 экспедиция Ховарда Картера и Лорда Карнарвона нашла гробницу Тутанхамона. Тайно посланные с экспедицией Хранители вошли в склеп одними из первых и в нем обнаружили прислоненными к саркофагу пять золотых пластин. Наконец-то Орден получил необходимое Знание — теперь мы могли выполнить свое предназначение — воссоздать по оригинальным инструкциям на пластинах Небесные Врата и, изучив Откровения, подготовиться к встрече Яхи. И вот, мы начали работу.

Фон Рихтхофен остановился и, вскинув острый подбородок, посмотрел на Ли-Ваня.

— Строительство Врат, — сказал он строго, — заняло больше времени, чем мы предполагали. В начале прошлого века в Европе, — в разных странах — сразу несколько групп ученых проводили исследования, результаты которых меняли привычные представления людей о мире. Каждая группа ученых, не ведая того, отрабатывала отведенный ей фрагмент инструкции на пластинах. Поток попадавшей в общество информации удалось, к счастью, быстро остановить…

Фон Рихтхофен откинулся на мягкую спинку кресла из белой кожи и снова потянул шею из тесного воротника.

— Научные исследования нам, конечно, приходилось щедро финансировать. Долгое время мы успешно запутывали источники средств, но в конце концов руководство научно-исследовательского центра ФБР (там в последнее время сосредоточилась основная работа по воссозданию Врат) активно заинтересовалось тем, кто финансирует исследования. Шутить с профессиональными сыщиками было опасно, — чтобы отвести подозрения от Ордена, мне пришлось разыграть душевную болезнь, а все средства Ордена были переведены на счета отца Самуэля.

— Да, — кивнул старик, увидев замешательство Ли-Ваня, — сэр Пол к тому времени также стал рыцарем Ордена. Потомственный лорд, человек вне подозрений, он легко объяснил спецслужбам свой интерес к проекту Лиза давней дружбой с Ректором Вестминстерской бизнес-школы и своей любовью к альма-матер (исследования официально проводились по заказу школы).

Фон Рихтхофен чуть заметно усмехнулся:

— Мне же роль душевнобольного принесла неожиданную выгоду. С помощью замаскированного под игровую приставку модема я получил возможность днем и ночью следить за процессом создания Лизы, а позже удаленно контролировал ее работу.

Барон помедлил, перебирая сухими тонкими пальцами на набалдашнике трости.

Ли-Ваню наконец удалось сосредоточиться:

— Зачем?.. — прошептал он. — Зачем вы придумали свое собственное правило истинной веры, не дождавшись Яхи?

Фон Рихтхофен выпрямился:

— Выслушайте, и вы поймете. Как вы знаете, Хранители в приход Падальщика не могут открыться избранным и рассказать им об Откровениях, Лиле и Яхи. Потомкам левиев в это единственный раз надлежит самим решить, как открыть Врата и как отличить Яхи от Падальщика. Именно опасаясь того, что избранные могут сделать неправильный выбор, Леонардо вместе с Томмазо в деталях восстановили для них Пятое Откровение — учение о выборе мыслей, об управлении излучениями человеческого тела. Это учение — крыльцо к проходу под землей к свету; и его в этот раз Яхи позволил Леонардо увидеть так ясно, как никогда раньше не позволялось ни одному Учителю.

Старик помедлил, — тонкие губы его двигались без звука, — он словно репетировал про себя то, что должен был сказать дальше, снова в матовой тишине салона зазвучал его голос:

— Найти семерых избранных для нас не составило труда: Лиза (точно знала, где находится каждый из вас. Но когда мы узнали, кто вы, мы пришли в шок: все семеро избранных к моменту, когда мы закончили строительство Врат, были еще детьми, да еще детьми из разных стран, с разных континентов! Мы потеряли покой. Что случится с вами в течение жизни? Кто-то из вас родился в нищете. Кто-то, наоборот, рос в обществе, полным соблазнов. А молодые люди так нестойки… Что если развращенный и погрязший в эгоизме мир к моменту, когда придет Яхи, окажет настолько сильное влияния на ваши излучения, что даже правила Пятого Откровения не позволят выровнять их в нужной степени к моменту прихода Яхи и Падальщика? Мы приняли решение активно влиять на ваше развитие, оградить вас от пороков и воспитать из вас людей праведных, лучащих прозрачный белый свет… После того, как машина указала нам на вас, мы послали членов Ордена к каждому избранному — следить за тем, как происходит его развитие. Для начала мы хотели убедиться, что на вас не будет дурных влияний; мы намеревались, если что-то пойдет не так, своими силами направить ваши мысли и желания в русло чистых и благих намерений. В нескольких случаях обстоятельства нам благоприятствовали. К примеру, вы, Ли-Вань, уже в раннем возрасте оказались в буддийском монастыре. Мы были довольны: учение Будды, одного из Семерых Светлых Учителей, не могло сформировать в вас дурных мыслей и наклонностей…

Он замолчал и выжидательно посмотрел на Ли-Ваня. Тот молчал.

Фон Рихтхофен продолжил:

— Просто и надежно был устроен с рождения мир Станислава. У себя на родине он воспитывался в любви и уважении к своей стране. Национальные традиции, любовь к Родине, мудрость народа, выработанная веками, — чем не лучшая основа для истинной веры?

