Домашние кошки оберегают

от стрессов (Из газет).

1.

Все началось с кота. Пятнадцать лет у нас жил черный кот - старый хрыч. История его жизни не богата впечатлениями. Еще в детстве он упал с восьмого этажа, погнавшись по карнизу за воробьем. С тех пор стал импотентом: что-то в нем надломилось после падения, в нем поселился животный страх.

Он боялся выходить на улицу, боялся оставаться один и, как тень, ходил за бабушкой, которая кормила его рыбой и выносила за ним банку, наполненную газетами. Кот следовал за ней по пятам, забегая даже в уборную. Было в этом что-то постыдное: кот заходит в туалет вместе с женщиной. Меня всегда это возмущало. Бабушка, наоборот, принимала это как должное и, посмеиваясь, пеняла коту: "Дурак!.. Афоня!.. Убил бы тебя кто-нибудь, что ли..." Кот с довольным видом терся об ее ноги.

Характером кот напоминал папу. (Порой я обнаруживал в нем и свои черты.) Кот всегда был чрезвычайно гадлив и вонюч. Он гадил в коридоре, если в банке было мало газет, гадил под кроватью, под родительским телевизором - словом, везде, где можно было замести следы. Бабушка, определив по запаху загаженное место, гоняла своего любимца веником по всем комнатам. В конце концов кот находил пристанище у нее под кроватью. Оттуда его нельзя было выковырять: он сжимался в комок и жалобно ныл, чуя вину.

Родители во время генеральных уборок (перед праздником) неожиданно находили под телевизором засохшие, полураспавшиеся колбаски и, поскольку не могли туда подлезть, засасывали их пылесосом, ругая кота и в хвост и в гриву. Будучи совершенно старым, кот уже не в силах был себя контролировать и не замечал, как орошал бабушкин стол, на котором любил дремать.

Папа нередко вел себя точно так же, как кот. Если на него никто не смотрел, он, чтобы не нагибаться, заталкивал упавшие со стола объедки (крошки хлеба, косточки, огрызки яблока) ногой под стол. Мыл тарелки двумя пальцами и быстро кидал их в сушку, пока ему не сделали замечания. Он ленился взять мочалку.

Кот также был поразительно ленив: преимущественно ел и спал. Но уж если его не удовлетворяла пища (а это бывало, когда вместо трески ему пытались подсунуть спинку минтая), он в негодовании блевал прямо в коридоре либо злобно разрывал газеты в своей банке. Вообще он не стыдился естественных отправлений; впрочем, как и папа, который вечером энергично шел в туалет и никогда не прикрывал дверь, благодаря чему я имел удовольствие слышать всю гамму звуков, связанных с глубоко интимным процессом.

Подобно коту, папа полностью погружался в поглощение пищи. Он хрямкал, чмокал, чавкал, разбрызгивал суп и при этом был всецело сосредоточен. Однажды я слышал, как он говорил себе, отобедав: "Ну, теперь можно отдохнуть!" Видимо, то же самое мог бы сказать себе кот: они придерживались с папой одной философии.

Изредка кот впадал в бешенство: ночью он бегал по коридору и истошно орал. В этом крике был какой-то нутряной призыв, страдальческий вопль одиночества. В обычные дни добродушный и боязливый, в минуты меланхолии он становился невменяемым - не зря по матери он был сибирским котом. Видно, даже падение с восьмого этажа не отбило у него инстинкта пола.

Кот вопил - и первым не выдерживал папа. Он выбегал из комнаты и с возгласом: "Па-ра-зит!" - швырял в кота тапком. На мгновенье кот затихал. Но это было заранее обдуманное мстительное коварство. Он забирался под шкаф в коридоре и, притаившись, ждал своего обидчика. Ничего не подозревавший папа, по обыкновению, простодушно шел в туалет. Это было звездным мигом кота: уверен, в душе он злорадствовал. Стремительно выскочив из-под шкафа, кот сладострастно впивался в папину лодыжку зубами и когтями. Раздавался вопль: "У-у-у!.. Скотина!.. Яп...понский городовой!" - и папа отбрасывал кота на полметра, резко кидая ногу вверх. После чего медленно пятился к туалету, встречая врага лицом к лицу, и при этом брыкался, пресекая все новые попытки кота вцепиться ему в ноги.

Бывало, что и папой овладевала внезапная горячка. Вдруг, ни с того ни с сего, он вскидывался с дивана, на котором дремал под грохот телевизора, хватал инструмент, начинал долбить, сверлить, забивать.

В доме почему-то постоянно все ломалось: отлетали дверные ручки, тек кран на кухне или в ванной, заедал дверной замок, засаривалась раковина. Особенно часто выходил из строя сливной бачок. Папа упорно менял прокладки, обматывал кран буксы паклей, прочищал вантозом раковину, чинил замок, просверливал электродрелью дырочку в штыре сливного бачка и прикручивал к штырю проволоку, которая непрерывно отлетала.

Через полчаса работы он ронял зубило под дверью моей комнаты, начинал ругаться, громко передвигал табуретку, чтобы мне наконец стало стыдно. Впрочем, долго он не выдерживал и кричал в дверь: "Эй, ты! Подержи!"

Приходилось вылезать из комнаты. - "Совсем обленился! Мух перестал давить... В доме ни одного гвоздя не забил!.." - "А ты на что?" - отвечал я. - "Я-то делаю... Все я в доме... Держи! Да не здесь...Ты спросил себя хоть раз: что нужно по дому сделать? Отец старый - чем ему помочь?.. Спросил?!" - "Прибедняешься! Раз ты чем-то занялся - все вокруг тебя должны бегать: молоток подавать, гвоздь..." - "Не надо! Иди отсюда... засранец! Сам справлюсь... Что смотришь пуговицами?! Иди, сказал! Всю квартиру загадили! Умру - гвоздя никто не забьет!.." - "Как хочешь... было бы предложено..." - "Ты теперь мне не сын!.. А сам себе пароход! Хрустальная мечта - отправить нас в другое измерение... Родители ему что? Предки!.." - "Так вы б меня не рожали... Сейчас бы не мучились... И я бы не мучился... А то ведь что? Меня не спросили...сами удовольствие получили, а мне страдать!" - "Знали бы, что такой поганец вырастет - не рожали б!" - "Вот то-то и оно!"

