Лондон:

22 января 1900 года

Первым делом, которое Альберт Спир назначил на понедельник, была встреча с архитектором Иэном Хантером, на которую он отправился вместе с Гарри Джаджем. Встреча состоялась в помещении склада в Попларе, огромном здании размером немногим больше двухэтажного дома, длиной не менее двухсот ярдов и шириной примерно пятьдесят. С обеих сторон фронтона — восточной и западной — имелись большие двойные двери. От посторонних глаз склад скрывала кирпичная стена, утыканная по верху осколками стекла. Доступ ограничивался высокими чугунными воротами, дополнительно укрепленными огромными замками. Кроме того, для охраны строения имелась внушительная сторожка.

Место это, как представлялось Спиру, могло стать даже лучшей штаб-квартирой, чем старый склад в Лаймхаузе. Не теряя зря времени, он приступил к объяснениям, подробно рассказав Хантеру, что именно от него требуется.

Во-первых, внутренние стены помещения следует выровнять и обшить крепкими дубовыми досками, оставив все сломанные для внешней обшивки с тем, чтобы снаружи здание выглядело сильно обветшавшим, давно пришедшим в упадок. На расстоянии шести дюймов от наружной деревянной обшивки следует возвести кирпичную оштукатуренную стену, а пространство между ними заполнить опилками и стружками для усиления звукоизоляции. Подобным и даже более сложным образом должно перестроить крышу.

Человек, случайно забредший сюда, увидит лишь пустое, давно заброшенное, огромное складское помещение с облупленными стенами. Фактически конечный результат будет являть собой выдающийся образец оптической иллюзии. Стены дальнего края здания будут содержать в себе тайные коридоры и комнаты, где смогут найти ночлег до пятидесяти-шестидесяти мужчин и женщин. Здесь будут находиться туалеты, кухни, кладовки и столовая, в которой смогут без всяких помех питаться постоянные обитатели этого жилища, а также желанные посетители.

В другом конце — на западной стороне — будут располагаться личные апартаменты профессора Мориарти, просторные и уютные. Они будут проходить по всей ширине дома, над комнатой, которая станет выполнять роль приемной, где ожидающие аудиенции смогут спокойно отдыхать, пить чай или более крепкие напитки. Профессор будет отправлять здесь правосудие, отсылать подручных выполнять его приказы, замышлять преступные дела — и дерзкие налеты, и никому не заметные кражи.

Хаккет прибыл вместе со старшим прорабом, тогда как Хантер захватил с собой пару помощников, которые производили замеры и делали соответствующие записи. В какой-то момент Хаккет признался, что у него имеются старые чертежи, по которым выполнялись работы в Лайм-хаузе. Размеры, конечно, были другие, однако архитектор мог получить четкое представление даже на основании этих старых чертежей. После продолжительного разговора с Хаккетом Хантер объявил, что ожидает завершения к Рождеству, то есть спустя одиннадцать месяцев. Хаккет согласился с ним и с довольным видом пообещал, что его люди будут «работать шустро, как вошки, которым не сидится на месте».

Стоявшему среди голых стен Спиру показалось вдруг, что он чувствует старые запахи Лайм-хауза: изысканные ароматы кухни, в том числе и прелестные запахи горячей выпечки, жарящихся колбасок и кипящих в котлах вкусных супов вкупе с ароматом свежих цветов, которые каждый день приносили девушки. Он почти слышал старые, отдающиеся гулким эхом звуки: цокот лошадиных копыт по мощеной брусчаткой мостовой; пронзительные ноты еврейской арфы или фисгармонии, на которой подбирал мелодии кто-то из парней.

Профессор остался доволен, когда Спир вернул ему старые чертежи. До полного завершения работ по дому на окраине Вестминстера требовалось еще два месяца; все должно было быть готово к приезду Артура на пасхальные каникулы.

В то же самое утро Сэл Ходжес отправилась подбирать ткани и фурнитуру, ковры и прочие аксессуары для обустройства интерьера.

— Полностью предоставляю ей этот выбор, у нее глаз наметан, — признался Мориарти в разговоре с Фанни Пейджет. — Но если вдруг ей понадобится помощь, не откажи в совете. В конце концов, у тебя было больше возможностей видеть, как украшают свои дома аристократы и джентльмены вроде сэра Джона и леди Пэм. — С этими словами он нежно ей улыбнулся. — Меня приятно поразило то, что ты сделала с коттеджем в поместье сэра Джона. Буду рад, если ты и в Попларе возьмешь на себя хозяйственные дела, как в старые добрые времена.

