Ночь танцевала вокруг Леди Л., размахивая своими синими покрывалами; казалось, сами облака в своем безумном бегстве разделяют ее панический страх. Она мчалась по мертвенно-бледной аллее, под каштанами, мимо пустых мраморных скамеек и статуй, то и дело оживляемых тайной игрой луны с облаками; со стороны пруда доносился лай собак; судорожная музыка неистовствовала позади нее, гналась за ней по пятам: оркестр только что заиграл "Чардаш зари" Ладоша, и дикая ночь Пешты прыгала вокруг под звуки бубнов. Мысль, что она придет слишком поздно, что он к тому времени уже исчезнет, наполняла ее почти животным страхом, весь парк как бы растворился в тревожном биении ее сердца. Она устремилась на тропу, в самую гущу царапавших ей руки, цеплявшихся за платье розовых кустов, кляня по-французски свои туфли на высоком каблуке. Она разулась и теперь уже босиком побежала к павильону, взметнувшему ввысь под Большой Медведицей свою остроконечную тень.

Кривая свеча догорала у изголовья кровати, и на стене дрожал силуэт Армана. Он стоял посреди комнаты с пистолетом в руке, в напряженной позе изготовившегося к прыжку хищника - позе, которая ей так хорошо была знакома и которая физически преследовала ее едва ли не каждую ночь; именно в таком виде являлся он ей во сне, и ее тело предлагало себя, замеров в ожидании его прыжка, который никогда не совершался; на лице застыло выражение предельного внимания, ледяной иронии; дуло пистолета твердо смотрело в ее сторону; она вдруг испытала крайне неприятное чувство, что он ей полностью уже не доверяет и даже немного ее боится.

- Это было немного оскорбительно после всех доказательств моей любви к нему, - сказала Леди Л.

Поэт-Лаурет испуганно посмотрел на нее.

Пиковые дамы на ширме продолжали буравить его мрачными взглядами. Треснувшее зеркало над восточной кроватью как бы застыло в отвратительной ухмылке; ощущение скрытой опасности усиливалось с каждым ударом невидимых часов; чувствовалось зловещее присутствие, мерзкая угроза, затаившаяся в углу. Лицо Леди Л. под прядями волос было невозмутимо, ее рука царственно опиралась на трость, в глазах искрилось лукавство.

- Да, я сразу почувствовала, что он настороже, что полностью он мне уже не доверяет. А я и вправду была готова на все - или способна на все, если хотите, - чтобы сохранить его для себя. Я даже не знаю, говорила ли во мне любовь или это была ненависть к моей сопернице, к человечеству, к этой любовнице, которой он служил с таким усердием, с такой безграничной преданностью. Он смотрел на меня так отрешенно, так иронично-холодно, так... как бы это сказать?.. с таким знанием дела, вот, что я просто чувствовала себя задетой за живое: если его возлюбленная полагает, что я уже сказала свое последнее слово, что я уступлю его ей, она ошибается. Ради ее прекрасных глаз он способен на все, ничто его не остановит, из-за нее он готов пожертвовать всем, но и я тоже знаю, что такое всепоглощающая страсть, и я ему это докажу. Видите ли, я прошла хорошую школу. А он выглядел так эффектно, так шикарно - да, другого слова я не нахожу - в придворном платье из белого шелка, белого, который так ему шел, лицо его было таким красивым и таким юным, и это после всех ужасных-ужасных испытаний, пережитых за годы тюрьмы, что я на миг остановилась и улыбнулась сходству, прежде чем броситься, рыдая, в его объятия: было такое ощущение, что на меня смотрит мой сын...

Сэр Перси Родинер отступил.

- Все это чудовищно. Чудовищно.

- Вы ничего не смыслите в экстремизме, друг мой, - несколько нетерпеливо проговорила Леди Л. - Страсть - это нечто совершенно неподвластное вашему разуму. Вместо того чтобы брюзжать, постарайтесь выучиться. В нем был такой темперамент, такая сила любви и самопожертвования, такая красота, да, красота, что я ни в коем случае не могла оставить его для другой. Всякая влюбленная женщина меня поймет. И я даже не столько хотела сохранить его для себя, сколько не могла допустить, что он достался моей сопернице.

- Арман, выслушай меня...

- Потом, потом. Где Саппер?

- Он мертв.

- Что, что ты сказала?