После таких разговоров (надо сказать, довольно частых и привычных) папа кончал свой труд, кидал инструменты в угол и садился на диван, надувая губы и отворачиваясь к стенке, чуть только я входил в его комнату. Так он обижался едва ли не часами, после чего постепенно захрапывал и просыпался в благодушном настроении, как ни пытался сохранить на лице прежнюю недовольную мину.

Кот в такие минуты обыкновенно оказывался рядом с папой. Они спали вместе, притулившись друг к другу. Проснувшись, папа говорил коту: "Ну что, дармоед?" - и нежно поглаживал его по загривку. Кот ходил кругами по дивану, урчал и подсовывал голову под папину руку.

2.

Итак, пятнадцать лет кот не выходил из дому, отсиживаясь за дверьми, обитыми дерматином. И вот пропал. Бабушка ударилась в хорошо затаенные, но зримые слезы. Сколько я ее помнил, она всегда шла напролом в самые решительные минуты своей жизни - и тут ее ничто не могло удержать: она резала "всю правду в глаза", рассекала широкой ладонью воздух и только после этого успокаивалась, запираясь в своей комнате.

Бабушка приперла меня вопросом:

- Ты зачем мово кота убил? Что он тебе сделал?

- Да ты что, баба?! Совсем, что ли...

- На укол его отвез?

- Да не брал я твоего кота! Что... мне больше делать нечего?!

- С балкона сбросил? - Слезы накипали не на шутку.

- Ну честное слово, не брал я его!..

- Не лги! - был окрик.

- Да! Выкинул я его... выкинул за хвост... с балкона. Взял за шиворот и выкинул!

Эта история мне стала порядком надоедать. Тянулась она уже довольно долго. С того дня, как родился Акакий, мой сын. Конечно, мы назвали его по-другому, просто "делать акакия" для него было едва ли не первым и частым делом на свете. Мне казалось, что даже спит он реже, чем делает акакия или, на худой конец , опискина. В нем как-то органично совместились два небезызвестных героя русской литературы. *2

Вообще любовь к детям всегда представлялась мне понятием несколько абстрактным: поцелуи, умиление, материнская ласка и пр. - все это антураж, декоративная отделка акакия и опискина. Любить ребенка - значит быть соучастником его газов, соглядатаем его стула, соратником его пищеварения.

Акакий терпеть не мог делать акакия, возможно в силу природной брезгливости. Он визжал и бил ногами, вылезал из пеленок, кричал "ля!", злился, краснел; все лицо его становилось сплошным разинутым ртом. Жена живо интересовалась этим процессом и сочувственно помогала сыну, задорно твердя: "Какай , попа!" В этом отделении части от целого было что-то гиперболическое. Собравшись вместе, мы оба завороженно следили, как, подобно зубной пасте из тюбика, вылезает акакий. Это наполняло нас торжеством и гордостью. Однажды жена провела сравнительный анализ запаха акакия. Выяснилось, что по запаху он напоминает тухлые сардины. С тех пор жена, направляясь с ворохом испачканных пеленок в ванную, непременно оповещала, что несет "сардинки"

Ел Акакий чрезвычайно жадно и много. Он набрасывался на бутылку с "малюткой", пускал слюни, втягивал в себя пищу с воздухом, и создавалось впечатление, что он поминутно тяжко вздыхает, или это было похоже на возгласы женщины, обессилевшей от наслаждения. После еды наступало время благодушия. Он сидел важно, напоминая сову, сложив на животе руки; ни на кого не обращая внимания, погружался в себя и созерцал там некие глубины духа, неотделимые от наполненного желудка. С полным презрением к окружающему миру, который не имел никакого отношения к его чувству сытости, Акакий давил "сверчка", лениво причмокивая губами.

Я называл сына "физиологическим типом" , потому что его сознание поначалу пробуждалось только при поглощении пищи, а благодаря акакию и опискину он, не подозревая того, впервые испытывал страдания, постепенно становясь человеком.

Я ловил себя на том, что ревновал сына к чужим чертам лица, выискивал в нем малейшие черты сходства со мною, в наивном тщеславии желая, чтобы сын стал моим зеркалом. Поиск себя в другом, как это ни прискорбно, вероятно, и составляет родительскую, да и не только родительскую, любовь. Любовь - крайняя степень эгоцентризма.

Предметом моей законной гордости был невероятно длинный "этот вот" у сына. Мои нереализованные потенции я надеялся реализовать в сыне сполна. Гости, приходящие на смотрины, при виде него тыкали в то место и поздравляли нас. Жена любовно называла его "орешек". Он и вправду напоминал очень крупный грецкий орех. Одна родственница в порыве сентиментальной любви зацеловала Акакия. Вытянув губы вперед, она бормотала: "Ой, мы пупсики... мои золотые... холосынькие... Какие мы сладкие деточки... ой ты бозе мой..." и прочее. Она начала целовать его от груди и шла, не оставляя ни одного участка тела без поцелуя, все ниже и ниже. Судя по всему, сыну эту надоело: он напряг свой "этот вот" и равнодушно пустил по параболе опискина прямо в ротовое отверстие умиленной тетушки. Она долго ополаскивала рот теплой водой, запивала компотом, но потом все же утверждала, что детская моча полезна: с ее помощью выводятся камни из печени.

Радовали меня также его пятки *3 - полное повторение моих пяток. Жена называла их "утюжками" и любила почесывать. Она изучала мои пятки и пятки Акакия, удивлялась их мягкости, мяла, сравнивала со своими - узкими, изящными, но твердыми.

Эти маленькие родительские радости наталкивались на мрачное и упорное сопротивление домашних. Бабушка сразу невзлюбила жену, как только родился правнук. Объяснялось это тем, что жена, понервничав, растеряла все грудное молоко.

