Журнал «Байкал» 2010–01

Гармаев Владимир Балданович

Доржиева Дулгар Ринчиновна

Дугаров Баир Сономович

Митыпов Владимир Гомбожапович

Молчанов Эдуард Прокопьевич

Рудых Геннадий

Николаева Лариса Юрьевна

Стрелков Андрей Михайлович

Эрдынеев Александр Цырен-Доржиевич

 

Литературно-художественный и обществено-политический журнал «Байкал» № 1 2010

 

Проза

 

Владимир Гармаев

Джамуха

Роман

 

Глава 1

Предков не выбирают

В самом раннем детстве, когда я был подобен маленькому дереву, недавно пробившемуся в этот мир через покров матери-земли, я был безгранично счастлив. Одними из первых воспоминаний были теплый и ясный летний день, костер перед юртой, огромный черный котел с клокочущим белым варевом, зеленая-зеленая мягкая трава, терпкий, запавший в душу навсегда запах аргальего дыма и мелькание яркой медной поварешки…

— Проснулся, мой мальчик?! Проснулся, сам встал и вышел за порог! Ну иди сюда, иди ко мне, — раздается с небесной вышины ласково-восторженный голос, тот голос и та интонация, какие могут быть только у матери.

Подхваченный мягкими теплыми руками, я взлетаю в голубое пространство. Белое горячее варево, пар и дым над огнем, трава у юрты падают далеко вниз, между ними и мною лучистые глаза матери, ее нарядный бохтаг, серебро и золото ее звенящих украшений. Еще миг полета — и я ловлю обеими руками свое самое ценное сокровище, привычно припадаю лицом к материнской груди, жадно хватаю ртом розовый сосок — и все. Юрта, трава, костер, котел с варевом, даже яркая медная поварешка и само синее небо исчезают, уходят в небытие, остается только теплая грудь матери, розовый ее сосок, который теперь неведомо чей-то ли целиком и навсегда мой, то ли часть этой неиссякаемой материнской плоти. Я, наверное, как и любой ребенок, навсегда запомнил вкус материнского молока, но описать его не смогу, осталось только ощущение, как с каждым жадным глотком в мое маленькое тело вливается такая нужная всему живому сила, сила, без которой существовать, расти и крепнуть невозможно. Я вскоре насытился, с прерывистым, шумным дыханием и сопением откинулся от груди и открыл глаза. Вместе со светом ко мне вернулись синева вечного неба, зеленый покров земли, юрта, огонь, черный котел с белым варевом и запах аргальего дыма. Мать отпускает меня на вытоптанную траву и берется за поварешку — опять замелькала яркая медь, в котле заклокотало сильнее, а где-то за куренем раздался топот лошадиных копыт. Сытый и довольный, я вышагиваю в сторону нашей огромной вислоухой черной собаки, которая укрылась от жары в тени малой юрты и лежит, высунув красный и тонкий язык.

Грудь я оставил в покое на пятом году жизни, поздней весной, и хорошо помню, как это получилось. Наше племя только что перекочевало в Хорхонок-шибир, что в среднем течении Онона, на исконные летние пастбища. Курень раскинули у подошвы высоченной сопки между густым сосновым лесом и рекой. Мои ровесники, пока не обремененные заботами по обустройству на новом месте, позвали меня в лес, и мы, десяток-полтора мальчиков и девочек, стали там играть. Во что мы играли, я забыл, но хорошо запомнил горьковатый вкус красных, недавно народившихся шишечек, которые мы сбивали стрелами с веток редких в том лесу молодых, опушившихся сочной зеленой хвоей лиственниц. За этой забавой мы потеряли ощущение времени, забыли про еду и питье. Всем это было простительно, но не мне. До той поры я никогда не отходил далеко от своих юрт, не покидал курень ни пешим, ни конным, хотя прошлым летом, когда многие мальчики впервые заимели собственных коней и скакали возле стойбища дружной стайкой, у меня впервые зародилось чувство легкой зависти — на лошадь меня отец почему-то еще не сажал и своего коня у меня не было. Причина моей короткой привязи к юрте была тайной для нашего айла и предметом ссор моих родителей. Я давно и точно вычислил и запомнил время кормления грудью и оказывался у подола матери точно в срок и от этого блаженства — главного удовольствия моей жизни, отказываться не собирался, а мать почему-то мне в этом потакала. Так вот, когда солнце уже клонилось к закату, а деревья бросили на прошлогоднюю хвою длинные тени, нашу ватагу по гвалту и шуму обнаружили трое моих двоюродных братьев. Шумно дыша, они подбежали ко мне, схватили за руки, один из них прерывисто шепнул мне прямо в ухо: «Мать зовет! Забыл?!» Не дав мне осознать происходящее, они подхватили меня под руки и потащили в сторону куреня. Опьянение игрой, запахом леса и самим его духом улетучились из моей головы в один миг. Ноги едва касались верхушек травы и цветов, стремительно замелькавших в косых лучах солнца перед моим испуганным взором. Братья домчали меня до нашей большой восьмистенной юрты, кто-то быстро, с громким хлопком откинул входной полог, и я очутился на женской половине перед сидящей на низенькой скамеечке матерью. В сумраке жилища я увидел, что ее тэрлиг расстегнут на все шарики-застежки, что возле нее почему-то хлопочут двое наших родственниц, а груди ее — мои груди-кормилицы — набухли до синевы, даже были заметны темные прожилки сосудов, а из сосков брызжет молоко. Я остановился у очага, как вкопанная в землю коновязь, вместо ожидаемого матерью броска на ее колени и облегчения, стремительно повернулся к выходу и вылетел наружу. Промчавшись мимо нескольких юрт, я выскочил за курень, запутался в волосяных веревках для привязи жеребят, распластался на траве и почему-то горько и безутешно зарыдал. Сколько времени я пролежал за куренем, не помню, в голове все перепуталось, но точно осознал, что отныне грудь матери брать не буду. Уже в поздних сумерках, когда наш айл начал беспокоиться по поводу моего отсутствия, меня обнаружил один из воинов заступившей на ночь стражи, поднял на ноги, шершавой мозолистой рукой вытер под моим носом и, посадив перед собой в седло, привез к нам и сдал отцу. А мой отец, глава рода Задаран, пятидесятилетний нойон Хара-Хатаган, с непонятной мне заинтересованностью и пристальным вниманием оглядел меня с головы до ног своим колючим, скупым на ласку взглядом, косо усмехнулся.

— Иди к деду! — был весь его короткий сказ.

Мой дед, старый воин Бурибулцэру, с двумя старушками-женами и семьей моего дяди, предводителя табунщиков рода задаранов Хоричара, жил в соседней юрте. В тот злосчастный вечер, закончив все неотложные дела, которых всегда множество при перекочевке на новые пастбища, он сидел перед своим жилищем у костра и пил чай. Рядом с ним сидели мой брат Тайчар и несколько моих двоюродных братьев из других юрт нашего айла. Дело в том, что старый воин при любом удобном случае и в любое время года любил собирать вокруг себя нас, своих внуков, и рассказывать разные легенды и были из жизни нашего рода Задаран, других родов и племен коренных монголов.

И вот теперь, послушный воле отца, с чувством не совсем ясной вины, но понимая, что поступил плохо, я медленно, готовый снова расплакаться, поплелся в круг родных мне людей.

— А-а, Джамуха пришел, ну садись, садись! — понимая мое состояние, но делая вид, что ничего необычного не произошло, сказал дед и ткнул пальцем в прогал между собой и Тайчаром.

Пока я нерешительно подходил к указанному дедом месту, Тайчар, мой одногодок и сводный брат от младшей нашей матери, нагнулся и что-то пробурчал. Тотчас все вокруг дружно засмеялись, а дед щелкнул Тайчара по лбу. Я, успевший расслышать что-то про плохого теленка, в нерешительности приостановился, немного помедлил, потом протиснулся на указанное место.

…Вот однажды настало такое время, когда древним монголам, чьи айлы и роды умножились, а скот расплодился и возросло количество табунов, стало тесно в благодатной долине Эргунэ-Хона. Собрались все старейшины на хурал и решили выйти со всем народом и домашней живностью на простор степи, завоевать, захватить другие кочевья, чтобы было где развернуться их удали и будущей славе, — продолжал рассказывать старый воин, изредка прихлебывая из деревянной чашки чай. — А для этого монголам надо было расширить единственную тропу — выход из этой долины, которую прикрывал огромный утес, в чреве которого уже многие годы кузнецы добывали руду и выплавляли хорошее железо для нужд народа. Так вот, для этой цели монголы забили осенью семьдесят быков и лошадей, из их шкур изготовили множество кузнечных мехов, на месте выхода из утеса железной руды разожгли огромные костры и, многие дни и ночи раздувая пламя, добыли большое количество железа, которое потом пригодилось для вооружения воинов. При этом утес постепенно разрушился, а тропа сильно расширилась, стала пригодной для прогона табунов и стад, для проезда запряженных волами телег. По этому удобному пути все монголы, род за родом, айл за айлом вышли из долины Эргунэ-Хона, выгнали все пять видов домашних животных. Так наш народ покинул благодатное, но ставшее тесным кочевье, многие поколения служившее надежным убежищем от всевозможных врагов.

Пока дед рассказывал нам историю из старинной жизни народа, курень окутала густая темень, небеса брызнули несметным количеством ярких звезд. От берегов Онона заметно потянуло прохладой, аргал костра, время от времени посвистывая и затихая с сиплыми звуками, стал покрываться пушистой белесой шубкой. Брат Тайчар, которому я уже простил обидное сравнение меня с поносящим теленком, положил свою голову на мое плечо и давно безмятежно сопел прямо под ухом, мешая слушать рассказ деда.

Наш старик обгорелой палкой расшевелил умирающий костер, набросал несколько серых комков аргала, постучал по ним и сказал:

— Ну все! На сегодня хватит. Идите по юртам!

Я потеребил за нос сонного Тайчара, пощекотал его подмышкой и только стал было подниматься, как дед схватил меня за пояс тэрлига и усадил обратно.

— Джамуха еще посидит со мной, а вы — бегом в постели!

Я, уже забывший дневную проделку, словно наяву увидел вновь набухшие груди матери, ее измученные глаза и женщин нашего айла, хлопотавших рядом с ней, их укоризненно-сердитые взгляды, и всякое благодушие, вызванное ночной тишиной и рассказом деда, вмиг улетучилось.

— Ты, Джамуха, сегодня поступил очень плохо, твоя выходка была похожа не на поведение человека, а на действие неразумного животного, — вкрадчиво, пристально глядя мне прямо в глаза, заговорил дед. — Ты отказался от материнской груди, от которой не отрывался почти пять лет, и сделал это неожиданно и жестоко, прислушавшись только к себе, нисколько не подумав о матери, не понимая и не стараясь понять, каково это будет ей, какая боль охватит ее и принесет незаслуженные страдания. Тайчар, сравнивая тебя с плохим, неблагодарным теленком, был прав, ибо только животное, которому тэнгриями не дан разум, всегда поступает так, как ему захочется. Ты, Джамуха, хоть и маленький, но человек. Прежде чем отказаться от груди, ты должен был об этом сказать матери, послушать ее слова и сделать это постепенно, не вредя ее здоровью, не причиняя боль. Я понимаю, что время для этого уже настало, и ты не можешь больше постоянно крутиться возле юрты и подола матери. Но человек тем и отличается от животного, что он, прежде чем совершить любое, даже очень маленькое дело, думает о последствиях для себя и окружающих. Запомни это, Джамуха, навсегда и никогда впредь не поступай, как сегодня. Хорошо, что женщины нашего и соседнего айлов принесли грудных детей и твоя мать получила облегчение. Ты понял?

С внутренним трепетом я пришел в нашу юрту, уткнулся в грудь сидевший у очага матери и с горькими слезами раскаяния и стыда добился ее прощения. Намного позже, уже во взрослой жизни, я понял, что родители и дед преподали мне очень ценный урок, который запомнился на всю жизнь и не раз выручал в трудные времена. Именно обдумывая намеченное со всех сторон, взвешивая возможные последствия поступков, я потом почти не допускал ошибок, за которые пришлось бы горько расплачиваться.

На следующий день после того памятного вечера отец пригнал в курень двух хорошо обученных и смирных лошадей, а дед в присутствии наших матерей, братьев и свободных от дел взрослых мужчин айла впервые усадил нас с Тайчаром в седла и преподал первые уроки верховой езды. В конце дня в нашем айле был небольшой праздник по этому поводу, а наши первые собственные кони, хоть и были они не так молоды и никто не назвал бы их резвыми скакунами, запомнились на всю жизнь.

Потом, когда я стал чуть постарше, мой дед, старый воин Бурибулцэру, преподал, и почему-то только мне, еще один, едва ли не самый главный жизненный урок. Курень нашего рода зимовал тогда на реке Киркун в ее благодатной, закрытой от северных ветров высокими горами и с хорошими пастбищами долине. Однажды в середине второй зимней луны мы — с десяток подростков нашего айла во главе с дедом и еще тремя стариками — были отправлены в верховья Киркуна, чтобы помочь нашим пастухам собрать разбежавшийся после бурана скот. Выполнив это не очень трудное задание, мы с чувством исполненного долга возвращались в свое стойбище, от которого в поисках скота удалились на два дневных перехода. Пока скакали по реке вниз, короткий зимний день кончился и наступили сумерки. Старики, выбрав для ночевки малозаметное таежное урочище, свернули от реки на север и повели нас вверх по небольшому, густо заросшему тальником, кочковатому ключу. Почти в потемках доехали до родника, развели костры, вскипятили чай и стали готовиться к ночлегу. Мне и двоим мальчикам было велено стреножить уже отдохнувших ездовых коней и привязать на ночь недалеко от костров заводных. Не успели мы исполнить поручение стариков, как послышался отдаленный собачий лай и топот копыт десятка лошадей по льду ключа из его верховий. Мы быстренько закончили дела и прибежали к кострам, возле которых принюхивался и ходил кругами черный лохматый пес с двумя желтыми пятнами над глазами. Прислушиваясь к топоту копыт, дед приказал нам всем отойти в сторону от огней и залечь среди сосен склона долины. Сами старики пододвинули поближе луки и остались на месте предполагаемого ночлега. По их настороженным взглядам в сторону вершины ключа и вкрадчивым движениям было нетрудно догадаться, что они сильно встревожены.

Я и Тайчар спрятались за огромную, вывернутую когда-то бурей вместе с огромным корневищем сосной и едва уняли шумное и частое дыхание, как к кострам подъехал десяток всадников, не сходя с седел, они стали о чем-то расспрашивать стариков, затем продолжая разговор, слезли с коней, собрали поблизости от наших костров сучья и хворост, стали разжигать свои огни. Тут раздался зовущий клич деда, и все мы, стараясь не проявлять открыто свое любопытство, столпились возле костра. Нежданные гости между тем стали неторопливо располагаться на ночь. Трое из них, на вид самые старшие и богато одетые, подсели к нашему костру и стали ужинать вместе со стариками, остальные занялись кто конями, кто вьюками, а двое нукеров принялись рубить и складывать в котлы еще незамерзшее мясо косуль.

— Бурибулцэру, вам удалось собрать весь скот? — спросил моего деда дородный монгол, наливая в большую чашку из нашего котла забеленный молоком чай.

— Собрали весь, кроме десятка-полтора бурунов и телят, которые замерзли. Буран продолжался три дня и три ночи, — ответил дед.

— Не натворил бы он чего-нибудь плохого у нас, на Ононе, — посетовал его собеседник, потом повернулся в сторону своих костров и грозно рявкнул:

— Шевелитесь быстрее, сонные тарбаганы!

Нукеры вздрогнули, заработали ножами еще проворнее, огонь под котлами вспыхнул ярче, щедро брызнул во все стороны искрами, и в свете пламени мне показалось, что это мы попросились на ночлег, что пришлые здесь мы, задараны, а эти монголы — не гости, а хозяева.

— Ветер был северный, он оттуда пригнал тучи. До Онона далеко и гор на его пути много, там снега и бурана могло и не быть, — сказал кто-то из наших стариков, и в том, как он это проговорил, мне почудилось какое-то подобострастие и неуловимое унижение.

— Высокие тэнгрии всегда оберегали срединные кочевья монголов на Хэнтэе, — довольным тоном сказал дородный монгол и приосанился. — А там, на севере, где мы промышляли соболей, их благодать чувствуется меньше — холоднее и снега глубокие.

— Что слышно в тех местах, где вы охотились? — вежливо спросил мой дед.

— Мы были в верховьях Индидэ, там, кроме оленных людей, никто не кочует. Кроме зверей, холодов и снега ничего нет, — небрежно бросил один из трех гостей, потом поднялся и пошел к своим бурно закипевшим котлам.

Усталые гости и мы молча поели. Второй котел с мясом, который гости предложили нам, показался мне размером поменьше, и еды в нем было заметно меньше. Но мы были рады и этому неожиданному угощению, так как в наших сумах остался только хурут.

Ранним утром следующего дня, еще в черно-белой видимости, когда в неровном свете невозможно отличить масть пасущихся коней, гости собрались и уехали. Тронулись в сторону своего куреня и мы. Выезжая на лед Киркуна, я оглянулся и на месте ночлега увидел только синеватый пар над незамерзающим родником и белесый дымок умирающих костров, за которыми чернел густой сосновый лес. Мы с дедом ехали позади остальных родичей. Пользуясь тем, что мы двигались по заснеженному льду реки шагом и особенно не торопились, я стал расспрашивать своего старика о ночных гостях.

— Это были тайджиуты, нойоны Таргутай, Хорил и Ууча-багатур с нукерами. Все они люди знатные, внуки самого хана Амбагая.

Теперь, поняв причину высокомерного отношение этих монголов к нам, я некоторое время ехал молча. Потом мне захотелось узнать побольше о тайджиутах, о хане Амбагае, о том, кто наш хан в настоящее время и как мы, монголы, вообще проживаем сейчас, ибо до этого времени дед, который часто утверждал, что каждому монголу очень важно знать свое происхождение, рассказывал легенды и были о давно минувших временах, и они касались больше нашего рода задаранов, оставляя соседние племена и роды без особого внимания.

— Расскажи о нашем хане и тайджиутах, какие монгольские племена и роды кочуют по нашей степи? — попросил я и подъехал к нему вплотную.

Дед несколько удивленно повернулся в мою сторону всем своим могучим станом, попридержал коня и некоторое время молча разглядывал проявляющиеся из сумерек далеко впереди темные вершины Онон-Бальджинского хребта, над которым в широком красном мареве вот-вот должен был показаться край солнца.

— Ну что ж, тебе уже пора знать то, о чем ты спрашиваешь, — тронул он коня и, собираясь с мыслями, задумался.

А я, страстно любивший в отличие от всех братьев его рассказы, сдвинул с ушей свой косматый малгай из шкуры росомахи и был весь внимание.

— В последние годы моей жизни у нас было три хана, — начал дед свое повествование. — Все трое были избраны монголами по древним степным обычаям, являлись настоящими баторами и, волей тэнгриев, мудрейшими людьми. Первым всемонгольским ханом стал Хабул, сын Дамбинай Сэсэна, при нем наши племена и роды прекратили взаимную распрю и вражду, собрали совместное и сильное войско. На наш улус наконец-то прекратились набеги других народов, и монголы, которые до этого, ложась спать, клали в изголовье обнаженные сабли, облегченно вздохнули. Но время покоя и уверенности продолжалось не очень долго, наши исконные враги — татары — однажды поймали Хабула, когда он в сопровождении малого числа нукеров возвращался из главного города Алтан-хана, увезли обратно, и по их наущению чжурджени его убили. Перед этим Хабул-хан, несмотря на то, что имел семерых сыновей-баторов, назвал своим преемником Амбагая, сына тайджиудского Сэнгум Бэлгэ. Этот Амбагай и стал ханом. При нем мы, монголы, часто воевали с китайцами и татарами, а воины Алтан-хана, зная нашу исконную вражду с татарским народом, натравливали нас друг против друга и били порознь. Чтобы как-то прекратить эту старинную вражду и объединить наши силы с татарами, Амбагай хан отдавал свою дочь в жены Буйругу — главному нойону всех татарских племен. Этим сватовством он хотел противопоставить Алтан-хану общее войско татар и монголов. Но случилось непредвиденное — воины одного татарского рода, не желавшие усиления Буйруга или науськанные китайцами, схватили Амбагай-хана на пути к Буйругу и отвезли к Алтан-хану, а тот его убил, пригвоздив к деревянному ослу.

— А что это такое — деревянный осел? — спросил я.

— Деревянный осел — это такая скамья, к которой за руки и ноги прибивают преступников. Это страшно долгая и мучительная смерть, — ответил дед и продолжил свой рассказ. — Амбагай-хан еще в плену у тех татар успел передать одному из своих нукеров, пусть, мол, монголы изберут вместо него ханом Хутулу-батора, среднего сына Хабул-хана, и из поколения в поколение мстят татарам за его и Хабул-хана гибель. Мстят «пока не сойдут ногти на пяти пальцах одной руки, пока не сойдут десять ногтей на пальцах обеих рук!»

— А как это? — удивился я.

— Это иносказание, а понимать надо так: мстите, мол, за нас, пока хватит ваших сил и пока не изведете весь этот поганый татарский народ.

— Теперь понятно.

— Хутула-хан был настоящим батором, его голос был слышен из-за семи холмов, боевых коней он поднимал плечами, словно жеребят. При нем монголы разгромили войско Алтан-хана, взяли с китайцев огромную дань, тринадцать раз били племена татар, войска которых возглавляли такие известные в степи баторы, как Залин-буха, Хори-буга, Хойтэн Барха-батор и силач Темуджин. Теперь Алтан-хан оставил нас в покое, но татары восстанавливают силы и по-прежнему опасны. Это очень тревожно, так как Хутула-хан умер, а после него монголы до сегодняшнего дня никак не могут прийти к единству и избрать нового хана. Имеющие ханское происхождение десять сыновей Амбагай-хана, кроме знаменитого Хадан-тайши, между собой враждуют по всякому малому поводу, а семь сыновей Хабул-хана, хоть и достойные люди, без тайджиутов избрать нового хана из своих не могут. Пока сайты монголов пребывают в розни, время идет неумолимо, а они старятся. Сегодня уже никто и не поговаривает о необходимости избрания кого-либо ханом, а состояние наших племен и родов ныне таково, что никто и не хочет стать ханом — слишком это обременительно и небезопасно.

— А как же это так, дед? — возмутился я. — Прежде монголы имели ханов, собирались в единое войско, били кого хотели, а теперь даже не могут собраться, договориться и выбрать нового.

— Тебе, Джамуха, пока этого не понять, но запомни одно — у десяти сыновей Амбагай-хана и семи сыновей Хабул-хана выросло, возмужало и находится в возрасте твоего отца много разных по достоинству детей, но сказать о ком-либо, вот, мол, это самый выдающийся муж ханских кровей и достоин поднятия на белом войлоке, очень трудно. Ныне вражда сайтов уже превратилась во вражду племен и родов, теперь мы все спим вполглаза, а у юрт постоянно держим наготове боевых коней. Вот какое теперь в степи страшное время всеобщей неприязни. Запомни это, Джамуха, и всегда учитывай при любом поступке.

— А ханом обязательно должен быть человек из рода Хабул-хана или Амбагай-хана? Ведь в степи много славных баторов из других монгольских родов и племен. Вот в нашем роде задаранов, ты же сам рассказывал нам, были и есть могучие воины.

— Про наш род я тебе расскажу чуть позже, — почему-то грустно усмехнулся дед и, окинув невидящим взглядом склоны расширяющейся долины реки, сказал задумчиво: — Так вот, о новых ханах. Есть у нас один внук Хабул-хана, выдающийся воин, сын Бардам-батора Есугей, прозванный за мужество, удачу в бою и в память о великих предках Хияном. Ныне он заметно выделяется силой, умом и воинским мастерством среди сайтов и глав племен всех монголов. Есугей-батор возглавляет всю многочисленную родню внуков Хабул-хана и Амбагай-хана, которые теперь кочуют единым куренем и выступают на любую войну одним войском. Ночевавшие с нами монголы-тайджиуты проживают с ним в одном стойбище. Этот Есугей-батор мог бы быть избранным в ханы, но этому противятся прежде всего вчерашние внуки Амбагай-хана, особенно старший из них, тот самый Таргутай, который разговаривал со мной, противятся и зурхэтэны, тоже потомки Хабул-хана, род образованный Хабул-ханом с особой целью — создать отряд непобедимых воинов, ударную силу в любой битве. Для этого знаменитый хан собрал из всех монгольских племен самых храбрых, смелых и сильных воинов и отдал в подчинение сыну своего старшего сына Охин-Бархага Дзоригта Джурби. С тех пор эти воины кочуют одним куренем и прозываются родом зурхэтэнов-храбрейших. Так вот сайты этого отборного и знаменитого рода тоже не хотят подчиняться Есугей-Хияну. Так и проживаем, Джамуха, мы, монголы, сегодня без хана, словно дэгэл без ворота.

Когда дед замолчал, удрученно опустив голову, я продолжал ехать рядом с ним и долго думал, ибо сказанное им трудно укладывалось в моей голове, и скрытые от простых воинов и монгольских харачу игры нойонов родов и племен туго доходили до моего мальчишеского ума. Еле-еле приведя в порядок этот клубок из племен, родов трех монгольских ханов и их многочисленных потомков, я постарался все запомнить. Ехали мы навстречу низкому зимнему солнцу, и путь, пролегающий то по льду реки, то по каменистым и узким тропам круты прибрежных склонов, требовал от всадников пристального внимания и осторожности. Когда мы в очередной раз выехали на лед реки и впереди показалось открытое и широкое пространство, я догнал деда и поехал рядом с ним.

— Ты что-то хотел рассказать про наш род, — напомнил я ему.

Старик поднял опущенную в полудреме голову, сел косо в седле и окинул меня из-под низко опущенного на лоб малгая пристальным, как будто бы оценивающим взглядом.

— Так уж и быть, послушай еще одну старинную быль, — согласился он после некоторого молчания. — О том, как монголы выбрались на степные просторы из теснины Эргунэ-Хона ты слышал. Так вот, с тех пор прошло много веков. Наши предки привольно кочевали со своим скотом и табунами по Хэнтэйскому нагорью и долинам Онона, Хэрлэна, Эргунэ и других рек, сменилось много поколений, и наступило время нашего знаменитого предка Бодон-чара, родившегося от женщины из племени хори. Ее звали Алан-Гоа. Она от своего мужа Довун-Мэргэна имела двух сыновей, а после его смерти родила еще троих сыновей, как утверждает древнее сказание, зачав их от посланного тэнгриями луча света. От этих пяти сыновей хоринской женщины Алан-Гоа ведут свое начало все ныне существующие племена и роды монголов. Предок наш Бодончар имел несколько жен, одну из которых, беременную на половине срока, привел в свой курень после победоносного боя. Когда она в его юрте родила мальчика, отцом которого был неизвестный человек, его назвали именем Зада, то есть чужой. От этого сына неизвестного человека и произошел наш род Задаран. Сколько бы ни минуло с тех пор лет, потомки самой Алан-Гоа и потомки родных сыновей Бодончара, да и все монголы, до сих пор нас считают чужими, не допускают до совместных жертвоприношений предкам, не приглашают на хуралы по выборам ханов или для решения других, важных, касающихся всех племен и родов, дел, — старик замолчал, прикрыл ладонями глаза от солнца и стал что-то упорно разглядывать в сияющей от снега дали.

— Вот так-то, мой мальчик, обстоят дела нашего рода задаранов, — сказал он в заключении своего грустного повествования и надолго умолк.

Молчал и я. В ушах вместе с топотом копыт долго звучало: «Чужие, чужие, чужие.» «Неужели после стольких лет совместной жизни на одной земле, под одним небом, после многочисленных вступлений в родство, после многих совместных битв с общими врагами монголы до сих пор считают нас чужими?» — вертелось в моей голове. Я стал напряженно вспоминать все, что было в мои мальчишеские годы известно о взаимоотношениях моих родичей, простых харачу, воинов отца и других наших сайтов с родами и племенами монголов, и не смог вспомнить ни одного случая или упоминания об обидах с их стороны. Тогда, решившись еще на один вопрос, я поторопил коня и догнал своего старика.

— Дед, мне помнится, что ты называл задаранов в числе коренных монголов, вместе выбравшихся из Эргунэ-Хона. Так мы коренные монголы или нет? Если коренные, то почему вдруг оказались монголам чужими? Что та женщина, мать Зады и человек, зачавший ее мальчика, были не монголы?