Она почти физически ощутила, как он весь напрягся, и выражение такой боли и растерянности появилось на его лице, что она вновь обрела надежду: быть может, он наконец признает себя побежденным.

- Я намеревалась либо уйти с ним немедленно, либо присоединиться к нему через несколько дней, мы могли бы принадлежать только друг другу, как когда-то в Женеве, поехать вместе с Турцию, быть может, в Индию, - Тадж Махал, вы знаете; после всего, что он со мной сделал, он просто обязан был дать мне немного счастья...

Леди Л. покачала головой при воспоминании о той неисправимой Анетте, о той упрямой простушке, которая до конца грезила о счастье для двоих, о рае а золотой гондоле, о торжествующей любви". Кем она была? Субреткой с розово-голубыми мечтами в голове, любительнице балов с танцами под аккордеон... Впоследствии другая, тоже очень знатная дама, принцесса Алиса Баденская, сказала ей однажды, говоря о драме в Майерлинге: "Любовь, знаете, следует оставить бедным".

Арман повернулся к кривошеей свече, которая, казалось, разглядывала его, и грустно улыбнулся маленькому пламени:

- Бедняга Саппер. Без него все очень усложняется... Он был настоящим мужчиной. Ну да ладно.

Но на этом все и кончилось: павший товарищ был не такой уж и великой потерей на фоне человечества. Он нагнулся над кожаной сумкой, зачерпнул горсть драгоценностей, рассмеялся:

- Недурно! У Ллойда будет траур. Мы сможем действовать.. Тут хватит, чтобы продержаться по меньшей мере год.

Она закрыла глаза. Она знала, что означает это "мы". "Мы" - значит "никто". Всего-навсего Свобода, Равенство и Братство с пышными усами и в котелках: они придут за ним, наденут наручники и укажут путь на эшафот. "Как странно, - думала она, нежно поглаживая его по щеке, глядя на него с ласковой враждебностью, - как странно: стоит только непомерно раздуть благородную возвышенную идею, как она тотчас становится ограниченностью ума".

- Хватит, чтобы экипировать десяток боевых групп и рассредоточить их во всей Европе.

- Да, милый. Это будет просто восхитительно.

- Начнем с Вюртемберга: студенческие волнения там в самом разгаре. Важно показать общественности, что мы наносим удар, когда хотим. Трусы примут сторону угнетателей, слабых же всегда привлекает сила. Мы организуем целую серию покушений, от Елисейского дворца до Ватикана. Фарколо прав: только большим пожарам по силам победить тьму...

- Мы должны убить кого-нибудь немедленно, - сказала она.

Но юмор на него не действовал. Это был человек, обреченный на серьезность, воспринимавший несовершенство мира как глубочайшее личное оскорбление. Воистину он был создан для этих великих ассенизационных работ, которые приводят либо к костру Инквизиции, либо к трону Инквизитора. К сожалению, его голос, когда удавалось забыть о словах, звучал так пылко и так мужественно, что это не могло не затрагивать потаенных струн ее души. Она села на кровать и начала снимать чулки. Раздеваясь, она холодно, вызывающе наблюдала за ним: по крайней мере одного ее соперница дать ему не могла. Платье скользнуло к ее ступням - и вот она уже совершенно нагая, если не считать розы из алого тюля и мантильи на волосах. Он колебался. Он все еще немного побаивался: пистолет по-прежнему был у него в руке.

- У нас нет времени.

- Что ж, значит, поторопись, - нетерпеливо проговорила она.

Он наклонился, поцеловал ее в плечо... Она полностью отдалась любви, быстро, и она не могла бы с уверенностью сказать, стонала она от боли и злобы или от женского счастья, которого не испытает уже больше никогда. И никогда еще она не сопровождала свои вздохи таким количеством нежных слов и слов грубых...

