Ранним влажным утром, когда Мишлен Бауэр еще пребывала в полубессознательном состоянии, которое здесь заменяло сон, сапожник снова вернулся и поставил свою палатку опять. Теперь он постукивал молотком, сидя на тротуаре, тремя этажами ниже. Эта дробь дятла вносила разнообразие в хаос уличных звуков — гудки машин, звонки велосипедов, напевные голоса людей на пыльной площади. Вчера один из кубинцев, проживающий этажом ниже, пожаловался на шум администратору гостиницы. В результате два коридорных вышли на улицу и устроили целое представление. Они наорали на сапожника и расшвыряли несколько пар обуви по тротуару. Сапожник свою роль исполнил не слишком удачно. Он молча кивал, улыбался и демонстрировал зубы, цветовая гамма которых напоминала различные породы дерева.

Ночная рубашка липла к телу. Она села в кровати и потрясла головой, чтобы окончательно проснуться. Проект европейской гостиницы, где она жила, возник, очевидно, в голове азиата, который сам в Европе никогда не бывал. Над умывальником красовались три гипсовых утки разной величины, а кнопка у кровати позволяла послушать надоевший музыкальный канал, по которому снова и снова крутили получасовую пленку Джонни Мэтиса. Мишлен была готова к тому, что ее способность быстро адаптироваться несколько притупится после тридцатичасового перелета, но предполагала все же, что сумеет приспособиться через несколько дней. Наступило уже четвертое утро, а она все никак не могла привыкнуть. Она встала с кровати и подошла к окну. Глядя на улицу сквозь сетку от насекомых, она надеялась увидеть хоть что-нибудь знакомое.

Ничего.

Южная сторона площади являла собой бурлящее море соломенных шляп среди рыночных лотков. На северной стороне перед зданием Колониальной администрации когда-то был разбит садик. Теперь стараниями босоногих мальчишек он превратился в голое футбольное поле. Пейзаж был по-прежнему чужим для нее. У Мишлен возникло странное ощущение, словно она впервые заглянула в свою старость: мир продолжает двигаться вперед, а она уже за ним не поспевает. Что случилось с этой самоуверенной крошкой, которая всегда была готова ехать в любое место, куда бы компания ее ни послала?

Ответ был очевиден. «Это все из-за Бруно», — подумала она, глядя вниз.

С течением времени горечь разочарования притупилась, но Мишлен до сих пор с удовольствием представляла, как она устраивает Бруно Вайнгартнеру небольшое хирургическое вмешательство с помощью раскаленного ножа. Это из-за Бруно англичанин умер в загоне для собак, а в результате Мишлен должна была наблюдать, как центр исследований закрыли, а персонал разбросали по обширной империи Ризингеров-Жено. Сама она оказалась на химическом заводе на северо-востоке Франции. Компания поглотила этот завод несколько лет назад, когда Ризингер женился на вдовой матери Рашель, получил контроль над группой предприятий Жено и потом эффектно лишил остальных членов семьи всех прав. Мишлен провела на заводе год, проводя серийные опыты с витаминами и глотая транквилизаторы, чтобы преодолеть депрессию. Иногда она задавалась вопросом, что компания сделала с Бруно. Она ни минуты не сомневалась, что его оставили где-то внутри империи, чтобы можно было заставить его молчать и, если надо, припугнуть. Может быть, ему оставили какую-нибудь надежду на отдаленное будущее, чтобы держать его в форме. Она от души надеялась, что ему совсем несладко там, где он сейчас.

Сама она была настроена вырваться наверх. Новое назначение, возможно, было не более перспективным, чем ее предыдущая работа, но все же это было какое-то перемещение. Она еще не получила инструкций, даже не знала, зачем ее сюда послали. Но она уже прибыла на место и твердо намеревалась заработать несколько очков и вернуться в высшую лигу.

Рикши, облокотясь на оглобли своих тележек, лениво смотрели, как мулы тянут повозки, груженные мешками. Рикши тоже знавали лучшие времена. Туристический бум так и не повторился, немногочисленные русские советники, похоже, сидели по домам. Но рикши все равно слонялись поблизости. Когда подворачивалось что-то, похожее на добычу, они начинали зазывать седоков на ломаном французском и английском. На голове у них были шапки-ушанки, свои зеленые жакеты они туго подпоясывали. В их понимании продолжалось холодное время года, хотя Мишлен казалось, что она находится в сауне.

Что-то привлекло их внимание: они вытянули шеи. На противоположной стороне Мишлен увидела потрепанный «Москвич»-такси, который с шумом и грохотом, немилосердно дымя, прокладывал себе дорогу сквозь толпу. Уже само по себе это было редкое зрелище. «Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки», — сказала себе Мишлен.