— Монголы, Джамуха, это не единое скопище кочевников. Монголы бывают разные, оттого и принятое всеми достоинство племен и родов разное. Все племена и роды, ведущие свое происхождение от тех, кто вышел когда-то из Эргунэ-Хона, называются монголами-дарлекинами и их множество. Наш род задаран тоже относится к ним, и этого никто не оспаривает. Есть еще монголы-нируны. Это потомки трех сыновей прародительницы Алан-Гоа, которые родились после смерти ее мужа Довун-Мэргэна, а зачаты по воле тэнгриев от небесного луча. Вот к ним-то нас никак отнести нельзя, ибо наш предок Зада родился не от Нируна-Бодончара, а от неизвестного мужчины. В наше время живут, кочуют в великой степи множество племен нирунов. Это прежде всего хатахины, салжиуты, багарины, зэгуритэи, нояды, баруласы, будагуты, тайджиуты и многие другие. Все ханы монголов в древности и последние три хана, которых я хорошо помню, были только из племен нирунов, нойонов и баторов из других племен в ханское величие никогда не возводили и возводить не будут. Тебе, Джамуха, с первого моего рассказа запомнить, какие монголы сейчас кочуют на просторах наших степей, от какого предка ведут их племена свое начало, будет очень трудно. Но ты твердо должен знать происхождение своих задаранов и то, как к нам относятся другие. Также должен знать, что все роды и племена, любой монгол, к кому бы он ни относился, во все времена очень хорошо знает своих первых и последующих предков. Без этого знания любой монгол называться монголом не может, а если не знает предков или не может запомнить, достоин полного презрения, таких девушек не берут в жены, за таких юношей и мужей не отдают монголы своих дочерей.

Я принялся раскладывать в уме услышанное, стараясь придать всем этим чертовым племенам и родам хоть какой-то облегчающий запоминание порядок, но как ни старался, у меня это получалось плохо. Вдоволь намучившись, я вконец запутался в названиях монгольских племен и именах их предков. Наконец, когда в голове все окончательно перемешалось и ничего, кроме тупой боли, не осталось, я прекратил себя пытать.

В середине дня мы сделали короткую остановку, попили из родника на склоне реки холодную воду, сменили коней и двинулись дальше. Старики сказали, что к темноте мы доедем до куреня, и повели нас не особенно спеша. А долина реки, между тем, очень сильно расширилась, горы с обеих сторон отодвинулись так далеко, что сосновые и лиственничные леса их склонов приобрели одинаково синий цвет, над которыми, почти сливаясь с небом, сверкали белые зубчатые вершины с тающими только в середине лета снегами. Наш маленький отряд уже давно оставил лед реки и двигался по своему, проложенному по пути на пастбища следу. Оглядываясь по сторонам, мы, мальчишки, замечали множество звериных следов, которые уже умели определять. Ни с какими другими невозможно было спутать следы изюбрей, оставляющих на снегу острые черточки копытами, или четкие, словно впечатанные, следы сохатых. Изредка попадались волчьи тропы, а лисьи мы не только видели, но временами замечали среди кустарника и самих рыжих чертовок, которые никак не подпускали нас на расстояние выстрела из наших слабых луков. Несмотря на притихшую после неистового бурана погоду было холодно. Мы, чтобы согреться, временами отчаянно ерзали в седлах, кутались плотнее в мохнатые дэгэлы, часто терли рукавицами застывающие щеки и носы. Во время одного из таких усилий я заметил на себе насмешливый, с какой-то мудрой искринкой взгляд деда. «Он уже знает, что я не смог запомнить его наставления о монголах и сдался», — мелькнуло в голове, и меня охватила нежданная досада на себя. Никогда не отступавший перед трудностями, которые встречались на моем, еще очень коротком жизненном пути, я от злости на себя стегнул коня и подъехал к деду. Тот спрятал взгляд под заиндевевшими ресницами и сделал свое лицо каменно-равнодушным.

— Насмехаешься? Да? — зло проговорил я. — Наших племен и родов так много, что с одного разу все не запомнить. Только не ври!

Старик вскинул голову и раскатисто захохотал. Остановив дернувшегося было коня он повернулся в седле, снял малгай, сбил с него ударами об стремя иней, зачем-то дернул косичку над левым ухом и миролюбиво сказал:

— Нет, мой мальчик, с первого разу и я не запомнил. Но есть один верный способ — это запоминать от большого к малому, от широкого к узкому, от самых древних предков до себя самого.

— Ну так помоги! Тебе же тогда тоже помогли? — потребовал я, но уже с меньшим пылом.

— Начнем, как полагается, с языка — главного отличия народов. Все жители юрт наших степей, лесные народы и другие, обитающие далеко на западе и юге племена говорят на одном языке. Он, хоть и имеет у каждого народа свою особенность, является силой, объединяющей всех нас. На этом языке говорим мы, монголы, говорят многие лесные племена, найманы, хэрэйды и хара-кидани на западе, олхонуты, татары на юге и юго-востоке и даже застенные кидани. Кроме них говорят на нем мэргэды, буряты, булагачины и такие народы как баргуты и ойраты. Мы, монголы, только часть этих народов. Понял?

— Понял. А ты откуда это знаешь?

— Я же много воевал вместе с воинами всех трех последних монгольских ханов на всех четырех сторонах, особенно на юге. Кроме того, при ханах, когда в нашей степи было больше порядка, до нас доходили купеческие караваны из дальних мест. Беседовать с торговыми людьми было очень интересно, они много ездили и много знали.

— Ладно. Давай говори дальше.

— Теперь о монголах, этой небольшой части одноязыких народов. Перво-наперво запомни, кто такие коренные монголы. Это те племена и роды, которые долгое время скрывались в теснине Эргунэ-Хона. Про них я тебе говорил, но ты должен знать, что часть лесных народов, мергэды, хэрэйды, найманы, олхонуты, все кидани и татары к тем монголам не относятся, хотя говорят с нами на одном языке. Про монголов-нирунов я тебе тоже говорил. Скажи-ка мне, кто они такие? — вдруг спросил дед и придержал коня.

— Это потомки трех сыновей, рожденных хоринской Алан-Гоа от небесного света, — ответил я не задумываясь, а дед меня похвалил, и по его лицу было видно, что мой тут же прозвучавший ответ его обрадовал. Мы оба тронули коней и поехали следом за остальными.

— Теперь я тебе поясню, кто такие монголы-борджигины. Это те роды и племена, которые ведут свое происхождение от Бодончара, от единственного сына старшей его жены, а звали его Хабичи-багатур. Этих племен меньше, чем племен монголов-нирунов, отличительной приметой борджигинов является светлый волос и серые глаза. Все монгольские ханы, в том числе Хабул, Амбагай и Хутула, были из борджигинов. Запомни, Джамуха, борджигины, они же коренные монголы-дарлекины, они же монголы-нируны являются племенами, из которых все монголы выбирают себе ханов. Теперь послушай про монголов-хиянов. Хиян — это бурный, ниспадающий горный поток. Так звали одного монгола, которые вместе с монголом Нохой и своими айлами когда-то в древности спрятались от врагов в теснине Эргунэ-Хона. Видимо Хиян и Нохой — не имена их, а прозвища. В наше время хиянами прозывают выдающихся воинов, таких, как Есугей-батор. В нашей истории был еще один хиян, это брат Есугея Мэнгэту. Так вот племя, собранное недавно Есугей-батором вокруг потомков Бардан-батора, имеет сильное войско, с ним одним куренем кочуют многие тайджиуты и зурхэтэны, кочуют отдельные монголы своими айлами — все хорошие воины. Вот этих монголов, которых собрал в один кулак Есугей-батор, теперь стали называть новыми борджигинами, а родственников Есугея и самого Есугея — хиянами.

— Подожди, дед, подожди! До сих пор мне был очень понятен ход твоих перечислений монголов, — остановил я старика. — Ты сказал, что есть народы, которые говорят на одном языке, в том числе и монголы, и их очень много. Потом ты рассказал о монголах-дарлекинах, или коренных монголах, то есть, про тех, которые вышли из Эргунэ-Хона. После этого ты назвал монголов-нирунов, которых меньше, чем дарлекинов. Потом рассказал о борджигинах — этих меньше, чем нирунов. А вот с хиянами началась в моей голове путаница. То это глава древнего айла и один человек, то Есугей с братом Мэнгэту, то целый род потомков Бардан-батора. Не успел я уяснить про этих хиянов, как ты тут же вплетаешь в свой рассказ новых борджигинов.

Дед почесал, забравшись пальцами под малгай, свой затылок и согласно кивнул.

— До хиянов ты все уяснил хорошо? — спросил он.

Я согласно кивнул.

— Ну, с ними и новыми борджигинами все очень просто. Они ведь живут в наши дни и их можно видеть и потрогать руками, с ними можно поговорить. Это, как я понимаю, задумка Есугея, чтобы усилить свою власть среди монголов. Когда его самого прославили хияном, он тут же перенес это гордое название на все свое войско и народ, собранный им за короткое время и как бы этим отстранился от тайджиутов. Но в последние годы, понимая, что борджигины никак не смогут из-за своих разногласий избрать себе хана, весь народ своего огромного куреня он назвал новыми борджигинами, независимо от цвета волос и глаз, от того, кто к какому племени принадлежит. Я думаю, что это его последний шаг к ханскому званию. Вот в чем и вся разница, то есть он переступил через родство по крови и провозгласил новое единство монголов, единство по оружию, целям и задачам собранного им народа. Я понимаю, что ты, мой мальчик, еще не дорос до полного понимания взрослых игр, иногда кровавых, но знать об этом тебе не рано и не вредно. Я надеюсь, что переданные мною сведения когда-нибудь тебе пригодятся.

— Значит по твоему выходит, что этот Есугей-батор теперь и монгол-дарлекин, и монгол-нирун, и монгол-борджигин и к тому же — хиян и глава целого войска хиянов?

— Вот-вот! Ты все расставил правильно.

— Ладно. Пусть все это так. Отсюда следует, что нашему роду задаран, баторам и нойонам задаранов никогда не будет возможности выдвинуться среди монголов, какой бы громкой славою мы себя ни покрыли?

— Да. К сожалению это так. На нас веками как бы лежит родовое проклятие. Мы — люди, не знающие своего предка. Еще раньше и свою родословную мы не знали, поэтому от Зады и до тебя много колен утеряно.

— И как же нам жить с этим родовым проклятием? Монголы относились и будут относиться к нам как к чужакам, людям не своего круга и неполноценным?

— Что поделаешь, Джамуха, — горестно вздохнул мой старик, — предков себе никто не выбирает. Нам придется с этим как-то жить, как веками жили наши прадеды.

Дед, ты меня сегодня очень огорчил, лучше бы уж об этом ничего не знать.

— Нет, мой мальчик, горькую правду надо знать от своих. Чужие могут поведать ее со злорадством или насмешкой. Знание свой родословной очень важно для всех монголов, и без них не может обходиться ни один правильный человек. Таков извечный закон степной жизни.

Вот так во время зимней поездки к пастухам на отдаленное пастбище мой дед, старый воин Бурибулцэру, поведал мне родословную монголов и грустную историю о происхождении нашего рода Задаран. Позже, став взрослым, я не единожды убеждался, что беседы незнакомых монголов, где бы они ни встретились, всегда начинались с выяснения рода и племени собеседника. Даже имя этого человека не имело такого значения, как происхождение, словно без определения рода и племени перед ним был не такой же монгол, как и он, а просто видимость или пустая телесная оболочка.

С этих пор я стал более пристально и глубоко заинтересованно приглядываться к появляющимся в моем окружении людям. По первости все монголы для меня ничем не отличались: ни одеждой, ни говором, ни поведением, которые свидетельствовали бы о их родовой принадлежности, но постепенно, по мере накопления опыта и взросления, я стал понимать, что племенная или родовая принадлежность монгола кроется не в одежде, не в говоре и не в первоначальном поведении, а в чем-то другом, при первой встрече трудноуловимом. Например, все харачу независимо от своего происхождения при встрече и разговоре со мной, если я снисходил до этого, были как будто бы одинаково подобострастны, униженно готовы чем-то угодить, на всякий случай понравиться. Но осанка, затаенный блеск в глазах, почти неуловимая интонация говора отличали их и выдавали, какого они рода-племени. Пастухи, табунщики, дойщики кобыл или домашние слуги у каждого рода отличались тем своеобразием, которое с малых лет, незаметно, хотели они того или нет, взращивалось в них всеми обстоятельствами повседневной жизни и преданиями. Харачу зурхэтэнов оказывались независимее и резче харачу других тайджиутов, слуги новых борджигинов или хиянов разговаривали и вели себя даже перед нойонами других куреней более независимой. Однажды при кочевке с пастбища на пастбище летом я заметил, что пастухи встретившегося нам кочевого каравана хатагинов по какой-то причине накричали на наших овчаров, а те промолчали с виноватым видом. Когда я возмутился и сказал об этом нойону нашего рода, моему отцу Хара-Хатагану, он усмехнулся и проговорил самым обыденным тоном: «Не то что слуги сильных и богатых племен, но и собаки большого куреня ведут себя важно, будто бы и ростом они выше, и зубы острее, хотя ничем от других псов не отличаются. Ты, Джамуха, еще не побывал в общем походе монгольского войска — там простые воины мало-мальски почитаемого рода ведут себя по отношению к другим родам, так словно они нойоны над ними, хотя дерутся, может быть похуже и кровь у всех красная».

Подобное поведение я заметил не только у харачу и простых воинов монгольских родов — десятники, сотники и другие нойоны войск и народов проявляли себя намного хуже. Одни, возможно, ничего ценного собой не представляя в настоящем деле, вели себя заносчиво и неоправданно гордо, другие по поводу и без повода перед ними, хотя бы для вида, лебезили, на всякий случай удерживая себя в униженном состоянии. Но хуже всего для меня было поведение родовитых людей, старейшин родов и племен. Те открыто придерживались полного соответствия важности и значимости, может быть, уже былой, своих родов и племен. При общении с первых слов безошибочно можно было отличить каждого из них, понять их происхождение. Особенным нетерпением к мнению других нойонов и заносчивостью отличались потомки трех последних монгольских ханов: тайджиуты и хонхотаны, зурхэтэны и многие другие борджигины. Не особенно уступали им в гордости старейшины дурбэдов, мангутов, урудов, атарханов, всегда загадочно помалкивали и были себе на уме нойоны хори, хонгиратов и нохоев.

Из всех подобных наблюдений я рано сделал для себя очень горький вывод — былое единство и могущество монголов стремительно рушится, в степи — разнобой огромного числа племен и родов. По этой причине начинается пока еще прикрытая уважением перед былым единством, подспудная вражда, которую изо дня в день питают угоны и кражи скота и табунов, ссоры и разбирательства, порой кровавые, из-за кочевий, из-за облавных угодий, из-за умыкания женщин. Все это ведет к тому, что даже небо над великой степью становится красным — все больше на земли, на исконные монгольские земли, проливается из-за пустячных причин кровь самих монголов, пролитая ими же. Самое страшное то, что происходит это в окружении старинных и новых врагов, таких, как могучие татары, дерзкие и неуловимые близостью к таежным долинам Баргуджин-Тукума мэргэды, не дремлют за белой стеной чжурджени, захватившие весь север Китая и киданей, никогда не прочь отхватить плохо лежащий кусок коварный братоубийца Тогорил — хан хэрэйдов, опасны и сильны найманы.

Мне было обидно и страшно осознать, что опасность всеобщего раскола понимает только один человек — Есугей-хиян, что другие родовитые нойоны не разделяют его опасений и боятся усиления его хиянов и новых борджигинов. Мне иногда приходила в голову дерзкая и неосуществимая мысль — возглавить наш несчастный род задаранов и уйти от проклятого прошлого в новые борджигины… Но я был слишком для этого молод, в полной силе был мой отец, который, а я это твердо знал, никогда и никому не отдаст по собственной воле свою власть над родом.

Однажды осенью, в середине белой луны, мой отец по какой-то надобности поехал в гости к стоявшим на Ононе тайджиутам. В числе сопровождающих воинов он взял и нас с Тайчаром. Курень, стоявший на высоком обрывистом берегу реки, был по случаю нового года полон гостей. В установленных специальных юртах располагалось множество приезжих, среди которых можно было встретить потомков ханов Хабула и Амбагая, издали узнаваемых по нарядной одежде, хорошим куякам и вооружению, а также по независимому и гордому виду. Мне лично очень повезло, так как приехали погостить из располагавшегося поблизости куреня и многие новые борджигины, или, как теперь их называли, хияны. Я горел желанием хоть издали посмотреть на Есугея-батора, что удалось мне только на третий день, когда я из случайно услышанного разговора взрослых узнал, что Есугей-хиян прибыл со своей юртой, которую поставил недалеко от юрт самого Таргутай-нойона, и поспешил туда. И вот, толкаясь среди подгулявших гостей, хозяев, без устали носившихся между большими кострами и юртами домашних слуг и нукеров охраны, я почти вплотную столкнулся с этим знаменитым человеком. У столбовой коновязи за юртами нойонов вокруг привязанных скакунов толпились нарядные и знатные люди. Их было около двух десятков, и сначала было трудно определить, который из них Есугей-хиян. Но вскоре я заметил толстого тайджиута, который ночевал когда-то зимой вместе с нашим отрядом. Таргутай стоял напротив высокого человека, по всей видимости, военачальника, и что-то обстоятельно ему разъяснял, то и дело показывая на одного из привязанных скакунов.

— Брат Есугей, обрати внимание на его ноздри, — говорил толстяк. — Они мягкие и способны широко раскрываться навстречу ветру. Он непременно придет первым, надо ставить на него.

— Вижу, Таргутай, вижу, что он очень хорош, — ответил ему Есугей густым, низким голосом, который, несмотря на то, что говорил он без особого напряжения, перекрыл весь галдеж собравшихся сайтов. — Но у него не такая широкая и крепкая грудь и ноги недостаточно сухие, как у того солового с белой отметиной бегунца.

— Не знаю, не знаю, — недовольно произнес Таргутай, потом отвернулся и шумно сморкнулся. — Ты как хочешь, а я ставлю на него.

Тут я почувствовал, как запястье правой руки сильно сжала сзади чья-то крепкая рука.

— Ты кто? — услышал я требовательный голос и подумал, что подошел кто-то из караульных нукеров.

Однако, когда я повернулся, то вплотную, лоб в лоб, столкнулся с мальчиком одного со мною роста. Из-под рысьего малгая прямо на меня в упор смотрели, не мигая, серые глаза. Взгляд был чуть прищурен, коричневые вразлет брови нахмурены. «Кто-то из борджигинов», — пронеслось в мозгу.

— Я Джамуха из рода задаранов, — стараясь не моргать, ответил я и освободил руку.

— Тут внизу есть замерзшая протока. Мы собираемся туда поиграть в кости до начала скачек. Пойдешь с нами? — требовательный и упорный взгляд серых с синеватым обводом глаз смягчился.

— Мы — это кто? — спросил я.

— Мы — это сыновья вон тех нойонов, новые борджигины и тайджиуты.

— Я же из рода задаранов… — начал было я готовить отказ, тем более отец просил меня быть осторожным и не задираться с детьми тайджиутов, а игра в кости очень часто у мальчиков превращалась в драку, но этот незнакомец договорить не дал.

— Достоинство человека не всегда зависит от его происхождения, оно всецело зависит от его личных качеств, — не терпящим возражения тоном сказал мальчик. — Я здесь в гостях, а будем играть с хозяевами. Мне непременно нужен напарник не из числа тайджиутов. Будешь моим напарником?

— Может быть, и соглашусь. Только мне скажи, кто тебе сказал о достоинствах человека?

— Так нас учит мой отец, Есугей-батор.

— Значит ты его сын, монгол-дарлекин, монгол-нирун, монгол-борджигин и монгол-хиян?

— Да. Для задарана ты задаешь слишком много вопросов. Ты хочешь показать, что много знаешь, или перед тем, как на что-то решиться, долго думаешь?

— Я думать уже перестал и согласен быть твоим напарником.

— Меня зовут Темуджин.

— Меня зовут Джамуха.

— Все. Пошли, Джамуха, на протоку, — и Темуджин, быстро повернувшись, стал выходить из толпы разнаряженных людей.

В кустах у берега Онона на льду замерзшей протоки нас собралось около десятка мальчишек. Дети тайджиутских нойонов, узнав, что я из рода задаранов, попытались не пустить меня в игру и стали брезгливо отворачиваться, но мой новый знакомый, заявив, что он вправе сам выбирать себе напарника, настоял на своем. Сначала мы разыграли бабки, так как у нас с Темуджином их не было. Получив каждый по кучке костяшек, мы разбились на группы по четыре человека и стали играть пара против пары. Во время игры Темуджин отчаянно заспорил с одним нойончиком, обвиняя того в нарушении правил. Парень в ответ горячо, брызгая слюной, доказывал свою правоту. Вот прозвучали у них обидные прозвища, потом раздались оскорбления, и никто не хотел уступать. Дело дошло до того, что слова закончились, и красные от возбуждения ребята начали закатывать рукава шуб, готовясь к драке. Уже прекратившие игру тайджиуты столпились вокруг них, кто-то бросил призыв покрасить нас этому зарвавшемуся сыну украденной женщины. Видя, что драки не миновать, я бросился к своему новому товарищу и отпихнул в сторону пару мальчишек, опасно приблизившихся к нему. Не сговариваясь, мы с Темуджином стали спина к спине ногами на ноздреватый пятачок льда, зажали в кулаки по две тяжелые бабки и заняли решительную оборону, готовые драться до конца, то есть до первой крови, как это водилось у монгольских мальчишек.

Трудно сказать, чем закончился бы наш неравный бой с многочисленными врагами, если бы кто-то с берега не потребовал прекратить спор во избежание публичной порки и не повелел бежать к месту окончания скачек.

Все взаимные обиды были тут же забыты, и мы все единой гурьбой побежали к чернеющей толпе народа и линии воткнутых в снег колышков с белыми флажками. Скачки и рысистые бега у монголов прекращали не то что мальчишеские драки, но и схватки между взрослыми людьми и столкновения куда пострашнее.

Вечером после окончания трех игр мужей мы с Темуджином решили стать друг другу побратимами и совершили священный обряд «анда», которому хранили верность до самого конца.

 

Глава 2

Почему я ненавижу мэргэдов

Второй раз мы с андой встретились в степи Шууснийн-гола, где паслись табуны нашего рода. После стрижки грив коней и таврения молодняка я, мои братья и десяток мальчишек-харачу с разрешения отца остались у табунщиков и хотели пожить одну луну на приволье, наслаждаясь верховой ездой и охотой на зеренов. Мы с Тайчаром на зависть остальным родственникам уже имели по небольшому настоящему боевому луку и умели делать стрелы с хорошим оперением и железными наконечниками. Нам, как и всяким подросткам, не терпелось испытать силу наших больших пальцев и меткость этих стрел на настоящей дичи, так как тарбаганы, суслики и птенцы, как мелкая добыча, нас уже не устраивали. И вот во время одной из вылазок далеко от реки в степи на нас натолкнулись воины хиянов во главе с самим Есугеем, которые тоже охотились на зеренов. Так как день приближался к концу, хияны позвали нас переночевать вместе с ними у какого-то колодца. Мы с радостью согласились, так как опасались татар, которые якобы стали появляться небольшими отрядами в междуречье Онона и Хэрлэна, о чем нас предупреждали наши табунщики, но особенно рад был я, так как среди хиянских подростков был мой анда Темуджин. Мы с ним ночевали у одного огня, а на рассвете второй раз совершили обряд «анда»: слизывали кровь с ладоней друг друга и обменялись настоящими стрелами. Никто из нас тогда не мог знать, что после этого мы расстанемся на долгие годы, что на него и на меня падут страшные бедствия и испытания, что встретимся мы уже взрослыми людьми, нойонами родов и куреней по поводу большого несчастья. А пока мы были очень рады случайной встрече и, как всякие подростки, полны мыслями о счастливом будущем.

О том, что грозные испытания выпали на долю моего анды гораздо раньше, чем на мою, я узнал намного позже. Если бы я и узнал своевременно, помочь ему чем-либо не смог бы, так как моя судьба тоже сделала решительный поворот, притом такой, что вопросы жизни или смерти встали передо мною, еще не окрепшим юношей, в полный рост. Я до сих пор хорошо помню то несчастное лето, словно все это произошло только вчера.

Мой отец тогда летнюю стоянку рода избрал по неизвестной мне причине очень далеко от наших привычных летних кочевий. Со всем скотом, табунами и караваном мы в начале того лета отошли от Онона на Балдж-гол, потом долго поднимались вверх по теснине реки Букукун, перевалили водораздельный хребет и поставили курень на реке Сухэ у самых семи озер. Каким бы тяжелым для скота ни был переход, семиозерье оказалось таким привольным местом, что и люди, и животные за каких-то десять дней оправились и позабыли все трудности. Наш скот — и коровы, и бараны, — паслись на сочном разнотравье, где было вдоволь воды, благодаря сквозным ветрам по долине реки, их не так сильно донимали мошкара и оводы. Глаза людей радовало широкое пространство пастбищ и озер, а в отрогах заречного хребта, который стеной прикрывал новое кочевье от стылого дыхания севера, водилось такое множество копытных и лапчатых зверей, что оставалось только сожалеть, что не пришло еще урочное время для промысла. Однако некоторые охотники разведали по ключам хребта солонцы и добыли полные целебной крови изюбриные рога.

Беда пришла в начале третьей летней луны темной ночью. С верховий реки Сухэ, неожиданным нападением смяв наши потерявшие бдительность караулы, на курень напало множество врагов. Наши, застигнутые врасплох, долго сопротивляться не смогли, и к рассвету все защитники стойбища, в том числе мои дед и отец, пали. Враги, едва развиднелось и сквозь дым стали заметны темные пятна от опрокинутых юрт, стали добивать раненных воинов, грабить имущество, захватывать наших женщин и девушек. Оставив в разгромленном курене не нужных им стариков, нас — подростков и малых детей, в ясный и тихий полдень ушли обратно, забрав с собой всю добычу.

Когда рассеялся дым и подсохли слезы, я, понимая, что кому-то необходимо возглавить род и навести какой-то порядок, собрал оставшихся в живых братьев, восстановил годные для жилья юрты, заставил всех сложить в одно место все обнаруженное оружие, поймать и привести разбежавшихся коней. Шаман Хаптаран, до этого погрома лежавший больным, нашел в себе силы подняться, собрал около себя стариков и оставшихся женщин, долго утешал и настраивал всех на восстановление всего порушенного. Этот древний старик оказал мне неоценимую услугу, кроме того, поставил меня во главе рода и освятил как мог мое назначение, состоявшееся с общего согласия и по древним обычаям задаранов. Так в неполные тринадцать лет для меня, моих братьев и всех ровесников помладше в одну ночь закончилось детство и легли на плечи все заботы по восстановлению разбитого, развеянного рода.

В первую очередь я собрал в своей восстановленной юрте юношей и подростков, коих оказалось меньше сотни, и объявил их воинами. Мое новоявленное войско в первую очередь собрало всех годных под седло коней, которых на наше счастье оказалось около двухсот. Старики собрали целые и разбросанные, а также разбитые седла, ремни, волосяные и кожаные веревки, стремена. Их стараниями я неплохо вооружил тридцать ребят, которых объявил своими ближайшими нукерами. Вместе с ними и остальными людьми мы пол-луны рыскали по нашим пастбищам и пригнали в курень весь оставшийся неугнанный скот и почти всех овец. Из всего табуна мы смогли найти чуть больше ста дойных кобылиц и даже этому были бесконечно рады. Шаман со стариками посоветовались и решили, что голод задаранам не грозит и род может быть восстановлен, но для этого потребуется терпение, тяжелый труд и долгое время. Потом Хаптаран и два не менее древних старика позвали нас с Тайчаром в юрту шамана.

— На нас напали мэргэды, и во главе их был удуитский Тогтохо. Запомните это, братья, — были первые слова Хаптарана. — Все наши люди, скот и табуны, все наше оружие и имущество, все то, что грабители увезли, находится у них.

Все оставшиеся в живых из нашего рода уже знали, что задараны стали поживой мэргэдов, но имя главного виновника наших бед было названо впервые.

— Мы запомним это имя, скажем другим нукерам и когда-нибудь отомстим Тогтохо и его удуитам, — сказал я старикам.