— Также относительно просто оказалось сформировать основные мысли и желания у другого избранного — Теодора Звеллингера. Этот американец обожал своего отца. Позже отец его расстался с его матерью, но продолжал заботиться о сыне, — помог ценой собственных бессонных ночей, бесчисленных докторов, на которых не жалел денег, остановить развивавшуюся у ребенка нервную болезнь. Конечно, он не мог знать, что под видом докторов провинциальных клиник Теодора лечили лучшие профессора планеты… Звеллингер успел перенять у отца веру в американскую демократию, в общество с равными возможностями, в свободный рынок. Мы сочли эти ценности вполне надежными и правильными для будущего контакта с Вратами.

Девин, сидящий напротив Ли-Ваня и все это время внимательно слушавший барона, кашлянул в кулак.

Фон Рихтхофен кивнул ему.

В кабине зазвучал мягкий баритон:

— Отчим Звеллингера — старинный член Ордена. Но даже без его влияния, Теодор, еще учась в Университете, начал сотрудничать с ФБР — в качестве идейного агента-осведомителя. Уже приехав на учебу в Англию и не зная, что действует в интересах Ордена, он получил задание прибыть на Пхукет, в монастырь Бань-Тао. Звеллингеру поручалось под видом туриста проникнуть в монастырь и установить в нем прослушивающие устройства. Все это делалось, конечно, чтобы больше узнать о вас, Ли-Вань и найти способ привлечь вас в Лондон. Хоть по правилам Лилы избранные в конце цикла должны так или иначе оказаться у Врат, — кто знал, будут ли правила вполне работать в приход Падальщика?

Девин чуть заметно улыбнулся:

— Технически провалив задание, Звеллингер, по сути, выполнил его блестяще.

Он понизил голос:

— Другой наш агент на днях все-таки установил в Бань-Тао прослушивание. Так вчера мы узнали о существовании южного братства…

Ли-Вань все молчал.

— Я продолжу, — вновь вступил Фон Рихтхофен, — еще одним избранным оказался Самуэль, сын обедневшего английского аристократа. Я нашел способ сблизиться с его отцом. Вскоре сэр Пол был посвящен в Хранители. Воспитанием Самуэля я занялся сам — труды лучших философов и мистиков, благородные традиции древнего аристократического рода должным образом готовили избранного к высокой миссии…

Машина качнулась в пробке, Фон Рихтхофен оперся рукой о сиденье.

— С девушками возни оказалось больше, — он озабоченно нахмурился. — Катарина в детстве показалась нам чувствительным домашним ребенком. Мы решили, что залогом ее благой жизни станут семейные ценности. Родной отец ее в какой-то момент начал много пить и стал уделять ребенку слишком мало внимания. Мы сочли, что это опасно. Слегка ускорив то, что само собой должно было случиться, мы познакомили мать Катарины с человеком, занимавшим хорошее положение в обществе. Этот человек, как нам было известно, имел искреннее намерение создать крепкую семью… Все получилось как нельзя лучше.

Фон Рихтхофен перебрал пальцами на набалдашнике.

— Вторую девушку мы с детства приобщили к науке. Родной отец Евгении отлично подходил для нашей цели. Все мысли и желания избранной оказались сосредоточены на достижениях в областях наук точных. Мы лишь чуть-чуть подтянули ее результаты на выпускных экзаменах в школе; потом немного помогли в занятиях в университете… Там и тут Евгения находила случайные намеки на пути решения сложных задач, подсказки… Но поймите нас правильно, мы лишь развивали в Евгении те способности, что были даны ей от природы…

Фон Рихтхофен помолчал, потом слегка поморщился:

— Дипак Бангари — вот кто из всех вас оказался самым неуправляемым. С детства он не желал признавать никаких авторитетов, учился как попало, убегал из дома, бродяжничал. Его поведение убедило нас еще больше в том, как опасно было отдать открытие Небесных Врат на откуп случайной вере. — Буйную и неуправляемую энергию Дипака нам удалось усмирить и направить в правильное русло, лишь внушив ему мечту о богатстве. Страсть к деньгам, конечно, не лучшее качество, но все же в мыслях о добропорядочном получении богатства скрыто, по нашему мнению, много позитивного. И вот, мы возвращаемся к его дяде — именно для того, чтобы развить в Дипаке стремление к деньгам, мы создали миф о богатстве дяди.

Фон Рихтхофен потянул пальцем воротник.

— Хотя мы и запретили душевнобольному Ягджиту Суннаниле общаться с семьей, в один из своих светлых моментов он упросил нас разрешить оставить своей семье хотя бы какое-нибудь наследство. Мы согласились — с условием, что наследником будет его племянник, избранный Дипак Бангари. В наследство мы включили некоторое количество дешевых и весьма рискованных акций молодых неизвестных компаний, купленных по ошибке одним из наших брокерских домов в Европе — их ворох тогда стоил не много. Дядя сделался смирен — с тех пор даже чудачествами, рожденными в нем болезнью, нам удалось управлять таким образом, чтобы то и дело напоминать семье Дипака о его якобы несметном богатстве. В целом, затея удалась — Дипак заразился желанием разбогатеть.

Фон Рихтхофен вынул из нагрудного кармана пиджака белоснежный платок и вытер ими уголки рта. Затем продолжил:

— Мы было забыли обо всей этой истории с наследством… Но потом пришло известие, что Дипак, единственный из всех избранных, не проявил интереса к презентации Лизы, — и мы вспомнили о наследстве, решив сыграть на желании Дипака разбогатеть. Мы не могли отменить первое наследство, — о нем было известно официальным поверенным, — но мы могли добавить к первому наследству второе. Так возникла идея двух лотов.