Фанни была не вполне уверена, что ей хочется возвращаться в «старые добрые времена», но промолчала. Пип сказал, что говорил с сэром Джоном Грантом, и тот пообещал оставить коттедж за ними, пока они не вернутся из Лондона, куда уехали по якобы срочному делу.

Вообще-то, в данный момент Сэлли Ходжес вовсе и не нуждалась в посторонней помощи. Она взяла с собой свою юную протеже Полли. Долгие годы Сэл следила за тем, чтобы девочка получила хорошее образование, научилась свободно говорить по-французски, немного по-итальянски и немного по-немецки. Полли также хорошо читала и писала, изучала латынь и греческий, сделалась превосходной портнихой и обладала несомненным талантом ловко управлять прислугой, делая это тактично, но добиваясь неукоснительного выполнения своих требований. Может быть, мечтала Сэл, со временем Полли возьмет в свои руки бразды правления всем заведением.

Даже работавшие в доме девочки, ровесницы Полли, любили ее за уравновешенность, добродушие и здравомыслие. Она также изучала живопись и чрезвычайно интересовалась классическим искусством Древней Греции и Рима. Неудивительно, что именно Полли составила компанию Сэлли Ходжес, когда та отправилась выбрать обивку для мебели и прочие сопутствующие аксессуары, коим надлежало стать фоном для демонстрации безупречного вкуса Мориарти — как в доме на окраине Вестминстера, так и в будущем убежище в Попларе. В поисках требуемого они добрались даже до гигантского магазина Уильяма Уитли на Вестборн-Гроув в Бейсуотере, откуда вернулись в Вест-Энд, где зашли в лавку Артура Либерти, а также заглянули в магазин «Суон-энд-Эдгар» на Риджент-стрит.

В последнее время лондонцы часто жаловались на то, что распространение этих универсальных торговых гигантов, где полки с товарами громоздятся чуть ли не до самого потолка, означает смерть для маленьких магазинчиков, которые всегда были фирменным знаком Лондона в середине прошлого века. Тем не менее, Полли и ее старшая спутница полагали, что процессу осуществляемых ими покупок широчайший выбор товаров никоим образом не мешает.

В течение трех с половиной часов они успели неспешно перекусить в ресторане отеля «Клэридж», расположенном неподалеку от Брук-стрит и Гросвенор-сквер, и выбрать несколько видов бархата различных расцветок для штор в главные комнаты дома. Темно-красные шторы предназначались для гостиной, светло-голубые — для столовой, лиловые и лимонно-зеленоватые — для двух спален. Полли также убедила Сэл заказать экстравагантные ковры для зала и кабинета Профессора, а также ковровое покрытие симпатичной расцветки для лестницы.

— Мне нужно окончательное разрешении Профессора на покупку всех этих вещей, — сообщила Сэл своей спутнице, когда та бесхитростно заявила, что ей необычайно повезло трудиться под началом Джеймса Мориарти.

— Мне бы очень хотелось самой получить возможность работать у него, — добавила Полли, на что Сэлли ответила, что это не всегда сплошное удовольствие, и временами ее обязанности бывают крайне обременительными.

— Знаешь, Полли, иногда он может сильно напугать. И репутация у него не совсем обычная. — Но Полли подумала, что это, возможно, лишь добавило бы немного приятной остроты в ее пресную повседневную жизнь.

Сэлли Ходжес никогда не говорила ей правду о личных отношениях с Профессором, но до ушек этого очаровательного юного существа, должно быть, уже дошли сплетни, распространяемые живущими в доме девицами.

Между тем в полдень Терремант и его подручные заняли места неподалеку от сходней на том месте, где швартуется пароход, прибывающий в Дувр из французского порта Кале. Он быстро заметил человека, с которым Профессор встречался несколько раз во время пребывания в Вене, и которого он называл Карлом Францем фон Херцендорфом; того самого человека, которого за глаза наградили прозвищем Печальный Пастушок. Более того, глядя на незнакомца, Терремант не в первый уже раз испытал чувство, что человек этот откуда-то знаком ему, знаком не просто по наблюдениям за его встречами с Мориарти во время визита в Австрию, но и благодаря какому-то более широкому знанию. Может быть, есть что-то в утверждении тех, кто говорит, что люди проживают много жизней, и он сам в своем прежнем круге бытия мог знать этого человека.

Окружавшие Печального Пастушка соглядатаи не сводили с него глаз, пока он, сопровождаемый носильщиком с двумя чемоданами, проходил через таможенный зал и показывал дежурному документы. Взятый в каре наблюдателями, приезжий спустился по покатому пандусу прямо к железнодорожной платформе. Терремант, держась неподалеку, но не приближаясь к объекту слежки, видел, как Печальный Пастушок сел в поезд. Одно с ним купе занял шпик Мориарти.