— Когда-нибудь отомстите, это правильное решение. Но мы все сейчас должны подумать о том, как нам восстановить род задаранов. Я должен вам, нойоны, сказать одну неприятную истину. Она заключается в том, что восстановить род без помощи других монголов не удастся. Вы все подрастете, время вылечит ваше горе, наступит пора, когда юношам нужно будет жениться, а девушкам — выйти замуж. Внутри остатков нашего рода этого сделать нельзя — будет большой грех кровосмесительства, а другие монголы вряд ли отдадут своих девушек в наш разгромленный род, и наших девушек себе брать не будут. Чтобы избежать этого унизительного положения, нам придется соединиться с каким-либо родом. Нас, может быть, примут с охотой, но задараны тогда превратятся в слуг того рода и станут унаган боголами. В этом случае мы выживем, но для восстановления самостоятельности потребуется много времени и должно будет смениться несколько поколений. Это не лучший выход для нашего народа. Можно, конечно, юношам воровать себе невест у других монголов или у мэргэдов и татар. Это в степи обычное дело, но тогда возникнет вражда нашего рода с теми сильными племенами и нас могут разгромить снова или вообще стереть с лика матери-земли. Это тоже не выход из бедственного положения. Остается, Джамуха и Тайчар, только один выход, он труден и опасен, но возможен. Кто-то из вас двоих через несколько лет с некоторым количеством верных нукеров должен идти на службу к этому мэргэдскому Тогтохо, внимательно там осмотреться, войти в доверие, дождаться удобного времени и постараться вернуть свой народ, который находится у них в услужении, и весь скот с табунами. Это очень трудное дело, но иного способа восстановить род задаранов и вернуть его недавнюю силу не существует. А мы тем временем будем жить на этих пастбищах и потихоньку восстанавливать стада своих животных, накапливать оружие и растить воинов.

Предложение шамана было неожиданным. Не зная, что ему ответить, я глубоко задумался. Молча сопел и временами поглядывал на меня брат Тайчар. А время между тем стремительно летело и нужно было на что-то решаться.

— В твоих словах, уважаемый Хаптаран, есть смысл, — наконец заговорил я. — Но есть, несомненно, и большой риск потерять голову.

— Раз у задаранов нет сильных родственников и покровителей, которые могли бы разбить мэргэдов и вернуть назад захваченных людей и животных, — сказал шаман, и по его тону я понял, что все это старики крепко продумали и другого пути восстановить род не видят, — поэтому надо кому-то рисковать.

— Да, ваше предложение хоть и опасное, но не лишено смысла, я готов подготовить нукеров и через год-два ехать к Тогтохо, — согласился я, хотя пока еще смутно представлял себе, как смогу осуществить их задумку.

— То, что решился ехать к мэргэдам сам, хорошо. Мы надеемся на тебя и думаем, что эта цель тебе под силу, — обрадовался Хаптаран. — Время у тебя еще есть, готовься сам и готовь людей. А за нас не беспокойся, мы вдали от чужих кочевий, мэргэдам же у нас брать нечего. Вместо себя нойоном временно оставишь Тайчара, он с нашей помощью справится.

— Пусть высокие тэнгрии дадут вам еще пожить, послужить своему народу! — пожелал я старикам, и мы ушли.

Теперь, когда у остатка нашего рода появилась определенная цель, жизнь стойбища потекла живее, люди старательно смотрели за скотом, овцы размножались, в табуне появилось и росло здоровое потомство. Осенью мы вышли на облаву, и я был рад, что в седла сели вместе с женщинами и девушками около пятисот человек. Мы тогда добыли много мяса и пушнины. Меха наши женщины хорошо выделали, а несколько стариков в ту же зиму поехали на Хэрлэн и удачно поменяли их у тамошних монголов на сабли, наконечники стрел и копий, привезли недостающие котлы и треноги для очагов. Кроме всего этого, старики привезли и новости, которые меня сильно огорчили. Они поведали нам о смерти отравленного татарами Есугея-батора, о развале куреня и войска новых борджигинов и неблаговидной роли в этом тайджиутов и зурхэтэнов. Я, очень сильно встревоженный судьбой своего анды, хотел подробнее узнать о нем, но старики больше сказанного ничего толком не знали. Лишь подслеповатый помощник шамана прошамкал беззубым ртом, что в степи Приононья ходит слух будто бы обе вдовы Есугея батора с его детьми после большой ссоры с родственниками укочевали в неизвестном направлении. Горько и досадно было мне за бедственное положение Темуджина, хотелось броситься на поиски айла Есугея, но в своем теперешнем состоянии я ничем ему помочь не смог бы. Ничего не оставалось, как усиленно готовиться к возложенному на меня и тридцать моих подрастающих нукеров необычному и дерзкому делу.

Прошло два трудных года, за это время мое поколение заметно подросло, мои нукеры стали похожи на воинов, выросли и девушки рода. Наши табуны и стада значительно увеличились, и пастбищ в семиозерье стало не хватать. Наш род в начале лета решил покинуть благодатное кочевье и идти на Онон, на свои исконные места. Хорхоног-шибир, на наше счастье, был все еще никем не занят, и мы на лето стали на старом месте. Как только поставили курень и хорошо огляделись, шаман Хаптаран в сопровождении помощников пришел в мою юрту. Наши стареющие матери сразу поняли в чем дело и, едва сдерживая слезы, покинули под благовидным предлогом жилище.

— Джамуха и Тайчар, вот и пришло ваше время, — сказал шаман. Один из вас с нукерами уйдет к мэргэдам, другой возглавит наш род.

На следующее утро я и мои тридцать нукеров поехали по реке Кыра на северо-восток в мэргэдские кочевья. Прощание было недолгим. В первый день пути я незаметно наблюдал за нукерами и был рад тому, что не заметил ни слез расставания, ни растерянности и страха перед будущим. Мне было четырнадцать полных лет, среди нукеров только трое были на год-два старше меня, остальным было около тринадцати. За прошедшие годы мы все очень хорошо узнали друг друга, установленный среди нас порядок был еще строже, чем в обычном монгольском отряде, — все знали, на что решились и что поражение будет не только нашей гибелью, а падением в бездну всего рода. Мы были научены многому, что было известно нашим старикам о воинском деле, и хорошо усвоили, что наша сила только в единстве, что лучше погибнуть самому, нежели подвести всех.

Мы не знали точного расположения мэргэдских кочевий. Старики дали напутствие добраться до семиозерок на Сухэ, до наших старых кочевий, потом двигаться по этой реке все время вниз и там, где-то возле ее устья, узнать место, где стоит курень Тогтохо. Путь предполагался длинный и окружной, но иной при нашей неопытности был недоступен. В конце второй летней луны наша дружина, за время похода еще более спаянная, вышла в долину Селенги, и там у мэргэдских пастухов нам удалось разузнать, что удуиты Тогтохо кочуют в устье реки Хелго. Про других мэргэдов мы их не расспрашивали, и нам никто, вероятно, не сказал бы. Но я предполагал, что курень Дайр-Усуна до осени простоит в Талхан-арале у слияния Селенги и Орхона и уйдет оттуда после сбора урожая проса на зимники, а курень Хатая-Дармалы стоит недалеко от Селенги в Бура-хэрэ.

Дальние караулы удуит-мэргэдов остановили наш отряд на перевале междуречья Сухэ и Хелго, долго нас расспрашивали. Наконец сотник решил оставить мою дружину под присмотром караула на перевале, а меня одного с десятком своих воинов отправил на Хелго к самому Тогтохо.

Река Хелго слева была зажата крутыми, заросшими густым сосновым лесом сопками, а правый берег представлял собой открытое пространство, которое постепенно превращалось в обширную холмистую степь, широкие просторы которой были защищены с юга и севера горными хребтами. В устье небольшой, но полноводной степной речки, впадающей в Хелго справа был устроен перевоз. Сопровождавшие нас воины велели мне вьюки коней уложить на огромный плот, на него же они и сложили оружие и одежду, а сами голыми переплыли вместе с боевыми и заводными конями на противоположный берег. Плот с нашим имуществом перевозчики перетянули сами и причалили к низкому песчаному берегу. От реки меня повели к синевшему на севере скалистому хребту. Десятник сопровождавшего караула мне похвастался, что это летнее кочевье удуитов надежно защищено Селенгой, Сухэ и Хелго, а также двумя протяженными и высокими хребтами. «Единственное открытое место есть на востоке, — сказал он. — Но там мы держим усиленные караулы».

Вскоре мы доскакали до подножия северных гор, и там среди зелени и цветов нетронутых пастбищ показались юрты куреня. К моему удивлению, он был слишком мал и состоял из девятнадцати юрт, самая большая из которых и ослепительно белая под лучами полуденного солнца, стояла ровно посередине.

— У такого большого нойона курень-то маловат, — невольно высказался я.

— Здесь не Онон и не Хэрлэн, где вам отовсюду мерещатся враги, — весело и довольно сказал десятник удуитов и подмигнул мне. — Тут Баргуджин-Тукум, — опасность может быть только с вашей — монгольской стороны. Поэтому наш народ не теснится всем скопом в одном стойбище, не ограждается телегами, а живет широко и вольно по всей этой благословенной степи.

Я слышал, что мэргэдские кочевья расположены на окраине монгольских, что мэргэды, в случае большой беды, всегда скрываются, убегая вниз по Селенге, в неведомых северных краях, но воочию представил себе это только сейчас и понял живучесть этого народа, земли которого охраняются самой природой, и ею же созданы для них надежные убежища.

На краю куреня мы оставили коней у столбовых коновязей, все оружие приторочили к седлам и вдвоем с десятником пошли в юрту нойона Тогтохо. Глава удуит мэргэдов, по всей вероятности, вставал не рано и, похоже, был в благодушном настроении.

— Ну, здравствуй, маленький нойон задаранов Джамуха, сын беспечного Хара-Хатагана и внук мудрого Бурибулцэру, — свысока, чуть насмехаясь, поприветствовал он меня. — Уж не прибыл ли ты потребовать с меня ответа за разгром твоих родичей?

— Судьба каждого рода и племени всецело в ведении Вечного Синего Неба, — сдержанно, боясь выдать всю накопившуюся в душе ненависть к этому, ничем не примечательному сорокалетнему человеку, сказал я. — А прибыл я к тебе с горсткой своих нукеров просить покровительства от ненавистных нам монголов, которые после падения нашего рода все время норовят сделать нас своими боголами, хотят, чтобы мы пасли их скот и были стражами их порогов. Прими нас, высокий нойон, как сыновей, поручай любые дела, мы все исполним и будем верными тебе, как твои сыновья, будем отныне величать нашим отцом.

Тогтохо широко открыл глаза и удивленно приподнял мохнатые брови. Потом переглянулся с сидящими тут же в хойморе людьми.

— И ты готов переступить через кровь своего деда, своего отца и других родственников, забыть обиды?!

— Если тэнгриям было угодно твоей рукой превратить в пыль наш род, им виднее. И если мы остались живы, бездомные и безродные скитаемся по великой степи, а от монголов к нам только презрение и неволя, куда же нам идти, к какой высокой горе прислониться? Нет на земле никакого народа, который приютил бы нас. Ты угнал людей задаранов, забрал скот и имущество, теперь прими же и нас. Чем бродить, словно стая волков, и отовсюду ожидать только травлю, мы лучше послужим честью тебе и будем жить, не боясь монголов, под твоей рукой.

Тогтохо опять переглянулся со своими людьми, задумчиво, то и дело оглядывая меня, помолчал.

— Десятник, отведи его в черную юрту, пусть покормят. А мы подумаем над его словами и, когда решим, что делать с ним и его горсткой воинов, позовем и скажем, — несколько озадаченно проговорил он и махнул в сторону выхода.

Я мельком окинул всех сидящих в хойморе людей настороженным взглядом и вышел, понимая, что сейчас в юрте нойона удуит мэргэдов решится не только судьба моих воинов и моя, но и будущее всего рода задаранов.

Ожидание затянулось. Несмотря на свое положение я много и охотно поел из рук каких-то трех расторопных девушек, которых даже не запомнил, и сел в тени этой юрты с тоской поглядывая на широкую степь, на зеленые холмы, на скот и овец, пригнанных на водопой к речке, и всей грудью вдыхал все запахи чужого стойбища. Едва уняв гулкие удары сердца, я спросил у торчащего возле меня десятника:

— Нойон, скажи, кто такие, кроме главы удуит мэргэдов, сидят в его жилище?

— В юрте-то… — лениво позевывая, заговорил десятник. — Там сидят Дайр Усун и Хатай Дармала, близкие родственники Тогтохо нойона и главы наших родов. Вот решат они сейчас казнить тебя или отправят в горы на строительство крепости тесать и носить камни вместе с твоим безусым войском.

Тут меня позвали к нойонам, и он замолчал.

— Мы тут посоветовались и решили принять тебя вместе с твоим войском на службу, — сказал удуитский Тогтохо, хитро прищурив глаза, улыбнулся и сразу же посерьезнел. — Но тебе этим же летом предстоит доказать нам на деле, а не на словах верность нашему племени. Для этого ты из своих задаранов, что пасут скот, смотрят за табунами и работают на горе Тайхал, должен собрать войско, сделать набег на заречных баяутов и угнать у них табуны. После этого мы тебе поверим и станем поручать дела поважнее. Твои нукеры на днях прибудут сюда. Курень собранного тобою войска расположишь за перевозом через Хелго. На все приготовления даю тебе ровно пол-луны. Ты понял?

— Спасибо за оказанное доверие, но мне для осуществление этого задания надо будет иметь у себя хотя бы десять знающих левобережье Селенги воинов.

— Мы тебе дадим в долг юртовой войлок, немного скота и лошадей, также дадим оружие и десять помощников, — тоном, не допускающим никакого возражения, заключил Тогтохо. — Но количество собранных тобой задаранов не должно превышать пять сотен воинов с их семьями.

Так я поступил на службу к удуитскому Тогтохо, моему кровному врагу, о мести которому я не забывал никогда. Мы с нукерами быстро собрали из пленных задаранов указанное количество воинов с их семьями, организовали небольшой курень за рекой Хелго и стали готовиться к набегу на степи левого притока Селенги, где кочевали баяуты. Одновременно подготовленные мною люди очень осторожно и в глубокой тайне стали собирать сведения об остальных задаранах, которых мэргэды уже давно разорвали на мелкие части и заставили прислуживать себе по всем обширным удуитским кочевьям по Хелго и Сухэ.

Наш набег на Джиду состоялся в отпущенное нам время. Благодаря хорошо проведенной разведке, был он стремителен, жесток и удачен. Не успели захваченные врасплох баяуты собраться с силами, как мы благополучно переправились через Селенгу и были вместе с угнанными табунами, захваченной немалой добычей и людьми, особенно женщинами и девушками, вне досягаемости их войска.

Тогтохо таким результатом был очень доволен. Из нашей добычи он забрал весь наш долг, сверх того пять косяков лошадей и десять самых красивых девушек. Мои задараны были крайне возмущены таким грабежом, особенно из-за девушек, которые многим понравились, но делать было нечего — стиснув зубы, пришлось перетерпеть.

После нового года, едва только погасла белая луна, как нас заставили принять участие в большой облавной охоте на Хамар-Дабане, после которой нам досталась лишь малая часть общей добычи, но спорить не приходилось. Одно обстоятельство в ту зиму нас сильно обрадовало — мне удалось убедить Тогтохо увеличить наше войско до тысячи, и в нашем курене стало ровно в два раза больше задаранских семей. К весне, когда все строительные работы в крепости Тайхал были окончены, нам разрешили забрать себе еще пятьсот мужчин, больше сотни из которых были женаты на женщинах нашего рода, и на других пленных монголках.

Наш курень разросся, но это было не обычное степное поселение, а что-то среднее между стойбищем рода и воинским лагерем. Если женатым воинам кое-как еще хватало юрт, то одинокие — и молодые и старые — ютились по десять, а то и двадцать человек в приспособленных для жилья шалашах, землянках и орочонских чумах. В этих условиях становилось трудно держать всех воинов в строгом повиновении, и мне пришлось проявлять большую строгость и даже жестокость. Серьезно провинившихся людей пришлось безжалостно изгнать из куреня, и постепенно к лету моя власть, всецело поддерживаемая моими тридцатью нукерами и большинством воинов, стала беспрекословной и дважды повторять распоряжения мне уже не приходилось. К этому времени тайный круг моих ближайших сподвижников уже определил, что в кочевьях удуит и других мэргэдов задаранов можно собрать, кроме подчиненных нам людей, еще около двадцати тысяч мужчин от четырнадцати до пятидесяти лет, многие из которых имели жен и детей. Стариков и старушек было очень мало, меньше двухсот человек. Мне теперь было нужно придумать способ, чтобы весь мой народ забрать себе, забрать их скот, имущество и увести на Онон. Как всегда, помощи ждать было не от кого, поэтому приходилось терпеть, ждать, надеяться и думать, очень упорно думать.

К осени подвернулся удобный случай. Дело в том, что баяуты никак не могли простить летний набег, и в нем они винили мэргэдов, справедливо полагая, что их боголы задараны, то есть мы, были просто их орудием грабежа. Удуит мэргэды узнали, что это племя начинает сговариваться с племенами урудов и мангудов, когда-то обиженных мэргэдами, о совместном нападении на курень Тогтохо после ледостава на Селенге. Это обстоятельство сильно взволновало всех мэргэдских нойонов, особенно Дайр Усуна, и основания для этого были большие. На Селенге, на всем протяжении этой великой реки, сильнее и воинственнее племени мэргэдов никого не было, однако примыкание к баяудам урудов и мангудов означало вступление в эту вражду монголов из нирунов и старых борджигинов, ибо эти два племени вели свое происхождение от Манан Тодона, законного сына Хабичи-батора, который и являлся сыном Бодончара-борджигина. Мэргэды хорошо понимали, что нируны, как бы между собой не ссорились, всегда помнили завещание великой праматери Алан Гоа о сохранении своего единства перед внешними врагами. Вступить в войну с монголами-нирунами, даже с немногочисленным племенем из их круга, значит начать вражду со всеми монголами, что для мэргэдов было очень нежелательно, к тому же уруды и мангуды всегда славились отвагой и неудержимостью в битве.

Когда у Тогтохо собрались все нойоны племени для обсуждения этих грозных обстоятельств, разрешили присутствовать и мне, ибо я к тому времени пользовался большим доверием и был допущен в круг военачальников. Мэргэдские нойоны совещались долго и ни к чему приемлемому не приходили. Все предложения сводились к тому, что врагов надо разбить по одному, пока они не соединились, и оставалось решить, какими силами и с кого начать. Пока шли эти рассуждения, я собрался с мыслями и про себя решил, что тэнгрии дают мне единственную возможность исполнить свою заветную мечту.

— Уважаемые сайты, — начал я, — у меня есть одно неплохое предложение, но прежде чем сказать о нем, я бы хотел знать, по какой причине баяуты пошли на союз именно с урудами и мангудами, а не с любыми другими племенами монголов, хотя бы с теми же тайджиутами?

В юрте почему-то наступила тишина, то ли все задумались над моим вопросом, то ли никто не ожидал, что я посмею раскрыть рот.

— Однако, нам надо выслушать и этого птенчика, пусть поделится с нами своими мыслями, а вдруг они чего-то стоят, — после неловкой тишины проговорил Дайр Усун. — А баяуды обратились за помощью к урудам и мангудам потому, что они берут друг у друга невест, к тому же эти два племени, хоть и страшные забияки, но живут бедно, охота для них один из основных источников пропитания, и они никогда не откажутся от любой добычи. Видимо, баяуты им посулили большой барыш. Теперь ты нам открой свое предложение.

— Чтобы уруды и мангуды, — начал я, — не имели возможности объединиться с баяутами, надо их поссорить с какими-нибудь соседями. Я слышал, что их нынешние кочевья граничат с улусом Тогорил-хана. Так вот, если эти два племени или хотя бы одно из них нападет на окраинных хэрэйдовв, погромят один-два куреня и угонят скот или табуны на свои пастбища, то Тогорил-хан такой наглостью будет более чем недоволен, и этим племенам будет не до союза с баяудами и нападения на нас.

— Если это случится, то мы были бы спасены от ненужной войны, но разбойники уруды и мангуды не так глупы, чтобы посягнуть на подданных Тогорил-хана и их животных, — засомневался Хатай-Дармала. — Я думаю, что это пустой разговор.

— Подожди, Хатай-Дармала, — вступил в разговор Тогтохо и хитро прищурился. — Этот Джамуха, хоть и молод, но умен не по возрасту. Договаривай, Джамуха-сэсэн, что ты задумал.

— Если я возьму три сотни своих воинов, скрытно проберусь к хэрэйдам, разгромлю хотя бы один приграничный курень, угоню скот и табуны, оставлю их на пастбищах урудов или мангудов, то хэрэйды по следам их обнаружат, а тем монголам, которые хотят вступить в союз с баяудами, будет не до этого. Пока они оправдаются за этот грабеж, пока хэрэйды разберутся, что и к чему, пройдет зима, и Селенга с Сухэ и Хелго вскроются ото льда. Если нам не повезет, и мы будем разбиты и попадем в плен, вы всегда сможете от нас отказаться, мол, знать не знаем, что задумали и сотворили эти негодные боголы во главе со своим мальчишкой.

После недолгого обсуждения нойоны с моим предложением согласились, я подозревал, что главной причиной их быстрого решения была возможность при нашей неудаче отказаться от нас, задаранов, напрочь, а при удаче будущая война с монголами могла и не состояться. Одним словом, они согласились, и я через три дня во главе трех сотен лучших воинов задаранов выступил в верховья Селенги, где хэрэйды граничили с монголами.

Тщательно скрывая от посторонних глаз свое передвижение, мы ехали по ночам, благо первая осенняя луна была полной. Держась правого берега Селенги, мы добрались до места впадения в нее Идэр-гола, переправились на левый берег этой реки и ехали все время по той стороне. Путь наш был долгим и опасным. Вынужденные все время держать в тайне свои намерения и силы, мы ехали, далеко вперед пустив десятку передового охранения, такими же группами воинов постоянно исследовали степи и склоны долины по бокам своего войска. Видно, тэнгрии и духи этих незнакомых мест нам способствовали, хотя цели были хуже воровских — ни разу нас не заметили кочующие по этим долинам монголы, а обжитые места и даже стоянки пастухов мы заблаговременно объезжали далеко стороной. Идэр-гол ближе к истокам, все время бежавший с запада на восток, имел резкий поворот, и там его воды текли с южной стороны, из кочевий хэрэйдов. Там мы миновали странное озеро, куда попадали воды этой реки и выходили из него же. Повернув в узкую долину небольшого притока справа, мы поднялись повыше и в густом лесу устроили временное жилье из шалашей. Тщательное наблюдение окрестностей вплоть до Тарбагатайских гор позволило нам обнаружить осенние пастбища людей Тогорил-хана. Наши дозоры несколько раз встречались с пастухами и табунщиками, но умело уклонялись от разговоров. Они же разведали один небольшой окраинный курень, как потом оказалось, принадлежавший младшему брату их хана.

И вот в одну из темных ночей мы разбились на сотни и начали свое черное дело. Одна сотня побила табунщиков и погнала косяков пять лошадей в сторону хребта, что темнел за рекой Идэр, вторая сотня точно также поступила с пастухами молодняка коров, а третья сотня разворошила обнаруженный днями раньше курень. Нам не хотелось проливать много крови, но при нападении на стойбище мирных людей избежать этого не удалось. Там осталось много изрубленных мужчин, вина которых была только в том, что они защищали своих женщин и свое имущество. Покинув в спешке разгромленный курень, эта сотня, как было велено воинам, побросала по пути захваченных людей и догнала воинов, гнавших скот. Так мы темной осенней ночью совершили это подлое дело и, спешно переправившись через Идэр-гол, ушли на север. Перевалив горный хребет, мы загнали лошадей и скот хэрэйдов в долину Дэлгэр-Мурэна, по которой кочевали мангуды, а сами, опять же двигаясь по ночам, скрывая свои следы и путая, левой стороной Селенги дошли до Талхан-арала. Там переправились на мэргэдскую сторону, уже покинутую людьми Дайр Усуна, которые убрали урожай проса и ушли в Буура-хээрэ. Немного отдохнув на покинутых ими местах и подкормив коней на сжатых полях, мы двинулись на Хелго, в свой курень, где нас уже отчаялись дождаться.

Через несколько дней я с тридцатью нукерами, с которыми редко расставался, переправился через охваченную заберегами Хелго и поехал к Тогтохо. В курене удуитов, сами того не ведая, мы совершили главное дело, по которому прибыли к мэргэдам из Онона. А получилось все очень просто и совершенно неожиданно.

К стойбищу Тогтохо мы подъехали ранним утром, когда все люди еще спали, почему-то нас не остановила и стража, не подняли обычный шум даже собаки мэргэдов. Самое удивительное было в том, что не было караульных даже у юрты нойона. Мы, удивленно переглядываясь и подозревая, что Тогтохо куда-то отбыл, спокойно сошли с коней. Два моих десятника потихоньку приподняли входной полог и сунули головы внутрь жилища — там, в хойморе, кто-то безмятежно спал, похрапывая. Озадаченные воины опустили полог и подошли ко мне. «Нойон, кажется, вчера много выпил и спит, — шепнули они. — В юрте пахнет перегаром и слышен храп». Я призадумался и стал оглядываться — караульные как сквозь землю провалились. Тут подошел один из моих нукеров и шепнул: «Охранники тоже спят пьяным сном в черной юрте». Все мои тридцать нукеров столпились вокруг меня и ждали моего решения. «Вот это тот случай, который выпадает только один раз в жизни!» — мелькнуло в моей голове. Мы все — я и мои тридцать нукеров — потихоньку вошли в жилище нойона. Воздух внутри был нечист, густо пахло молочной водкой, кислой кожей и застарелой белой пищей, на единственной постели кто-то храпел и причмокивал. Я знаком велел нукерам открыть тооно и входной полог. Стало светлее, а вонь постепенно стала уходить вверх.

На постели спал нойон Тогтохо, он был одет, даже летний малгай был вдавлен в подголовник, на поясе висели нож и огниво, один гутул был скинут наполовину, второй был на ноге.

К тяжелому запаху жилища прибавилось наше дыхание, и в юрте стало душно. Я приказал затопить в очаге огонь. Нукеры, о чем-то весело перешептываясь, не побрезговали и собрали в большой котел остатки вчерашней баранины, поставили возле огня три большие домбы и начали варить чай, кто-то обнаружил большой дашмаг с кумысом, кто-то, уже давясь от смеха, принес из женской половины объемистый сосуд с крепким хорзо — молочной водкой третьей перегонки. Мы расселились вокруг очага на низкие сиденья, а кто просто на стоптанную траву. Когда мясо нагрелось и чай вскипел, проголодавшиеся нукеры предложили угоститься, и мы все стали не спеша кушать. Курень, видимо, продолжал спать, и вид наших коней, стоявших вокруг юрты нойона, не привлек ничьего внимания. Наконец Тогтохо поперхнулся и стал просыпаться.

— Джамуха! Ты откуда?! — удивленный Тогтохо выпучил глаза и сел на постели. — Как ты вошел? А это кто? Твои нукеры?

— Я приехал сказать, что между кераитами и мангудами брошена жирная кость, и дело дошло до драки, — сказал я.

— Это хорошо, очень хорошо, — проговорил нойон и пощупал у пояса пустые ножны. — А где моя стража?

— Не бойся, Тогтохо. Твои воины безмятежно спят в черной юрте, их сон стерегут мои нукеры, — как ни в чем не бывало и добродушно сказал я. — Если тебе худо после вчерашнего, можешь поправить голову. Еда нагрелась, вот и твое хорзо.

Мой первый десятник подал нойону большую хундагу с хорзо, кто-то принес и поставил на столик у постели в большой тарелке куски подогретого мяса, кто-то налил ему в пиалу хорзо.

— Да, это кстати, вчера была свадьба у сына одного из уважаемых людей, пришлось крепко выпить, — проговорил Тогтохо, потом о чем-то подумал, махнул рукой и осушил чашу с архи.

— Объединенный поход баяутов с урудами и мангудами теперь невозможен, мы ваше поручение выполнили, и теперь я хочу попросить тебя об одном маленьком одолжении.

— Да. Это хорошо, — нойон выпил еще, схватил с тарелки жирное баранье ребро и вдруг спросил: — А где мой нож?

— Ты, наверное, вчера его потерял. Мясо переваренное, ешь так, — сказал я и поправил свою саблю.

— Ты сделал нам большую услугу, можешь просить что хочешь, — сказал Тогтохо с набитым ртом и наклонил голову, стараясь незаметно прислушаться к наружным звукам.

— Благодаря нашему походу ваше племя спаслось от ненужной войны, в которой могло погибнуть много воинов, урон скоту и другому имуществу был бы тоже неизбежен. А просьба моя простая и тебе не обойдется даже в стоимость хромой овцы. Я просто соберу всех задаранов со всем их нажитым тяжелым трудом за эти годы имуществом, скотом и табунами, уйду с ними на Онон. Это тебе еще выгодно тем, что при обнаружении враждующими хэрэйдами, урудами и мангудами следов грабителей, которые непременно приведут в Талхан-арал, ты всегда можешь сослаться на задаранов и оправдаться. Мол, мы грабили без твоего ведома, поэтому, наверное, и ушли поспешно на Онон всем родом. А следы грабителей, ты уж поверь мне, непременно приведут в Талхан-арал.