Барон торжествующе посмотрел на Ли-Ваня:

— В итоге Дипак загорелся желанием попасть на презентацию, и его было уже не остановить. Мы же внимательно следили за процессом. Евгения оставила в раздевалке пригласительный билет на Лизу — и мы немедленно направили туда и Дипака, послав якобы случайный CMC Звеллингеру, и Станислава, надеясь что один из них обнаружит билет. Повезло Станиславу, впрочем, и Дипак тоже добился своего.

Ли-Вань вытер рукой пот со лба.

— И в завещании вы дали Дипаку в качестве подсказки имя Одра Ноэль, открывающее Врата?

— Никакие слова не могут открыть Врата, — строго покачал головой старик. — Врата открываются только совместными излучениями тел семерых левиев.

— Но машина просила «повернуть ключ»…

Фон Рихтхофен пренебрежительно поднял руку с растопыренными пальцами и сделал движение в воздухе, будто поворачивал что-то:

— Пароль «Леонардо» был искусственно вмонтирован нами в Лизу. Избранные, по нашей мысли, должны были находиться под постоянным контролем — для этого и был разработан план под названием «Алгоритм Счастья». После исчезновения Лизы и придуманной смерти Девина и Леона, в секретной лаборатории Вашингтона десятки операторов-аналитиков, оснащенных самой мощной вычислительной техникой, двадцать четыре часа в сутки ожидали поступления от вас запросов о планируемых вами действиях. Получив от вас очередной запрос, они анализировали его и сопоставляли с текущими и прошлыми данными, которые были известны о вас. По специальной схеме каждое ваше действие приводилось к цифровому эквиваленту; затем сложная модель рассчитывала, как действие, о котором вы запрашивали Лизу, скажется на запасе вашей прошлой безопасности и будущей радости. В конце концов вам от имени Лизы присылался совет-рекоммендация. Мы полагали, что если с помощью точного расчета уравновесить грузы будущего и прошлого избранных, вы, действительно, станете счастливы. Счастливые же люди неизбежно излучают — совместно со всем тем, о чем думают — прозрачный белый свет.

— Вы следили за нами!..

— Двадцать четыре часа в сутки, — деловито кивнул Фон Рихтхофен, — я лично присутствовал в ту Рождественскую ночь, когда случилось цунами, в комнате Самуэля — в соседней с кабинетом спальне. Слушая ваши разговоры, я понял, что несмотря на все подсказки, вы не можете догадаться о пароле к Алгоритму. Досадуя на вашу несообразительность, я сбросил на пол несколько книг — и из них специально одну — с репродукциями да Винчи Самуэль, войдя в спальню, даже не посмотрел на книги, но, по счастью вы, — Фон Рихтхофен чуть поклонился Ли-Ваню, — с утра догадались поднять эту книгу и прочитать ее заглавие в зеркале. Путь к Алгоритму Счастья оказался для вас открыт…

Ли-Вань недоуменно поднял брови:

— Но зачем вообще понадобилось вмонтировать в Лизу пароль?…

— Одна из очевидных причин — защита ваших сайтов от проникновения на них посторонних. Но были причины и более веские. Мы опасались влияния на ваши излучения интенции языка в момент вашего захода на сайт. Поэтому мы решили поступить так, как поступал Седьмой Учитель — мы зашифровали доступ к вашим сайтам в его перевернутом имени. Вам надо было самим догадаться о правильном пароле — тогда язык не смог бы повлиять на вашу интенцию. Подсказка Одра Ноэль и загадка Леонардо показались нам вместе достаточными указаниями на то, как именно следовало повернуть ключ к Алгоритму Счастья.

Ли-Вань опять растерял мысли. Он потер пальцами лоб.

— Но ведь Дипак был близок к тому, чтобы не отгадать загадку? Весь ваш план мог провалиться…

— Все было продумано до малейших деталей, — не скрывая гордости, сказал старик. — Рыцарь Ордена, адвокат Аннимира, в любом случае вручил бы Дипаку тетрадь, а не деньги. Ведь избранный не знал, какую именно из коробок он получит в том случае, если отгадает загадку.

Ли-Вань с тяжелым вздохом откинулся на спинку кресла.

— Поверьте, мы сами сожалеем о том, что случилось, — лицо барона сделалось печально. — И теперь я перехожу к главному. Мысль сочинить самим Правило Истинной Веры и придумать легенду про Алгоритм Счастья пришла нам, когда мы увидели, что несмотря на все наши усилия, многое в развитии левиев пошло не так, как мы рассчитывали. Риски получить крайне разбалансированные свечения не становились меньше. Мы видели, к примеру, что Евгения вдруг охладела к науке; что Самуэль стал тяготиться поисками истины и ищет себе новое увлечение; что Катарина, кажется, вовсе не собирается создавать семью… Вы сами, — барон уставил сухой тонкий палец на Ли-Ваня, — внезапно, по непонятным для нас причинам покинули монастырь Ват-Утон и перешли в монастырь, который нам тогда показался сектой. Мы подумали, что ошиблись в том курсе, который выработали для каждого из вас. И мы решили начать корректировать этот курс. Но что нового мы могли придумать по сравнению с тем, что было сделано раньше? Если мы не справились сами, единственный выход был обратиться к лучшему опыту людей. И вот, чтобы на это раз действовать наверняка, мы придумали дополнить тетрадь Томмазо последним Откровением — Правилом Истинной Веры — избранные должны были неукоснительно следовать правилам, традициям и верованиям, выработанным на земле до них праведными общинами людей. В конце концов мы даже сами помогли некоторым из вас найти их общину.