Так они добрались до Лондона, до вокзала Виктория, откуда наблюдение продолжили люди Эмбера.

— Так, говоришь, ты его уже видел раньше? — спросил Эмбер, не шевеля губами и демонстрируя навыки бывалого обитателя исправительных заведений. В свое время он отведал казенной баланды в паре тюрем, отмотав, как говорится, назначенный срок.

— Видел, — проворчал Терремант. — И знаю не хуже, чем вдовушку Палмер с ее пятью дочурками. Да только вот не могу сообразить, откуда.

— Неужели не можешь, Джим? Ясно же как божий день.

— Что именно?

— Присмотрись. Он же как списан с покойного принца Альберта, принца-консорта.

— Да чтоб мне пропасть! Точно! — воскликнул Терремант. — Черт, как же я этого раньше не приметил!

И действительно, при взгляде на незнакомца сразу становилось ясно, что он — копия покойного принца Альберта. Не того молодого, жизнелюбивого и полного надежд, пусть и боявшегося пересекать из-за морской болезни Канал, но того, каким он стал в свои последние дни, изможденного, с лицом, осунувшимся от многочисленных тягостных дум о юном принце Уэльском, согбенного под бременем забот, обрушившихся на его плечи, забот короля, коим он никогда не был. Действительно, пассажира, прибывшего в этот день пароходом из Кале, вполне можно было принять за покойного принца.

— Чудно, — пробормотал Терремант, когда они сели в двуколку и последовали за тарантасом и еще одним кэбом в направлении «меблированных комнат» капитана Рэтфорда. Там гостю оказали надлежащее гостеприимство — предложили еду, бокал доброго рейнвейна и возможность отдохнуть после утомительного путешествия.

Ближе к вечеру, когда на город опустились сумерки, зажглись витрины магазинов и уличные фонари, сам профессор Мориарти нанес визит в комнаты капитана, сопровождаемый, не отступавшим от него ни на шаг Дэниелем Карбонардо. Последний старался постоянно держаться между Профессором и остальными членами старой преторианской гвардии, что не на шутку встревожило Терреманта.

Мориарти разговаривал с Печальным Пастушком добрых три четверти часа и ушел с довольным видом пса, умыкнувшего пару горячих сосисок со стола. Оказавшиеся поблизости слышали, как он пробормотал, что день оказался вовсе не плох.

Вернувшись в Вестминстер, Мориарти застал там Ли Чоу, дожидавшегося встречи с ним. По кухне бесцельно слонялся Бертрам Джейкобс. Рабочие Джорджа Хаккета старательно занимались обустройством дома, истово демонстрируя свои лучшие умения — они знали, что работают для самого Профессора.

Ли Ноу уехал примерно через час, после долгого разговора с Мориарти. Он отправился на железнодорожный вокзал Паддингтон, где к нему присоединился один из его подручных, высокий китаец по имени Хо Чой; серьезный и молчаливый, он говорил лишь тогда, когда это было действительно необходимо.

На вокзале соплеменники сели в вагон третьего класса поезда, направлявшегося в Бристоль, и в течение всего путешествия вели себя с величайшей скромностью, помогая попутчикам получше устроить багаж и вообще всячески показывая, что они, смиренные сыны Востока, знают свое место.

Снова оказавшись в своем Вестминстерском доме, профессор Джеймс Мориарти принялся просматривать письма, полученные с дневной почтой, около четырех пополудни. Целый пакет пришел от Перри Гуайзера — документы, касавшиеся покупки склада и требовавшие подписи Профессора. Из других поступлений внимание его привлек конверт, адрес на котором был написан карандашом, корявым почерком. В левом нижнем углу красовался небольшой крестик.

«Пишет вам Джорджи-Порджи. Здедал все, сэр, как было сказано и имею несколько хароших новостей. Нащет некого Шлефстина и еще одного по имени Гризомбр и третьего человека, которого зовут Санционаре. Некоторых я видел недавно. Про других слыхал. Они все из заграничных стран и Беспечный Джек думает что для него важно завести с ними какие-то дела. Продолжаю работать и наблюдать».

Мориарти сразу понял, что за люди упомянуты в отчете Сэма Брока. С каждым из них он уже не раз имел дело. Жан Гризомбр, глава одной из самых больших в мире воровских шаек, безжалостный охотник за редкими и особенно ценными украшениями. Шлефстином Сэм назвал высокого, манерного Вильгельма Шлайфштайна, более похожего на банкира, чем на преступника, безраздельного властителя криминального Берлина. Еще одним знакомым Профессора был обходительный толстяк Луиджи Санционаре, сын пекаря, поднявшийся до «титула» самого опасного римского преступника.