Такси подкатило к главному входу гостиницы. Значит, ей не удастся увидеть, кто приехал. Несмотря на это, она успела умыться и была почти одета, когда в дверь постучал племянник администратора. На поцарапанном латунном подносе он принес визитную карточку.

Она сразу все поняла, как только увидела логотип фирмы «Ризингер-Жено».

Он сидел в плетеном кресле в холле гостиницы и перелистывал номер газеты «Монд» недельной давности. Он встал, приветствуя ее. Она представляла его иначе. Почему-то она думала, что это будет побитый жизнью типичный представитель окраин империи в соломенной шляпе и не слишком чистом костюме. Но он оказался примерно ее возраста, высокий, слегка загорелый. Его светлые волосы выгорели на солнце. Брюки, рубашка, десантные ботинки были одного цвета — запыленного хаки. Открытый, энергичный взгляд.

— Вы Мишлен Бауэр? — спросил он, протягивая руку.

Он был англичанин, но его французский звучал более чем прилично.

— Да, это я.

— Меня зовут Питер Виверо. Не пропустить ли нам по стаканчику, пока мы будем обсуждать все, что предстоит сделать?

Было еще рано, и кроме них в баре никого не было. Но маленький бармен в бордовом пиджаке и черном галстуке уже поджидал посетителей. Когда они вошли, он вскочил со стула и включил кондиционер. Виверо прошел к стойке и заказал два пива «Тигр», а Мишлен прошла за столик под пластиковой люстрой. Она оправила платье на коленях и постаралась вспомнить, не была ли ее рука потной во время рукопожатия.

— Пиво здесь вечно теплое и вообще изрядная гадость, — произнес он, усаживаясь напротив, — но местную воду пить не стоит, а что-то пить надо. За проект «Октябрь».

— Простите, за что? — вежливо поинтересовалась Линда.

Поначалу Виверо улыбнулся, словно это была шутка. Потом он понял, что она не шутит, и опустил стакан.

— Вы не знаете, что такое проект «Октябрь»?

— Никогда о таком не слышала.

— А что же случилось с экспертом, которого мне обещали прислать? Мне сказали, что будет эксперт, который привлечен к этому делу с самого начала.

— Понятия не имею, — ответила Мишлен.

Виверо выглядел, словно актер, который выучил не тот текст и сейчас оглядывается по сторонам в поисках вдохновляющей идеи, чтобы дальше импровизировать.

— Черт побери! — произнес он, так ничего и не придумав. — В таком случае, прежде чем мы перейдем к инструктажу, я, пожалуй, пошлю телекс в Базель и выясню, что за игру они затеяли.

— Отлично, — заявила Мишлен, — значит, мне придется еще четыре дня торчать в гостинице в полном неведении?

— Я не вижу, что еще можно сделать, раз вы никогда не работали с ЭПЛ и не вступали в контакт с Харпером.

— С Харпером? — переспросила Мишлен, наконец начиная что-то понимать. — Вы имеете в виду англичанина, который умер?

— Я имею в виду первый объект опытов с ЭПЛ, который перенес повышенную дозу и после этого не стал полным маразматиком. Мы говорим об одном и том же человеке или нет?

Выяснилось, что они говорили об одном человеке, но их данные совпадали далеко не во всем. Насколько было известно Мишлен, Харпер умер и на этом все кончилось. Виверо же было сказано, что Харпер как доброволец участвовал в общеанглийской программе исследований, которую осуществлял врач какого-то маленького городка на спонсорские деньги компании. Он молча слушал, как Мишлен излагает свою версию происшедшего.

— Похоже, никто из работающих над этим проектом не обладает полной информацией, — сказал он, слабо улыбнувшись. — Возможно, поэтому мы так мало преуспели.

— Итак, мы установили, что я, сама того не ведая, была задействована в этом проекте с самого начала. Теперь я могу узнать, что я должна делать?

За беседой прошло около получаса, но в баре по-прежнему никого не было. Мишлен обратила внимание на двух кубинцев, которые стояли у самых дверей и тщетно пытались продемонстрировать, что не испытывают к ним никакого интереса. Оба невысокие, кряжистые, одеты в аккуратные летние костюмы, в руках держали «дипломаты». Возможно, они поджидали правительственный лимузин, который ежедневно забирал их в одиннадцать и привозил обратно ровно в шесть.

Виверо тоже обратил на них внимание.

— Днем мы поедем в одно место. Там я все и объясню, — сказал он.