К бабушке приехала ее сестра, злобная сморщенная старушонка с мышиным хвостиком на затылке, и вдвоем они образовали мощный блок оппозиции против женщин, кормящих не грудью, а искусственными смесями. Они твердили в два голоса: "Грудное молоко - самое полезное. Кто грудью не кормит, у того дети болеют... их грыжа грызет!"

Дальше шел такой диалог:

- Ты когда Лешку от груди отучила?

- В восемь месяцев.

- А я сваво в год и три месяца. Хватает и хватает... Не знала, как отвадить... Всю грудь зубами обкусал. Старуха знакомая говорит: "А ты щетку обувную подложи! Щетка-то колется" Ну и перестал... слава Богу!.. Он у меня был красный, толстый. розовощекий... Вот материнское молоко что делает!

Дальше - больше. Разгорелась борьба за кухню. Бабушка кричала: "Раковину давай!" - в то время как я грел смесь для Акакия. Жена кричала: "У моего ребенка режим! Вынеси коляску на балкон. Что это они там половики мокрые развесили. Вся грязь ребенку в лицо". Минутное затишье. Бабушка с красными глазами: "Труд чужой не уважаешь! Мне восемьдесят лет! Я стираю, а ты мои тряпки в грязи валяешь! Бог накажет!" Папа скребет ногтем холодильник (временами в нем просыпалась любовь к порядку): "Всю кухню извазюкали! Пусть твоя лифчики в коридоре не разбрасывает. А то я их в мусоропровод выкину!"

3.

День исчезновения кота сперва был тихим, хмурым, с привычной утренней головной болью: помнится, объявили магнитную бурю. Родители были на даче, жена - в комнате. Я тер мочалкой грязную посуду и размышлял о снах.

Сны - посредники между Богом и человеком, тем миром и этим. Что доказывает существование Бога? Только сны. Мы не можем предсказать, что нам выпадет в жизни, а Бог может. Каким же образом? В снах. Ведь в них все вверх тормашками: время движется наоборот - от Бога к человеку. Со строгой логичностью Создатель ведет нас к пророчеству, заранее Ему известному, - и мы подпрыгиваем от ужаса, издаем потусторонний душераздирающий вопль - и просыпаемся. *4

Только что жена рассказывала мне свой сон. Будто бы стоит она в очереди на молочной кухне, и дают там не "Малютку", а щи и гречневую кашу в судках. Народ хватает. Доходит очередь до нее, а она не может вспомнить размер своего лифчика. Очередь волнуется, ругается: она всех задерживает. Выдавать ей ничего не хотят, пока не вспомнит. Наконец, сжалились - дали судки. Она бегом домой: опаздывает с кормлением. Потом вдруг вспоминает, что "гуленьки" щи не ест: ему еще рано. Смотрит - "гуленьки" на балконе. Увидел ее, ручки тянет, смеется... Она тоже смеется, кричит ему всякие ласковые слова. Вдруг он потянулся к ней - и полетел с восьмого этажа... А дальше какие-то коридоры, коридоры, и его везут на каталке - "гуленьки" то есть. Он почему-то уже большой, старый, с седыми усами, а ее это ничуть не удивляет. Она побежала за каталкой, а ей навстречу хирург, дорогу загородил: "Я вам ничего обещать не могу", - говорит. И тут "гуленьки" на каталке как захрипит - она испугалась за него... и проснулась. Это я, оказывается, храпел. Жена разбудила меня и вдруг выпалила без подготовки: "Если с "гуленьки" что-нибудь случится, я удавлюсь!.."

Кран захрипел и стал порциями выбрасывать ржавую воду в раковину. Бабушка наливала чай и вполголоса бормотала:

- Евреи - они все грязные... Это уж жизнью проверено... Мне твои родители говорили: "Не бери ее в дом!" Не послушалась!.. А теперь кота шприцом заколола... Что он ей сделал?! Чумичка она и есть чумичка...

В кухню, как вихрь, ворвалась жена (явно подслушивала в коридоре):

- Ты слышал, как меня оскорбляют! Это они меня взяли... Меня можно взять... как вещь!

Она плакала, я обнимал ее, но тщетно - никак не могла успокоиться. Бабушка отступила в коридор:

- Убила мово кота.

- Ах, так! - жена бросилась на бабушку (Я держал ее.).- Я теперь все скажу... Как вы меня встретили из роддома? Мне сидеть нельзя было, а я стирала!.. Звери вы! Звери!!!

- Спасибо! Думала, "спасибо" скажут: три дня квартиру отмывала... Сорок семь пудов грязи вывезла.

- Я им покажу! Я теперь все назло делать буду! Они теперь у меня попляшут! - Маленькая жена вырывалась их моих рук и, пытаясь проскользнуть под мышкой, головой вперед бросалась на монументальную бабушку.

- Очень тебя испугалась! Про тебя уже весь подъезд знает, что ты жидовка. Ворона ты... черная... Грязнуха!

- Это я твоего кота заколола!.. Ведьма ты ...злая...злая...- Жена в истерике рыдала.

- Прекратите! - завопил я.- Это я кота убил! Выкинул его, черт бы его подрал... за хвост с восьмого этажа!

- Всю жизнь добрая была... Теперь злая стала! Люди рассудят.- Бабушка закрылась у себя в комнате, для крепости сунув в дверной проем войлочную стельку.

Жена в слезах заперлась в ванной. Я ходил по коридору туда-сюда: "Осточертело!.. Дьявольщина!.. К чертям собачьим!.." Акакий в своей кроватке улыбался: растягивал губы и высовывал язык. Он вылез из пеленок и сучил ногами, наслаждаясь свободой. Я потрогал упругий родничок на его золотистой голове, покрытой мягким пушком: "Ну что, заяц?" Заяц, перевернувшись на живот, приподнимал и ронял голову, как будто молоточком забивал гвозди. Он не проявлял ко мне ни малейшего интереса.

Я достал Акакия из кроватки и прижал его к себе, надеясь с его помощью обрести душевное равновесие. В комнату вбежала жена.

- Отдай моего ребенка! - Она вырвала из моих рук сына и прижала к себе.

Он заголосил:

- Ля-ля-ля!