Магистр кивнул на Девина:

— Томас, к примеру, под маской испанского кабальеро познакомился с Евгенией на балу в Рэйвенстоуне, а на следующую ночь привел ее в церковь.

— Что вы наделали… — прошептал Ли-Вань. — Я… — он вдруг все понял. Костяшки пальцев, сжимающих ручку двери, побелели. — Дав нам ваше правило, вы умертвили нас; сделали для него кормом… — Посмотрите, — он поднял лицо, голос его задрожал. — Посмотрите, что случилось. Мы смотрим на витраж, и он вдруг сверкает нам изумрудной искрой, — той частью его, которой мы призваны стать. Мы разбиваем витраж, и вдруг случайно находим на земле именно тот осколок прошлого, который сверкнул нам. Но этот осколок мертв без других вокруг него, сам по себе он не имеет в себе красоты. Когда он был в витраже, он вспыхивал для нас, словно звезда, он был нашей Целью, он вел нас, — но мы разбили витраж, и вот начинаем, склонившись над потускневшим осколком, домысливать и договаривать окружающие его фрагменты… Правила, традиции, верования…

Наступило молчание. Фон Рихтхофен опустил голову.

— Да, мы ошиблись, — наконец сказал он. — Но ведь… — он поднял глаза. — Из записей разговоров монахов в Бань-Тао, мы узнали, что вам известна тайна Падальщика. Значит, еще не все потеряно… Вы знаете, в чем его тайна? Что именно надо повернуть, чтобы открыть Врата правильно?

Ли-Вань зябко обнял себя за плечи.

— Нет, нет…. Я не знаю тайны Падальщика… Я не знаю, как и что надо повернуть… Я пытался, но я лишь догадался о вашем ненужном пароле; у меня ничего не вышло.

Черное окошко, отделяющее кабину водителя от салона, бесшумно опустилось.

— Включите телевизор, сэр, — послышался из кабины голос шофера. — Я подумал, что вы захотите это услышать.

Фон Рихтхофен нажал кнопку на пульте в подлокотнике кресла, — с потолка салона бесшумно опустился экран портативного телевизора.

На экране появилось изображение дымящегося развороченного автобуса, усеянная обломками улица, полицейские машины с красными и синими лампами на крышах…

Раздался тревожный голос диктора:

— В городе один за одним произошли шесть взрывов, три из которых прогремели в городской подземке и три в рейсовых автобусах. События полностью парализовали жизнь столицы. Целиком прекращено движение общественного транспорта, в том числе метро. На дорогах образовались огромные пробки, настроение жителей Лондона паническое. В настоящий момент в городе введены армейские подразделения… Повышенные меры безопасности принимаются и в Нью-Йорке, Париже, Москве… Полиция не сомневается, что произошедшее является следствием хорошо спланированного теракта…

Поверх кадров хроники появились четыре фотографии, — диктор называл этих людей террористами. С одной фотографии, мутной, сделанной камерой безопасности на улице, злым взглядом смотрел парень в толстовке с накинутым на голову капюшоном. Лицо парня на фотографии рядом опознать было невозможно — он прикрылся рукой, — но на шее у него были хорошо видны бусы из круглых шариков.

Девин повернулся к шоферу:

— Хэмпфри, мы можем ехать быстрее? Сколько еще до больницы?

— Сами посмотрите, что делается, сэр! Полгорода перекрыто из-за взрывов!

Фон Рихтхофен нажал кнопку на подлокотнике, наружное окно плавно ушло вниз, салон наполнился гудками, запахом выхлопных газов…

Словно попавшее в западню стадо быков, машины вокруг горбились крышами она подле другой и в страхе ревели…

 

Глава IX

Тайна Падальщика

Все трое быстрым шагом подходили к стойке регистратуры, когда из белых створчатых дверей к ним выбежал Самуэль. Ли-Вань не видел его давно и теперь с трудом узнал. Лицо херувима исхудало, нос обострился; чистые белые кудри, раньше освещавшие лицо, были стянуты резинкой на затылке и словно посерели.

— Скорее! — крикнул Самуэль; голос его срывался от отчаяния. — Скорее же!..

Трое, не обращая внимания на протестующие крики девушки за стойкой, побежали к белым, ведущим к лифтам дверям.

— Ты знаешь про Хранителей? — на бегу крикнул Самуэлю Ли-Вань.

Тот не расслышал, прокричал в ответ другое:

— Я уже месяц получаю анонимные письма с угрозами, — вчера в меня стреляли!

Зеленым светом светили неоновые лампы с потолка.

Они добежали до дверей палаты, распахнули дверь.

Посреди просторного помещения, на высокой кровати со штативами, похожими на клешни серебряного краба, лежала Геня; лицо ее было покрыто красными пятнами, волосы разметаны по подушке, полный слез взгляд застыл на…

Ли-Вань проследил ее взгляд и похолодел: в открытой прозрачной кабине, увитый трубками, обмотанный пластырями и бинтами, лежал зеленый младенец — точь-в-точь такой, какого он видел во сне. Глаза ребенка, ввалившиеся и окруженные глубокими темными кругами, казались двумя пустыми дырами; туловище было намного больше, чем у нормального новорожденного; зеленая кожа, распласталась, словно заплесневевшее тесто, по стенкам узкой прозрачной колыбели.

— Он растет… — голос Гени задрожал.

— Где Лиза? — повелительный голос Фон Рихтхофена заставил всех обернуться.