По мере моих слов лицо Тогтохо то бледнело, то становилось багрово-красным, то покрывалось обильным потом. Он выпил подряд еще две чаши хорзо, опять схватил большую кость с мясом, смачно крякнул.

— Нож-то дайте, у меня же зубы плохие, — попросил он.

Кто-то из нукеров после моего кивка положил перед ним его нож.

— Хорошо. Я согласен на твою просьбу. Можешь собирать своих задаранов вместе с их скарбом, — сказал Тогтохо и опустил глаза.

— Ты принял очень правильное решение, оно для нас как большой праздник. Мы не можем просто так уйти, не поблагодарив тебя. За такой поступок само небо накажет нас. Поэтому я приглашаю тебя в гости на левый берег Хелго, и будем вместе праздновать наш отъезд. Еще я думаю, что ты в память о нашей дружбе проводишь наш кочевой караван до реки Сухэ, до того места, где в нее слева впадает Минжин-гол. Это как раз середина нашего пути на Онон. Там мы с тобой по-братски простимся, и каждый поедет в свою сторону.

Мое вежливое предложение почему-то Тогтохо не обрадовало, его лицо опять начало бледнеть, на лбу, то ли с похмелья, то ли от новых забот, появилась холодная испарина.

— Джамуха, а нельзя ли нам отпраздновать твой отъезд прямо здесь?

— Боюсь, что мы и так у тебя загостились. Собирайся! — уже теряя терпение сказал и клацнул своей саблей. — Ничего с собой брать тебе не нужно, конь для тебя найдется, вот… только гутул надень, а то просмеет весь степной народ.

— Ну что ж, Джамуха-сэсэн, сегодня в твоей власти оказался я, а под небесами дней много, придет когда-нибудь черед и моего торжества, — еле сдерживая гнев, но искренне и проникновенно сказал сразу постаревший Тогтохо и стал собираться.

Выйдя из юрты, мы заметили, что из черного жилища прислуги, чуть приподняв входной полог, за нами следят чьи-то настороженные глаза. Мы все разобрали коней и сели в седла, нойона удуитов мои нукеры посадили на чьего-то заводного коня. Курень по-прежнему спал и признаков тревоги не ощущалось. Прежде чем тронуться в путь, я подъехал к черной юрте. Из нее, боязливо косясь во все стороны, вышел один из караульных.

— Нойон Тогтохо велел нам собрать всех задаранов за перевозом, хочет поговорить с народом и в благодарность за многие наши заслуги перед мэргэдами отпустить на Онон, — сказал я сонному воину. — Сегодня он едет к нам в гости и после всего намерен проводить наше кочевье до безопасных мест. Хатай Дармале и Дайр Усуну передай, чтоб за Тогтохо не беспокоились, он под моей надежной охраной и вернется на Хелго живым и невредимым.

Я догнал отъезжающих нукеров и поехал из куреня удуитов, чуть вперед пропустив смирившегося со своей участью Тогтохо.

Обрадованные задараны за неполных три дня собрались в путь. Табуны и весь скот пустили вверх по Хелго, по его левому берегу под усиленной охраной половины воинов, кочевые караваны вместе с другой половиной войска пошли за ними. Настроение людей было приподнятым, лица просветлели, изредка даже слышны были песни.

Все эти три дня Тогтохо я прятал в укромном месте и не напрасно. Срезу же на следующий день после его захвата наш курень у перевоза окружили воины Хатай Дармалы и Дайр Усуна. Разгневанные нойоны приехали на переговоры и всяческими посулами пытались вынудить меня к возвращению заложника, но я, зная, чем это может обернуться, был неумолим. Кроме всяческих отговорок, мне пришлось их напугать совместным походом на них хэрэйдов и урудов с мангудами.

— Всем известно, что хан Тогорил в далеком детстве был пленником мэргэдов, и долгих два года в Талхан-Арале его вы заставляли толочь зерна проса в каменной ступе, — сказал я Хатай Дармале. — Думаешь, он забыл те унижения, голод и холод? Если уруды найдут наши следы, и они приведут на этот степной остров, они непременно, чтобы доказать свою невиновность в разбое, грабеже и насилии над хэрэйдами окраины его улуса, приведут по этим следам его воинов на место слияния Селенги и Орхона. На кого вы будете перекладывать вину за наш поход? А если мы благополучно покинем ваши кочевья, то вы всегда сможете обвинить нас и, переложив всю ответственность на задаранов, избежать войны, в которой против вас могут объединиться хэрэйды, уруды, мангуды, а баяуты непременно примкнут к ним. Вы понимаете, чем это может обернуться для народа мэргэдов?

Хатай Дармала и Дайр Усун молча проглотили это предостережение. Кто-то из их приближенных буркнул под нос: «Да, не зря ты прославился умом, не случайно прозываешься Джамухой-сэсэном».

После их отъезда осада нашего куреня была снята, и мы смогли без всякой опаски начать путь. А нойона Тогтохо скрытно и ночами мои нукеры повезли на Минжин-гол и там дождались прибытия табунов, медленно передвигавшегося скота и караванов с людьми. После переправы через Сухэ я дождался все время двигавшегося за нами с тысячей воинов Дайр Усуна, прокричал им ему через реку прощальные слова:

— Дайр Усун, ты с воинами жди на той стороне три дня и не смей пытаться переправиться. По истечении этого времени ты получишь живого и невредимого Тогтохо, в противном случае ты получишь только его голову!

— Мы согласны, но за эти три дня с ним ничего не должно случиться.

Все это время мы с нукерами стояли на своем берегу и внимательно пешими и конными дозорами следили за мэргэдами. Как бы им ни хотелось нас уничтожить, они были вынуждены соблюдать мои условия, а за это время наш скот, табуны и кочевой караван успели дойти до реки Буркал, двигаясь вверх по Минжин-голу и встретиться с нашими родичами, которых мы несколько назад лет оставили в Хорхоног-шибири.

Без всякого сожаления отпустив уставшего ждать Тогтохо на правый берег Хелго, мы, счастливые содеянным делом, поскакали вверх по долине Минжин-гола.

Радости и празднику наконец-то объединившихся задаранов могло бы позавидовать любое племя или род. Под раскидистым священным деревом предков мы пировали три дня и плясали, словно все коренные монголы после избрания последнего всеобщего хана Хутулы. Плясали так, «что ноги проваливались в стоптанную землю по колено», — так говорили в степи про тот великий пир.

В Хорхоног-шибири вскоре после нашего прибытия похолодало. По утрам на обветшалой траве, на телегах, на войлоке покрытия юрт блестело серебро инея, Онон постепенно стал окаймляться сверкающими заберегами. Мы покочевали на зимние пастбища. На этот раз, остерегаясь мести мэргэдов, мы спустились далеко вниз по долине Онона аж до устья реки Иля, где были никем не тронутые травы. Этот обветшалый корм пришелся по вкусу скоту, и мы там разбили курень. В середине зимы степная молва донесла весть о том, что хэрэйды, уруды и мангуды все-таки дознались до истины летнего погрома и во всем теперь винят мэргэдов. Однако немедленной мести за нанесенный урон и коварство не произошло — помешали какие-то обстоятельства внутренней жизни улуса Тогорила.

Благополучно перезимовав на этих отдаленных кочевьях, мы поздней весной решили перебраться поближе к монголам, для чего перевалили горы южной стороны долины Онона и стали на лето в верховьях Дучийн-гола. Так как жизнь задаранов налаживалась, а летние кочевья мэргэдам обнаружить было трудно, я решил заблаговременно наладить отношения с хэрэйдами. И мои старики, и я хорошо понимали, что мэргэды при наступлении против них урудов, мангудов и воинов Тогорила немедленно выдадут меня и обрисуют наш набег в самом неприглядном виде. А это грозило задаранам началом вражды с одним из самых больших улусов в степи и двумя очень воинственными родами монголов-дарлекинов. Спокойной жизни нам тогда бы не предвиделось. С другой стороны положение хана Тогорила в самом улусе хэрэйдов было очень сложным. Всем монголам было хорошо известно, что этому хану очень тяжело жилось с самого детства. В семилетнем возрасте он был пленен мэргэдами и толок просо в каменной ступе на Талхан-арале, пока его отец Хурчахус-Буюрук-хан не освободил его. В двенадцать лет Тогорил опять попал в плен, на этот раз вместе с матерью и к татарам. В хэрэйдском улусе в это время была какая-то смута, вызванная претендентами на ханский престол, и Тогорила никто выручать не торопился. Говорят, что татары его заставили пасти верблюдов и всячески над ним издевались. Не дождавшись помощи от соплеменников, Тогорил сумел сбежать сам и вернуться в улус. Озлобленный на всех, беглец повернул дела так, что казнил многих родственников и занял отцовский престол. Однако его дядя, носивший номинальный титул «гурхан», разными интригами сверг Тогорила с престола. Улус хэрэйдов Тогорилу помог вернуть отец моего анды Темуджина Есугей-батор, бывший в то время самым сильным нойоном монголов. После этого до нынешних времен Тогорил владел своим улусом, но его власть была шаткой и, как было слышно, держалась силой не народа, а его собственных нукеров. Виной всему были единоверцы хэрэйдов найманы, которые тоже молились распятому покойнику и кресту. Эти соседи всегда принимали у себя недовольных властью Тогорила беглецов и вели в его улусе постоянные интриги. Вот к этому многое испытавшему сорокалетнему человеку я и хотел поступить на службу, понимая, что и двести нукеров, обещающих верность, ему лишними не будут. Кроме этого, я хотел каким-то путем сгладить свою вину за набег на окраины его улуса и думал кое-чему у него научиться.

Оставив задаранов на Тайчара, я взял с собой двести воинов и тридцать своих испытанных нукеров и в начале первой летней луны двинулся на запад через все кочевья монголов. Ровно через одну луну мы оказались в улусе хэрэйдов. Для этого мое небольшое войско поднялось к истокам Онона, перевалило Хэнтэйские горы и спустилось по Туул-голу, где у подножия огромной царствующей над всей округой и заросшей густым сосновым лесом сопки располагалась ставка хана Тогорила. Внутренне содрогаясь от мысли, что хэрэйды могли уже прослышать о моей прошлогодней проделке, но, превозмогая страх и полагаясь на волю высоких тэнгриев, я повел воинов в сторону издалека заметной и ярко сверкающей белоснежным войлоком юрты владетеля хэрэйдов.

Дальние караулы ставки нам до этого, пользуясь ночной темнотой, удалось миновать, а ближние караулы, да еще в свете белого дня, заметили нас издали и всполошились. Видя их беспокойство, я оставил воинов на видном месте и с тридцатью нукерами приблизился к ставке. Нам навстречу выскочила десятка охранников.

— Что вы за люди и по какой надобности прибыли в ставку хана! — вскричал десятник, едва подскакав к нам и еле остановив разгоряченного коня.

— Я Джамуха, нойон племени задаранов из коренных монголов, — отвечал я. — А приехал к хану Тогорилу с просьбой принять меня на службу с моими двумя сотнями воинов.

Десятник оценивающе окинул нас цепким взглядом и сказал:

— Нойон поедет со мной, а остальным — оставаться на месте и ждать указаний.

Караул, окружив меня, шагом направился в ставку. Как и положено особе хана, его большое сверкающее ордо окружали девятнадцать юрт приближенных и жен. Чуть в стороне темнели жилища прислуги, караульных и других воинов. Меня как раз и повели туда, заставили спешиться у столбовой коновязи и приторочить к седлу все оружие. Тут подошел пожилой воин, возможно управитель ставки или нойон караульных. Этот человек подробно расспросил меня, и я поведал ему о себе чуть ли не с самого дня рождения и до сегодняшнего дня.

— Нам чужие воины для службы не нужны. К лицу ли нойону бросить свой народ и искать себе пропитание на стороне, — с долей презрения и насмешки заключил свои расспросы этот воин.

Только сейчас у меня отлегло на душе, и невидимая хватка, сжимавшая сердце, ослабла. Я уже понял, что хэрэйды мало что слышали про задаранов и про мои прошлогодние прегрешения.

— Ты за хана все дела решаешь или только половину? — достаточно осмелев, усмехнулся я.

— В отношении бродячего нойона, да еще безусого, я могу решить все, — и бровью не повел воин.

— Ты бы лучше проверил дальние караулы ставки, — продолжал дерзить я.

— А то мы их искали и не нашли. А может быть, их и не было?

— И после таких речей ты надеешься попасть к хану?! — наконец-то чуть изменилось лицо моего собеседника. С его слов я вдруг понял, что он имеет какое-то отношение к охране ставки, тем более в них чувствовалась явная угроза.

— Хан о моем прибытии должен знать, — я решил припугнуть этого самоуверенного наглеца. — Только он, видимо, тебе об этом не доложил. А приедь я от найманов ты бы отнесся более благосклонно?

— Я твои слова не очень-то понял, — спесь воина начала убавляться.

— Где ж тебе понять простые слова, их же произносит не твой соглядатай, не найман, а монгол и гость хана, — продолжал я давить на него, понимая, что рискую: вдруг он окажется тайным сторонником найманов! Тогда он с испугу может под любым предлогом затянуть меня в одну из черных юрт, а выйти оттуда мне живым и здоровым вряд ли удастся.

— А откуда наш хан знает о твоем прибытии? — уже другим тоном спросил он.

— Это ты спросишь у самого хана, а сейчас будет гораздо лучше, если доложишь обо мне ему сам, — как в омут бросился я, не зная, как потом оттуда выберусь.

— Раз так — жди меня здесь! — воин круто повернулся и направился в ордо Тогорила.

Пока он шел к хану, я осторожно огляделся по сторонам. Мои нукеры стояли очень далеко в окружении сотни воинов ханской стражи, они были спешены. Вокруг ставки то там, то здесь мелькали пешие стражники с копьями. У коновязи, где был привязан мой конь с притороченным оружием, находились те десять воинов, которые привели меня в ставку. Я с тоской оглядел мохнатую, возвышающуюся над всей округой сопку, синие степные дали с убегающей за холмы рекой и безмятежное голубое небо в вышине.

Вскоре пожилой воин исчез в ордо хана. Теперь судьба моих нукеров и моя собственная зависела от решения хана Тогорила. Я вполне обоснованно подозревал, что зашедший в ордо человек постарается описать мой с ним разговор в самом неприглядном виде, а если хан начнет склоняться к тому, чтобы дознание обо мне и моем появлении поручить кому-то из чиновников или тому же первому моему собеседнику, мне ничего хорошего ожидать не придется. Но владелец хэрэйдского улуса, видимо, был в хорошем состоянии духа и решил со мной поговорить лично.

— Хан примет тебя, молодой нойон, — нехотя, скривив лицо, проговорил вернувшийся через некоторое время пожилой воин и забрал мой поясной нож. — Говори с ним вежливо, на его вопросы отвечай полно, не кратко. Надеюсь, что мы с тобой еще увидимся и поговорим.

С таким напутствием он повел меня в ордо. Большая юрта Тогорила и его ордо имели красную с позолотой высокую двустворчатую и узорчатую дверь. Четверо дюжих стражников сами открыли ее, и я предстал перед хэрэйдским ханом.

Тогорил был уже немолодым человеком, ему можно было дать и сорок и пятьдесят лет. Он сидел на высоком золоченом троне, установленном на возвышении напротив входа. Перед троном по бокам белой кошмовой дорожки, идущей от возвышения до дверей, стояли невысокие зеленые столики. На стене за троном висел большой крест из потемневшего красного дерева с распятым волосатым и бородатым человеком, сделанный из желтоватой кости какого-то животного. Верх и стены ордо изнутри были покрыты голубым шелком, за которым слегка угадывался решетчатый остов юрты. Тооно помещения было открыто, и оттуда шел ровный свет, позволявший хорошо видеть все внутреннее убранство и сидящих в ордо людей. Кроме хана, за столиками внизу сидели четверо хэрэйдов в шелковых тэрлигах, без доспехов и шлемов. Были они все пожилого возраста и с любопытством рассматривали меня, словно перед ними поставили редкую и безобидную зверушку. Хан Тогорил, погладив черную чуть с проседью бороду, окатил меня суровым взглядом из-под густых бровей и спросил:

— Как зовут тебя, молодой нойон задаранов?

Я, поставленный стражниками у порога, перестал озираться и бегать взглядом по убранству ордо и лицам людей, сделал несколько шагов в сторону трона, опустился на одно колено, прижал ладони к груди и склонил голову.

— Я очень рад лицезреть светлого хана хэрэйдов, да пребывайте вы во здравии, силе и всегдашней мудрости во славу вашего улуса. А зовут меня Джамуха.

— Значит, ты и есть тот самый Джамухан-сэсэн, человек неслыханно пронырливый и везучий? — усмехнулся и прищурил глаза хан.

— Каков я есть на самом деле и каким обсказывает людская молва, всевидящий и всезнающий хан разберется сам. А я же пришел к вам с открытым сердцем и предлагаю свою службу, — опять я поклонился, находясь в том же положении.

— Что на это скажешь, Заха-Гомбо? — спросил Тогорил, обращаясь к нойону, который сидел за столиком выше всех.

— Джамуха-сэсэн считает наши дела такими плохими, что думает двумя сотнями своих воинов спасти улус хэрэйдов. Обидно это слышать от человека, которого прозвали почему-то мудрым, — ровно и монотонно проговорил тот нойон.

Я краем глаз внимательно посмотрел на него. Это был младший брат хана, человек, побывавший в тангутском плену и слывший верной опорой Тогорила.

— У нас, у монголов, говорят, что даже лягушачья моча может служить прибавкой морю, — сказал я с достоинством. — А две сотни воинов, в преданности которых можно будет не сомневаться, лишними никогда не будут даже для такого сильного улуса, как ваш, — упорно стоял я на своем и снова поклонился.

— Я в дела монголов не вмешиваюсь и никого из нойонов на службу к себе не принимаю. Ваши племена теперь живут в постоянном раздоре, враждуют меж собой даже потомки одного и того же предка, — подумав, сказал хан. — Про тебя, Джамуха, среди монголов-борджигинов ходит слух, что ты человек умный и изворотливый. — То, что ты смог вернуть захваченных мэргэдами задаранов, весьма похвально. Но мне не известно, какой ценой ты этого достиг, люди поговаривают разное. Уж не стал ли ты верным приспешником негодяя Тогтохо, которого живым и невредимым отпустил из своих рук? Ведь между вами лежит пролитая им кровь твоих предков.

— Высокорожденный хан! Я отпустил Тогтохо, так как между ним и мною был уговор, что я его отпущу, как только наши животные и кочевые караваны будут в безопасности. Таким было данное мною слово, и не сдержать его я не мог.

— Теперь ответь нам, почему ты сказал нойону Хормого, начальствующему в ставке, что хан, то есть я, знаю о твоем скором прибытии и жду этого?

— Я надеялся, что такой мудрый владетель как вы ведает обо всем, что происходит за семью горами и тремя реками в монгольских кочевьях, знает, что задараны нанесли мэргэдам и удуитскому Тогтохо такое оскорбление, которое не смоется и кровью. Уверенно полагая, что мэргэды никогда не оставят нас в покое, я должен был, по вашему предположению, искать влиятельных и сильных союзников. Как вы верно сказали, монголы сегодня разобщены, недружны и слабы, никто за задаранов не заступится и вступать в войну с мэргэдами не станет. К кому же должен был я идти за дружбой, как ни к вам, высокородный хан, и кто же должен был догадываться об этом, как ни вы, мудрейший правитель и владетель хэрэйдов! Кроме всего, я учитывал, что вы еще не отомстили мэргэдам за свой плен, за издевательства над вами их черни в Талхан-арале, не обрадовали справедливым возмездием своего бородатого бога.

Тогорил переглянулся с братом и молчал, задумавшись. А Заха-Гомбо помял свой толстый затылок, испытующе посмотрел на меня.

— Джамуха-сэсэн, ты поднимись, твою почтительность хан увидел и оценил, — сказал он более оживленно. — Подойди сюда и сядь рядом со мной.

Я, осторожно поглядывая на Тогорила, поднялся с колена. Хан, не обращая на меня и малейшего внимания, был погружен в свои мысли. Я же подошел к Заха-Гомбо, не поворачиваясь к владетелю хэрэйдов спиной, и присел на указанное место.

— Теперь скажи-ка мне, Джамуха-сэсэн, сколько воинов может, если понадобится, посадить в седло род задаранов? — брат хана на глазах становился милостивее.

— В настоящее время я могу поднять два тумэна воинов от четырнадцати до семидесяти лет возрастом, — ответил я, уже понимая, что половина задуманного совершена.

— Ну что ж, Джамуха-сэсэн, — раздался голос Тогорила, а я поднял голову и увидел, что в его лице сквозит довольство, — ты, глава задаранов, не самого слабого рода монголов, и ты наш гость. Заха-Гомбо позаботится об устройстве твоих воинов и нукеров. Завтра с полудня будет в честь твоего прибытия и нашего союза дан перед моим ордо большой пир. Все. Теперь идите с моим братом и займитесь делами.

Уже выходя из ордо, я мельком обернулся и увидел, что Тогорил повернулся к своему распятому богу и, что-то бормоча под усами, широко крестится.

 

Глава 3

Крепкое хорзо мести

Пир по поводу установления союза между улусом хэрэйдов и родом задаранов, а также принятия меня ханом Тогорилом на службу удался обильным и шумным. Самим ханом и его сподвижниками было произнесено много хороших пожеланий. С особой благодарностью упоминался Есугей-хиян и его неоценимая услуга по восстановлению власти Тогорила над хэрэйдами во время его вражды со своим дядей Гурханом; недобрым словом многие нойоны вспоминали найманов и их хана Инанча. Когда праздник был в разгаре, в моей душе засело твердое убеждение, что с соседями-единоверцами у Тогорила и его окружения отношения по-прежнему враждебные и скорого согласия не предвидится. Если найманов и их улус я себе представлял очень смутно, то враждебные высказывания о мэргэдах, которых прозвучало тоже немало, были близки и понятны. Хан с покрасневшим от радости и выпитого лицом несколько раз подчеркнул, что Тогтохо и другим нойонам мэргэдов отныне придется с опаской поглядывать не только в сторону хэрэйдов, но и на юго-восток, в сторону владений монгольских племен; они теперь крепко призадумаются прежде чем впрягаться вместе с саянскими ойратами в повозку Инанч-хана. Во время пира я поймал себя на тревожной мысли, которая вкралась и засела в моей голове и никак из нее не уходила. Радужное настроение, вызванное первыми успехами задуманного мною дела, стало таять. Из всего услышанного и увиденного на этом торжестве перед ордо хана вытекало, что не я использовал Тогорила в целях обеспечения покоя и безопасности задаранов, а сам хан хэрэйдов отныне будет опираться на наш союз в будущей войне с найманами или мэргэдами. «Не сунул ли я по глупости свою голову и весь свой род, словно горсть проса в жернова мельницы, в неутихающую вражду сильнейших степных улусов, — начал я сомневаться и поругивать себя, — не переоценил ли свои возможности, не возгордился ли кратковременной удачей». Все происходящее вокруг уже не казалось таким веселым и радостным, а угощение будто бы приелось, и хорзо стало горчить.

Но что бы и как бы ни получалось, два отрадных события на этом пиру были. Первой удачей явилось установление дружеских отношений с нойоном ханской ставки Хормого и его побратимом Бардамом, которые в самый разгар празднования, когда редко кто остается на отведенном ему в начале пира месте, неожиданно подошли к моему столику и подсели с обеих сторон.

— Молодой глава задаранов что-то заскучал, — не то спросил, не то сказал утвердительно Хормого и поставил передо мною высокий серебряный сосуд, по тяжести которого и стуку не трудно было догадаться, чем он наполнен. Его товарищ, пожилой воин с давно зажившим сабельный шрамом через всю левую щеку, стал наполнять мою и принесенную с собой две чаши.

— Меня зовут Бардам, я ханский тысячник, — сказал он. — О тебе, Джамуха-сэсэн, я услышал в начале лета и был рад, что ты смог наказать этого трусливого соню Тогтохо. Мы с другом решили выпить за твой успех и за новых союзников — задаранов.

— Я внимательно проследил за твоими нукерами и воинами, когда они стали лагерем за рекой, и должен сказать, что они обучены очень хорошо, устроились по всем правилам походной жизни, — сказал Хормого и поднял свою чашу. — Ты молодец, Джамуха-сэсэн! Настоящий степной удалец! Давай выпьем.

Оба хэрэйда, побрызгав и капнув, выпили, со стуком опустили пустые чаши на столик и стали смачно заедать принесенной слугами теплой бараниной. Мне, недавно считавшему, что в лице распорядителя ханской ставки, не успев даже осмотреться на новом месте, заимел явного недоброжелателя, осталось только последовать их примеру. Постепенно среди гвалта и шума пирующих, наблюдая невидящими глазами за танцами девушек, мы разговорились. Мои новые знакомые, между расспросами о моих родичах, о местах кочевий и ближайших соседях по летним и зимним пастбищам, сообщили мне сведения о себе, о том, чем они занимаются в войске хэрэйдов и ханской ставке. Оказалось, что Хормого отвечает не только за порядок в ханской ставке и ведает караулами и дозорами, на его плечах еще лежала огромная ответственность за общую безопасность всего улуса хэрэйдов. Главным в его трудной и незаметной деятельности был сбор сведений обо всем происходящем у найманов, у проживающих в горах севера ойратов, у мэргэдов и баяутов окрестностей Селенги и в монгольских кочевьях. О том, как ему все это удается, он помалкивал, он знал он обо всех этих народах очень многое и успевал обо всем докладывать хану. А старый воин Бардам возглавлял отборную тысячу Тогорила, на него же было возложено обучение тумэна воинов улуса хэрэйдов, тумэна, которым ведал Заха Гомбо, и тумэна, принадлежавшего самому младшему брату хана Эрхэ-хара.

— Главные наши враги — это найманы, — говорил Хормого. — Они дважды вносили большую смуту в наш улус. Первый раз это произошло еще при жизни отца Тогорила Хурчахус-Буюруг-хана. Второй раз они разными интригами натравили нашего владетеля Гурхана против нынешнего хана Тогорила. Нам всем тогда пришлось очень плохо, и мы стали уже изгоями. Тогда оставался только один выход — просить монголов помочь вернуть нашу власть. Нам помог Есугей-хиян. Он разбил воинов Гурхана в решительной битве и выгнал его со всеми сторонниками в горы к тангутам. А найманы до сих пор не успокоились и все время против нас плетут сети заговора, для чего постоянно сносятся с ойратами и мэргэдами.

— Как же это так, ведь хэрэйды и найманы молятся одному и тому же бородатому богу и носят кресты?! — удивился я.

— Э-э, Джамуха-сэсэн, я скажу тебе, что у нас с ними не только одна вера, мы с ними имеем единое происхождение, — воскликнул и перекрестился Хормого. — Наши предки — это кидани. Когда пало государство Ляо, принц Елюй Даша повел очень много народу через пески и сухие степи на запад, образовал там большой улус; мы — хэрэйды — пошли за ними и осели на Орхоне и Туле, тесно подружились с монголами и вместе с ними проливали свою кровь в битвах с улусом Алтан-хана. А найманы поселились по соседству с нами чуть позже, когда сотник найманов Инанч оторвался с воинами от государства, основанного Елюем Даши. Западнее нас между Южным Алтаем и Саянами жили ослабевшие люди племени Тикин. Инанч покорил их и на той земле основал улус найманов. Враждовать с нами Инанч стал по причине великой гордыни — хочет поглотить улус хэрэйдов, создать единое государство потомков киданей с единой верой и нанести поражение Алтан-хану. Ему никак не хочется нашего сближения с монголами, которых найманы считают вонючими пастухами, способными только на распри и бесконечные стычки между собою. Вот по этой причине бывший сотник, а нынче Инанч-бильге Буку-хан, владыка найманов, все время посягает на наш улус и ненавидит Тогорил-хана.

— Помнишь, Джамуха-сэсэн, наш хан спросил тебя сколько воинов может посадить в седла род задаранов? — вмешался в разговор тысячник Бардам. — Вот-вот, вижу, что помнишь. Когда ты назвал два тумэна, заметил ты или нет, лицо Тогорила сразу посветлело. Эти два тумэна задаранов и были главной причиной нашего союза. А то, что твое племя кочует на юго-востоке от улуса мэргэдов, было второй причиной его радости. Третьей причиной его благожелательного отношения и сегодняшнего пира является степная молва, которая гласит, что ты, несмотря на свою молодость, стал известным нойоном, умным и настойчивым в исполнении поставленной цели военачальником.

Слова старого воинам мне польстили, а в душу прокралось мнение о себе, как о далеко не последнем старейшине не рода, как я до сих пор считал, а племени, теперь известного в степи племени задаранов. И это значительно приподняло мою значимость в собственных глазах. Но тут опять заговорил тысячник Бардам, и его слова сразу вернули меня в настороженное состояние, которое мне сегодня было более необходимом, чем не совсем оправданное самомнение.