Взглянув на кубинцев, он добавил:

— Ситуация очень щекотливая. А после того, что вы мне рассказали, она стала еще сложнее, чем я предполагал. Нужно соблюдать особую осторожность.

Кубинцы направились к машине, когда Мишлен и Виверо вышли в холл. Бармен выключил кондиционер. Когда кубинцы открыли дверь на улицу, с площади, где заводился автобус, в холл проникло едкое облако дыма.

— Вам стоит переодеться во что-нибудь попроще. Я заеду за вами через час.

Кивнув на прощание, он повернулся и вышел на улицу.

Появление Виверо совершенно изменило ее настроение.

Мишлен почти не выходила на улицу одна. Белый человек был большой редкостью, а уж белая женщина и подавно. Куда бы она ни пошла, за ней следовала толпа ребятишек-полукровок с бамбуковыми чашками для подаяния. Они расспрашивали о жизни на Западе. У большинства были отцы американцы, которых они никогда не видели. Правда, двое-трое носили с собой старые фотографии и показывали ей. Никто из них не просил денег, но в первые же полчаса она раздала все, что у нее было.

Через час, когда Виверо приехал за ней, как обещал, Мишлен уже ждала его в холле. Средством передвижения служил старый американский джип. Смуглый водитель в выцветшей гавайской рубахе был местный. Виверо объяснил, что он немного говорит по-французски и плохо слышит с тех пор, как в 14 лет попал под бомбежку.

Они поехали по широким центральным улицам, проложенным еще французами. Мишлен сидела на заднем сиденье открытого джипа, ухватившись за дугу безопасности. Мишлен сообразила, что скоро они окажутся на извилистых старинных улочках, которые, собственно, и составляли город. Каждый квартал здесь назывался по профессии ремесленников, которые в нем обитали.

Виверо повернулся к ней с переднего сиденья:

— Согласно вашим новым документам вы будете менеджером, представляющим фирму.

Машина обо что-то ударилась, и Мишлен покрепче ухватилась за перекладину.

— Значит, мне придется заниматься продажами?

— Нет, это только прикрытие. Наши люди на месте предупреждены, они все уладят, если возникнут какие-то проблемы. Сейчас мы сделаем небольшую остановку. Я хочу кое с кем вас познакомить.

Десять минут спустя они остановились у обочины дороги, идущей вдоль городского парка. Виверо вышел. Мишлен стала осматриваться. Они стояли перед розовой виллой со старинной колоннадой и балконами. Невысокая каменная ограда была надстроена новым забором высотой в человеческий рост. Виверо направился к открытым воротам и сделал знак, чтобы она следовала за ним. Навстречу им по ступенькам спустился человек, чья гостеприимная улыбка напоминала треснувший арбуз. Он схватил ладонь Виверо обеими руками и начал ее тискать так, словно обрел давно потерянного друга. После короткой церемонии знакомства на ломаном французском он проделал то же самое с рукой Мишлен. Потом он крикнул кому-то в доме, и на улицу выбежали и выстроились по порядку, словно приготовившись для представления, пятеро ребятишек. Старшей была девочка лет четырнадцати, младшему было лет пять. Только через четверть часа Виверо сумел вежливо откланяться и вернуться обратно в машину. Обитатели дома стояли в воротах и махали на прощание, пока машина трогалась с места.

— Что все это значит? — спросила Мишлен, когда они снова выехали на главную дорогу, ведущую из города.

— Это Хоан, — объяснил ей Виверо. — Он контролирует черный рынок наркотиков в этих местах.

— Он обращался с вами по-родственному.

— Непосредственно с ним я дела не веду, но поддерживать хорошие отношения не помешает. И потом я хотел, чтобы он взглянул на вас.

Увидев выражение ее лица, он добавил:

— В этих местах происходит много такого, о чем вы вряд ли прочтете в годовом отчете компании, Мишлен.

Джип был не самым комфортабельным средством передвижения, но никакая другая машина не смогла бы перемещаться по этим красным глинистым дорогам. Дорога шла на подъем, теперь ее с двух сторон теснили пальмы и мангровые заросли.

Когда позволяла дорога, Виверо рассказывал ей про велосипедные караваны через границу, которые везли товары в одном направлении и разнообразную валюту — в другом. В один конец этот путь занимал шесть дней, но прибыль была очень высока. Пока он ей все это рассказывал, они добрались до моста через ущелье, которым была отмечена граница. И тут джип остановили трое вооруженных солдат.

— Все будет в порядке, — успокоил ее Виверо.