Жена бегала кругами по комнате и выкрикивала:

- Такое дерьмо старое... Хрычовка!.. Птичек она кормит - сало на балконе повесила... Добрая очень! На кухне только и разговоров, что все проворовались... Или кто кого убил. Прямо смакуется все это... А уж если начальника какого большого снимут - праздник души! А сколько она жрет! Ты видел?! Сковородку картошки себе нажарит... и две рыбины... Вся провоняла этим запахом рыбьим... Станок по переработке пищи: только жрет да "телевизир" свой смотрит. Я мечтаю, когда она умрет - и "гуленьки" займет ее комнату. Ребенку уж в года три нужно будет место для игр!

Акакий продолжал кричать. Жена кинула его в кроватку и прикрыла одеялом.

- Спать-засыпать!.. Всем детишкам... Гуленьки, спать-засыпать...

Акакий был плотно упакован в сухую пеленку, но продолжал кричать. Жена свирепо качала кроватку. А между тем у нее начал набухать и краснеть нос - верный предвестник скандала.

- Ну, успокойся... успокойся. - Я прижал жену к себе.

Она злобно отстранилась, не прекращая резко возить кроватку:

- Не хочу успокаиваться!... Как знала, что сегодня что-то случится... Всю ночь гадости снились. Терпеть не могу эту сволочь...

- Не злись.

- Я не злюсь! Ты вообще никогда ничего не чувствуешь! - Жена неожиданно для меня вдруг начала всхлипывать и вздрагивать всей грудью. Из глаз покатились слезы. - У тебя вместо души задница! Тебе всё всё равно: если б даже они меня с ребенком на улицу выгнали... ты бы все равно защищал свою чертову бабушку!!! Ты всегда на их стороне... Помнишь, как они две тысячи с отца содрали за прописку... И ты с ними заодно был... Я даже когда болела, с температурой "38" ходила... и то не могла врача вызвать... больничный взять... Все - скоты! Ненавижу!...

(Перед нашей свадьбой родители подсчитывали общие расходы и распределяли обязанности. Отец жены выпил лишнее и пообещал за женой две тысячи приданого. Мои родители разлакомились: обрадовались, что выплатят долги за дачу, и стали эти деньги считать как бы своими. После свадьбы отец жены с обещанным не торопился, а мои родители стали тянуть с пропиской, устраивали длинные разговоры на кухне с намеками - так, чтобы мы слышали, - словом, интриговали. В конце концов, отец деньги дал. Из этих двух тысяч мы экспроприировали пятьсот на покупку софы, так как жена спала на стульях, приставленных к одноместной кровати и покрытых бабушкиным полуторным матрасом, я же спал у стенки, поэтому не так страдал. Остальные полторы тысячи забрали родители и расплатились за дачу. С тех пор жена раз в месяц упрекала меня в стяжательстве).

Акакий заснул. Жена сидела на диване и рыдала уже вовсю. Приближалась истерика. Слова из нее вылетали как-то судорожно, порциями, в перерыве между всхлипываниями. Я как можно нежнее прижал ее голову к своей груди и, сдавливая узкие плечи, обнаружил, что мною исподтишка овладевает желание. Оно подступало медленно, но неумолимо, не считаясь с обстоятельствами.

Я давно обратил внимание, что похоть появляется у меня в самое неподходящее время: когда мы ругаемся с женой, или мне срочно выбегать на дорогу, или когда жена спит, а я бодрствую.

Пока жена плакала, я целовал ее лицо, губы. Они были мокрые и мягкие, как у лошади. Мои пальцы забегали взад-вперед по жениному телу. Она резко оттолкнула меня и вскочила с дивана:

- Займись лучше онанизмом! У тебя это лучше получится!..

- Я в жизни никогда не занимался онанизмом!

В подтверждение я сбросил ногой со стула свои белые носки и ворох женского белья.

- А кто позавчера к стенке отвернулся - и давай кровать трясти?!

Жена комкала вчетверо пеленки и кидала их в шкаф.

- Не знаю... Глупость какая-то. Может, сон приснился... страшный?..

- Рассказывай сказки!

У жены высохли слезы.

- Тебе, наверно, чтоб доказать... надо, чтоб я изменил... с первой попавшейся бабой?! Так, что ли?!

Я попытался придать голосу грозную ноту и пустил фистулу.

- Кто тебя держит? - Она захлопнула шкаф и двинулась на меня. - Только кому нужен такой мерзкий мужичонка?!

Я подбежал к двери, схватился за ручку, хотел ответить по-мужски. Но не нашелся. Сдернул с пианино ярко-красный горшок, отломал от него ручку и, швырнув горшок к ногам жены, выскочил из комнаты.

Ванная была занята: бабушка с яростью стирала половики вместе с папиными носками. Я выругался и заперся в уборной.

4.

Сортир - это единственное место, где нашему человеку можно укрыться от насилия и почувствовать себя личностью. В конце концов, только здесь человек тождествен самому себе. Когда он отдает накопленное внутреннее содержание, он избавляется от всяческой скверны. Ведь мы ежедневно по нескольку раз присягаем в любви к унитазу. Поистине: чем больше отдаешь, тем больше обретаешь, Все светлые чувства - вера, надежда, любовь - основаны на этом законе. Так же обстоит дело и с туалетом. Обновленный и возрожденный, преображенный вследствие таинства отторгнутой плоти, каждый из нас должен отдать дань благодарности Богу, сотворившему это сакральное место. Быть может, это единственное мудрое Его деяние. Кто знает, вдруг именно в существовании туалета надо усматривать Божественный Промысел, потому что в остальном созданный Богом мир - это неблагоустроенный деревенский нужник (в плохом смысле этого слова)? А если проникнуться глубочайшим замыслом Творца и понять, что цивилизованная уборная - это место для молитвы, где верующий остается наедине с собой и наконец без помех может отдаться Богу, - если понять это, все сразу встанет на свои места.

Я спустил воду и, ободренный ярким светом собственной мысли, давшей мне желанное успокоение, твердым шагом вышел в коридор.

5.

Жена сидела за письменным столом и что-то сосредоточенно писала. Не оборачиваясь, она отчеканила:

- Зло не должно остаться безнаказанным! Я написала твоему отцу... Пусть знают!