— А то, что ты погромил и ограбил северную окраину наших кочевий, — сказал он, — хан решил забыть во имя начала нашего союза. И не потому, что он проявил равнодушие к жителям того куреня, а потому, что те люди принадлежат его младшему брату Эрхэ-хара и были замечены в частых сношениях с найманами. В прошлом году, когда Хормого поведал Тогорилу все случаи встреч тех людей с подданными Инанч-бильге Буку-хана, он высказал пожелание послать надежных воинов и строго наказать тот курень, но никак не находился хорошо обоснованный повод. Так что твое нападение на них было принято как божье наказание людей, поселивших в душе измену.

— Теперь я воочию убедился, что в степи каждый курган или холм имеет глаза и уши, — растерянно промолвил я, с виноватым видом поглядывая в лица моих новых знакомых. — Никакой поступок скрыть нельзя, высказывать что-либо тайное опасно даже в кругу близких людей.

— Если ты это понял, запомни на будущее — может еще пригодиться, ты молод, поэтому самоуверен, неосторожен, но это проходит с годами, — нравоучительно похлопал по моим плечам Хормого и добавил: — А лучше было бы зацепить это за уши уже с сегодняшнего вечера.

Праздник, между тем, заканчивался, да и сумерки, постепенно густея, мягко окутывали всю шумевшую ставку хана. Тогорила с довольным, лоснящимся красноватым лицом, его брат Заха Гомбо под руку повел в ордо; расходились, кто пошатываясь и напевая, а кто пытаясь ругнуться, нойоны и военачальники хэрэйдов. Хормого ушел менять дневную стражу на ночную, а Бардам предложил мне переночевать в его юрте, обещая продолжение пира и какую-то неожиданную радость. Проходя сквозь толпу подвыпивших хэрэйдов, я случайно — то ли это было проделано нарочно, то ли кто-то допустил оплошность — услышал дошедший до моего слуха злобный полушепот: «Ну, погоди, монгольский выкормыш, ты еще свое получишь!» Я хотел обернуться, но Бардам ткнул меня под бок, и я сделал вид, что ничего не расслышал.

В белой восьмистенной юрте тысячника ярко горел очаг, на женской половине шумно возилось несколько стряпух, а в хойморе под большим медным крестом, чуть ниже которого на полочке светились несколько жирников, на самом почетном месте сидел невысокий сухощавый старичок и попивал кумыс. Вокруг него, кто сидя, кто полулежа, располагалось несколько мужчин разного возраста. При входе хозяина женщины зашикали и стали работать несколько тише, мужчины умолкли на полуслове и встали, пропуская нас повыше, а старик только приподнял голову и кивнул.

— Это наш гость, нойон монгольского племени задаранов Джамуха-сэ-сэн, — представил меня Бардам, когда мы устроились на олбогах недалеко от старика. — Отныне он наш союзник.

Все разом повернулись ко мне и стали разглядывать, даже среди женщин за очагом наступила настороженная тишина.

— Что-то он молод для прозвания сэсэном, — сказал недоверчиво старик и снова поднес к губам отставленную было чашу с кумысом. — Или у монголов теперь все главы родов и племен стали мудрыми.

— Не знаю, какими стали у них главы остальных племен, но наш гость заслужил прозвание мудреца своими тяжкими трудами, — сказал Бардам.

— Из каких ты монголов, и от кого ведет свое происхождение твое племя? — спросил старик.

— Задараны ведут свое начало от приведенной жены Бодончара, которая была из народа задар, и относимся мы к монголам-дарлекинам, — ответил я и пристально всмотрелся в старика, ожидая, что он еще спросит.

— Это означает, что ты не борджигин, — продолжая прихлебывать из чаши, проговорил старик, и будто бы его интерес ко мне угас. — Очень жаль, очень жаль.

— О чем это ты, старый сказитель Даха, так пожалел? — спросил Бардам, а сам с нетерпением, чуть приподнявшись, сурово глянул на женскую половину.

— У нас, у монголов-борджигинов, с некоторых времен вспомнили многие мудрецы про одно старинное пророчество. Оно гласит, что придет время великой смуты во всей великой степи, а когда от нее устанут все племена и роды, тогда родится великий муж, который будет призван Вечным Синим Небом для объединения в единый улус всех жителей войлочных юрт, установления единого и твердого порядка. Смутные времена черным вихрем кружат по кочевьям уже десятки лет, все люди забыли покой от всевозможных войн, смертельно устали, Алтан-хан скоро накинет ярмо на все племена и улусы, а человека, наделенного Небом мудростью и силой для свершения великого дела, все нет и нет, — старик тяжело вздохнул, снова сожалеющее посмотрел на меня и опять взял обеими руками чашу.

Его речь, его вопросы, а также частое хлюпание кумыса в чаше меня начали раздражать, а сам седой старик показался похожим на старого облезлого козла, особенно из-за редкой бородки.

— Разве во всей степи достойные люди рождаются только у монголов и только у борджигинов? — спросил Бардам.

— Наши борджигины имеют небесное происхождение, и в пророчестве упомянут человек из них. Племена монголов ни за каким другим человеком, каким бы умным и смелым он ни казался, не пойдут. Борджигины — это древний ханский род.

— У нас, у задаранов, про такое пророчество никто не слышал. Может быть, ты говоришь о нем, потому что ты сам из борджигинов или его придумали ваши сайты? — спросил я, внутренне надеясь, что этот борджигинский старый козел выйдет из себя и «потеряет лицо».

Но ничего такого не случилось. Сказитель Даха лишь озорно и громко расхохотался, потом вытер руками навернувшиеся на глаза слезы и примирительно заявил:

— Молодой нойон, я не хотел тебя или кого-либо унизить. Достойные мужи были, есть и будут среди всех народов, но пророчество, притом давнее, известно многим сказителям, и в нем говорится о баторе именно из монголов-борджигинов. Когда, где, в каком роду или племени оно впервые прозвучало, мне не ведомо, и сказал о нем я не потому что сам из борджигинов, о нем молва ходит в народах давно.

В это время женщины стали расставлять перед нами и другими мужчинами столики, зазвякала посуда, из большого котла на тулге очага пошел пар, и в юрте вкусно запахло вареным мясом. Тут хлопнул входной полог, и в помещение легко впорхнула, гибко изогнув стан, светловолосая девушка с моринхуром в руках. Самая старшая из женщин, возможно одна из жен тысячника, ласково встретила вошедшую и провела в хоймор, где она уселась у ног сказителя.

— Это его внучка, — шепнул мне Бардам. — Она будет играть, а старик петь и рассказывать улигеры.

Старинные сказания я слышал, особенно в счастливую пору детства, до мэргэдского погрома, и в юртах задаранов. Особенно много их поведал мне и моим ровесникам мой дед. Но он не был сказителем, не разъезжал по куреням монголов, не пел свои легенды, а просто рассказывал, как умел и мог. Поэтому старый борджигин был первым встретившимся мне настоящим сказителем, и во мне шевельнулось ожидание чего-то значительного и интересного.

Когда хозяин и гости выпили по несколько чаш кумыса и наелись, а женщины закончили с уборкой посуды и расселись за очагом, девушка несколько раз извлекла из моринхура пробные звуки, старик прокашлялся, прочистил горло, и началась та ночь исполнения улигера о Гэсэр-хане, которая запомнилась мне на всю жизнь.

Сказитель Даха оказался великолепным мастером, под его пение, речитатив и прекрасную игру его внучки мне и, наверное, всем слушателям той ночью казалось, что исчезали стены юрты, расступалась и густая темень, и мы оказывались свидетелями войны небожителей, подвигов знаменитых воинов-баторов и нукеров, побывали в светлых чертогах, сверкающих золотом, серебром и драгоценными камнями; радости, горе и страсти жителей заоблачных стран, интриги тамошних нойонов и ханов были близки к нашим земным, подвиги Гэсэра были понятны и объяснимы. Весь улигер, все его ветви призывали нас подавить в себе все низменное, посвятить свою жизнь всему светлому, доброму, быть выше злобы, зависти и всего мелкого, недостойного. Я часто ловил себя на том, что сквозь сумрак жилища, сквозь голос сказителя, пристально и восхищенно наблюдаю за игрой девушки, и звуки моринхура уходят в неведомые дали, а сама внучка Дахи предстает в моем воображении то небесной принцессой, то возлюбленной самого Гэсэра, то его сестрой-спасительницей; казалось, все прекрасное, что есть в монголках: и легкое движение гибкой руки, и высокий разлет бровей, и алая припухлость губ, неслышно шевелящихся вслед напеву старика, и мелькание между ними жемчужных зубов — все было собрано в ней.

Сказитель Даха временами позволял себе краткий отдых, отпивал из чаши несколько маленьких глотков кумыса, иногда говорил и пел сидя, прикрыв глаза, а иногда ложился на бок и подпирал руками голову. А его внучка все время играла сидя.

Зачарованные улигером мы все не заметили, как в юрте посерело и сквозь тооно пробились первые лучи солнца, снаружи стали слышны шум, гам, топот людей и животных проснувшейся ставки.

— Ну ладно, на сегодня хватит старинных сказаний, — вдруг будничным тоном и обычным голосом, будто бы не он владел нашим воображением всю ночь, проговорил Даха и пошевелил руками и ногами, разминая их.

Находясь во власти ночного сказания, остро сожалея, что летняя ночь так коротка, я простился со всеми и вышел к коновязи, где возле лошадей дремали три моих нукера.

Весь следующий после бессонной ночи день был посвящен обустройству моих воинов. Неутомимый Хормого вместе с братом хана Заха Гомбо проделали все это хорошо и надежно. Прежде всего они проследили за тем, чтобы чуть ниже ставки хана по течению реки Туул нам установили двадцать пять юрт маленьким куренем, определили место для пастбищ наших коней, какое количество мяса и белой пищи и кто будет нам поставлять ежедневно. В середине нашего куреня поставили две юрты для меня — одну белую, предназначенную для моего пребывания, и другую, серую, — для прислуги из трех женщин и одного старика-распорядителя.

Вечером ко мне подъехали в сопровождении десятка нукеров Хормого и Бардам. После того как Бардам придирчиво осмотрел наш курень, а Хормого переговорил с нашими караульными, мы втроем сели за поздний ужин.

— Откуда у вас взялся этот старый борджигин? — спросил я во время еды.

— Даха уже около десятка лет ездит с ранней весны до поздней осени по кочевьям разных улусов. Где бы ни намечался большой праздник или свадьба, там дня за три появляются его пегие лошади. Как он об этом узнает, мне не ведомо, — ответил Хормого. — Он и его внучка, которая выросла в пути, — это те люди, для которых не существует границ владений. Они всегда и везде, будь война или покой, желанные гости.

— Интересно, из каких он борджигинов… — вслух подумал я.

— Он из харачу какого-то рода, не из сайтов. Но людям это безразлично. Главное то, что он хороший сказитель, и память его такова, что является хранилищем многих легенд, преданий и улигеров, — обстоятельно проговорил Бардам и, лукаво покосившись на меня, подмигнул Хормого. — Но ты хотел спросить вовсе не о нем, а о его красавице-внучке. Не так ли, Джамуха-сэсэн?

— Правильно, все правильно, — видя мое легкое замешательство, сказал Хормого. — И ты, и она уже в том возрасте, когда такой интерес закономерен. Ее зовут Улджей, если она запала тебе в душу, знакомство начинай не со сведений о ее предках, даже не со старого Дахи, я знаю, что она воспитана в духе никем не ограниченной воли, синий полог неба и зеленый покров матери-земли ей намного ближе, чем ордо владетелей улусов и белые юрты нойонов. Свою судьбу будет решать только сама, даже воспитавший ее дед никак не сможет повлиять, а родители ее погибли в одной из войн с татарами. Вот такой она дикий цветок, не всякому удастся сорвать.

— А зиму, пургу и морозы где они проводят, есть же у них где-то постоянное пристанище, родное племя и свои близкие по крови люди?! — воскликнул я.

— Я этого не знаю, спроси сам у старика, но думаю, что они зимуют там, где их это суровое время застанет, — ответил Хормого. — Им же никто в приюте отказать не посмеет, это же божьи люди.

Наш тогдашний разговор о сказителе и его красавице внучке на этом и закончился, но эти люди запали мне в душу, и я укрепился в решимости узнать о них побольше. Спал я ту ночь плохо, ибо не один раз во сне грезились звуки моринхура и эта самая Улджей. Утром я встал с твердым намерением найти подходящий повод и поговорить с этой девушкой.

Ждать такого случая пришлось долго: по прошествии нескольких дней Тогорил отправил меня с моими воинами и сотней хэрэйдов из тысячи Бардама на западную окраину улуса и велел под видом облавы на зеренов обнаружить появившихся на тамошних пастбищах найманов, захватить вместе со всем скотом и табунами, пригнать их на реку Туул для разбирательства с самовольщиками, кому бы они ни принадлежали. Наш поход — охота за козами и найманами затянулся на целые пол-луны и был не так успешен, если не считать за удачу несколько сотен добытых зверей. Время для охоты было неурочное и при облаве приходилось много времени терять на то, чтобы отличить самцов от маток, а найманов мы не обнаружили и видели лишь многочисленные следы пребывания людей и животных.

— Я предполагал, что кто-то в ставке узнает про поход и предупредит их, — сказал мне Тогорил. — Хормого надо бы поспешить с выявлением сторонников Инанча-хана.

Я выпросил у хана десять дней для поиска сказителя Дахи и его внучки, которые уже покинули ставку хана и уехали в кочевья хэрэйдов в верховья реку Туул, ближе к монгольским землям.

— Мне некогда было на этот раз насладиться его песнями, — хан грустно улыбнулся, потом окинул меня насмешливым взглядом. — А внучка у него действительно хороша, можно позавидовать тому мужчине, который сумеет ее заарканить. В этом деле тебе никто не помощник, так что дерзай в одиночестве.

Мои тридцать нукеров, ехавшие со мной вверх по Туул-голу, были радушно настроены в ожидании развлечений и новых знакомств. О цели, которую я при этом преследовал, они все знали, за моей спиной посмеивались, часто шутили, но при мне помалкивали.

Старика Даху и его внучку мы обнаружили в третьем курене, там, где река Туул вырывается из южных отрогов Хэнтэя на широкий степной простор. Трава на холмах уже выгорала от нещадного солнца, но ближе к реке она все еще буйно зеленела, и там, в устье какого-то притока реки, издали были видны белые юрты, у воды паслись многочисленные стада овец и коров, поднимая тучу пыли, спускался на водопой табун лошадей. Вдали синели вершины гор, угадывались белесые пики с вечными снегами, в пожелтевшей траве под ногами наших коней стрекотало и звенело множество насекомых, то и дело на курганах показывались разжиревшие до серого блеска тарбагана. Над всем этим господствовало ясное и синее небо, в беспредельной вышине которого парили несколько орлов. Коней и нукеров начинала одолевать жара, беспокоили пауты. Проехав несколько харанов по увалам (какое-то облегчение людям и животным приносило легкое дуновение прозрачного воздуха), нам пришлось спуститься к реке, где из густой травы стали подниматься тучи комаров. Отмахиваясь от надоевших кровопийц, мы свернули к куреню. Я предполагал, что нукеры, которым поднадоели мои поиски, будут не прочь день-другой отдохнуть от долгой и безуспешной езды по жаре и думал на этом стойбище прекратить поиски старика и его внучки, тем более до срока возвращения к Тогорилу оставалось всего пять дней из отведенных десяти. Но в этот грустный момент я у реки заметил среди других лошадей двух пегих коней. Сердце дернулось и забилось сильнее, из-под шлема потекли струйки пота, и во мне вспыхнула такая радость, словно меня ожидала не неизвестность, а горячо любящая женщина и обещанная встреча.

Коротко поговорив с охраной куреня, я оставил нукеров у крайних юрт и проехал к жилищу нойона, которому пришлось открыться о цели моего прибытия. Нойон этого небогатого рода громогласный толстяк о союзе хэрэйдов с задаранами слышал и против присутствия в его стойбище неожиданных гостей не возражал. Договорившись о месте для лагеря нукеров и пастбищах коней, я разузнал о юрте сказителя, который проживал на краю куреня, и поехал к ней. А нойон не хотел отпускать туда меня одного и все время гудел под ухом, что ему неудобно, что это невежливо и тому подобное, но я наотрез отказался от его услуг. Сам не зная, как воспримут меня, я не мог рисковать его присутствием и возможной оглаской своей неудачи.

Даха в юрте был один и отдыхал после бессонной ночи в тени и прохладе. Не зная, что мне делать и как поступить, я постоял у порога, пока глаза не привыкли к полутьме жилища, и громко поздоровался второй раз, потом кашлянул.

— А-а, это ты, молодой нойон задаранов. — Даха приподнялся и указал на стопку олбогов в хойморе. Потом он сел, немного помолчал и сказал, нисколько не удивившись моему прибытию: — а внучки-то дома нет, она ушла с новыми подругами за речку собирать землянику.

— Ничего, я не спешу и могу подождать, — чуть растерялся я. — А откуда вы знаете, что я пришел именно к ней?

— Какое дело может быть у тебя ко мне, ко мне — к старому человеку? Так что, Джамуха-сэсэн, не лукавь. Я еще в ставке хана Тогорила заметил, как ты ел глазами мою Улджей. Теперь, когда ты нас нашел, мне остается только надеяться на твое благородство. Все решайте сами и поступайте согласно судьбе. Когда мы собирались уезжать от хана, Улджей всячески оттягивала отъезд, расспрашивала женщин ставки о времени твоего возвращения и часто вздыхала, смотря на запад. Но что поделать, мы же с ней словно камни, когда-то спущенные по горному скату, долго на одном месте останавливаться не можем, поговорили, пропели свои сказания людям и двигаем дальше. Но я старею, и скоро придется бросить свои кости на чьем-то кочевье. То, что внучка останется одна без постоянного крова, без своего рода и племени, меня постоянно гложет, а время нынче — сам знаешь какое, — старик проговорил все это искренне, с какой-то внутренней дрожью, словно открывал наболевшее перед человеком старше себя и знающим намного больше.

— Если мы с ней сладимся, беспокоиться о ее судьбе тебе не придется, я не тот человек, который может быть с женой несправедлив или груб, — сказал я как можно убедительней и тоже с невесть откуда взявшейся дрожью в груди.

— Прошу тебя, Даха, отдай Улджей за меня!

— Если все то, что слышно про тебя, Джамуха-сэсэн, соответствует твоему истинному лицу, и она согласится сплести нить своей судьбы с твоим предназначением в единый аркан, я возражать не буду. Я много пожил под синим небом, стоптал много трав матери-земли и в людях разбираться научился. Ты не тот человек, который ищет покоя, ты тоже большой валун, который тяжелые обстоятельства пустили по кругу, и ни что, кроме смерти, тебя остановить не сможет. Жить с тобой внучке будет нелегко, но она человек честный и верный. Сами думайте, сами решайте, жить тебе и ей.

Словно окрыленный, вышел я из маленькой юрты сказителя на солнечный полдень, взмолился про себя Вечному Синему Небу, поблагодарил за удачу, взлетел в седло и поскакал за реку Туул в ягодные леса.

Девушек я обнаружил по звонким голосам. Они сидели в тени огромных сосен, отмахиваясь ветками от комаров и мошкары, перебирали и чистили собранные в котелки ягоды. На топот моего коня они разом подняли головы и примолкли. Улджей я заметил сразу, она тоже узнала меня и вся зарделась. Я спешился и отозвал ее в сторону, решив схитрить и отъехать с ней подальше от любопытных глаз хэрэйдок. Она медленно встала, подняла свой котелок с ягодами и задумчиво меня выслушала, остальные девушки стали перешептываться, кто-то хихикнул, кто-то зашикал.

— Твой дед просит срочно тебя приехать, — сказал я ей.

— Что-то с ним случилось?! — встревожилась она и взметнула свои густые брови-крылья.

— С ним все хорошо, но он хочет тебя видеть, и это не терпит отлагательства.

Она молча кивнула, подошла к моему коню, передав котелок с ягодами мне, привычно поднялась в седло и освободила стремя для меня. Косясь на ее длинные загорелые ноги, я отдал ей котелок и сел за нею.

Не помню, какие слова я ей говорил, как убеждал в своей любви, что доказывал и что обещал, но к юрте старика мы подъехали будто бы уже договорившись о женитьбе. Перед тем как войти в свое жилище, Улджей вдруг остановилась, резко повернулась ко мне и взялась за мой боевой пояс.

— Мой дед решил отдать меня за тебя, я не против того, чтобы стать твоей женой и другом, — тихо, но веско начала она говорить, а ее серые глаза в окружении пушистых ресниц смотрели прямо в мои, и во взгляде была решимость, твердость и какое-то неведомое мне отчаяние. — Но ты большой нойон, глава целого племени и, может быть, захочешь взять еще и других жен. Так вот у меня есть одно условие — я буду у тебя единственной. А детей рожу сколько пожелаешь, но других жен у тебя не будет. Запомни это, Джамуха-сэсэн. Если согласен с этим, бери хоть сегодня, хоть сейчас.

Я коротко ответил «Дза!». Она отпустила пояс, я понюхал ее непокрытую голову, и мы вошли в юрту.

Так неожиданно для всех и для себя я женился. Женился без положенного сватовства, вдали от соплеменников в чужом курене, без выкупа за невесту; Улджей вышла за меня без всякого инжи-приданого, взяла с собой только узелок с одеждой и дедов моринхур. Но ни сказитель Даха, ни мои верные нукеры, ни она, ни я этим обстоятельствам не придали даже крохотного значения. И мы были счастливы с самого первого дня совместной жизни.

Громкоголосый нойон куреня, однако, оказался очень хорошим человеком. Когда ему стало известно о случившемся, он тотчас примчался в юрту Зады, рядом с которой мои нукеры разбили свой майханы, и с порога загудел:

— Как это так, Джамуха-сэсэн, ты соизволил жениться в нашем курене, взял нашу гостью и ни слова мне не сказал! Может быть, ты так же молча и тихо собрался уехать? Неужели думаешь, что мои родичи и я отпустим союзника нашего хана без положенного по такому случаю торжества, неужели мы не обрадуем звонкими песнями и тремя мужскими играми нашего бога и ваше Вечное Синее Небо. А хозяева-онгоны священного Хэнтэя! Оттуда же на три стороны бегут монгольские Онон-мурэн, Хэрлэн-мурэн и наш Туул-гол? Неужели же они не получат положенные жертвы?! Нет, Джамуха-сэсэн, такое пренебрежение к святыням и нам, грешным людям, допускать никак нельзя.

— А ты, старый сказитель, уже съевший половину своих зубов, ты, знающий как никто обычаи степных народов, негодный борджигин Даха, ты почему позволяешь ему это? Или отдать свою внучку, свою кровь и плоть, отдать на сторону, словно старый дэгэл или овечку, обычай монголов небесного происхождения?!

Нойон, наверное, мог бы еще долго гудеть на весь свой курень, и крепкие слова укора у него иссякли бы не скоро, но Даха вскочил с олбога, воздел обе руки и сумел остановить старейшину.

— Мы согласны, мы все согласны, просто не хотелось беспокоить малознакомых людей, которых случившееся, думали мы, мало интересует, — проговорил Даха, хватаясь за руки, за пояс старейшины.

— Вот и хорошо, завтра с полудня состоится свадьба, настоящая свадьба, — нойон повернулся и пошел к выходу, но перед порогом резко остановился.

— Невесту. Скоро придут наши женщины и уведут ее в юрту моей младшей жены.

Так благодаря этому достойному человеку у нас состоялась даже свадьба, состоялась неожиданно, но прошла по всем правилам, и праздновали на ней все хэрэйды куреня и мои нукеры. На скачках и в стрельбе победы были за задаранами, но в борьбе среди наших не нашлось человека, способного бросить наземь коренастого, большеголового, казавшегося совсем без шеи хэрэйдского табунщика.

Наутро Улджей и я ускакали за степные холмы, нашли высокое, продуваемое ветрами место. Я воткнул между камней, привязав на конце голубой хадак, высокую ургу, и мы остались одни с нашей любовью. Для нас в тот день перестали существовать сам белый свет, высокое ясное небо, зеленый покров матери-земли с ее многообразными звуками, курень хэрэйдов, мои нукеры. Возвращались мы в юрту Дахи уже в сумерках, и стойбище встречало нас терпким дымом аргала, ленивым взлаиванием собак, блеянием ягнят и вкусными запахали еды из каждой юрты. Так мы с женой уезжали в полюбившееся нам место и на второй, и на третий день. А на четвертый день с самого рассвета мутной пеленой укрыл окрестные горы, соединив степь и небо в сплошное серое пространство, унылый и мелкий дождь. Мы остались в юрте, слушали игру Улджей на моринхуре со старшими нукерами, слушали легенды старого Дахи.

Вечером, когда было уже темно, сказитель долго и молча сидел перед очагом, потом усадил нас с Улджей напротив, помешивая прогоравший аргал, как-то странно заговорил:

— Нойон куреня вчера приходил, сказал, что Джамуха-сэсэн стал слеп и глух, как марал во время гона. Сказал, что на окрестных холмах и курганах развеваются больше десяти хадаков, а ему надо этих девушек потом отдавать замуж, — поднял голову и внимательно посмотрел на нас Даха. — Завтра прояснится, и вам надо уезжать, поеду и я. Повезу, пока тепло, свое дряхлое тело к вершинам Хэнтэя, туда, откуда скатываются на три стороны наши священные реки.

— Может быть поедешь с нами, поедешь в ставку хана, — всполошилась Улджей. — Потом мы уедем на Онон, в кочевья родных Джамухи.

— Не-ет, Улджей, — покачал головой Даха. — Я поеду на Хэнтэй, поеду, пока есть силы сидеть в седле. Обо мне не беспокойтесь: каждая юрта монгола, где я сниму малгай, будет мне родным кровом. А придет время покинуть этот срединный мир — я уйду без сожаления. Людям останутся рассказанные мною улигеры и легенды, найдутся во многих кочевьях сказители и продолжат мое дело. Я лишь звено в непрерывной цепи знатоков старины, были они до меня, будут и после, и связь поколений народа не прервется.

— Очень жаль, Даха, а я надеялся, что ты поживешь с нами, порадуешься правнукам, порасскажешь им свои истории… — начал я приступать к уговорам, ибо считал, что старику пора прекращать свои скитания по кочевьям и обрести покой.

— А еще я скажу вам, дети мои, — старик задумчиво погрузился в себя, окинул невидящим взором стены жилища, словно что-то мог увидеть в сгущающихся сумерках, — скажу вам, что расстаемся мы в преддверии великих событий. Смутное время, когда народы степи продолжают пребывать в слепоте и розни, терзают друг друга, как извечные враги, долго продолжаться не может. Чжурджени Алтан-хана прочно оседлали весь север китайской страны и давно косятся жадными глазами на нас. Наступит срок, и они двинут в степь своих воинов. Если монголы, татары, хэрэйды, найманы и другие племена не объединятся под одной твердой рукой, быть большой беде. Всех ожидает кабала, неволя и угасание. Но дело в том, что степь никогда не была под пятой китайцев, в ней время от времени появлялись такие люди, которые понимали необходимость объединения племен, собирали народы в единый кулак силой, жестокостью и мудростью, противопоставляли огромной южной стране объединенный улус, добивались равновесия и даже разоряли ее северные пределы. Конец неопределенности не за горами. Я надеялся дожить до этого сурового времени, но напрасно прождал много лет. Но знайте, дети мои, оно наступит неизбежно, как за темной ночью следует ясный день, а за ним опять ночь…

Я хочу тебе, Джамуха-сэсэн, и тебе, его жене и самому ближнему нукеру, оставить два завета. Первый — он заключается в том, что любой поступок человека в самом глубоком своем смысле или даже на поверхностный взгляд имеет только две стороны — за себя или против себя. Что бы он ни делал, как бы ни поступал, у его поведения будет только эти две стороны. Второе — все в нашем мире состоит из двух противостоящих одно другому вещей — черного и белого. Отсюда ночь и день, радость и горе, смерть и жизнь, плохое и хорошее и так далее. Как бы трудно ни было в вашей жизни, старайтесь служить всему светлому, не злу, а добру, не лжи, а правде. Вот вам весь мой наказ, — старик устало вздохнул. — Вам завтра рано в путь, давайте спать.

Утром следующего дня, которое выдалось ясным, мы простились с жителями куреня и их нойоном. Когда мы, радуясь прохладе и свежему ветру, двигались вниз по Туул-голу, наш отряд догнала группа всадников, которые оказались девушками покинутого нами стойбища. Пришлось сделать привал и дать им проститься с некоторыми нукерами. Дальнейший путь до ставки хана был без приключений.