- О! Довольно, Перси, не смотрите на меня так. Должна же я вам объяснить, как я тоже пришла к терроризму. Иначе вы осудите меня слишком строго. Да и к тому же во всем этом есть своя мораль, не так ли? Я уверена, что мой друг, доктор богословия Фишер, читающий такие замечательные проповеди, непременно бы ее обнаружил. Вот что значит жить в мире без Бога, как делали это мы, Арман и я; вот что значит абсолютизировать мир и обрекать себя на поиски земного счастья. Это действительно было у нас общее, у него и у меня, только у каждого на свой лад. Земля становится джунглями. Все позволено, если пытаешься осчастливить человечество или добиться счастья для себя самого. И нет никакой альтернативы нашему страстному желанию, желанию, обостренному небытием... Видите, не все еще потеряно, возможно, и меня тоже ждет мой высоконравственный конец. Нет, я не смеюсь над вами. Скажем, что я нигилистка, вот и все. Дики оказался прозорлив. Анархисты чересчур робки. Им не хватает решимости идти до конца. В страсти, в экстремизме нужно всегда идти до конца и даже немного дальше. В противном случае всегда найдется еще больший экстремист, чем ты. К нигилистам я питаю самые нежные чувства. Арман был прав по меньшей мере в одном: свобода - это самое ценное, что у нас есть. Итак, я решила избавиться от своего тирана. Теперь я сама собиралась преподать ему урок терроризма, предоставив ему и время, и возможность хорошенько над всем этим поразмыслить...

Она глубоко вздохнула и начала одеваться. То, что она собиралась сейчас сделать, уже не казалось ей ни ужасным, ни даже Жестоким: поступить иначе она просто не могла. Лишь слегка обозначилась на ее лице чуть виноватая улыбка, пока она поправляла на себе одежду и прическу: так же улыбался ее сын, когда чувствовал, что провинился. Она попрощалась с Арманом, и теперь он никогда уже не покинет ее. Они тихонько будут вместе стареть, безмятежно живя бок о бок безо всяких историй, вдали от Истории. Она его проучит, покажет ему, на что способно его любимое человечество, когда, в свою очередь, оно тоже отдается страсти. Очень знатная дама, которую ничто не в силах скомпрометировать, чья репутация, с тех пор как она заставляет страдать всех тех, кого любит, ни разу не подверглась сомнению, и ее нетленный возлюбленный, который в конечном счете простит ее, когда обдумает случившееся, прежде чем умрет: он отнесет все за счет какого-либо класса, общества, среды. Это будет не очень-то красиво, но он лучше, чем кто-либо, знал, что нельзя любить страстно, не нарушая иногда правил светского общения, правил хорошего тона...

- Я почти как наяву видела одобряющую улыбку Дики. Я так хорошо запомнила его совет: "Бросьте бомбу и вы тоже. Окунитесь в его среду, среду эмоционального экстремизма. Кстати, вы не находите, что он стоит чуть правее? Слева от анархистов стоят нигилисты, не будем этого забывать... Есть еще... мы".

Да и вряд ли это можно было назвать планом, скорее, просто женский каприз...

Арман лежал на кровати, глаза его были закрыты: он словно ждал возвращения своего тела. Она не осмеливалась разглядывать его чересчур откровенно: некоторую неловкость она все-таки испытывала. Но она знала, что ее одобряют и поддерживают, и это придавало ей решимости, так же как сжигавшая ее страсть и гнев, присутствие которого она ясно ощущала в каждом ударе своего сердца.

- Если бы женщины в мое время умели восставать так, как я, Перси, думаю, нам удалось бы избежать тех грандиознейших гекатомб, что принес с собой двадцатый век. Мне казалось, что я поведу женщин за собой на бунт против храмов абстрактного, где в срубленных головах больше всего любят ум, где самые благородные душевные порывы становятся лишь последними судорогами агонии...

Сэр Перси Родинер вдруг очень странным образом изменился в лице: он стал похож на пошляка. Он хитро прищурил один глаз, улыбнулся почти циничной улыбкой, намекавшей на большой опыт и в жизни, и даже в обращении с женщинами, и сказал тем излишне самоуверенным тоном, каким еще невинный юноша спрашивает: "Сколько?" у своей первой проститутки:

- Короче, вы сдали его в полицию.

- Не будьте же таким идиотом, Перси, - сказала Леди Л. - Подумайте, какой скандал... Он бы все рассказал, и от меня бы ничего не осталось. Помню, я пребывала в странном возбуждении, а также испытывала очень новое для себя ощущение - ощущение необходимости выполнить свою миссию... Во мне впервые как бы просыпалось чувство гражданского долга. Помните, это была эпоха первых выступлений суфражисток, и я уверена, когда станет известно, что я сделала, мое имя окажется в учебниках истории в одном ряду с первыми феминистками Англии...

Арман открыл глаза и медленно встал. Роза из алого тюля упала на кровать, и он ее поднял.