- А о чем написал?

- На, прочти!

Я взял листок.

ОБРАЩЕНИЕ

Обращаюсь к Вам как к главе семейства. Судьба вашего внука и продолжателя вашего рода в ваших руках!

В последнее время вокруг нас с ребенком создана невыносимая обстановка. Сразу же после роддома на нас посыпались удары, окрики, придирки и т.д. Меня буквально пинали. И это тогда, когда швы еще не срослись, когда я не могла ни садиться, ни нагибаться, Моя чаша переполнилась. Я перестала с ней здороваться и чуть не попала в клинику неврозов (после того когда после очередной встряски у меня пропало снова появившееся молоко).

Все решила безобразная сцена, когда меня обвинили в убийстве кота! (Жаль, что я его не убила.)

В такой жестокой атмосфере я и мой ребенок - ваш внук - больше жить не можем. Поэтому я вынуждена с еще совсем не окрепшим ребенком, которому едва два месяца, да и я с неврозом, уехать. Пусть ответственность ляжет на вас.

Выводы:

1. Моральный облик старшего поколения оставляет желать лучшего (воровство, жадность, грязь, лень - можно продолжать, но лучше остановиться).

2. Нашей молодой семье никто не помогает, а, наоборот, выживают нас с ребенком.

3. Находиться в одной квартире с такими, с позволения сказать, родителями тяжело и морально, и физически.

4. Обратно с вашим внуком я вернусь, если нам создадут нормальную человеческую обстановку.

- Исправь только... у тебя: "моя чаша переполнилась"... Чаша терпения переполнилась.

- Исправь!

Я взял ручку, сделал вставку.

- А может, "воровство" заменить? Не слишком ли сильно сказано?

Жена вскочила со стула.

- А то, что они с отца две тысячи содрали... с инвалида... это не воровство?! А с нас за квартиру по пятнадцать рублей в месяц... сдирают, когда у нас денег совсем нет... это не воровство?!

- Ну тогда напиши: "вымогательство".

Она недовольно кивнула. Над словом "воровство" я надписал слово "вымогательство" и возвратил письмо.

- Перепишу и пошлю.

- Ты действительно собираешься уехать?

- А что остается? Жить с этим дерьмом?! Нет уж!

- Думаешь, у твоих родителей будет лучше?

- Еще бы!

6.

Ночью мне не спалось. Жена, уткнувшись носом в одеяло и свернувшись клубком, слегка сопела во сне, тихо-тихо, как мышка. Гудел холодильник.

Когда-то я панически боялся смерти. Иной раз, после нелепого сна, полного мрачных предчувствий, я просыпался в поту с жуткой мыслью, что бабушка наверняка умерла. Вскочив с постели, я тревожно шел в туалет и заглядывал в комнату бабушки: дышит ли она, поднимается ли одеяло вместе с громадой ее груди. Кажется, все мое детство прошло под ее присмотром (родители, по забытым теперь причинам, подкидывали меня бабушке на целые месяцы). Она кормила меня щами и треской, тогда еще водившейся в магазинах, лечила от поноса яйцами вкрутую и крепким чаем. По праздникам варила холодец и пекла пироги...

Словом, сейчас я думал: смерть бабушки была бы единственным верным средством, выходом из создавшегося положения. Как ни гнал я от себя эту мысль, она упорно возвращалась, соблазнительно рисуя преимущества дополнительной жилплощади и семейного спокойствия.

Я встал с кровати и пошел в туалет. Бабушкина дверь была полуоткрыта, так что сразу бросались в глаза большие, расставленные в стороны пятки, торчавшие из-под одеяла. Почему-то в фильмах о революции и гражданской войне обязательно попадается сцена, где эти пресловутые пятки высовываются откуда-нибудь из соломы, а телегу с мертвецом непременно влачит дохлая лошаденка. В призрачном лунном свете я всматривался в эти пятки с тупым вниманием...

Вдруг мне почудилось какое-то шебуршание. (Шел второй час ночи.) Я подкрался к входной двери, приложил ухо к двери:

- Зараза! Вот хреновина! Наделали хренодель!.. Яп...понский городовой...

Это папа копался в замке и пытался открыть дверь. Он не знал, что бабушка подперла дверь толстой железной палкой, предохранявшей от воров.

Я открыл ему. Папа злобно сбросил громадный рюкзак и включил свет в коридоре.

- Опять все тапки разбросал! Сколько раз говорил: убирай тапки в калошницу... Тебе все как об стенку горох...(Он наконец отыскал в куче свои тапки и водрузил их на ноги.)

- Я не рассчитывал, что ты сегодня приедешь...

- Да!.. Правильно! Если б я не приехал, ты б вообще не убирался... В грязи зарос...

Он ушел к себе. И через минуту оттуда раздался его голос:

- Ты что мне здесь на телевизоре... книги свои навалил?! Я их выброшу в мусоропровод, если будешь наваливать! Ну-ка, убирай... сейчас же... Чтоб я не видел...

Папа вынес кучу книг и бросил их на пол в коридоре.

- Ты, видно, с мамой поругался... А вымещаешь на мне!

Я собрал книги.

В первую минуту папа не нашелся, но потом привычно выдавил:

- Дармоед! Неблагодарная скотина! - и захлопнул дверь.

7.

С утра пораньше бабушка рьяно принялась отыскивать кота. Она тыкала шваброй, как миноискателем, под кроватями, диваном, шифоньером - везде, кроме нашей комнаты. Разобрала балкон, предположив, что, может быть, умирающий кот заполз в самый дальний угол - за ведро с квашеной капустой, чтобы люди не увидели его предсмертных судорог. Но нет: кота не было и там.

Бабушка путалась у меня под ногами, а я страшно злился, потому что уже полчаса не мог найти свои носки. В гардеробе лежал один рваный носок, хотя три дня назад я собственноручно положил в ящик пять выстиранных пар. Я бегал по всем комнатам, но носков не было.