Тогорил встретил меня приветливо, за день опоздания укорять не стал, женитьбой остался доволен, но не сказал ни единого слова о праздновании, также промолчал на вопрос о сроках нашего возвращения на Онон. Зато Хормого проявил искреннюю радость, заставил нас с Улджей два дня погостить в его юрте.

Наша жизнь при ордо хэрэйдского хана продолжилась и была для воинов и нукеров однообразной, скучной и без особых забот. Мне же было не до стенаний о безделье. Дело в том, что Хормого окончательно убедился в устойчивых сношениях Эрхэ-хары с найманами и все выжидал случая поймать самого ханского брата или его доверенных людей при встрече и предоставить Тогорилу доказательства тлеющего огня измены. Однажды вечером он пришел ко мне и сказал наедине:

— Джамуха-сэсэн, мне срочно нужна твоя помощь. Этой ночью назначено свидание Эрхэ-хары с тысячником Инанч-хана. В каком месте заговорщики вступят в переговоры, я не знаю, проследить за ханским братом и его людьми при выезде из ставки не могу — они с меня и Бардама не спускают глаз. — Хормого для убедительности и важности своей просьбы взял меня за ворот тэрлига, приблизил разгоряченное лицо и перешел на шепот. — Тебе надо постараться проследить за изменниками до места встречи с найманами, захватить их и пригнать в ставку. Больше нам с Бардамом просить некого.

Я согласился, но ни той ночью, ни следующей Эрхэ-хара никуда не выезжал и спокойно почивал в своем ордо. Хормого продолжал подозревать ханского брата и просил меня постоянно следить за ним и его ближайшим окружением, а своих нукеров и воинов держать наготове.

На четвертый день после нашего разговора пришел человек Хормого и сказал, что брат хана Заха-Гомбо едет на Хугшин-Орхон проверить состояние табунов и берет с собой нойона Хормого и тысячника Бардама. Я понял, что лучшего времени для тайной встречи заговорщиков не будет, тем более третья летняя луна была на исходе и ночи были темными. Я в тот же день навестил своих воинов и велел приготовиться к неожиданному выезду в любое время. А вечером мои нукеры заметили, что люди Эрхэ-хары подготовили десятка два вороных коней и держат их под седлами в кустарнике Туул-гола ниже ставки. «Значит, готовятся к встрече, — решил я. — И произойдет это на Туул-голе ниже ставки, ниже того места, где ждут готовые кони. Черное дело требует темной ночи и черных коней».

Я не так хорошо знал те места, поэтому незаметно выдвинулся туда с тридцатью нукерами и сотней воинов засветло по самым предгорьям долины реки. Вторая сотня должна была пропустить Эрхэ-хару и его людей далеко вперед и тихо двигаться за ними следом.

Ночь была очень темной, ущербный клинок луны, казалось, мрак делал еще гуще. Мы не знали точное место встречи Эрхэ-хары и его людей с найманами, а вдоль реки было сколько угодно укромных, заросших кустарником уголков, поэтому усиленно прислушивались к разным звукам, которые доносились снизу. Где-то во второй половине ночи нукеры сквозь журчание воды и легкий шум ветра в вершинах деревьев услышали отдаленный топот идущих шагом лошадей. Я соскочил с коня и прижался ухом к остывающей сухой земле косогора и явственно ощутил, что внизу по течению реки двигается десяток или больше всадников. Велев второй сотне воинов потихоньку выдвигаться, держась окраины леса, вдоль долины в низовья Туул-гола, я и тридцать моих нукеров обмотали взятыми с собой тряпками копыта коней и также тихо, временами останавливаясь и прислушиваясь к ночным звукам, поехали к берегу. Нам, видимо, очень повезло — от воды послышалось ржание коня и ругань, потом легкий треск ломаемых веток и глухой говор людей.

— Заржал чей-то молодой конь, наверное, почуял чужих лошадей, — шепнул мне один из нукеров. — Заговорщики встретились и заехали через кустарник на поляну.

Мы спешились и стали осторожно приближаться к предполагаемому месту их встречи. Шедший с конем на поводу наш передовой вдруг остановился и отвел коня под высокий куст. Когда мы приблизились, он взмахом руки показал чуть вперед. Приглядевшись, я увидел, что на небольшой поляне среди зарослей ивняка темнеют кони, за которыми было трудно заметить людей. Подождав некоторое время, предположив, что обе наши сотни уже смогли выйти на хорошие позиции, я приказал всем нукерам сесть в седла и начать, как сговаривались заранее, шум и крики.

— А, попались, найманские собаки! Стойте, стойте, мы вас сейчас поведем на ханский суд, — резко прозвучали в темноте и тишине наши выкрики, тренькнула тетива десятков луков, и в темное скопище людей и коней на поляне полетели пущенные наугад стрелы.

Найманы и хэрэйды всполошились, послышались проклятья и топот копыт, затем в обе стороны — вниз и вверх по реке — по песку, по пологому берегу, по воде и кустарнику, мало чего различал под носом коней, ринулись всадники. Мы не стали никого преследовать и, озабоченно прислушиваясь и вглядываясь в темень, заехали на поляну, где только что стояли заговорщики. Ждать каких-либо результатов пришлось долго. Вскоре небо посерело, потом на востоке занялось зарево восхода, и в этой черно-белой видимости прискакал посыльный от низовий реки.

— Все хорошо, нойон Джамуха, все хорошо, — засыпал он нас скороговоркой, еле переводя дух и вытирая ручейки пота с лица. — Мы поймали почти всех найманов, кроме пяти-шести, которых пришлось зарубить и застрелить. Самое главное — нам попался сам ханский брат. Видно, он хотел убежать на запад.

Подождав всю сотню с ее пленными, мы поехали в сторону ставки. Доехав до нее, встретили несколько харанов с первой сотней, у которой имелось тоже десяток-полтора задержанных хэрэйдов.

Так мне удалось помешать заговору Эрхэ-хары и некоторых нойонов, недовольных правлением Тогорил-хана, с посланцами найманского Инанч-хана.

Суд Тогорила над братом и его сторонниками был на удивление мягок. Никого, кроме найманов, не казнили. Хэрэйдский хан только поорал на все свое ордо на брата-изменника, прокричал полные укоров слова, поругался вдоволь, потом плюнул ему и всем нойонам-предателям в лицо.

Хормого, которому я высказал свое недовольство поведением хана, только скривился.

— Если Тогорил станет казнить всех недовольных его правлением хэрэйдов, у него не останется близкой родни, — сказал он.

Так я убедился, что в улусе хэрэйдов очень многие не любят своего хана, может быть — и ненавидят. Вся власть Тогорила — и я это хорошо понял — держалась только силой верных ему воинов и помощью другого брата — Заха Гомбо, имевшего тумэн действительно преданных ему нукеров. Положение Тогорила было очень сложное, завидовать ему не стоило.

В начале осени я со своими воинами, верными нукерами и с женой поехал в свои кочевья. Хан просить меня о задержке не стал, на прощание мы попировали два дня и расстались, обещав друг другу братскую помощь в любой беде. Уезжал я со странным чувством двойственности. С одной стороны вроде бы пребывание в улусе хэрэйдов было удачным, я заключил нужный мне союз с одним из самых сильных и влиятельных людей степи и избавился от грозящей задаранам опасности набега на окраины хэрэйдского улуса. В то же время я никак не мог подавить чувства какой-то неудовлетворенности поездкой к Тогорилу и кратковременной службой в его улусе. Лишь потом, много лет спустя я осознал, что меня тогда сильно смущала сама личность хана, вся судьба которого сплошь состояла из непрекращающейся борьбы за власть с близкими родственниками, многие из которых были им убиты, что отразилось на характере этого человека: он стал подвержен сомнениям, подозрительность и неоправданная жестокость уживались в нем с внезапной слабостью, непоследовательностью в поступках. Я еще в то время, когда расставался с Тогорилом после первого знакомства и дружбы, видел, что в самой среде соплеменников очень многие нойоны его недолюбливают и помогают своему хану только вынужденно, остерегаясь его мести и боясь силы, так как он сумел создать вокруг себя целый тумэн верных ему нукеров, которые не собирались изменять ему и искать счастья на стороне. Вот таков был хан хэрэйдов Тогорил, главными врагами которого в то время были не Алтан-хан китайский, не соседи монголы, а найманы, все время хотевшие его сместить, и их сторонники в ближайшем окружении его в самом хэрэйдском улусе.

Племя задаранов, как теперь называли усилившийся и разросшийся наш род, встретило нас с женой и нукерами большим торжеством. Осенние пастбища ниже Хорхоног-шибира были тучными, все животные набрали нужный на зиму жир, люди были довольны. Возвращение соплеменников с семьями из мэргэдского плена и новое поколение мужчин нас значительно усилили: имея возможность без натуги посадить в седла два тумэна воинов, задараны чувствовали себя равными среди других племен монголов. Меня и Тайчара это радовало, обрадовали нас и слухи из верховий Онона о моем анде Темуджине, все прошлые годы пребывавшем в неизвестности. Мы узнали, что он и его покинутый тайджиутами после смерти Есугея-батора айл пережил трудные времена, и бывшие нукеры его отца возвращаются к нему сами и приводят своих сыновей. Это странное для степи и в особенности для монголов объединение в один курень разных по происхождению, относящихся к различным племенам людей, ставших под знамя новых борджигинов, начатое еще при Есугее-баторе, теперь возрождалось при его старшем сыне. Было еще одно не кровнородственное сообщество монголов — зурхэтэны, или храбрейшие. Но они были собраны в один курень властью Хабул-хана, специально отобраны отовсюду и никто из монгольских нойонов этому не препятствовал, наоборот считали за честь своему племени отправить туда своих выдающихся воинов с их семьями. Но постепенно храбрейшие из отборного войска превращались в обыкновенное племя. Их теперь так и называли — племя зурхэтэнов. Но курень хиянов Есугея, хоть и кочевал тогда совместно с тайджиутами, был чем-то иным. Не будучи племенем, он после смерти Есугея рассыпался, и это, видимо, было выгодно тайджиутам — потомкам хана Амбагая.

Надо сказать, что со слов деда я знал, что монголы, когда их единство стало рассыпаться после смерти Хутулы-хагана, стали кочевать порознь и разделились не строго по племенам. Среди тайджиутов можно было встретить отдельные роды из потомков Хабул-хана и разные айлы влиятельных нойонов из других племен, какое-то время отдельные роды могли покинуть свое исконное племя и кочевать с другими племенами. В этой обстановке, когда рушились старинные кровные связи, Есугею-хияну, видимо, и удавалось собрать вокруг новых борджигинов значительные силы.

К лету слухи о том, что многие бывшие сторонники Есугея-хияна и некоторые другие айлы и роды монголов собираются в курене моего анды Темуджина, усилились. Поговаривали, что он добился расположения к себе хана Тогорила, который был побратимом его отца. Вскоре нам, задаранам, пришлось убедиться, что в степи начинается среди монголов какое-то, пока непонятное, движение племен и их кровных частей. В середине второй летней луны по соседству с нами поселились бааринцы.

— Будем, если ты не возражаешь, кочевать отныне рядом с вами, — заявил их глава Хорчи-Усун.

Я ничего не имел против, но вскоре пришлось крепко задуматься — вскоре после них к нам присоединились урудцы и мангудцы, а за ними и часть хонхотонов. Пока объяснить передвижение монголов чем-либо вразумительным было трудно. На мой вопрос: «Почему вы прибыли к нам?» — нойоны отвечали примерно одно и то же: «Джамуха-сэсэн, ты человек удачливый и рядом с задаранами нам будет поспокойней». Лишь через луну, после того как выше нас по Онону поселились, откочевав от тайджиутов, некоторые потомки Хабул-хана, я начал догадываться, что мой анда Темуджин накапливает силы и, скорее всего, хочет отомстить Таргутаю-хирилтуху за нанесенные его айлу после смерти Есугея-хияна обиды. По крайней мере, о том усиленно судачили монголы, поселившиеся выше наших кочевий.

К зиме передвижения монгольских племен и их частей притихло. Мои задараны с новыми соседями перекочевали на левый берег Онона в долины его притоков, тихие и безветренные, с неглубоким снегом.

Встретив год желтой свиньи и проведя по лесам северных гор удачную облавную охоту, мои старые и новее подчиненные эту зиму провели спокойно, перестали доходить до наших кочевий и смутные слухи. На лето мы все спустились в низовья Онона в обширные степи, но осенью поднялись и стали куренями в Хорхоног-шибире. О моем анде ничего слышно не было, чуть выше нас по Онону кочевали монголы, когда-то бывшие в подчинении у Есугея-батора, но они никакой обеспокоенности не проявляли. Я уже помышлял к новому году найти Темуджина-анду, и самому разобраться, что происходит с ним, почему среди коренных монголов усиленно поговаривают о собирании им для какой-то цели воинов, но в середине осени, словно грянул в ясном небе гром, от него самого прибыли вестники, и вся наша жизнь резко разделилась на две части — на время до и после случившегося.

В ясную и тихую погоду, какая нередко устанавливается на десяток дней в среднем течении Онона, когда зимующие на севере птицы уже пролетели обратно на юг, листья с деревьев и хвоя лиственниц уже опала, а обветшавшие пастбища еще не покрыты снегом, и по утрам тихие протоки реки поблескивают тонким и ломким льдом, в наш курень караульные задаранов привели десяток всадников. Пока неизвестные спешивались у коновязей, я наблюдал за ними через открытый входной полог и понял, что это прибыли вестники войны — на них тускло мелькали железными пластинами куяки, а в руках были копья с отточенными до блеска наконечниками. «Неужели Тогорил собрался выступить против найманов?» — мелькнула у меня тревожная мысль. Однако вошедшие в юрту воины оказались братьями моего анды Темуджина, и привезли они вести о войне, но совсем другой. Это были молодые и крепкие парни, один высокий, уверенный в своей силе и дерзкий, о чем свидетельствовали хищные и тонкие ноздри, пронзительный взгляд серых глаз под прямыми черными и густыми бровями и четкий рисунок твердых и тонких губ; другой был чуть ниже, но в покатых плечах крылась, видимо, огромная сила, глаза у него были чуть добрее, но квадратный и выступающий подбородок говорил о решимости и редком упрямстве. Я усадил гостей в хоймор, Улджей начала звенеть посудой возле очага, который растопили две служанки. В это время в юрту вошли мой брат Тайчар и три десятника моих нукеров, один из которых принес из женской половины дашмаг с кумысом и чаши.

Когда гости утолили жажду и поели немного белой пищи, я спросил их, кто они такие и с чем прибыли.

— Мы братья твоего анды Темуджина, с которым у тебя и небо одно, и земля одна, и жизнь едина. Я Хасар, а это Бельгутай. Три мэргэда — удуитский Тогтохо, увасский Дайр Усун и хагадский Дармала напали внезапно на наш курень и увезли жену Темуджина Бортэ, мать Бэлгутэя Сочихэл и нашу служанку Хоагчин, которая помогла нашей матери Уулэн вскормить нас всех и воспитать. Теперь постель твоего анды пуста и холодна, на сердце постоянная боль, в душе огромное горе и боль за жену. Теперь он думает только о спасении жены и мести всем мэргэдам. Мы обратились за помощью к хану Тогорилу — анде нашего отца, он готов выступить против ненавистных мэргэдов с двумя тумэнами войска. Еще он сказал: «Обратитесь за подмогой к брату Джамухе-сэсэну, у него есть два тумэна воинов, мэргэдов он знает лучше нас, пусть назначит время и место встречи общего войска, пусть руководит боем». И еще просил передать тебе, Джамуха-сэсэн, мой брат такие слова: «Побратимы-анды ближе друг к другу, чем кровные родственники, они имеют одну душу, никогда не оставляют один другого в смертельной опасности, древний и вечный закон степи определяет это братство и оберегает его. Прошу тебя, мой анда, вспомни то горе, которое нанесли в твоем детстве задаранам черные собаки-мэргэды, подними свое знамя, ударь в барабаны, давай упадем на врагов совместными силами и насладимся местью». А Тогорил-хан сказал, что его два тумэна составят правое крыло войска, а воины брата Джамухи составят левое крыло, и пусть всей войной ведает он же.

Братья высказались, передали слова моего анды и Тогорил-хана и молча ждали моего ответа. При этом оба стали на одно колено, прижали правые руки к груди и опустили головы. Ну что ж, новость была грозной, предложения и просьбы обоснованными, а мэргэды заслуживали безжалостной мести от всех нас.

— Слова моего брата Тогорила и анды Темуджина всколыхнули мое сердце, болью отозвались в печени, — сказал я, как требовал обычай монголов говорить в таких случаях высоким слогом. — Все три трусливых мэргэда заслуживают нашей мести. Я подниму высоко свое знамя, окроплю его крепчайшим хорзо и первинками белой пищи, запрошу помощи и покровительства у Вечного Синего Неба и матери Земли, ударю в большие барабаны из воловьих шкур, подниму два тумэна воинов и выступлю в общий поход.

Оба брата кивнули и сели на место. Женщины подали еду, и мы за трапезой обговорили все тонкости похода. В тот же день Хасар и Бельгутай уехали обратно.

— Джамуха, — обратился ко мне вечером Тайчар, — Темуджину ты отказать не мог — он твой анда. Хану хэрэйдов отказать тоже не мог — он сильнейший человек в степи и твой союзник. Ты поступаешь правильно. Если с Тогорилом все понятно, то твой анда человек темный и чего хочет, к чему стремится, пока непонятно. Вокруг него собираются не племена монголов, а отдельные айлы и курени. Его люди не составляют из себя кровных родственников, это непонятный сброд, сборище воинов, которые недовольны своими природными нойонами. Если его главные враги тайджиуты, которые нанесли ему большие неприятности в пору его детства и юности, то почему к Темуджину переходят люди и от них, и почему Таргутай не покончит с ним, пока он не набрал достаточно сил? И почему выше нас по течению Онона кочует так много людей из тех же тайджиутов и потомков Хабул-хана, бывших когда-то с Есугеем-батором? Почему они не примкнули к Темуджину и не остались с тайджиутами? Чего они выжидают и в чем сомневаются. Джамуха, видно, что смута среди монголов не закончится мэргэдской войной, нам надо беречь людей. Мало ли что. Поэтому тебе надо идти на войну с одним тумэном своих воинов, а второй тумэн как-нибудь набрать среди этих сомневающихся. Пусть принимают решение, пока не стало поздно.

Я хорошо обдумал совет своего брата, поговорил с нукерами и стариками племени, которые поддержали сомнения Тайчара, и принял решение послушаться его. Кроме того, я еще долго размышлял над тем, почему мэргэды для мести детям Есугея, который когда-то отнял у знатного мэргэда Чиледу Уулэн и сделал ее своей женой, избрали именно такое время. Не легче ли и больнее было бы для айла Есугея напасть на него сразу после его смерти и развала собранного им куреня? Ведь тайджиуты вряд ли стали бы вмешиваться, уведи они Уулэн и ее детей в плен еще тогда. А выбрали они время после женитьбы Темуджина, время смуты среди монголов. Почему? Или они не могли предвидеть того, что дети Есугея обратятся к Тогорилу и ко мне? Но они не могли не знать, что дети уже выросли и вокруг них уже собирается много воинов. Зачем мэргэдам наживать себе среди монголов нового, все усиливающегося врага? Ответ напрашивался один: это черное дело не могло свершиться без интриги нойонов тайджиутов, того же Таргутай-хирилтуха, ибо было выгодно им по двум причинам. Во-первых, они могли безошибочно предположить, что Темуджин, сломя голову, кинется возвращать жену и погибнет от рук мэргэдов, во-вторых, — он, если не погибнет, то может потерпеть поражение и потерять всяческий вес среди монголов, и они от него отвернулись бы. Больше никому похищение жены Темуджина во всей степи выгодным не было, даже самим мэргэдам.

После этих мыслей умение Тогтохо разбираться в ситуации и принимать правильное решение в моих глазах, и так не высокое, окончательно упало.

При всем этом монголам, татарам и хэрэйдам и, особенно мне, была хорошо известна воинственность мэргэдов и их сила. Сорок тысяч наших воинов для них не могли представлять большой опасности, особенно хорошо были всем известны меткость их лучников, почти никогда не тративших свои стрелы попусту. Противник был сильным, и мне надо было хорошо обдумать наше нападение. Озабоченный необходимостью собрать по пути тумэн воинов и предстоящими битвами, я на завтра же поднял один наш тумэн и повел его вверх по Онону.

Собираясь с мыслями, используя все свое красноречие, где убеждая, а где и пугая будущей расправой, я в верховьях Онона из всех куреней сомневающихся к кому примкнуть в назревающей вражде Таргутая и Темуджина, собрал-таки почти десять тысяч воинов и в договоренные сроки добрался до небольшого правого притока Минжин-гола под названием Ботогон-боржа. Наши передовые сотни прибыли к месту встречи с войском хэрэйдов и воинами анды, но никого там не обнаружили. Я же двигался с главными силами наших тумэнов и узнал об этом обстоятельстве от примчавшихся от них встревоженных гонцов-шахаров. Мои удивленные нукеры поскакали вперед и сами внимательно обследовали назначенное место. Никаких следов продвижения большого войска ни на Минжин-голе, ни на Ботогон-борже они не обнаружили. Я тогда решил, что Тогорил-хан и анда Темуджин запаздывают. Пришлось разбить временный лагерь, наладить пастьбу около шестидесяти тысяч коней, — а место было узкое, зажатое горами и лесами — и ждать прибытия союзников.

Прошло три тягостных дня, никаких признаков приближения воинов Тогорила и Темуджина наши дальние караулы не замечали. От вынужденного безделия и долгого ожидания в голову начинали лезть сомнения и разные тревожные мысли. За это время я с нукерами по несколько раз продумал весь ход предстоящих действий объединенных сил, и сложилось подробное представление о нападении на мэргэдов. Хорошо зная привычные места расположения их кочевий и куреней, мы предполагали следующее: от Ботогон-боржи нам необходимо было двигаться всеми силами вниз по Минжин-голу до реки Сухэ по известным нам издавна местам, переправившись через эту реку, мы должны были перевалить хребет Мала-хан и выйти в долину Хелго вдали от Харажи Хээрэ, ставки Хатая Дармалы, оставив ее в низовьях Сухэ; далее нам предстояло переправиться через полноводную Хелго, на которой нам не были известны броды, и нужно было вязать плоты для сбруи, поклажи и оружия; после переправы и перевала еще через один лесистый хребет, мы должны были с ходу ночью, при полной луне, напасть на курень удуит мэргэдов и ставку Тогтохо. Главным нашим преимуществом предполагалась неожиданность набега, при которой все три мэргэда не успели бы объединиться. После погрома удуитов и освобождения женщин Темуджина нам предстояло разбить курень Дармалы между Хелго и Сухэ, потом идти в Талхан Арал и напасть на Дайр Усуна.

Когда вынужденное стояние начинало всех раздражать, а собранные нами по верховьям Онона воины уже роптали, в конце третьего дня прискакали шахары от верхнего караула на Ботогон-борже и доложили о приближении большого войска. На всякий случай и чтобы проверить расторопность воинов, я приказал всем выстроиться для битвы. Так мы заняли всю долину речки от леса до леса и принялись ждать. Неизвестное войско, завидев нас, забило в барабаны и тоже выстроились. Тут караульные обеих сторон встретились и разобрались, что к чему. Хан Тогорил, его брат Заха Гомбо и анда Темуджин в сопровождении охранной сотни хэрэйдов прискакали ко мне. По той причине, что мы в сильном волнении прождали их прибытия целых три дня, и это дорогое для нас время было потрачено попусту, и потому, что согласно уговору был назначен ханом главнокомандующим, я решил в самом начале похода обозначить свое верховенство, исключить всякое неподчинение потом и возможные разногласия.

Когда знатные всадники приблизились, хотя и была уже вечерняя черно-белая видимость, я хорошо различил дородного Тогорила, его улыбающегося брата и своего анду, которого не видел много лет. Темуджин превратился в настоящего воина, был высок, с гордой и независимой осанкой, без привычной сутулости выросшего в седле человека, в его теле, не полном и не худом, в первого взгляда чувствовалась большая сила, лицо было обветренным, с еле заметным коричневым румянцем, под носом были уже видны рыжеватые усы, а бородка была во всю нижнюю челюсть, от уха до уха и слегка курчавилась. Глаза анды под высокими бровями остались без изменений, и в их сероватом блеске и зеленых огоньках виделись твердость, какое-то хищное озорство. «Выглядит хорошо, будто бы не по его просьбе собрались здесь сорок тысяч воинов», — мелькнула во мне неприятная мысль.

Как только мы обменялись приветствиями, я поднятием руки попросил тишины и заговорил:

— Мы договорились встретиться здесь, и срок прошел три дня назад. Если монгол сказал: «Дза!» — его не могут остановить ни град, ни потоки воды с небес, ни степной пал, ни пожар в лесах! — он всегда исполнит уговор и прибудет в назначенное время на обусловленное место. А вы опоздали на целых три дня, которые могут оказаться решающими. Разве ты, анда Темуджин, уже не монгол, разве хэрэйдам не свойственна верность данному слову?!

Тогорил-хан виновато потупился, Заха Гомбо покраснел всем своим сытым лицом, а Темуджин побледнел.

— Джамуха-сэсэн прав, мы все виновны и оправданий нам нет, — миролюбиво сказал Тогорил, — он главнокомандующий и пусть теперь определит нам меру наказания.

После его слов у меня отлегло на душе, успокоились и они. Больше вспоминать о досадном происшествии ни я, ни они не стали, и мы приступили к обсуждению предстоящих действий. Когда я после первых чашек кумыса изложил соратникам свои предложения о походе, все они согласились. Тогда я распорядился собрать у своего огня всех тысячников объединенного войска и сказал всем такую краткую речь: «Военачальники, нукеры! Мы идем в поход против мэргэдов, которые когда-то напали на улус хэрэйдов, пленили Тогорила — ханского сына и несколько лет мучили его непосильным трудом. Они же напали на курень задаранов, перебили множество людей и увели в полон и рабство весь цвет племени. А совсем недавно они коварно разгромили восстановленный моим андой Темуджином улус монголов-хиянов, увели в плен дорогих ему женщин. Подлости и злобе этого народа и его предводителей: удуитского Тогтохо, увасского Дайр Усуна и асахунского Дармалы должен быть положен конец. Мы все полны желанием отомстить мэргэдам. Скажите всем воинам, чтобы бились с жестокостью и безжалостно, не щадили никого из этого народа, а заслуги каждого после победы будут обнародованы и вознаграждены. Древний обычай степи велит нам насладиться местью, и пусть сердце каждого из нас будет подобно сердцу голодного волка — расчетливым, холодным и ненасытным».

Тысячников, настроив такими словами и рассказав о действиях на каждый день и час похода, мы отпустили. Тогорил-хан с братом поехали отдохнуть в поставленную им юрту, а мы с андой Темуджином поехали к тысяче его воинов и к тому тумэну, который мне удалось собрать для него в верховьях Онона.

Нойоны тумэна и тысячники встретили нас у своих костров приветственными криками, в разговоре были слышны многочисленные обещания быть отныне и навсегда в составе улуса хиянов и служить нойону Темуджину по чести. Я внимательно следил за выражением лица своего анды и понял, что выпавшие на его долю испытания не только закалили его тело и душу, но и наградили не свойственной молодому нойону мудростью — он приветствия и обещания воспринимал вежливо и с достоинством, ничем не напомнил им прежние грехи измены его отцу, но по всему мне было заметно, что поверил он не всем и при более спокойной обстановке со многими нойонами еще разберется.

Но тысяча его нукеров мне понравилась с первых наблюдений и разговоров — все они были крепкими и надежными воинами, было заметно, что эти представители разных племен пришли под его знамя исключительно по доброй воле. Пусть они, как говорил мой брат Тайчар, были сбродом из разных народов, но их объединяло в единое и спаянное войско не происхождение, а общая для всех судьба, единая воля и общий неукротимый дух степных богатырей. Это было для меня и, похоже, для всех монголов чем-то невиданным и трудно воспринимаемым новым, во многом противоречащим древним обычаям единения людей по общей крови, по происхождению, а подчинялись они анде Темуджину не из-за его богатой и славной родословной, а из-за личных качеств бесспорного главаря. Я убедился, что мой анда достойный сын Есугея-хияна, а как далеко пойдут его устремления, пока мне было непонятно, но тайджиутам уже можно было не завидовать. Ночевали мы с Темуджином у одного огня, и мой анда поведал мне горестную историю своего сиротства. Когда он рассказывал про Таргутая и надетую им на его шею тяжелую деревянную колоду, я очень пожалел его, и мне казалось, что эта тяжесть повисла на мне самом, даже заболели плечи.