- Эти бесценные полчаса могут дорого мне стоить, - сказал он

- Было бы безумием уходить именно сейчас, - сказала Леди Л. - Тебе нужно остаться здесь дня на два, на три. Никто не осмелится шарить в моем павильоне. Это немыслимо. Да и ключ только один. Нужно, чтобы улеглись страсти. В полиции считают, что ты уже далеко. Когда все успокоится, ты спокойно уедешь поездом в Уигмор. Это единственное решение.

Он раздумывал, поигрывая розой.

- Вполне логично, Анетта. У тебя поистине трезвый ум.

- А как же иначе. Ведь ты только и делал, что хвалил мою логику и чистый разум.

Он рассмеялся, нежно провел розой по своему подбородку:

- Браво.

- Теперь я тебя оставлю, милый. Не хотелось бы, чтобы мое отсутствие заметили. Мне нужно пойти посмотреть, что там творится. До завтра... Ни о чем не беспокойся. На этот раз все будет хорошо, я уверена.

- Я тоже. И потом, ты знаешь... - Он пожал плечами. - Моя жизнь, твоя жизнь, наша жизнь... В таких людях, как я, никогда не будет недостатка... Возможно, я и не увижу торжества моих идей, но так ли, уж важно тому, кто бросил семя, присутствовать на сборе урожая? Важно, чтобы собрали урожай. И его соберут.

Леди Л. вздрогнула. Он был прав. В таких, как он, никогда не будет недостатка. И урожай будет собран. Сколько миллионов голов? Грядущий XX век, несомненно, стал веком жатвы.

- Верно, - согласилась она. - Мы не в счет. Двоих потеряешь, приобретешь миллиард. В одном только Китае их, кажется, триста миллионов. Нет сомнений, урожаи будут неслыханно богатыми...

Голос ее дрожал. Она мгновенно отвернулась, чтобы он не увидел ее слез. "Да, действительно, слезы - это женщины легкого поведения, - подумала Леди Л., поднося к глазам носовой платок, - и шестьдесят лет иронии, ледяного юмора и Англии так и не научили этих грязных девок сдержанности". Она помнила, как та бедняжка Анетта еще немного боролась, быть может, даже колебалась... Но другого выхода у нее просто не было. Она не могла спасти мир, но помочь ему хоть немного она все же могла. Что же до остального... Пускай человечество найдет себе другого простачка...

Она направилась к двери, тихонько открыла ее и вышла. Парк начинал бледнеть. Был слышен только лай собак, прощавшихся с луной. Секунду она стояла, словно парализованная, закрыв глаза, приложив к груди руку, затем вскрикнула и вбежала назад в павильон.

- Арман, скорее...

- Что такое?

- Они идут... Скорее... Полиция... О, Боже мой, Боже мой...

Она увидела так хорошо знакомую ей ухмылку, которая всегда появлялась у него на лице в минуты опасности, словно жизнь была для него лишь соринкой в глазу, от которой он хотел поскорее избавиться, и с веселым видом, с немного презрительной непринужденностью, казавшейся из-за его придворного платья еще более небрежно-надменной, произнес:

- Черт возьми... Надо бы подстрелить хотя бы парочку...

- Нет!

Сделав вид, что озирается вокруг, она повернулась к мадрасскому сейфу, мгновение поколебалась.

- Сюда, скорее...

Она подбежала к сейфу, повернула ключ в замке и потянула на себя массивную, обитую медью дверь... Заглянула внутрь, облегченно вздохнула: места хватало только-только для одного человека, только-только...

- Спрячься здесь, скорее! Я их спроважу... Да поторапливайся же, ну!

Он подчинился, не спеша, вероятно, стремясь до конца выдержать стиль, продолжая держать в одной руке розу, в другой пистолет. Она схватила сумку с драгоценностями и бросила ему в ноги. Он восхищенно смотрел на нее.

- Чуть было не забыли, - сказал он. - Решительно, мы совершим еще немало великих дел вместе с тобой...

Она нежно ему улыбнулась - ах, эта нежная и чуть жестокая улыбка Леди Л.! Наконец-то она поймала свою улыбку, и теперь ей оставалось только сделать ее знаменитой. Она легонько махнула ему рукой, тихо закрыла дверцу и трижды повернула ключ.

Поэт-Лауреат, приподнявшись в кресле и выпучив глаза, смотрел на странный предмет мебели, словно вышедший из какой-то восточной сказки, и на эту знатную английскую даму, которая зябко кутала плечи в шаль и улыбалась, стоя перед сейфом с ключом в руке.