Идиотство! Конечно, папа украл! Черт бы его подрал! Бабушка имела неосторожность на 23 февраля подарить нам с папой по две пары совершенно одинаковых носков. С тех пор мы то и дело крали их друг у друга. Причем каждый утверждал, что это его пара. Дело доходило чуть не до драки. На этот раз папа опередил меня: он уходил на работу раньше. Я постепенно зверел.

На кухне в раковине плавала груда грязной посуды: жена, в знак протеста, оставила ее немытой со вчерашнего дня. На поверхность всплыли свекольные огрызки, лавровый лист, остатки чая; по воде растеклись пятна жира. Даже руку сунуть в это вязкое месиво было противно - стошнило бы.

На столе тоже стояли грязные тарелки. Папа завтракал. Я с трудом отыскал чистую кастрюлю и бухнул туда пельмени. Пока они варились, я наконец обнаружил на балконе одну пару красных носков. Само собой, они были совершенно мокрые.

К тому же на пятке одного из них зияла дырка. Я с отвращением натянул на себя мокрые красные носки. Заболею? Ну и пусть! Пусть они тогда попрыгают! Сами поработают! Голову оторвать ...подлецам! Мерзкие животные! За такие дела давить надо: в мокрых носках на работу! А... дьявол! Пельмени!..

Когда я прибежал на кухню, вода уже залила плиту, а пельмени слиплись и превратились в склизкий комок. Я потыкал его вилкой и спустил в сортир, сопровождая непечатными ругательствами.

Для чего нужна жена? Носков нет, жрать нечего, дырки и те зашить не может. Я уже неделю хожу в рубашке с дыркой под мышкой. Ну а вечный бардак в комнате?! Везде, куда ни сунешься, пеленки, пропахшие мочой: на телевизоре, на пианино, на письменном столе, на софе. Дышать невозможно! Только выкинешь эту дрянь в ванную, через полчаса находишь ее собственное белье. Под подушкой - трусы в горошек. Лифчик все время под стул кидает, чтобы я не видел. А я вижу!

Спрашивается: зачем люди живут вместе? Для меня это чудовищная загадка. Они же в конце концов настолько раздражают друг друга, что им противно, как другой ест, ходит, чихает, вытирает нос, чешется. Они принюхиваются, чтобы уличить друг друга в мерзких запахах; приглядываются, чтобы заметить в носу другого торчащий волос или козявку; прислушиваются, чтобы поймать сожителя на пошлости или глупости. Что уж говорить о муже с женой...

Прав Кант: для мужа жена - вещь, и для жены муж - вещь, а брак - это вообще "соединение двух лиц разного пола ради пожизненного обладания половыми свойствами другого" (Кант И. Соч. Т.4, Ч.2, М., 1963, С.192). Жена как средство к деторождению еще кое-как оправдывает свое существование. И только-то. Больше она ни к чему не пригодна. Вот если бы нашли способ мужчине самому рожать, то надобность в женах отпала бы сама собой. Следовало бы только узаконить проституцию и провести повсеместную профилактику СПИДа.

8.

В тот же день нашелся кот. Когда я пришел с работы, он пожирал рыбу на газетке, а от рядом стоящей банки, уже основательно загаженной, поднималась вонь.

"Слава Богу, жив",- облегченно вздохнул я и пнул кота ногой. Он жалобно взвизгнул и продолжил обед.

Жена и сын, каждый в своей постели, спали. Я бросил сетку с продуктами под пианино и стал снимать носки: за день ноги взопрели.

Голова жены высунулась из одеяла и приподнялась.

- Ты пришел? - прошептала она в полудреме.

- Я купил десять пачек соли... как ты просила... И спичек... сто коробков. Полтора часа в очереди стоял. Как тут? Кот нашелся?!

- Бабка его недавно на веревке привела... Видно, идти не хотел. А отцу на кухне говорила, что в яме его нашла...Весь "грязный , исколотый" лежал. "добры люди" ей, видите ли, показали... И про это на два часа разговоров. Ненавижу старую ведьму...

Она уронила голову на подушку.

- Ну а что папа? Поддакивал?

- Он заявился ко мне с письмом... Я ему утром положила на сервант. И сразу: "Ты зачем кота выбросила?" А я ему: "Я буду жаловаться на вас в Комитет защиты детей!" А он мне: "Живодерка!" Тут гуленьки как заорет. И отец убежал... Слава Богу, завтра уезжаем с гуленьки.

Я представил папу, размахивающего письмом, весь этот крик, особенно как Акакий истошно вопит: "Ля-ля-ля!" - и отправился на кухню ужинать.

Папа доедал щи. Как только я появился на кухне, бабушка поставила чайник на плиту и демонстративно удалилась. Я устало сел.

- Ты знаешь, мне твоя жена петицию прислала!

- Ну и о чем там речь?

- Ты вначале объясни, зачем она выкинула кота?

Папа, приступая к жареной рыбе, не торопясь отделял мякоть от хребта.

- Я уже не могу слышать этого идиотизма! Не выкидывала она, не выкидывала, не выкидывала!

- Позволь, но по логике вещей... как он сам мог попасть в яму?

- Черт его знает! - Я вскочил со стула. - Может, в нем страсть взыграла?! Учуял кошку - и побежал...

- Пятнадцать лет дома сидел, а сейчас вдруг побежал? - Папа вытащил изо рта кость и бросил ее в тарелку. - Странная история. Необъяснимая. Знаешь, ты меня, конечно, извини, но, по-моему, твоя жена... шизофреничка.

- Какого черта! - Я метался между раковиной и бабушкиным столом. - Все вылезают со своими безумными идеями: у одного кота зарезали, у другого - шизофреничка! Мне что... повеситься?!

- Ну вот, ты даже не выслушал...Сразу в крик. Как так можно? Я ведь мнение высказал свое... личное... Я бабушку знаю - и защищать ее не буду. Но пойми: ей восемьдесят лет. Надо ей уступать... А жена твоя - неряха, и ты неряха... Не обижайся, я любя это говорю... Вы два сапога пара. Ты поговори со своей женой. Она тоже не права: во всех врагов видит. Ты же знаешь, как мы к ней относимся...Все очень хорошо: и я, и твоя мать... А что, если ей психиатру показаться?..

-- К черту! - С кухни я вылетел пулей.