Ранним утром мы вышли в поход и через два дневных перехода ночью переправились через Хелго и стали на отдых. Во время пути и при переправе через полноводный и бурный поток мы соблюдали всяческую осторожность, дальними караулами и дозорами охраняли свой путь и место преодоления реки, но, как и бывает обычно, сохранить втайне от мэргэдов наш поход не удалось. Время было как раз промысловое для рыбаков — вместе с желтым опавшим листом по Хелго спускалась на зимовку к большой воде речная рыба. Эти рыбаки и заметили нас. Часть из них, уйдя в лес, как мы предполагали, помчалась в курень Хатая Дармалы в Харажи Хээрэ, что в междуречье Хелго и Сухэ, другие могли пробиться в Буура Хээрэ к удуитам Тогтохо. По этой причине мы отдохнули совсем немного, самую темную часть ночи и с рассветом были уже в седлах.

На ставку Тогтохо и ближние к ней два куреня мы свалились с южных холмов в середине дня пятнадцатого числа второй осенней луны. Удуиты о нашем нападении были предупреждены, но каких-либо толковых мер обороны предпринять не успели. Оба куреня были сметены с лица земли нашим злым натиском, люди, кто успели, попытались разбежаться, но были, как овцы, согнаны в одно большое скопище, а кто сопротивлялся — были перебиты и их тела валялись повсюду: у темных пятен вытоптанной травы на местах перевернутых юрт, у коновязей, возле телег у наружного кольца куреней и просто в степи. Охрана ставки Тогтохо и успевшие собраться там воины оказали отчаянное сопротивление, но, не наладив оборону как следует, были почти все перестреляны, заколоты копьями и изрублены саблями. При нападении особое умение боя проявила тысяча Темуджина — там, где она пробивалась к ордо Тогтохо, широкой полосой лежали убитые мэргэды. Большую белую юрту родоначальника удуитов они окружили и захватили с ходу, набросили на открытое тооно множество веревок с крюками и за какой-то миг разорвали ее на куски вместе с войлоком покрытия, стен и решетчатой основой. Но она была пуста. Оказалось, что глава удуитов Тогтохо и гостивший у него Дайр Усун успели выскочить из круга нападавших воинов и вместе с нукерами и частью воинов умчаться вниз по Селенге в сторону долины Баргуджина. Догонять их не имело смысла — их кони были свежими, а наши — подуставшими от похода и нападения. В ту же сторону, к синевшим на севере хребтам бежали пешими, скакали на конях с седлами и без них множество людей: воины, пастухи, прислуга, женщины, старики и дети. Вот их-то наши смогли отсечь от леса и пригнать обратно.

Темуджин, его братья и нукеры, все воины его тысячи, несмотря на наступившую ночь и пользуясь полнолунием, продолжали рыскать по ставке Тогтохо, по обоим куреням, по кучкам рассыпанных там и сям по степи юрт и искать его жену. Наконец, к великой нашей радости, они сотня за сотней с криками: «Нашли, нашли нашу госпожу!» — примчались обратно. Я, Тогорилхан, Заха Гомбо и Бардам, облегченно повздыхав с сознанием того, что главная цель достигнута, присели у огня, вокруг которого мои нукеры положили свернутые куски войлока от ордо Тогтохо. Вскоре к нам присоединился подскакавший Темуджин, который прямо из дашмага хлебнул несколько глотков кумыса, вытер рукой побежавшие мимо рта струйки и с озабоченным лицом присел на кошму.

— С женой все хорошо? — спросил я, с удивлением поглядывая на его потемневшее лицо.

— Да. Она здорова, хорошо чувствует себя и Хоагчин, — в отблесках костра зеленоватым огнем сверкнули его глаза. — Только Бельгутай никак не может найти нашу мать Сочихэл.

В это время на краю ставки у перевернутых юрт приближенных Тогтохо послышались отчаянные крики, чей-то рев, словно изрыгал их не человек, а озлобленный тигр; со свистом, с багровым блеском в зареве пожара замелькали сабли. Было ясно, что какие-то люди с утробным хаканьем рубят со всей силы по живому. Сидевшие с усталым видом сайты разом повернули туда головы.

— Это Бельгутай собрал и казнит воинов Тогтохо, участвовавших в нападении на мой курень, — объяснил происходящее Темуджин.

— Это правильно, — успокоенно промолвил Тогорил-хан. — Теперь надо бы позаботиться о добыче, собрать людей и животных, погрузить на телеги оружие, утварь и всякое другое имущество.

— Хан, не беспокойтесь, выделенные для этого люди уже давно этим занимаются, — обнадеживающе сказал Заха Гомбо. — От их глаз никто и ничто не укроется.

«Вот как грабили наш курень мэргэды, — с неприязнью подумал я. — А хэрэйды не теряются. Это мы с Темуджином думали больше о спасении Борте и других женщин и не подумали о добыче — конечной цели любого набега».

— Теперь очередь за куренями Хатая Дармалы, за хагад-мэргэдами с берегов Сухэ-гола, — решился я напомнить о дальнейших действиях войска. — Вероятно, их уже предупредили, промедление нам невыгодно.

— Да-да, надо непременно их тоже наказать, — тут же согласился Тогорил.

Остальные молча кивнули. Было решено утром переправиться через Хелго и двинуться по реке вверх, сметая по пути всех врагов.

Хатай Дармала не стал отсиживаться в курене и вышел нам навстречу со всем войском, которое ему удалось собрать, не ожидая присоединения воинов Дайр Усуна, которые должны были подойти из Талхан Арала.

Битва произошла в широкой, открытой степи правобережья Сухэ-гола, куда мы подошли во второй половине дня. Мэргэды выстроились для боя по всем правилам: стали двумя крыльями и с серединой, вперед были выдвинуты их знаменитые стрелки, за ними, в середине строя, блеском конских доспехов угадывались всадники тяжелой конницы. Мы развернули оба крыла войска, а середины не было.

Заехав с ханом и нойонами на подвернувшийся холм, мы оттуда хорошо рассмотрели все пространство предстоящей битвы и поняли, что мэргэды будут стоять насмерть, хотя их было значительно меньше нас. Рыскавшие по окраинам степи охранения нам докладывали, что засадных сил у них не обнаружено. Я предложил товарищам начать бой следующим образом: чтобы меньше воинов попадало под безжалостные стрелы противника, которые наверняка были отравлены змеиным ядом, мы в самом начале боя должны были своим левым крылом охватить правую сторону вражеского строя и начать наступление оттуда. Когда они, не имея достаточной глубины строя, под этим натиском смешаются, в дело должно вступить правое крыло наших. Главной задачей было прижать мэргэдов к воде синевшего справа Сухэ и там их добить.

Все мои предложения одобрили, и битва началась по этому плану. Под бой барабанов и крики воинов оба войска сблизились, и расстояние между ними стало меньше тысячи алданов. Первыми остановились мэргэды в надежде на бросок вперед наших сил. Солнце светило нам прямо в лицо, и чуть заметный ветер дул со стороны противника. Мэргэдские стрелки с легким вооружением и другие, более тяжелые воины приготовили луки. Как было обговорено, наше правое крыло с громкими криками стало делиться, с шумом и поднятым облаком пыли тумэн Заха Гомбо отошел влево, Тогорил-хан стоял на месте, а мои два тумэна разом повернули коней влево, потом, пользуясь плохой видимостью для мэргэдов, кинулись огибать справа их правое крыло. Заслышав топот огромного количества лошадиных копыт и гул встревоженной скачкой степи, лучники Дармалы пустили первую тучу стрел. Плохо пришлось бы нам, если бы вместо броска влево мы все ринулись бы вперед — стрелы врагов, на миг прикрыв яркое солнце, ударили оземь прямо перед перестраивающимися хэрэйдами. А в это время мои воины уже выскочили далеко влево, разом повернув вправо, ударили всей мощью в бок правого крыла врагов, сходу смяли его аж до середины строя, и началась страшная рубка. Лучникам Дармалы стало не до прицельной стрельбы — кто, уронив луки, кто, засунув их в саадаки, они вынуждены были вступить в схватку. А тут, за короткое время преодолев эти тысячи алданов, что разделяли оба войска, в дело вступили оба тумэна хэрэйдов. Тысяча Темуджина, умудряясь в этой свалке сохранять строй, бросилась клином в эту мешанину из лучников, легких и тяжелых всадников врага. Им удалось пробиться к середине войска мэргэдов, туда, где колыхались флаги Дармалы, и создать там такую мешанину, отчего в шуме битвы и облаке пыли стало нелегко определять, где свои, а где чужие. Над полем боя теперь стоял сплошной лязг сабель, отчаянное ржание коней и утробные, натужные вскрики дерущихся и пыль, которая покрыла все. Но вот раздались торжествующие крики нукеров Темуджина: «Взяли, Дармалу взяли!» Мэргэды дрогнули, сначала отдельные всадники, потом кучки по десять и более, а потом сотни оставили поле битвы и кинулись прочь, кто назад, кто в сторону реки, куда усиленно мы пытались выдавить их.

К вечеру все закончились. Большая часть врагов, видя неизбежность поражения, сдалась. Многие пытались ускакать прочь, но были перебиты, а несколько тысяч мэргэдов были прижаты к реке Сухэ и погибли, отчаянно сопротивляясь, от наших сабель, копий, стрел или утонули в бурном полноводном осеннем потоке.

Устроив на правах победителей погром в стойбищах унаг-мэргэдов в Харажи Хээрэ, присоединив все отобранное к подошедшему каравану с добычей и пленными людьми, мы ночь отдохнули на Сухэ, дали передышку лошадям и направились в Талхан-Арал в курени Дайр Усуна. В междуречье Орхона и Селенги нас ожидало полное разочарование — оповещенные о нашем набеге увас-мэргэды успели разбежаться и нашей поживой были остатки брошенного в спешке урожая проса и немного скота, который разбрелся по пастбищам и никем не охранялся. На этом наш совместный поход можно было считать успешно завершенным. Улусу мэргэдов был нанесен значительный вред, но оставались в живых Тогтохо и Дайр Усун, оставался побитым и разогнанным мэргэдский народ. Мы понимали, что отныне заимели в северных пределах монгольских кочевий злобного и непримиримого врага, что мэргэды, эти черные собаки, залижут нанесенные нами раны, и все мысли их будут заняты местью нам. А пока. Пока мы были победителями.

Переправившись на правый берег Орхона, мы дали трехдневный отдых лошадям и воинам, подсчитали свои потери и разобрались с добычей, которая была огромной. Все оружие, доспехи и имущество, отнятое у мэргэдов, а также лошади и скот были разделены на четыре части по количеству участвовавших в походе тумэнов. Мой анда, зная жадность Тогорил-хана к добру, кроме выделенной хэрэйдам половины всей добычи, отдал ему и долю того тумэна, который был собран мною для набега в верховьях Онона. При этом Темуджин ничуть не побоялся недовольства этих людей и держался с ними строго и уверенно. Чтобы сгладить эту несправедливость, я, с согласия анды, наградил кое-чем нойонов этих людей. После отдыха мы все направились вверх по долине Ерее-гола к Хэнтэю, где в верховьях трех священных рек: Онона, Хэрлэна и Туул, хэрэйды повернули в свой улус и с облавными охотами ушли. Мы с андой двинулись на Онон.

Продолжение следует

 

Александр Эрдынеев

Однажды в Бурятии

Повесть

[68]

I

К назначенному часу почти все родственники собрались, но за стол сели, когда пришел Санжи-нагасай — самый старший и уважаемый в роду. Ему первому и предоставили слово.

Почтенный Санжи-нагасай говорил долго и обстоятельно. Он лишь изредка делал небольшие паузы, чтобы не сбиться с мысли и не упустить ничего из того, что хотел бы рассказать о дорогой для всех собравшихся Гэрэлме Батуевне. Подробно описывая ее жизненный путь, он старался выделить те поступки, в которых, по его мнению, в полной мере раскрылись добродетели Гэрэлмы Батуевны. В конце своего выступления Санжи-нагасай повернулся к Мунко, сидевшему рядом с ним. Приобняв его, он проникновенно сказал:

— Твоя мама хоть и жила небогато, всегда была готова помочь людям. Она никому ни в чем не отказывала. Думаю, что это поможет ее достойному и счастливому перерождению. — Немного помолчав, Санжи-нагасай убежденно добавил: — Она заслуживает этого.

Пламя зулы, словно одобряя благопожелание, слегка колыхнулось.

И остальные родственники с большой теплотой и любовью говорили о его матери. Некоторые из них, пытаясь приободрить Мунко, вспоминали наиболее трогательные, а порою и попросту забавные случаи, связанные с ней. При этом племянницы искренне сокрушались, что все произошло так скоротечно и они даже не успели поухаживать за любимой тетушкой.

«Действительно, кто бы мог подумать, что пустячное, казалось бы, недомогание так резко обострится и неожиданно перейдет в форму неизлечимой болезни?» — печально соглашался с ними Мунко. Пожалуй, только сегодня, а именно на сорок девятый день поминовения, под влиянием традиционных в подобной обстановке разговоров о том, что «душа нашей дорогой и любимой Гэрэлмы Батуевны еще с нами», и он, прежде упрямо отказывавшийся смириться с утратой, стал осознавать ее реальность.

II

— Как бы чего не случилось с парнем, — осторожно начала старая Цырма-хээтэй. — Уж очень он переживает.

— Что ты имеешь в виду? — громко спросил глуховатый Санжи-нагасай.

— Тш-ш, — женщины дружно замахали на него руками.

Они вовсе не хотели, чтобы Мунко нечаянно услышал их пересуды, для чего, собственно, и перебрались на кухню, подальше от поминального застолья.

— Думаешь, тетушка Гэрэлма может забрать его с собой? — испуганно воскликнула племянница Должидма.

— Вот именно, — подтвердила Цырма-хээтэй. — Такое вполне может произойти. Говорили же ему, что надо бы специальную ритуальную молитву заказать в дацане. А он, бестолочь неверующая, ни за что не захотел делать это. «Вы, — говорит, — старье, пережитки, ерунду, мол, всякую городите». Хм-м, «пережитки», — передразнила она Мунко. — Да-а, конечно, мы пережитки, но чтобы ими стать, для этого надо, я думаю, хотя бы до-о-лго пожить, — мудро добавила она.

— Цырма-хээтэй, а что это за история с прозвищем тетушки Гэрэлмы? — робко спросила Балмасу, другая племянница.

— Вот еще одно подтверждение тому, что молитву надо было заказать. Давно известно, что родители часто стремятся забрать своих детей с собой, на тот свет. При этом они вовсе не желают им ничего плохого, а делают это исключительно из большой любви к ним. А Гэрэлма, как все знают, очень любила своего сына, души в нем не чаяла. Из-за ее чрезмерной материнской любви он ведь, бедняга, так и не решился жениться до сих пор. Что и говорить, жили они душа в душу. Но это же, сами понимаете, не вечно. Ну, а что касается ее необычного прозвища «дева Мария», — при этих словах опытная рассказчица сделала многозначительную паузу.

— Ну, ну, — Должидме с Балмасу не терпелось услышать продолжение этой истории.

— Ладно, слушайте, — смилостивилась над ними Цырма-хээтэй. — Я уже не раз говорила о том, что покойная Гэрэлма в молодости была очень красивая, к тому же и очень скромная. У нее самой, по-видимому, сердце ни к кому не лежало. Так вот, когда ей было чуть за двадцать, она как-то, начиная с осени, всю зиму провела на отдаленной таежной заимке в местности Булуун. Жила она все это время со старенькой Хандой. И никто, заметьте, никто, я имею в виду мужчин, к ним не приезжал! А наши парни все в тот год — кто в армии служил, а кто и в тюрьме сидел. Сами ведь знаете, — обратилась она к внимательно слушающим ее племянницам. — Хулиганья у нас всегда хватало. Но месяцев через пять после того, как она вернулась с заимки, она родила Мунко. Ну скажите, от кого она могла там забеременеть? — Цырма-хээтэй торжествующе обвела взглядом притихших девушек. — То-то и оно, что ни от кого! Разве что святой дух или, наоборот, нечистая сила какие-нибудь постарались, ха-ха! А ведь слыла недотрогой! — не удержавшись все-таки съязвила тетушка, вспоминая свои молодые годы. — С той поры у нас и повелось «дева Мария» да «дева Мария». К тому же и старенькая Ханда клятвенно заверяла всех, что никто к ним через буреломы точно не заезжал. Уж бабушка Ханда в жизни никого не обманывала! Прямо непорочное зачатие какое-то!

— Пэ-э, — дружно подивились Должидма и Балмасу. — Просто чудо какое-то! Вот уж точно, непорочное зачатие.

— Самоклонирование, — многозначительно добавила падкая на сенсации Должидма. — Я читала в одной газете, что с научной точки зрения такое возможно в критический для человечества период. Например, когда идут продолжительные войны или какая-нибудь глобальная эпидемия. Короче, когда мужиков не хватает, — подытожила она.

— Ха, мужиков не хватает, — насмешливо передразнила ее Балмасу. — Ты мне лучше скажи, а когда их хватает-то? В нашем улусе вот уж точно эпидемия, только пьянства. От нее мужики и повымирали. Ну а ты, допустим, самоклонировалась в свои-то критические дни?! Не зря ведь ты предпочитаешь, чтобы тебя, как ту клонированную овечку, звали Долли.

Подружки вдоволь побалагурили, увлеченно обсуждая нравственную и эротическую стороны только что услышанной истории. Да и Санжи-нагасай тоже развеселился и одобрительно посмеивался. Очевидно и он, несмотря на глухоту, уловил суть рассказанного.

— Ом мани падме хум, — спохватилась Цырма-хээтэй, внезапно осознав, что в такой особенный, сорок девятый день они явно говорят что-то лишнее. — Пойдемте в комнату, за стол. Нас там, наверное, уже заждались, — испуганно сказала она.

В последнее время, еще до печальных событий, Мунко испытывал смутное беспокойство. Усиливаясь с каждым днем, оно незаметно овладело им полностью, словно предвещая грядущие превратности судьбы. Лишь сейчас ему стало понятно, что это было предупреждение о предстоящей утрате. И действительно, предчувствие сбылось. Последовавшие затем скорбные хлопоты только ухудшили его и без того тягостное состояние. Он остался наедине с невеселыми мыслями и переживаниями. В результате обострилась застарелая язва желудка, которая последние лет пять-шесть не давала о себе знать, словно затаившись в ожидании подходящего случая. Она не давала ему ни минуты покоя. Ослабев от ее безостановочных, изматывающих колюще-ноюще-режущих атак, он именно сегодня почувствовал, что больше не в силах терпеть.

«Не могу-у», — в отчаянии шептал он, мечтая об избавлении.

«Кажется, не все родственники разошлись. Не хотелось бы беспокоить их напоследок». Он потихоньку пробрался на кухню. Не включая свет, попил воды. Боль усиливалась. Учащенно дыша, весь в липком поту, зашел в туалет. Странно, но он даже не подумал о том, что в этой ситуации следовало бы вызвать «скорую».

«Хуже не будет, потому что хуже попросту некуда. Наоборот, будет гораздо лучше, если удастся прямо сейчас покончить с этими страданиями», — убеждал он себя, чувствуя приближающуюся развязку. Очередной приступ неистово рвущейся наружу боли заставил его пошатнуться. Побагровев от чрезмерного напряжения, он сделал слабую попытку натужиться, но совсем обессилел и лишь сдавленно застонал. Но вместо долгожданного облегчения ему стало не хватать воздуха, и он, запрокинув голову, надсадно захрипел и через некоторое время затих.

«Ну, вот и все», — безучастно отметило медленно угасающее сознание, а продолжавшие рефлекторно подрагивать пальцы судорожно дернулись несколько раз и, распрямившись, замерли.

Что-то бледное, парное, какая-то необычная пенящаяся субстанция, поначалу мелкими капельками, а затем, густея и бесформенно клубясь, выступила у него из ушей, носа, особенно обильно между ног, и невесомой дымкой устремилась ввысь. Одновременно улетучилась и боль, и неописуемое, пьянящее чувство полнейшей свободы тотчас охватило Мунко. «Мне удалось сделать это! — безудержно ликовал он. — Я свободен! Свободен от этой проклятой боли, а заодно и от всего, что так мешало мне жить!»

Пребывая в состоянии эйфории, он не сразу понял, что наряду с долгожданным избавлением от телесных мук он каким-то чудодейственным образом избавился и от самого тела. Счастливый и невесомый, он уже парил, оргазмически наслаждаясь этим состоянием, в облаках, постепенно поднимаясь даже выше их уровня.

В этом восхитительном витании — парении — полете его окружала какая-то очень тонкая, наподобие некой сферы, пелена, которая заботливо обволакивала его со всех сторон, оберегая от любого случайного и попросту неосторожного воздействия извне. Мунко с изумлением обнаружил, что небеса, оказывается, совсем не пустынны. Вокруг мельтешили чьи-то приветливые и доброжелательные лица, проплывали неясные, расплывчатые силуэты, и даже проскакал, обдавая всех облачными завихрениями, отряд спешивших куда-то суровых воинов-всадников.

Вдруг впереди появилось туманное облачко, из которого постепенно проступили черты белокурой девочки. Медленно приближаясь к Мунко, она радостно и доверчиво протягивала к нему свои ручки. Она была уже совсем рядом, как вдруг остановилась, потому что наткнулась на невидимую преграду, которая ограждала Мунко от любых контактов. Девочка растерянно огляделась, беспомощно захныкала, капризно затопала ножками.

— Муня, Му-у-нечка-а, — по-детски настойчиво шептала она, все еще не теряя надежды дотянуться до него.

Это напомнило ему далекое безмятежное детство, когда мама ласково называла его так.

«Кто же этот прелестный ребенок, причем явно других кровей. Ангелочек? Но почему без крыльев. — терялся в догадках он. — И откуда эта малышка может меня знать?»

Он было рванулся к ней, но девочка, обиженно сникнув, уже отдалялась от него, превращаясь в печально темнеющее пятнышко на небосводе.

Внезапно не только загадочная малышка, но и сами небеса стали стремительно отдаляться, и вскоре Мунко вновь оказался у себя дома, смутно ощущая, что некто, до поры до времени не вмешивавшийся в события, происходившие на небесах, принялся властно стирать из его памяти все подробности, связанные с невероятным полетом, и в особенности — впечатления от встречи с девочкой.

Впрочем, это витание — путешествие было таким неожиданным и скоротечным, что кроме восхитительного чувства полнейшей свободы, он ничего уже не помнил.

При тусклом свете лампочки, на фоне обшарпанных стен — скрюченное, не подающее признаков жизни тело. Пачка сигарет, выпавшая из кармана.

«Эх, надо было бы покурить», — с запоздалой досадой подумал Мунко (вернее, то, что было когда-то им), увидев рассыпанные по грязному полу сигареты. К собственному телу он, как ни странно, не испытывал ни малейшего сострадания. Более того: оно казалось ему чужим и почему-то омерзительным. Мунко едва не плюнул с отвращением на самого себя. Но будучи бестелесным, он при всем желании не смог бы этого сделать.

IV

Первой заподозрила что-то неладное Балмасу. Ранним утром, подождав на кухне с полчаса, она вначале деликатно постучала в дверь туалета, а затем, встревоженная, побежала будить Санжи-нагасая, который остался ночевать у племянника. Хорошо еще, что Мунко не закрылся изнутри, а то как бы немощный старик с девушкой взломали дверь? С трудом перетащив отяжелевшего Мунко в зал на диван, они обнаружили, что он еще дышит. Родственники знали, что у него обострение язвы, но чтобы до такой степени. Перепуганные, они гадали, сколько времени прошло с тех пор, как он потерял сознание. Час? Два? А может, гораздо больше?!

Энергичная Балмасу тут же вызвала «скорую». Врач бегло осмотрел больного, поставил укол и, убедившись, что дело серьезное, увез его в больницу. К счастью, Мунко попал именно в то отделение, в которое ему было надо, — в гастроэнтерологию. Там он и очнулся уже поздно вечером. По словам соседей по палате, он весь день бредил, причем никто не мог понять, что он говорил. Посмеиваясь, они выдвигали разные догадки, и только один из больных, пожилой мужчина, который лежал у окна, догадался, что новенький бредит на тибетском.

— Лет пять назад я все лето проработал в дацане, на строительстве, — рассказывал он. — Уж там-то я разных молитв наслушался.

Мунко пролежал несколько дней под капельницей и скоро немного окреп. Боли в желудке его уже не мучили. У него даже появился аппетит — несомненный признак выздоровления! Но врачи не спешили радоваться за пациента. Дело в том, что они никак не могли поставить ему диагноз. Больной поступил с симптомами прободения язвы, но ни на теле, ни на нижнем белье у него не было никаких следов крови. Да и анализы как будто бы были в порядке — гемоглобин, лейкоциты и тому подобное. Ну и самое главное: проведенное обследование не подтвердило прободение. Гастроэндоскопия, в просторечии — «лампочка», не выявила никакого свежего очага, никаких, даже микроскопических, перфораций! Старые, давно зарубцевавшиеся следы да стойкий термический ожог части желудка — не то что прободения, вообще никакого признака язвы не было и в помине. В симуляции, слава богу, его никто и не подозревал, он был доставлен в больницу полуживым (или все-таки полумертвым?!). Но что же, в таком случае, это было?

Не мудрствуя лукаво, при выписке в больничной карте написали: «Фантомные симптомы язвенной болезни желудка на почве сильного эмоционального стресса и психосоматической депрессии в период сезонного обострения».

Неудивительно, если уж врачи не смогли разобраться в странном заболевании Мунко, то сам он и подавно не представлял, что же с ним приключилось в ту ночь. Чувствовал он себя вроде бы нормально. Вышел на работу, а подруга Баярма, не на шутку встревоженная, принялась всячески его ублажать, готовя различные каши, паровые котлетки и прочую диетическую пищу.

«Обычное дело, потерял сознание, вот и померещилась всякая ерунда», — думал он теперь о событиях той ночи. Но родственники, переживавшие за Мунко, понимали, что не все так просто. Их житейский опыт подсказывал, если сейчас ему не помочь, то в дальнейшем, не исключено, с ним может произойти еще что-нибудь, причем с гораздо худшими последствиями. Посоветовавшись, они решили показать его Доржи Дугаровичу, известному и очень сильному шаману.

Ради этого Цырма-хээтэй специально приехала в город. Мунко, узнав о планах своих заботливых родственников, поначалу наотрез отказывался от этой затеи. Он противился вовсе не из каких-либо идейных принципов, а просто потому, что не видел в этом никакой необходимости. Правда, после долгих и настойчивых уговоров он все же согласился. Он, конечно, слышал о разных целителях, предсказателях и прочих чародеях, но, считая себя современным человеком двадцать первого века, не очень-то верил в то, что о них рассказывали.

V

Доржи Дугарович недавно переехал в новый элитный поселок, расположенный в получасе езды от центра Улан-Удэ. Цырма-хээтэй была здесь всего один раз, поэтому она не очень уверенно вела Мунко вдоль стройных рядов помпезных особняков. Во дворах, мимо которых они проходили, цвели вишня, черемуха, какие-то другие плодовые. Их аромат и белое цветение приятно кружили голову.

Хотя дом шамана стоял на пригорке, он выглядел скромнее окружающих его коттеджей. В глубине двора находилась еще одна изба, в которой и принимал знаменитый шаман, судя по внешнему виду — вековая, перевезенная из деревни. Постучав в дверь, Мунко и тетушка вошли внутрь.

Доржи Дугарович, узнав Цырму-хээтэй, тепло поприветствовал ее. Пока тетушка излагала ему суть дела, Мунко украдкой разглядывал человека, о котором был так много наслышан. Во внешности этого интеллигентного пожилого мужчины, казалось, не было ничего особенного. Приступив к обрядовым действиям, причем без всякого бубна и других культовых принадлежностей, которые были аккуратно разложены на полке, Доржи Дугарович что-то долго и сосредоточенно шептал над традиционными подношениями — конфетами, печеньем, молоком. Затем он резко взболтнул бутылку водки, принесенную Мунко, внимательно рассматривая то, что было видимо только ему, посвященному. Во время этих действий его лицо застыло в напряжении и стало похоже на древнюю ритуальную маску.

Внезапно он повернулся к Мунко и спросил:

— Что ты почувствовал в тот момент, когда утратил свое тело?

Мунко растерялся и потому ответил не сразу.

— Радость, облегчение, ведь вместе с телом меня оставили и страдания.

Доржи Дугарович словно ожидал именно такого ответа. Он задумался, что-то шепча, будто советуясь с незримым, но мудрым и все понимающим собеседником, затем пристально посмотрел на посетителя и, стараясь не напугать его, негромко произнес: «hунэhэншни гараа».