Но когда он встал, чтобы поговорить с солдатами, Мишлен почувствовала, какое он испытывает напряжение.

Трое солдат казались совсем мальчишками, но Мишлен уже знала, что это впечатление обманчиво. Их возраст мог колебаться от 19 до 35. После 35 аборигены сразу становились стариками. Пока старший разговаривал с Виверо, они держали автоматы на изготовку, но дула направили в сторону.

Оказалось, солдат их отряда сломал ногу при падении, и нужно было отвезти его в местный госпиталь. Виверо как раз направлялся туда, так что возражать не имело смысла. Солдаты вынесли из джунглей раненого — нога у него была в лубке — и усадили его рядом с Мишлен. Он привалился к дверце и за все время путешествия не произнес ни слова.

Они находились в пути уже более пяти часов, когда наконец начался последний спуск в долину, где был расположен местный госпиталь. Виверо тронул водителя за руку и сделал ему знак остановиться. Джип затормозил на площадке, расчищенной среди густых кустов.

Остановка была сделана ради Мишлен. Рукотворная площадка, вымощенная камнем, позволяла с высоты осмотреть окрестности. Джип остановился посередине, и Виверо вылез, разминая затекшие ноги.

— Идите, взгляните сами, — позвал он.

Мишлен подошла к краю обрыва, откуда открывался прекрасный вид на зеленую холмистую долину. С двух сторон площадки стояли две головы с плоскими носами. Головы были высечены из камня, который уже начал крошиться от времени. Виверо смотрел вниз, на конечный пункт их путешествия.

— Сейчас там госпиталь, а раньше был храм, — объяснил он, когда Мишлен подошла ближе.

За спиной раздался лязг железа: водитель из канистры доливал бак джипа.

— Те, кто путешествовал по этой тропе, обычно останавливались здесь, чтобы произнести благодарственную молитву.

Уже вечерело, солнце клонилось к закату, разбрасывая вокруг золотые лучи. Мишлен посмотрела туда, где среди сплошной зелени на расстоянии двух-трех миль стоял храм, поврежденный взрывом. Длинное и низкое строение пагоды венчала изысканно украшенная крыша.

Благодаря прихотливой игре света и тени обгоревший, местами провалившийся купол производил впечатление… высохшего черепа?

— Программку, сэр? — произнес голос позади Джима Харпера.

— Пожалуйста, садитесь, представление вот-вот…

— Пойду поищу начальника госпиталя, — сказал Виверо, когда путешествие подошло к концу.

Госпиталь возник здесь лет пятнадцать назад как полевой пункт оказания первой помощи. Многое кругом до сих пор напоминало те далекие времена. В госпитале был всего один врач и несколько медсестер, которые кроме медицинских процедур занимались обучением деревенских фельдшеров. Кормить, купать, переворачивать лежачих больных, чтобы не было пролежней, приходилось родственникам больных, которые жили прямо под открытым небом, или под навесом пагоды, или во внутреннем дворике храма. Иногда целые семьи устраивались на соломенных циновках и свернутых постелях вокруг костров, на которых готовили еду. В вечерних сумерках костры горели, как рубины.

Поэтому в палатах госпиталя царила непринужденная атмосфера. В том отделении, куда попала Мишлен, все было совсем по-другому.

На окнах были тонкие занавески, дверь запиралась на замок. Никаких посетителей не было, только пациенты — двенадцать молодых людей, лежавших без движения. Большинство были под капельницами, несколько человек лежали скрючившись, в глубокой коме. Если верить их температурным листкам, у них не было даже имен.

Виверо не стал запирать дверь, он ушел и оставил Мишлен одну среди двенадцати полутрупов. Был еще пожилой санитар, который обретался в дальнем конце комнаты. Помещение освещал единственный фонарь-«молния», и Мишлен удивилась, как санитар ухитрялся передвигаться по комнате в этой полутьме. Когда он повернулся к ней лицом, она увидела его глаза — белые, как бельма, тусклые в своей слепоте, словно каждый зрачок был выжжен прикосновением раскаленной иглы.

Одна рядом с двенадцатью живыми трупами и их слепым смотрителем… Мишлен подумала, что причина, по которой Виверо оставил ее здесь, должна быть очень веской.

Впрочем, может быть, ей самой предстояло разобраться, в чем тут дело.

В полутьме санитар стал приближаться к ней. Толстый и седой, с жиденькими усами и бородкой, он был одет в свободную черную одежду вроде пижамы. Деревянные сандалии на ногах. Постукивая ими, он медленно шел в ее сторону, слегка касаясь рукой спинок кроватей, в другой руке он держал метлу. Когда он остановился, его лицо оказалось в круге света. Мишлен затаила дыхание. Его пустые глазницы уставились прямо на нее. Он склонил голову чуть набок и прислушался. Она стояла не шелохнувшись, затаив дыхание. Наконец он улыбнулся, и Мишлен поняла: старик решил, что он один.