9.

Ночью мне снился сон, будто папа ректор вуза и, пользуясь служебным положением, сожительствует с несколькими студентками, две из которых блондинки с распущенными волосами, а третья - стриженая брюнетка. Я брезгливо наблюдаю за папой: он чего-то боится. Мне становится совершенно ясно, что он ждет обыска.

Папа приносит в мою комнату землю и черными комьями швыряет ее рядом с книжным шкафом.

- Понимаешь, боюсь, что найдут...- виновато и жалко говорит он.

- Знаю! - отвечаю я зло и бью кулаком по стеклу книжного шкафа - осколки сыплются мелким дождем.

Я знаю, что это он убил моего сына и замуровал его в паркет, около книжных полок.

Но остались щели, и он боится, что труп найдут. Вдруг вырастает бабушка и тянет кота за хвост. Кот вырывается и оказывается стриженой брюнеткой. Бабушка развешивает в кухне папины носки, а кухня начинает сжиматься и превращается в чулан, поделенный надвое бельевой веревкой. У бабушки на носу большой прыщ, и она говорит мне:

- Будешь боком ходить, а не то носки сушить негде.

Хотя я знаю, что стриженая брюнетка - папина любовница, это меня не может обмануть: сейчас начнется обыск. И точно: в руках у нее автомат. Она наводит его на меня. Я резко выхватываю автомат из ее рук и стреляю в папу с мыслью: "Больше не будешь жить со студентками!" Он убит. Я ищу глазами бабушку - она исчезла.

Внезапно стриженая брюнетка притягивает меня к себе, и мои ноги сжимают ее колени. Она гибко извивается и с понимающей улыбкой откидывает голову назад, слегка отталкивая меня в грудь. Я касаюсь ее волос, провожу рукой по затылку. Вдруг замечаю, что в руке у меня кот, а я держу его за шкирку - он дрыгается, открывает розовую пасть... Кричит: "Ля!"...

"Ля-ля-ля",- кричал Акакий.

Что-то плохое приснилось... Тоже сновидец!

Я поднялся с кровати. Жирные черные полосы, скошенные к стене, припечатали к потолку оконную раму, сплющив ее в гармошку. А посреди нее ветвились длинные тени из щупальцев-гроздьев рожков и плафонов допотопной бабушкиной люстры (подарок на нашу свадьбу). От высоко стоявшей полной луны в комнату лился ярко-белый пористый свет.

Я перешагнул через жену. Она свернулась клубком, выпростав из-под одеяла узкую пятку, мертвенно-бледную в лунном свете. Акакий, как и жена, спал голыми пятками наружу. Я прикрыл его одеялом.

Раздался грохот отворяемой двери и тяжкий стук бегущих ног: это папа, прихрамывая, торопливо заковылял в сортир. Какое-то наваждение: каждый раз, едва я отправлялся в туалет, папа, как нарочно, опережал меня. мы постоянно встречались с ним - с ним одним, причем в любое время суток. Когда бы я ни встал с кровати, глубокой ночью или ранним утром, папа был тут как тут. То ли это общие домашние ритмы, то ли одинаковая перистальтика? Бог его знает! Необъяснимая загадка...

Я выждал. Мы столкнулись у туалета, обменявшись взглядами, будто два тигра на пороге одной пещеры. Папа отправился на кухню перекусить, застучал кастрюлями. Он всегда ел по ночам, как Васисуалий Лоханкин.

Вернувшись в комнату я перелез через жену и как бы случайно задел ее ногой. Жена пошевелилась. Я начал энергично ерзать позади нее по одеялу.

- Я хочу спать, - пробормотала она.

Мои пальцы залезли под рубашку: стали медленно шарить там, стремительно пробежали по позвоночнику, как по клавишам фортепьяно. Жена поежилась. Я обнял ее и прижался к ней всем разгоряченным телом.

- Я устала. Отстань!

Она нехотя повернулась ко мне.

Я попытался поцеловать ее в шею - она отодвинулась.

- Но ведь сегодня последний день!.. Ты же уезжаешь!..

- Ты на меня сегодня чихнул: мне неприятно.

- Ну и что?!

- Это все равно что высморкаться... А еще у тебя изо рта пахнет... Мы уедем - сходи к зубному... Спи... Спокойной ночи.

Ничего себе "спокойной ночи"! От обиды я повернулся к ней спиной и уперся коленями в стенку. Слегка подергал за свой "этот вот". "Спать ей, видите ли, хочется! Ничего, еще поглядим. Как она ко мне , так и я к ней...Отольются ей котовы слезки!.."

Как будто нарочно за окном мучительно и протяжно завопили коты. Опять коты! Кот, кот, кот... Как наваждение. Все зло от него. Его повесить мало! Какую кашу заварил!

Я представил, как крадусь по коридору. В руке у меня телефонный шнур, сдернутый с гардероба. Кот сучит лапами по банке и рвет газеты. Я ловко накидываю шнур ему на голову, но он увертывается и вцепляется мне в лодыжку: "Скотина! Дармоед!" Я хватаю его за загривок, тащу на кухню.

Утром приходит бабушка, а там на бельевой веревке рядом с лампочкой мерно болтается кот-самоубийца. Инфаркт!

Делать нечего: придется опять отправляться в сортир.

Я спустил воду и распахнул дверь туалета. Папа у двери ждал своей очереди. Ага, не вышло! На этот раз я его опередил.

10.

Весь следующий день прошел в хлопотах, и наконец-то они улетели. Я проводил семью с облегчением. К вечеру я добрался до дому с надеждой поесть. Но все наше было съедено, а родительское протухло. На плите стояла котовская кастрюлька с рыбой. Подавив отвращение, я вынужден был ее съесть.

Бабушка, надменно пыхтя, мыла пол, чтобы и следа не осталось от жены. Она уже выкинула нашу стиральную машину в коридор, а на ее место поставила этажерку со столетником и кактусом. Я сделал вид, что очень увлечен рыбой и не замечаю ее агрессивности.

- Я матери скажу, чтоб она тебе мозги прочистила, - первой не выдержала бабушка.