Девин быстрым шагом подошел к окну и отодвинул занавеску — на окне затрепетала детская карусель-подвеска из разноцветных рыбок.

Девин нажал красную кнопку, что была спрятана за занавеской, — серая перегородка у изголовья кровати дернулась и с жужжанием отъехала в сторону. За ней, словно в детской игре Лего, открылся целый маленький город. На постаменте в центре города стояла, мигая рубиновыми глазами, Лиза; вокруг, среди проводов, нагромождения приборов и стоек с аппаратурой суетилось с полдюжины людей в белых халатах; рядом с роботом, тоже одетый в халате едва сходившимися на животе пуговицами стоял, упираясь одной рукой в клавиатуру, старший программист проекта Леон. Увидев Фон Рихтхофена, он почтительно поклонился.

— Великий Магистр, мы не смогли выполнить приказ. Все избранные не могут быть собраны у Врат.

Фон Рихтхофен поднял острый подбородок. Стоящий к нему ближе других Ли-Вань увидел, как дернулось и забилось веко Магистра.

— Что с каждым?

Леон склонил голову.

— В крови у избранной Катарины Галлеани врачи обнаружили вирус. Узнав диагноз, она отказывается разговаривать с кем-либо.

— Другие.

— Избранный Теодор Звеллингер вчера был срочным рейсом отправлен из Германии в США. На официальном приеме у канцлера он упал в обморок — произошло резкое обострение врожденной болезни. Специалисты говорят, что в случае выздоровления он скорее всего потеряет способность мыслить разумно…

Не делая паузы, Леон продолжил:

— Избранный Дипак Бангари сегодня утром арестован полицией. Его обвиняют в контрабанде крупных партий наркотиков и торговле людьми. По закону, наказание за подобные преступление — заключение вплоть до пожизненного. До избранного Станислава мы не смогли дозвониться…

За окном послышался гулкий взрыв, затем крики. В следующую секунду все здание вздрогнуло от нового взрыва, со звоном брызнули внутрь палаты оконные стекла, в палате погас свет… Пол пошел волной, люди попадали на пол.

— Великий Магистр! — прокричал Леон, стоя на коленях и прикрываясь рукой от падающей с потолка штукатурки. — Лиза пишет, что Падальщик вошел в мир и хочет говорить с нами! Пусть Южный Хранитель скорее скажет нам его тайну!

— Я не знаю тайны!.. — крикнул с пола Ли-Вань.

В следующую секунду со стороны золотой машины раздался гул, то и дело сменяющийся шипением. Лицо Леона осветило призрачное мерцание монитора на груди Лизы.

— Я не понимаю…

Программист не закончил — послышался полный ужаса крик Самуэля:

— Посмотрите на ребенка!

Все обернулись к прозрачной колыбели. С треском раскололся пластик, в стороны отлетели трубки, лопнули бинты… Ребенок вдруг стал огромным.

Страшно закричала Геня.

Чудовище повернулось и открыло рот. Края огромной черной дыры задвигались, — младенец силился что-то сказать, но из дыры не исходило ни звука.

В темноте глаза Лизы вдруг ярко вспыхнули — один кристалл темно-синим, другой бордовым цветом. Из машины раздался голос. Хриплый, свистящий, он произносил слова с неведомым акцентом:

— Узнаете ли вы меня, люди?

В тот же миг Ли-Вань увидел, как все присутствующие вдруг медленно поднялись с пола и встали прямо… Лица их разгладились, сделались спокойными — почти радостными. Фон Рихтхофен, Девин, Самуэль, Леон, ассистенты, — все, двигаясь медленно, обошли ребенка и встали вокруг него кольцом. Даже Геня, выбравшись из кровати, приползла ко всем, и не в силах подняться, стояла в кругу на четвереньках, поднимая во тьме вверх белое, как мрамор, лицо.

Вот люди, как по команде, открыли рты:

— Мы узнаем тебя, Яхи.

Ребенок качнул огромной головой и опустил к ним зеленое лицо с глазами-дырами:

— Любите ли вы меня?

Люди, стоящие внизу, ответили нестройным хором:

— Мы любим тебя, Яхи.

Повернув голову вбок, младенец издал стон.

— Что главное для вас, люди?

Улыбаясь мраморными улыбками, люди ответили:

— Любовь, Яхи.

С ужасом Ли-Вань увидел, как в темной палате там и тут зажглись желтые мутные огни — это были глаза обступивших Падальщика людей.

— Идите ко мне.

Качнувшись, люди сделали шаг к огромному младенцу — мрачным утесом возвышался он посередине их круга.

Ли-Вань в отчаянии подскочил к Фон Рихтхофену, схватил его за руку.

— Опомнитесь!..

Старик посмотрел сквозь него мутными желтыми глазами и восторженно улыбнулся.

— Геня! Самуэль!

Ли-Вань подбежал к друзьям. Каменные лица.

Он дернул Самуэля за руку, потянул прочь от ребенка, — тело Самуэля будто вросло в пол. В следующую секунду, не переставая улыбаться, Самуэль поднял руку и ударил Ли-Ваня. Кулак был, словно железный молот, — сознание помутилось; желтые огни побежали по кругу, слились в золотую лодочку, — лодочка поплыла в темноте, подпрыгнула, погасла…

— Любовь, — сказал Самуэль и переступил через тело.

— Любовь… — хором повторили другие.