- А потом? Что вы сделали потом?

- Ну, я вернулась на бал. Если вы не забыли, я обещала танец графу Норфолку... Прибыла полиция. Разумеется, они ничего не нашли. Я танцевала, много пила шампанского... много... О! Оставьте этот возмущенный вид, Перси. Да, я много пила. Кажется, даже захмелела... И было отчего, согласитесь...

- Вы вернулись в павильон?

- Иногда бывает очень сложно быть одновременно женщиной и дамой.

- Когда вы вернулись в павильон, Диана?

- Перестаньте кричать, Перси, я этого не переношу... Говорю вам, я много выпила. Со мной случился приступ буйного веселья.

- Приступ буйного веселья?

- Впрочем, вскоре после этого мы уехали из Англии: мой муж, как вы знаете, получил в конце концов свое посольство. Да, в итоге все получилось довольно удачно. Наш сын, конечно же, стал герцогом де Глендейлом... Англичане его очень любят, и он прекрасно справляется со своей работой. Все внуки Армана сделали блестящую карьеру. Подумайте только, Энтони скоро станет епископом, Роланд - министр чего-то там, Джеймс - директор Английского банка. Впрочем, вы все это знаете. Жаль, что он не может этого увидеть. Я им во многом помогла. Я просто обязана была преподать ему урок. Впрочем, лучше, наверное, будет предупредить семью, в конечном счете, я уверена, они помогут мне вывезти его отсюда. Заметьте, мы накануне выборов. Если то, что я сделала, выплывет наружу, партия консерваторов не скоро оправится от шока!

Сэру Перси удалось наконец поднять руку в направлении тяжелого и приземистого сейфа, напоминавшего ладью из какого-то чудовищного комплекта шахмат.

- Вы хотите сказать, что он до сих пор... что вы никогда...

Леди Л. стояла под портретом своего кота Тротто, поднявшего в атаку кавалерийский эскадрон в Крыму: изображенный поверх благородных черт лорда Рэглана, он размахивал среди пушечных ядер своим хвостом - знаменем Святого Георгия. Благожелательно наблюдал за ней попугай Гавот, желтый клюв и перья которого заменяли нос и мундир Веллингтона, находившегося на поле битв при Ватерлоо. Обезьяна по кличке Бадин защищала свободу посреди трупов при Бородино, прекрасно чувствуя себя в мундире старика Кутузова. Понго, щенок породы пекинес, показывал свою голову народу на гравюре, изображавшей Робеспьера, а у молодого Бонапарта, стоявшего перед убитыми солдатами, был клюв нежной самки-попугая Матильды, которая, однако, никому не сделала ничего худого. Леди Л. стояла с высоко поднятой головой, с улыбкой на губах, окруженная своими друзьями. Несмотря на их молчаливость, ей всегда казалось, что они понимают ее и поддерживают. Осуждать ее могли только женщины, никогда и не помышлявшие о том, чтобы избавить своих сыновей от влияния великих исторических деятелей, либо те, что были способны полюбить за свою жизнь нескольких мужчин.

Поэт-Лауреат осознал, что Леди Л. продолжает говорить.

- В сущности, мне очень не повезло, - посетовала она. - Я могла бы полюбить пьяницу, картежника, прохвоста, наркомана... Но нет! Случилось так, что я полюбила настоящего идеалиста. И вот я тоже скатилась к терроризму. Скажем, я оказалась способной ученицей, не более того. Сколько раз, милый, я приходила сюда и с улыбкой отчаяния рассказывала тебе эту оду, которую ты бы мог сам посвятить человечеству, своей единственной "прекрасной даме, не знающей пощады".

Ах, надо же мне было вас увидеть И, полюбив, об этом вам сказать, Чтоб вы, не побоясь меня обидеть, Решили все же гордо промолчать.

Ах, надо же так было полюбить. Чтоб вы надеждою меня не одарили, Чтобы я стала вас боготворить, Л вы меня за это погубили!

Она повернула ключ в замке и открыла дверцу. Пистолет лежал рядом с кожаной сумкой, а с пожелтевшего придворного платья слетело небольшое облачко пыли. Арман Дени сидел в задумчивой позе, голова его была опущена к розе из алого тюля, которую он все еще держал в руке.