- Да ради Бога! Очень испугался! Своего добилась: жену из дома выжила!

- Чего ж твоя щука хвостом вильнула? Испугалась меня?! Мне бабы на скамейке

сказали, что она отвечать будет... Я хотела отвезти кота в раболаторию. Чтоб исследование сделали... Хотели привлечь ее...

- К суду, что ли, привлечь? Да кто тебя боится?

- Правда глаза режет! А ты знаешь, что у нас в подъезде одну посадили? Мужа отравила... А у меня яд есть...

- Так что...ты тоже хочешь отравить? Кого? Меня? Или жену?

- Я боюсь щуку твою. Я теперь никому не верю! И тебе не верю! Комсомолец - а весь изолгался. Все - лгуны! Три дня кота искала, а он в яме лежал...

- Да не трогал никто твоего кота. Ты ведь верить не хочешь... Лучше старух на скамейке слушать, чем нас... Сор из избы вытрясти... Всю грязь - наружу!

- Я сор не выносила. (Бабушка вновь яростно стала мыть пол.) Мне женщина из другого подъезда сказала... кандидат наук...А ты себя больно умным считаешь! Не считай! Таких, как ты, тысячи... Кто ты такой? Гэ на палочке!

Я поперхнулся костью.

- Ну, хватит! Кхе-кхе... Если мы будем так говорить... кхе-кхе-кхе... окончательно разойдемся...

- Ну и хорошо!

Бабушка ушла к себе, но через минуту возвратилась с заварочным чайником.

- Я не понимаю... ты что... хочешь, чтобы я с женой развелся? Только потому, что она тебе не нравится?

- Нет, не хочу. Народился ребенок - надо жить.

В подтверждение бабушка поставила чайник в холодильник.

- Так в чем же дело? То ты меня сама просила отвезти кота на укол... Говорила, что на семь рублей в месяц... рыбы сжирает. Ты бы на эти деньги три килограмма яблок купила...

- Говорила: врать не буду.

- А что сейчас?.. Если б я знал, я бы кота на самом деле вышвырнул... Жену до чего довели!

- Она у тебя истеричка! По-хорошему надо... А она не может терпеть! Мы с матерью побольше ее горя видели... Побольше слез лили...

Она бросила тряпку в ведро и, сжимая швабру, встала посреди кухни в угрожающей позе.

- Вы лили, пусть и другие прольют? Так, что ли?

Я выплюнул остатки этой мерзкой рыбы.

- Правды никто не любит!

- Кому она нужна - ваша правда?!

- Кота выбросили, и стариков, матерей так же выбросите!

Бабушка ударила шваброй об пол, показав, что последнее слово все-таки осталось за ней, и гордо удалилась.

11.

Лег я поздно и никак не мог заснуть. Мне все мерещились то ли тараканы, шастающие по постели, то ли мыши, проносящиеся по ноге. Я вскакивал, сдергивал одеяло, включал свет, ругался, перетряхивал постель - все было чисто. Опять ложился... В общем, отчаявшись заснуть, отправился в туалет.

По коридору метнулся кот. Хочу зажечь свет, но что-то меня останавливает. Дверь! Полуоткрыта входная дверь, и в щель видна полоска света с лестничной клетки. Меня охватывает дикий приступ страха. Я вдруг ясно понимаю, что бабушки нет: она ушла помирать. В квартире - смерть. Оборачиваюсь - и ловлю испуганный взгляд кота. Меня вдруг пронзило: я понял, чем мы похожи. Страхом потерять бабушку! Внезапно мелькнула мысль: проверить гардероб! Там у бабушки деньги на смерть, 500 рублей. Если они там - еще не все потеряно: она не умерла.

Я бросаюсь к бабушкиной кровати и в темноте шарю под матрасом. Там она хранит ключи. Сетка кровати скрипит и качается. Нашел! Деньги на месте - в розовой шкатулке. Вдруг что-то настораживает меня: это кот подкрался сзади. Он смотрит затравленно и осуждающе, а затем, напрягшись, как пружина, прыгает мне на плечи, но сидит там, как Акакий, - свесив ноги. И мочится с плеча. Я чувствую, как к лицу прилипают мохнатые клочья черной шерсти, как теплая струя стекает по щеке... Мерзость!!! Брр!

Тут я проснулся. Слава Богу, сон! Что за кошмары снятся! Я стер со щеки слезу и на самом деле пошел в туалет.

По коридору метнулся кот. Я зажег свет, чтобы посмотреть ему в глаза. Он заурчал, полагая, будто его будут гладить. Черта с два! Черная шерсть его лоснилась - белые усы топорщились. Он источал самодовольство. Может, его действительно выкинуть с балкона? Или повесить?

За полуоткрытой дверью папа справлял нужду. Слышалось журчание и одновременно серия недовольных нутряных звуков. Мне вспомнился рассказ Монтеня о каком-то деятеле, который развлекал публику тем, что пускал газы в ритме гекзаметра, подражая гомеровскому стиху. Папа спиной почувствовал мое присутствие и прикрыл дверь на задвижку. Кот тоже ждал. Вот, наконец, спуск воды. Мы обменялись с папой суровыми взглядами. Как раненый слон, он похромал в свою комнату.

Сосредоточившись на отверстии унитаза, я собрал мысли воедино. Они были печальны: жизнь бессмысленна, человек одинок и другого никогда не поймет... Вдруг спиной я почувствовал, как кот бесшумно за мной наблюдает. Засунув морду в дверь, он изучает, чем я занимаюсь. Господи, я забыл закрыть дверь! Почувствовав мою растерянность, кот протиснулся в уборную, гнусаво замурлыкал и потерся о мою ногу. Я с наслаждением предвкушал и оттягивал миг, когда неожиданно для него прихлопну хвост ногой и он издаст утробный вой. А потом я буду гнать его пинками по коридору под истошные визги и мяуканье!

Я сдержался. Тапком подтолкнул кота к выходу и вышел вслед за ним. Он обиженно мяукнул, брезгливо подергал лапами и, потеряв всякий интерес к моей особе, прошмыгнул в бабушкину комнату, откуда раздавался богатырский храп.