Огромный темный рот на зеленом лице чудовища открывался все шире, — он стал похож на темную тучу. Края тучи были неровные, клочьями; тьма от тучи уже просочилась сквозь разбитые окна, — словно грязный дым, она ползла над домами, над улицами…

— Ближе… — сипло простонала машина. — Ближе…

Ли-Вань очнулся на полу и открыл веки — прямо перед его глазами лежало что-то гадкое, серо-зеленое.

Он поднял голову — звякнул об пол прилепившийся к лицу осколок разбитого зеркала. На секунду он задержал взгляд, потом вновь осторожно приблизил лицо к кусочку. И отшатнулся в ужасе — зеленый урод посмотрел на него из остроугольного осколка, зеленый урод с заросшим плесенью лицом, с крючковатым носом, с пустыми черными дырами вместо глаз, со ртом, перекошенным в беззвучном крике…

— Ах-ах-ах!… — услышал Ли-Вань над собой гулкий смех. — А-а-а-х! А-а-ах!..

— Я? — в ужасе поднял голову Ли-Вань. — Я?!.

— А-а-ах! Ах-ах!..

Сквозь смех, показалось ему, он различил идущие откуда-то издалека — из страшного далека — слова:

— Тыыыы… Отец…

В панике смотрел Ли-Вань на свои руки — они стали зеленые, бугристые; кривые, тонкие пальцы оканчивались длинными желтыми когтями…

— Я человек! Я человек!

Вместо крика он услышал сухое щелканье.

Огромный зеленый ребенок склонился к нему и, казалось, внимательно рассматривал его своими черными глазами-пустотами. Из ползущей по потолку черной тучи послышалось гулкое, далекое:

— Мы будем насыщаться… Отец…

Сладковатый запах разложения проник в ноздри, — что-то заворочалось во рту — неотвратимое, тягучее, влекущее…

Ли-Вань рванулся к окну, открыл створки окна, взобрался на подоконник, встал там.

Творение породит Творца. Кого сотворил человек из своего прошлого, тот в конце концов сотворит его. Самый несчастный из людей, не зная как творить себя правильно, он сотворил…

Ли-Вань почувствовал, как, предваряя падение, стремительно погружается во тьму. Он занес ногу над улицей.

Мысль мелькнула в голове. Словно в кромешной черной воде вспыхнула чешуей и пропала серебряная рыбка.

В мире вдруг стало тихо. Даже огромный жуткий ребенок, окруженный застывшими улыбающимися людьми за его спиной, затих. Смотрели на него, запрокинув головы, люди внизу на улице; глаза у них были тоже мутные, желтые. Вот они увидели, как существо, возникшее высоко в проеме дымящегося окна, шевельнулось… Полы синего плаща на нем поднялись, и за спиной у существа стали стремительно расти и расправляться два огромных черных крыла…

Что это была за мысль… Последнее оставшееся человеческое в Ли-Ване цеплялось за мелькнувшую во тьме серебряную рыбку. В ней, в ней было спасение. Где она? Что она?

Помогите.

Не было света, не было искры; не было памяти, не было мыслей — мир вокруг был такой огромный, что о нем не надо было ничего знать. Родилась не мысль — родилась молитва.

Я ничего не понимаю, ничего не знаю, ничего не могу. Помогите. Помогите.

Вдруг он почувствовал на лице слезу. Она скатилась по щеке до рта, попала на язык, обожгла соленым…

Помогите. Помогите. Помогите.

С разбитого стекла беспомощно свисала игрушка — подвеска-карусель с разноцветными деревянными рыбками. Он с удивлением посмотрел на нее. Нити игрушки запутались, рыбки оказались где попало. Две ближние к Ли-Ваню, словно уснули, попавшись в сеть, одна на другой. Одна рыбка была красная, другая — фиолетовая.

Ах, вот в чем была его мысль…

Он грустно улыбнулся про себя: это была мысль из детства — ему захотелось помочь запутавшимся рыбкам, — они некрасиво лежали рядом. Случайный импульс, желание привнести в мир крошечный кусочек красоты он принял за мысль, способную противостоять Падальщику…

Он выпрямился. Пока в нем есть хоть крупица человеческого, он все равно станет этой мыслью, как бы мала и ничтожна она ни была. Он станет этой мыслью ради Ли-Ваня, у которого когда-то внутри не было зла.

Ли-Вань наклонился и, стараясь не упасть, не обращая внимания на нарастающий сзади зловещий гул, стал распутывать игрушку.

Вот он осторожно повернул фиолетовую рыбку, продел ее через петельку — высвободившись она отплыла от другой, желтой рыбке.

Вот так. Так гораздо красивее.

Он не хотел больше думать про Падальщика, про гибнущее мироздание, про то, что сам породил во Вселенной последнее и самое страшное Зло. Мир вокруг вдруг стал маленьким и светлым, и он опять был в нем ребенком. Он начал аккуратно распутывать остальных рыбок. Вот желтая поплыла к красной, розовая к белой…

Вдруг он с удивлением обратил внимание на свои руки: они были уже не бугристые, с длинными и кривыми пальцами, но вновь стали его обычными руками — маленькими, смуглыми, с аккуратными круглыми ногтями…

Он потрогал лицо — оно было чистое, без следа плесени.

Не решаясь еще поверить, Ли-Вань встал на подоконнике и, улыбаясь, поднял игрушку перед собой на вытянутой руке, — освобожденные рыбки, медленно качаясь, поплыли по кругу.

Люди вокруг младенца вдруг ожили; мутный желтый огонь в их глаза потух.

В тишине раздался тонкий голос Леона:

— Смотрите! Смотрите! Ребенок плачет!