В прошлом Мориарти неоднократно имел дела с континентальными коллегами и не сомневался в том, что теперь и Беспечный Джек вознамерился установить с ними связь. Пресечь поползновения коварного Джека не составляло труда, но он решил, что прежде нужно заняться вопросами, касающимися Карла Франца фон Херцендорфа, Печального Пастушка.

Через четверть часа он звонком вызвал Уолли Таллина, которому поручил передать письмо лично в руки Джои Коксу.

— Не забудь, — напомнил Профессор, — ни за что сам не входи в его студию.

— Не беспокойтесь, Профессор. Мистер Терремант называет его…

— Да, Уолтер, я знаю, как называет его мистер Терремант.

В четыре часа утра в доках Бристоля прогрохотал мощный взрыв. Один из кораблей охватило пламя. Пожар продолжался все то время, что корабль шел ко дну, а когда наконец исчез из вида, на поверхности, там, где он стоял на якоре, осталось лишь огромное маслянистое пятно. Трое из двадцати членов экипажа больше не вернулись на берег.

Люди, толпой бросившиеся на помощь тем, кто взялся тушить пожар, чуть не растоптали тело, лежавшее на территории судоремонтного предприятия примерно в четверти мили от якорной стоянки сгоревшего корабля. Тело было чудовищно изуродовано, лицо представляло собой кровавое месиво, а щеки вырезаны.

Позднее труп опознали. Убитый оказался Эбенезером Джефкотом, капитаном того самого злополучного «Полуночного поцелуя», сгоревшие останки которого покоились теперь на дне.

Утром в среду, 24 января 1900 года, Сэл Ходжес отправилась в студию в Сент-Джайлсе вместе с шестью специально отобранными девушками. Ее спутницы были молчаливы и терпеливо ожидали, когда им сообщат, чем именно они будут заниматься. Ред Энни, Джипси Смит, Конни Бест, Сьюки Уильямс, Дарк Дилайла Эмфет и Голди Гуд. «Превосходный выбор», — подумал Мориарти, разглядывая их с высоты балкона. Все до одной привлекательные, чувственные, с неповторимым взглядом, который не только манил мужчин в их объятия, но и обещал много большее.

Балкон был одной из причин, по которой профессор выбрал это прекрасное помещение, служившее когда-то танцевальным залом для добрых жителей Сент-Джайлса. С него он мог наблюдать за происходящим, сам оставаясь при этом незамеченным, поскольку не имел желания иметь какое-то отношение к фотографической сессии Джои Кокса.

Последний появился в сопровождении трех ассистентов, принесших фотографические аппараты, треноги и прочие приспособления, связанные с ремеслом увековечивания человеческих лиц. С самого начала работы Мориарти был приятно удивлен тем, как превосходно и исключительно профессионально подошел к делу Кокс. Он абсолютно точно знал, чего хочет сам, и что должны делать другие, а потому и распоряжения ассистентам отдавал своевременно и без ненужного сюсюканья, так что ни одна секунда не была потрачена даром. Лишь один раз возникла небольшая неувязка. Кокс усадил Дилайлу Эмфет на кушетку рядом с Печальным Пастушком.

— А теперь, — призвал фотограф, — сделайте вид, будто вы вонзаете гарпун в эту красотку.

Австриец не понял этого совета и, в конце концов, Профессору пришлось выкрикнуть неприличное немецкое выражение, заставившее Херцендорфа обиженно вздохнуть.

Первым, что увидел на следующее утро Профессор, был оставленный для него пухлый конверт.

Работа выполнена превосходно, заключил Мориарти, просмотрев фотографии. Кокс определенно знал свое дело. Он расставил осветительные приборы столь виртуозно и точно, что женщины на снимке как будто излучали свет, дышали и жили полнокровной жизнью.

С точки зрения композиции у него тоже не возникло ни малейших претензий. Лишь немногие усомнились бы в том, что видят принца Альберта, принца-консорта, позирующего в обществе шести полураздетых соблазнительных молодых женщин. Одна из них — Дилайла Эмфет — томно возлежала на кровати.

Мориарти довольно потер руки, вызвал Харкнесса и экипаж, после чего немедленно отбыл, сопровождаемый Дэниелем Карбонардо. Путь его лежал на Грей-Инн-роуд. Профессор горел желанием посмотреть, какое впечатление фотографии произведут на его советника, Перри Гуайзера.