Он прислонил метлу к кровати и зашел сбоку, вытянув одну руку. Нащупал край простыни и откинул ее, обнажив худое скрюченное тело, напоминавшее куклу. Под простыней лежал голый мальчик.

Опираясь одной рукой о матрас, санитар просунул другую руку мальчику между колен. Пришло время поразвлечься.

Вскоре зашевелился юноша на кровати рядом с Мишлен. Из темноты стали доноситься шорохи. Отзывалось каждое тело на каждой кровати, словно невидимым проводом они были подключены к одному и тому же кошмару. Откуда-то донесся тихий стон, в котором было что-то звериное.

Стон перешел в жалобный вой невыносимой муки. Мишлен увидела, что санитар передвинул руку пониже и, ухватив пальцами тощую плоть на ноге, стал выкручивать ее так яростно, словно хотел вырвать кусок.

Мишлен кашлянула.

Слепой застыл, как если бы его неожиданно ударили. Он отпустил ногу мальчика и опять накрыл его простыней. Потом взял метлу и пошел к выходу мимо Мишлен. Он не повернулся в ее сторону, никак не дал понять, что знает о ее присутствии. Сквозь отверстия его глазниц легко можно было заглянуть в ад.

Виверо вернулся в сопровождении сестры, которая привезла каталку, нагруженную свежими капельницами. Мишлен сказала, что хотела бы поговорить с ним наедине.

Он повел ее в сад у храмового купола, напоенный благоуханием цитронеллы, и пока они прогуливались между эвкалиптами, она рассказала ему о том, чему стала свидетельницей.

— Он мучает одного, а корчатся все, — заключила она.

В слабом свете, падавшем из окон храма, Виверо внимательно смотрел на нее. Над темным массивом джунглей поднимался острый серп луны в полночном небе.

— Мы наблюдали этот феномен и раньше, но в такой яркой форме ни разу.

— Что в капельницах? — спросила Мишлен.

— Слабый раствор ЭПЛ в новом варианте. Без этого они бы уже умерли. Это все солдаты, им давали раствор для храбрости. Мы не допускаем, что их нынешнее состояние вызвано именно препаратом, и не признаем этого никогда. Подобного больше нигде не случалось. Похоже, все дело в какой-то одной партии препарата, но почему, мы не знаем.

— Та же партия, что прислали к нам в центр исследований?

— Вероятно, так. Англичанин представляет такой большой интерес для нас именно потому, что выжил и поправился.

Мишлен мысленно вернулась на собачью станцию. Эпетелин, сокращенно ЭПЛ, — так назывался запатентованный препарат фирмы «Ризингер-Жено», стимулятор центральной нервной системы, который был в продаже уже около семи лет. В медицине он применялся для лечения нарколепсии, так называемой «сонной болезни». В остальном это был возбуждающий наркотик со свойствами стимулятора. При передозировке вызывал временное психическое расстройство. В Америке он целый год был в моде как препарат, помогающий сбросить вес. А потом Комиссия по пищевым продуктам и лекарственным препаратам обратила внимание на то, что многие тучные дамы вдруг начали слышать потусторонние голоса. Как раз в это время Мишлен начала ломать голову над тем, как можно легально исследовать возможные побочные эффекты препарата, который уже прошел все тесты и был запущен в массовое производство.

Даже опыты на ездовых собаках обрели свой смысл теперь, когда она увидела странную «массовую» реакцию в палате. Стадность собак делала их идеальными объектами для демонстрации того механизма, который был задействован в данном случае. Ее неприязнь к Бруно еще усилилась: ведь это из-за него прикрыли программу, и она не успела прийти к результату первой.

Виверо произнес:

— Я скажу начальнику госпиталя про санитара, а потом покажу, где вы будете жить.

— Никому ничего не говорите, — попросила Мишлен.

Виверо бросил на нее недоуменный взгляд.

— Я так понял, что слепой санитар — садист?

— Да, конечно. Но он за две минуты продемонстрировал мне больше, чем я узнала за месяц опытов на собаках. Он мне еще понадобится.

Мишлен не стала ждать ответа, она повернулась и пошла к храму. Несмотря ни на что, она намеревалась добиться результатов, которые позволили бы вернуться в Базель с триумфом.

Питер Виверо медленно пошел за ней.