Все посмотрели на гигантского младенца, — из черного глаза-пещеры выкатилась огромная прозрачная слеза; на секунду зрачок под ней сверкнул волшебным голубым солнцем. Скатившись, слеза оставила на зеленой щеке широкий светлый след. В тот же миг черное облако, тянущееся изо рта ребенка по потолку к окну, начало стремительно сжиматься, втягиваться; сам ребенок стал на глазах опадать, уменьшаться…

Еще секунда, и Геня подхватила его на руки. Младенец продолжал беззвучно лить слезы — но глаза его стали уже совсем голубыми, а кожа светлой…

Ли-Вань подошел к Гене, сел рядом с ней на пол, погладил ей волосы.

— Плачь… Плачь…

За окном вдруг стало светло и тихо.

Со стороны машины раздался возбужденный голос Леона:

— Лиза пишет нам!

— Читайте! — повернулся к нему Фон Рихтхофен. — Читайте немедленно!

— «Ключ повернут правильно. Падальщик вышел из Лилы. Лила будет продолжена».

Девин, радостно улыбаясь, вытирал рукой пот со лба:

— Что с нами было? Я не помню… Ли-Вань, вы разгадали тайну Падальщика?

Все повернулись к монаху.

Ли-Вань поднялся с пола; улыбаясь, он смотрел на Хранителей:

— Слезы… Соленая вода из пророчества… Стоило мне заплакать, и сложное и большое для меня вдруг стало значить меньше, чем простое и малое. Я… словно поменял фокус, повернул подзорную трубу другим концом и посмотрел в нее… Я посмотрел в себя и увидел маленькую и простую вещь, которая была мне дорога. И оказалось, что Падальщик сразу становится хорошо виден, когда смотришь туда, где его нет — Падальщик всегда прячется в большом, в общем, в сложном и… в чужом. А в простом, в маленьком, — в своем — его нет.

— И это все? — Фон Рихтхофен недоверчиво посмотрел на Ли-Ваня.

— Все…

— Весьма, весьма интересно… — Девин потер подбородок и зашагал по комнате.

В комнате вдруг раздался веселый детский смех, все снова обернулись к Гене. Малыш на ее руках был уже абсолютно чист; глаза его светились цветом васильков. Он с любопытством смотрел на еще вздрагивающую от плача Геню, потом протянул к ней руку и ухватил за нос; другой ручкой он потянулся к игрушке с рыбками, взял одну из них в кулак и снова улыбнулся всем веселой беззубой улыбкой.

В этот момент из золотого робота раздался удивительной красоты и нежности женский голос:

— «На свете много сложного. Расскажу вам теперь о простых вещах…»

 

Глава Х

Сутра Трех Простых Вещей

(Последнее Откровение Яхи)

На свете много сложного — расскажу вам теперь о простых вещах.

1. Говорите мне, что имеете выбор, — но выбор ступить направо или налево в кромешной тьме — разве это выбор? Стоите в ночи в черном лабиринте под землей, и знаете, что много вокруг вас ям, ловушек и тупиков. А выход из лабиринта к свету — есть ли он, нет ли, и где искать его — не знаете. Но смело ступаете в кромешной темноте и говорите: «Вот, имеем выбор — делаем шаг, куда хотим». И вот вам первая из трех простых вещей: единственный истинный выбор, что есть у вас, пока живете, — остановиться и тихо просить Творящую Силу о помощи. И вот, если остановитесь в темноте и скажете Творящей Силе: «Помоги», осветит вам путь в лабиринте к свету золотой нитью.

И правило истинной веры, которое так нужно вам, — смирение. Признайте то, что есть. Смиритесь с тем, что есть. Возвыситесь над тем, что есть.

И если будете просить Творящую силу о помощи, взлетите в небеса на том, что есть, — словно на волне, поднявшейся к звездам.

Смирением возжете пять Откровений моих. Смирением поймете для себя меру добра и зла; смирением начнете менять свое прошлое. И будете облачаться в светящиеся одежды, и путешествовать в мирах, выбирая из них лучшие; смирением же одолеете Врага. Верно, верно говорю вам: смиритесь и тогда почувствуете счастье — ибо через смирение войдет в вас Творящая Сила и руками вашими начнет вершить свой труд.

2. И вот вам вторая простая вещь. Говорят вам учителя ваши: «Возлюби и станешь счастлив». Я же говорю вам: «Стань счастлив вначале, и тогда возлюбишь». Ибо тот, кто, облекшись смирением, составит верно свечения свои; и поменяет свое прошлое; и облачится в новые светящиеся одежды, — тот поднимется в мирах; поднимающийся же в мирах неизбывно любит. Заботьтесь потому моим учением о своем счастье и придет счастье через вас ко всем. Но если заставите себя любить, не став прежде счастливыми, то будете любить, как голодный любит мясо и как любит хищник жертву, и будете от того вечно голодны и жестоки…

3. И третью простую вещь скажу вам: сама жизнь ваша есть путь сквозь тьму к свету. И пройдет этот путь и не заблудится под землей лишь тот, кто спустится в землю не ради своего прошлого, и не ради своего будущего; и не ради того, чтобы гнить в земле с другими; но ради своей вечной и всегда пребывающей Цели. Верно, верно говорю вам: за Целью спускайтесь в долину смерти. Но вот скажу вам еще: едва войдете в нее, будет мироздание вам петь. Но углубитесь дальше, и смолкнут песни, и зайдет солнце за тучи, и пристанут к вам в попутчики демоны. И будут демоны смеяться и говорить: «Что задумал? Брось!» И в этот миг перестанут верить в вашу Цель и друзья ваши, и враги; и близкие, и дальние; и будут уговаривать вас остановиться и начать вешать на весах прошлое и будущее. Но не перестанете верить в свою Цель вы; вытерпите, и пойдете дальше, ибо будете истинно верить, что есть для вас Цель в долине смерти и что Цель эта — ваша. И вот еще углубитесь вы в землю, и еще пройдет время. И тогда настанет он — самый страшный час. Час, когда вы сами разуверитесь в своей Цели; и позовете Творящую Силу, но не откликнется она…

И вот говорю вам: последнее препятствие одолеете не слезами, и не мольбой; и не хитростью, и не силой. Последнее препятствие на пути к Цели одолеете упрямством. И вот поднимут упрямые ногу — ту, что не захочет подняться, — и сделают шаг. И поднимут упрямые другую ногу, — ту, что откажется идти, — и сделают еще один. И дойдут. И расколется небо над ними дождем из драгоценных камней, и возьмут они от мира все, что пожелают; и сделаются всем тем, чем когда либо мечтали стать.

Верно, верно говорю вам: тот, кто войдет так в долину смерти, будет счастлив еще при жизни; и, погружаясь в землю, будет возвышаться в мирах. Ибо есть один путь в земле для каждого, на котором страдания его делаются блаженством. И в конце пути не умрет такой и в падаль не обратится, — но воскреснет и обретет жизнь вечную — и почувствует разом всю красоту творения и почувствует себя этой красотой. Верно, верно говорю вам: позволят Правило Истинной Веры и Правило Игры Цветов увидеть Цель и укажут к ней путь; позволят правила пяти Откровений понять, как устроен путь к Цели; но позволит лишь упрямство счастливо достичь Цели.

И возьмет достигший Цели человек изумруд с неба и положит себе в сердце, и соединится тогда свечение его сердца со светом его звезды в небе; и растворится человек в дрожащем сиянии своей судьбы. И станет тогда бесконечно счастлив; и начнет быть одновременно во всех мирах — и там, где хотел быть когда-то, и там где захочет — и получит все, чего когда-либо хотел и чего когда-либо еще пожелает, и много, много больше… Ибо красота не знает границ, не знает перемен, не знает миров, — и одна управляет всем вечно…»

 

Глава XI

Пробуждение

Машина замолкла, погасли рубиновые глаза. На экране над клавиатурой появилась написанный зеленым шрифтом текст.

— «Семерым левиям из всех людей переход в изумрудный сад будет дарован сразу, — с удивлением в голосе прочел стоящий рядом с роботом Леон. — Пусть вознесутся они каждый к своей звезде и укажут оставшимся путь…»

— Нас простили! — Геня еще мокрыми от слез глазами смотрела на окружавших ее людей, — меня, Катарину, Звеллингера — всех!.. Простили! Я чувствую это. Я…

Она засмеялась.

— Как так? — удивленно посмотрел на нее Девин. — Если вы уже достигли Цели, значит ли это, что и мы уже… в раю?

— У каждого Цель своя! — засмеялась в ответ Геня. — У каждого…

Голос ее зазвенел, стал объемным; эхо пошло со всех сторон, как будто из спрятанных в стенах динамиков.

Фон Рихтхофен хотел было что-то сказать, потянул из воротничка шею, но вдруг лицо его гротескно вытянулось и превратилось в длинную пеструю голову мурены. Руки словно водоросли, потянулись невыразимо длинные к потолку и закачались там, бросая на все находящееся внизу причудливые тени. Девин сделал было движение к нему, но потерял ноги и закачался в воздухе, словно колокольчик. Все другие, кто были в палате — Леон, Самуэль, Геня с младенцем на руках, ассистенты, — вдруг, словно яркие капли акварели, упавшие в банку с водой, гулко расплылись, засветились изнутри — и вдруг взорвались веселыми разноцветными искрами…

Маленький Ли-Вань проснулся и, протирая глаза смотрел на аквариум с рыбками и качающимися водорослями, который стоял прямо у его кровати. Сейчас аквариум светился ярким зеленым светом от попадавших в него солнечных лучей.

Что-то снилось ему…

Он потянулся, откинул одеяло и почесал маленьким кулачком глаза, одновременно стараясь вспомнить сон.

Что-то такое запутанное…

Он зевнул и вдруг, вспомнив другое, настоящее, радостно улыбнулся. Мама, мама сегодня должна была приехать из города насовсем! Отец последнее время, не переставая просил маму продать эту ее гостиницу в городе, — она отнимала у нее слишком много времени! У папы много денег, — зачем ей работать? — к тому же осенью они все равно переедут в Бангкок — Ли-Вань пойдет в школу, там он будет учиться рисованию…

Ли-Вань вскочил с постели и, как был в трусах, выбежал на крыльцо.

С него была видна залитая солнечным светом опушка банановой рощи. Над зеленой сочной травой носились стрекозы и летали пушинки — последних было так много, что казалось, над рисовым полем идет никогда не виденный Ли-Ванем снег.

Ли-Вань вдруг увидел, как далеко за рощей от автобусной остановки вышла на край рисового поля женщина в белом платье, — сняв босоножки и держа их в руках, она пошла, ступая босыми ногами по высокой траве, к дому.

Ли-Вань взвизгнул от радости, соскочил с крыльца на траву и понесся ей навстречу по мокрому от росы лугу.

В опустевшей спальне, на теплом еще от детского сна одеяле, грелся в лучах солнца белый ватный заяц.