Смысл сказанного не сразу дошел до Мунко. Он, конечно, слышал о случаях, когда человека еще при жизни покидала его душа, но считал это чем-то загробным, а потому непонятным и даже зловещим. «С тех пор прошло полгода, и все это время я хожу без души? Прямо натуральное бездушие какое-то! Ну а как же я ем, сплю, просыпаюсь? Просто тупо выполняю какие-то действия? Как говорится, не вкладывая душу в то, чем занимаюсь?».

— Хамаа угы, — сказал Доржи Дугарович. — Такое изредка бывает. Самое главное — я вижу, что твоя душа по-прежнему в этом мире. А это значит, что ее можно вернуть, — наполнив ритуальную бронзовую рюмку, он вышел с ней на улицу. Вернувшись через какое-то время, он, немного помолчав, озабоченно произнес:

— Да-а, все гораздо сложнее и значительно серьезнее, чем я предполагал. Это трудно представить даже мне. Так вообще-то не бывает, но, оказывается, с самого твоего рождения у вас с матерью душа была одна на двоих. Именно так, и не иначе. Единое целое, — для убедительности добавил он. — Но после той ночи, правда, не знаю, каким образом, ваши души разделились. Я верну тебе твою душу и думаю, она больше не будет стремиться уйти в верхний мир, вслед за матерью.

Объясняя это, он быстро двигал руками вдоль туловища Мунко, который ощущал мощную, почти обжигающую энергию.

— Что ты сейчас чувствуешь? — поинтересовался шаман.

Вместо ответа Мунко лишь благодарно кивнул головой.

— А теперь слушай внимательно. Хотя это очень трудно понять, но дело в том, что у тебя изначально не совсем обычное происхождение. Можно сказать, не совсем земное. Не зря ведь в вашем улусе так долго сплетничали, когда ты появился на свет: «дева Мария», «непорочное зачатие». И что самое удивительное, — воскликнул он, — они были правы! В твоем случае оно действительно было непорочным. Иными словами, никакой мужчина вообще не был причастен к твоему рождению.

VI

От этих слов голова у Мунко пошла кругом, но многоопытный в общении с посетителями шаман предвидел подобную реакцию. Он почтительно налил «не совсем земному» человеку Мунко пиалу чая. Подождав, когда тот немного успокоится, испытующе взглянул на него, явно собираясь поведать что-то очень важное.

— Настало время узнать правду. В твоем сотворении принял участие ни кто иной как великий могущественный дух, эжин, покровитель местности, где находится твое тоонто, Бамуугомбожав Баабай. Он знал, что нарушает строжайший запрет, и сильно рисковал, потому что Суглан духов, следящий за допустимым уровнем вмешательства в мир людей, мог очень серьезно покарать его — вплоть до вечного окаменения.

Мунко невольно поежился, с трудом представляя такую участь.

Доржи Дугарович так разволновался, что сам невольно нарушил другое правило: нельзя даже упоминать Суглан духов при людях. Сделав паузу и прочитав молитву извинения перед духами, шаман продолжил:

— У него были причины так поступить. Люди забывают свои родовые обоо и оскверняют святые места, что категорически недопустимо. Иногда они делают это по невежеству, а иногда и сознательно. Люди стали совершать великое множество других греховных поступков, которые пагубно отразятся на последующих поколениях и в итоге могут погубить не только нашу природу, но и весь наш маленький народ. Ну, а твоей матери великий Бамуу являлся в обличье полузверя-получеловека, дикого и сладострастного. Сам подумай, разве она могла раскрыть кому-нибудь такую тайну? Она, бедняжка, лишь очень переживала, что ты можешь родиться хвостатым и косматым, какой-нибудь невиданной и диковинной нелюдью. Но накануне твоего рождения Бамуу явился ей вновь, внушив историю про беглого рецидивиста-отшельника, скитающегося по тайге. О нем ей, естественно, лучше было помалкивать.

Заметив растерянность и даже испуг на побледневшем лице Мунко, шаман поспешил его успокоить:

— Ты лично ни в чем не виноват. Это было решение Бамуугомбожав Баабая. Ему тоже нелегко было его принять и тем самым взять на себя огромную ответственность. Но он сделал это! Так или иначе, ты его сын, и ты будешь вынужден выполнять его волю. Запомни главное: ты его посланник, с помощью тебя он, по-видимому, хочет попытаться исправить ситуацию в мире людей. Береги себя, потому что тебе неизбежно придется столкнуться с непониманием, вероломством и, возможно, с предательством. Что ж, очевидно, такова участь тех, кого верхний мир время от времени посылает для спасения людей, погрязших в своих пороках, — посетовал шаман. — Вспомни хотя бы судьбу того, кому большая часть человечества поклоняется более двух тысячелетий. Теперь ты знаешь свое предназначение, — подытожил он, — и понимаешь, с какой целью Бамуу отважился сотворить тебя, нарушив каноны мироздания. В ту памятную ночь твоя мать, тяжело переживая вынужденную разлуку, очень хотела забрать тебя с собой в верхний мир. Это она явилась в образе прелестного ребенка. Правда, новое воплощение обычно не происходит так быстро. Может, оно было временным? Но в любом случае Бамуу не мог допустить этого и вмешался, вернув тебя на землю, а затем в телесную оболочку. Действительно, ты чуть было не покинул этот мир, так и не успев ничего совершить! Тебе непременно надо съездить на обоо, а также побывать на своем тоонто. Дело в том, что помимо твоего божественного отца, есть еще другие духи — родовые онгоны, которые тоже влияют на твою судьбу. И они сердятся, потому что ты не посещаешь их. Хорошенько помолись там, у березы, троекратно смотрящей вверх, чтобы они вдохновили тебя на нелегком пути свершений. Думаю, Бамуугомбожав Баабай должен явиться тебе там. А в дальнейшем он, несомненно, будет тебе помогать. Не забывай, он ведь твой отец. Но имей в виду, что и он не всесилен. Он вынужден вечно противостоять Аймшагтай шолмосу и его приспешникам в их нечистых и злых намерениях, — шаман говорил уже сбивчиво, через силу. Было заметно, что он очень устал от такого объема непривычной даже для него информации. — С тех пор, как ты родился, Бамуугомбожав Баабай стал еще могущественнее, на последнем курултае его избрали Верховным божеством — покровителем всего бурятского народа. Я преклоняюсь перед ним. Будь осторожен…

Совсем ослабев, шаман сделал знак рукой, чтобы Мунко удалился.

VII

Во время объяснений шамана Цырма-хээтэй деликатно вышла из избы. Ей, естественно, очень хотелось узнать, что же поведал уважаемый Доржи Дугарович ее племяннику, потому что беседовали они чересчур уж долго. На обратном пути в маршрутке она несколько раз пыталась выведать что-либо у Мунко, но убедившись, что он не очень-то расположен к разговору, перестала приставать к нему с расспросами.

Между тем, Мунко было не по себе от мысли, что «посланник», «верховное божество», «верхний мир», — все это теперь относится именно к нему. И что еще за береза, троекратно смотрящая вверх?! «Ты жив и здоров, вот и наслаждайся этим, — говорил внутренний голос. — А то, что полгода назад чуть не помер, так с кем не бывает?» Хотя, после разъяснений шамана он понимал, что в ту ночь с ним происходили очень серьезные вещи. Но опять же, пресловутое непорочное зачатие, Великий Бамуу — полузверь-получеловек — все это ерунда какая-то, которую лучше всего было бы выбросить из головы. Он помнил уклончивые ответы матери на вопросы об отце, мол, погиб в автокатастрофе. Но, даже будучи маленьким, Мунко чувствовал, что-то тут не так. «Скорее всего, отец был бродягой-отшельником — и все дела», — решил он, все-таки отец человек, пускай и рецидивист, оставался для него гораздо предпочтительнее диковинного полузверя, о котором поведал ему шаман. По правде говоря, вся эта чушь стала его раздражать. Поэтому он скрыл от Баярмы подробности своего визита к шаману, ограничившись рассказом о том, как Доржи Дугарович вернул ему душу — в общем-то, довольно обычная практика для бурят, испокон веков верящих в возможность подобной манипуляции.

Как-то раз, сидя в баре, он принялся рассказывать случайным знакомым о своей миссии посланника. Видимо, подсознательно его тянуло излить кому-нибудь душу. Парням это быстро надоело, и они, недолго думая, обозвали его «посланцем», не забыв при этом послать его куда подальше. В ответ Мунко стал горячиться и договорился до того, что объявил себя богочеловеком.

— Богочеловек так богочеловек, — подозрительно легко согласились с ним парни и позвали его покурить в туалет. Там они дружно набросились на него, обещая сделать падшим ангелом. Силы были неравны, и вскоре богочеловек лежал на грязном полу.

«Прав был Доржи Дугарович, говоря о людском непонимании», — с грустью думал Мунко, пытаясь подняться с пола после того, как его обидчики гордо удалились, пнув напоследок поверженного богочеловека пару раз. С тех пор Мунко предпочитал помалкивать о своем предназначении. Но, как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Однажды на дружеской вечеринке в гостях у Дамби он взял со стола непочатую бутылку водки и стал разглядывать, сосредоточенно вертя ее в руках.

— Ну, что ты там вычитал? — друзья подумали, что он хочет разобрать надпись на рекламной наклейке.

— Не вычитал, а высмотрел, — взволнованно прошептал он, продолжая пристально вглядываться в содержимое бутылки.

— Не держи тару, — с обычными прибаутками друзья принялись отбирать у него бутылку.

— Подождите, подождите, это очень важно, — отмахнулся он от них, поглощенный созерцанием. В чистой сорокаградусной жидкости вначале смутно, затем все четче возникало изображение. Мунко ощутил, что его сознание и видение стали как бы расширяться. В следующее мгновение он уже разглядел несколько вагончиков-бытовок в глухой тайге, экскаваторы, большегрузные машины и людей с охотничьими карабинами, азартно целящихся в большого орла, что плавно и величественно парил над ними.

— Не надо! — вскричал он. — Не делайте этого!

Но было уже поздно. Прогремели выстрелы — орел, вздрогнув, совершил прощальный, все еще плавный полукруг и камнем рухнул на землю. Довольные, люди наперегонки бросились к своей добыче.

— Придурки, — в сердцах выругался Мунко.

— Это кто, мы придурки? — возмутился кто-то из приятелей. Но ему втолковали, что Мунко, изрядно перебрав, разговаривает сам с собой.

— Я видел, я все видел! — словно заведенный повторял он. Он рассказал о том, что какие-то приезжие, судя по мощной дорогостоящей технике, работяги из крупной организации, подобно бездумным варварам разрушают и оскверняют все в окрестностях своей базы.

— Они выполнили взрывные работы там, где этого ни в коем случае нельзя было делать — в районе священной горы и прилегающей к ней лощины, веками почитаемой и оберегаемой местными жителями. Более того: они только что убили самого хозяина этой местности — Бухээ Самбу, явившегося им в образе орла. Даже самодовольное невежество не снимает с них ответственности за то, что они натворили, — сокрушался Мунко. — Теперь им не миновать возмездия. Вся бригада, а их, кажется, восемь человек, увы, не выйдет из тайги.

Веселая компания, продолжая подшучивать над ним, единодушно заклеймила бестолковых губителей природы.

VIII

— Привет, Мун! — на другом конце провода был Дамби. Его голос звучал почему-то очень взволнованно. — Что нового?

— Да ничего особенного, — буднично ответил ему Мунко. — А у тебя?

— Я-то что, — отозвался его друг. — А вот тем бедолагам действительно не повезло.

— Каким еще бедолагам? — удивился Мунко, не совсем понимая, о ком идет речь. — Маугли с Гармахой, что ли? — спросил он о приятелях, которые были с ними в тот день.

— Нет, у них вроде все в порядке. Ты что, ничего не знаешь? — продолжал допытываться Дамби. — Вчера смотрел телевизор?

Кажется, он понял, что Мунко ничего не известно, и нетерпеливо выпалил:

— Представляешь, по центральному телевидению передали сообщение о происшествии, случившемся на севере нашей республики, в районе трассы будущего газопровода. А потом и по местным каналам эту информацию повторили. Так вот, в результате землетрясения там погибла бригада изыскателей — все восемь человек. Ты меня слышишь, Мун? Повторяю, все восемь человек. Ну, что ты на это скажешь?!

Мунко растерялся, не зная, что и ответить. Уловив замешательство друга, Дамби предложил:

— Приходи, пивка попьем. Обсудим, как же тебя угораздило.

«Действительно, надо бы обсудить», — потрясенный услышанным, Мунко обрадовался приглашению, он сам не понимал, как ему удалось с такой точностью предсказать (или все-таки увидеть?!) реальные события, да еще за сотни километров от места действия.

— Жди, — коротко ответил он Дамби.

Мунко застал друга в компании двух крепких спортивного вида парней.

— А вот и наш провидец! — весело приветствовал его Дамби. Пока он знакомил его с товарищами, Слоном и Челубеем, Мунко смутно ощущал какую-то неясную опасность, исходящую от них, но не придал этому особого значения. «Я же у Дамби, свои люди», — успокоил он себя. Дамби, словно угадав его мысли, подтвердил:

— Свои парни. Они удивлены твоими невероятными способностями.

На многие вопросы Мунко не мог ответить ничего вразумительного. Почему он решил, что орел — это вовсе не орел, а всесильный хозяин местности Бухээ Самбу? Опять же непонятно, откуда он узнал, что злополучных изыскателей постигнет жестокое и неотвратимое наказание? Землетрясения он не видел, это точно! А вот ярко-синие куртки на работягах с белыми буквами на спине — ТН, которые он ошибочно принял за английские буквы Ти Эйч, он хорошо запомнил. На самом деле, поправили его Дамби с Челубеем, буквы эти были русскими и обозначали корпорацию Транснефть, в которой и работали те бедолаги. О Великом Бамуу Мунко предусмотрительно промолчал. Да, собственно, проговорись он ненароком, кто бы из парней ему поверил?

Так и не добившись ничего, друзья послали Слона в магазин за бутылкой. Однако, как ни вертел ее Мунко в руках, никаких картинок не возникало. Челубей как бы в шутку просил проверить, не изменяет ли ему его благоверная с шефом.

— Не задумываясь, прибью обоих, — бормотал он с угрозой.

— Ты слюнтяй Отелло, а не Челубей! — потешался над ним Дамби. — И как только твоя несравненная Даздраперма, или как там ее, Дездемона, терпит тебя?

Посмеявшись над незадачливым ревнивцем, приятели выпили «бескартинную» водку и послали Слона в магазин еще раз, наказав ему выбрать правильную бутылку. У Дамби была хорошая закуска, друзья разомлели, но больше всех разомлел Мунко. Развалившись в кресле, он устроился поудобнее и задремал.

Вся троица притихла, внимательно наблюдая за ним.

IX

Мунко очнулся на холодном бетонном полу в мрачноватой подсобке какого-то нежилого помещения. В дальнем конце коридора мерцала единственная лампочка. Зарешеченные окна были плотно закрыты ставнями, и было невозможно определить, день сейчас или глубокая ночь.

«Вот и попил пивка. А неплохо бы избавиться сейчас от тела, — не без иронии подумал он, — а заодно и от похмелья». Неизвестно, сколько он так пролежал, но в следующий раз он очнулся от сильного чувства голода. Открыв глаза, он увидел перед собой алюминиевую миску с супом, запах которого, по всей вероятности, и заставил его прийти в себя. Мунко сделал попытку подняться, но не смог. Оказывается, его рука была прикована к батарее!

«Что за ерунда? — подумал он, не понимая, где он находится и что с ним происходит. — Прямо как в дурацком бандитском сериале, но где же господа бандиты?»

В это время зажегся яркий свет, и перед ним предстали «господа бандиты». Ими оказались. Дамби и Слон.

«Ну и ну, — подивился Мунко. — А Челубей, наверное, отпросился сторожить свою дражайшую Дездемону?»

— Вы что, спятили?! — обратился он к друзьям, еще на что-то надеясь. — В чем дело? Мы участвуем в съемках бурятского бандитского сериала? — предположил он, стараясь не терять присутствия духа.

— Заткнись, — грубо ответил Дамби. — Перед тем как позвать тебя, мы договорились, что проведем экспертизу твоих необычных способностей. Мы даже заранее распределили, кто какие вопросы будет задавать. Но, оказывается, картинки у тебя не всегда возникают. А для того, чтобы они у тебя все-таки возникали, причем только те, которые нам нужны, мы и решили продолжить этот эксперимент. Извини, брат, — с издевкой сказал он. — Для этого нам пришлось слегка усыпить тебя, а затем доставить сюда. Сам посуди, — огляделся он. — Место надежное, так что бежать отсюда бесполезно. А если понадобится, посадим тебя на цепь, как кавказскую овчарку, верней, как кавказского пленника. Ну, а искать тебя, сам знаешь, после смерти горячо любившей тебя матушки особо некому. Разве что Баярма немного всполошится, да и угомонится. Мы ей в этом поможем, — цинично усмехнулся он. — Слон у нас парень видный.

«Ну и мразь же ты, Дамби!» — чуть не вырвалось у Мунко, однако он промолчал, понимая, что скандалить в этой ситуации нет смысла.

— Все очень просто, мой дорогой, — продолжал откровенничать Дамби.

— Чтобы жить безбедно, мы решили грабить по крупному, включая банки, которые расплодились на каждом шагу. И мы уже готовы к этому, — добавил он.

— Но для того, чтобы ненароком не загреметь, нам нужен ты. Ты будешь нам помогать, предсказывая исход каждого конкретного налета. Я знаю, что добровольно ты вряд ли согласился бы с нами работать. Глядишь, еще и сдал бы нас, как миленьких, грешным делом. А ведь ты, как я понял, стараешься держаться от греха подальше? — и не дожидаясь ответа, жестко сказал: — Вот поэтому ты здесь. Со временем, если будешь хорошо себя вести, мы возьмем тебя в долю и поменяем тебе эту цепь на золотую. Ведь не изверги же мы, в самом деле! Ха-ха-ха, — Дамби явно издевался над своим пленником. — Ешь, пока не остыло, — по-хозяйски распорядился он.

Наглость Дамби, в особенности его надменный барский тон возмутили Мунко, и он в буквальном смысле слова вышел из себя. Ярость его была так велика, а сила внушения сокрушительна, что Дамби и Слон затрепетали от страха. Глядя в глаза своим истязателям, Мунко пообещал отправить к праотцам их жалкие души, если они сию минуту не отпустят его. Вместо того чтобы хорошенько проучить наглого заложника, горе-похитители неожиданно присмирели, покорно разомкнули наручники и открыли перед ним настежь массивную дверь. На прощание Мунко сказал:

— Зла на вас не держу. Запутались вы, не тот путь выбрали. Одумайтесь, пока не поздно, иначе, — он пристально посмотрел на Дамби, — ты обязательно сядешь, и сидеть будешь плохо. А ты. — обратился он к Слону, но не стал договаривать, бедняга и без того был напуган.

X

Вырвавшись из цепких «дружеских объятий», Мунко обнаружил, что план похищения был неплохо разработан. Его вывезли на самую окраину города, подальше от посторонних глаз. Он никогда здесь раньше не бывал, и потому шел наугад вдоль неказистых дощатых заборов по кривым извилистым проулкам.

«Как же так? — сокрушался он. — Ведь мы с Дамби росли вместе, жили в соседних дворах. Я даже считал его своим другом. А он ради денег готов был меня, как собаку, держать на цепи. Кто же он после этого? Ублюдок, кто же еще. Мразь и ублюдок».

Отсутствие Мунко не осталось незамеченным. На работе, правда, его особо некому было терять. Гармаха, с которым они приторговывали ширпотребом на рынке «Сагаан Морин», бессменно простоял пару дней у прилавка. Ворча, он поклялся заставить своего непутевого напарника отработать прогулы сразу же, как только он объявится. Зато Баярма изрядно поволновалась, ведь Мунко всегда, даже если просто задерживался, звонил ей или слал эсэмэски. А вообще-то, причина ее волнений была чисто женская — она беспокоилась, как бы Мунко «не спутался с кем-нибудь». Особенно часто она ревновала его к рыночной красотке — легализованной китаянке по кличке Чио-Чио-Сан. На беду Баярмы предполагаемая соперница торговала недалеко от Мунко, а значит, вполне могла охмурить его. К вечеру второго дня она, не выдержав, побежала на рынок (а вдруг они пропали вдвоем?!), но Чио, как обычно веселая и неотразимая, была на месте. Немного успокоившись, Баярма попыталась выведать что-либо у Гармахи. Тот лишь возмущался, мол, у него тоже могут быть неотложные дела! Поостыв, он, правда, вспомнил, что последний раз видел Муна, когда они вчетвером, вместе с Дамби и Маугли, отмечали победу ЦСКА. Баярма не была знакома с Маугли, но, услышав про Дамби, тотчас позвонила ему. Дамби успокоил ее, сообщив, что когда они гуляли накануне, Мун вроде бы говорил, что собирается срочно съездить по каким-то делам в район.

— Не надо никуда звонить: ни в больницы, ни в милицию. Вот увидишь, никуда он не денется, — уверял Дамби. — Максимум через неделю вернется!

XI

На следующий день, когда Мунко наконец-то появился, Баярма принялась обвинять его во всевозможных грехах.

— Чего я только ни передумала! — ругалась она. — Весь город обегала, везде тебя искала! А ты, бессовестный такой, даже не отправил мне эсэмэску, чтобы сообщить о том, что срочно уезжаешь.

— Уезжаю? — искренне удивился Мунко. — С чего ты взяла, что я куда-то ездил?

— Мне Дамби об этом сказал, я ему вчера звонила. Еще он сказал, что ты уехал ненадолго, самое большее — на неделю.

Услышав это, Мунко в очередной раз поразился лицемерию Дамби.

«Значит, он рассчитывал меньше чем за неделю сделать из меня сообщника? Дескать, дольше я не смогу сопротивляться его гнусным издевательствам. А ведь она звонила ему, когда я еще валялся на бетонном полу, прикованный к батарее».

— Где же ты тогда пропадал? — прервала его размышления Баярма. — Признавайся, где ты был все это время?

— Меня похитили, — машинально, все еще продолжая удивляться подлости Дамби, отозвался Мунко, но вовремя осекся. Незачем ей знать эту дурацкую историю про начинающих гопников.

— Кто же тебя похитил, дорогой? — с притворной лаской в голосе поинтересовалась Баярма, уловив, что он едва не проговорился, но так и не добилась от него никаких признаний…

Хотя Мунко и Баярма встречались уже больше шести лет (пора уж и разбегаться, шутила она), они все еще не были зарегистрированы законным браком. Мама Мунко не то чтобы не одобряла их бракосочетание, но всякий раз, когда это событие назревало, она находила какой-нибудь повод, чтобы оттянуть его на неопределенное время. В конце концов она добилась того, что Баярма тихо возненавидела ее. Что еще оставалось делать бедной женщине, искренне недоумевающей, почему она недостойна простого женского счастья? Возраст? Но она знала много семей, в которых жены были так же, как и она, старше своих мужей. Находясь в положении вечной невесты, она все же старалась сохранить выдержку и терпение. Более того, она делала все для того, чтобы доказать «эгоистичной мамуле», а заодно и себе, что давно уже заслужила право на дорогого ее сердцу Мунко и не собирается его никому уступать. Иной раз у нее опускались руки от безысходности, тогда она шла к гадалкам и колдуньям, которые чаще всего оказывались обыкновенными аферистками. Однажды ей чуть не повезло. Из Монголии приехала очень сильная молодая шаманка, вызвав переполох среди женщин города. С большим трудом Баярма попала к ней на прием, но, закончив камлание, шаманка устало призналась, что столкнулась с редким в ее практике случаем: кто-то, гораздо сильнее ее, наглухо заблокировал информацию о Мунко и его будущем.

Разумеется, это был Бамуугомбожав Баабай.

XII

Раньше Мунко довольно скептически относился к откровениям Доржи Дугаровича и даже старался забыть их, но после случая с работягами в тайге и повторного выхода из себя при внетелесной стычке с Дамби он не на шутку встревожился. По правде говоря, проявление необычных способностей не очень-то радовало его, скорее, пугало. Он прекрасно помнил, каких усилий стоило ему прийти в себя после спасительной вспышки гнева, но больше всего его смущала перспектива стать живым богочеловеком. С другой стороны, миллионы верующих считают Далай-ламу живым воплощением Будды. А как относиться к феномену Хамбо-ламы Итигэлова? Правы ли те, кто почитает Мунхэ Бэе как прижизненное?

Заметив, что Мунко в последнее время сам не свой, Баярма решила посоветоваться с Гармахой. Он заверил ее, что дела у них идут вроде бы неплохо. Правда, и ему показалось, что друг стал несколько замкнутым, странноватым и рассеянным. К примеру, стал ошибаться при подсчете денег, чего раньше за ним никогда не замечалось.

— Устал, наверное, — подытожил он свои наблюдения. — Съездили бы вы куда-нибудь, отдохнули. Вон, какая жара стоит уже почти месяц. А после вас и я бы на Байкал рванул!

Они бы с удовольствием последовали его совету, но в тот же вечер позвонили из деревни и сообщили, что через два дня состоится обоо.

Мунко был на обоо всего раз, и то в далеком детстве. В памяти остался яркий праздник, на который собрались жители не только их улуса, но и других окрестных поселений и заимок. При Советской власти любые религиозные обряды осуждались, и от его земляков требовалось изрядное мужество, чтобы соблюдать свои традиции. Что касается его, то переехав с матерью в город, они как бы перепоручили своим ближайшим родственникам молиться и делать за них подношения эжинам на обоо. Маму это вполне устраивало, не говоря уже о Мунко, который относился к этому обряду как к красочному этнографическому представлению, даже не пытаясь вникнуть в его глубинный смысл. Он считал его причудливой смесью буддизма и языческих воззрений.

Собираясь на обоо, он, к своему стыду, чуть не забыл в суете приобрести Хи-морин. «Что поделаешь, не один я такой. Нашему поколению трудно пустить корни на асфальте».

Сто двадцать километров — не расстояние, и вскоре автобус подъехал к остановке, на которой было написано название его деревни. Он не был здесь уже много лет, все как-то недосуг, а встречи и общение с родственниками происходили в городе. Выйдя на шоссе, он огляделся, его взору предстала сильно изменившаяся панорама родных мест. Некогда маленький, чуть более сотни дворов, улус значительно разросся. Посреди него виднелись довольно большой стадион, современная школа, а на окраине вырос целый микрорайон, который, как и положено, выделялся добротностью двухэтажных особняков в сравнении со старой частью, состоящей в основном из небольших непритязательных домов. И только отроги Хамар Дабана по-прежнему темнели вдали, оберегая от невзгод прилегающую к ним долину и всех ее жителей, независимо от уровня их благосостояния и успеха в жизни.

XIII

Добравшись до дома Цырмы-хээтэй, Мунко обнаружил, что она, не дождавшись его, уже уехала на обоо. Это подтвердила и соседка, которая вышла на неистовый лай своей собаки, взахлеб оповещавшей округу о появлении незнакомца.

— Не успел ты, парень, — огорченно сказала она, понимая, что он только что приехал из города. — Цырма совсем недавно уехала на машине Очир-абагая. Теперь для тебя, парень, главное — не опоздать к началу обряда, — посетовала она. — Путь неблизкий, а ты, я вижу, пешком.

— А во сколько должен начаться обряд? — спросил Мунко.

— В одиннадцать.

Он взглянул на часы — оставалось еще минут сорок. Поблагодарив заботливую женщину, он пошел прочь быстрым шагом. Вскоре он выбрался из деревни, вышел на проселочную дорогу. Он особо не беспокоился, что может опоздать, надеясь, что какая-нибудь из машин, во множестве ехавших в попутном направлении, подберет его. Но, увы, довольно быстро он убедился, что это бесполезно — все они были переполнены людьми, которые также спешили на обоо.

По дороге он настраивал себя на благочестивые помыслы, соответствующие обряду. Сорок минут пролетели незаметно, а он одолел лишь половину пути. Утреннее солнце нещадно палило. «Так вот она какая, дорога к храму, — уже поднимаясь по склону холма, думал Мунко. — Верно говорят, что прежде чем удостоиться благодати, нужно изрядно попотеть». Рассуждая таким образом, он в какой-то момент неожиданно понял, что ему нет никакой необходимости торопиться, потому что без него обоо не начнется. Это понимание, сменившееся необъяснимой, но твердой уверенностью, позволило ему даже немного передохнуть. И действительно, когда он все же одолел нелегкую «дорогу к храму», обряд еще не начался. Люди оживленно переговаривались, шутили, не спеша пили чай за импровизированными столами на расстеленных прямо на земле скатертях. Кто-то делал подношения, подходя к субургану, кто-то повязывал Хи-морин в рощице неподалеку. В этот особенный день на просторной площадке плоского края вершины священного холма собралось так много народа, что Мунко, обходя готовящихся к обряду земляков, с трудом нашел своих родственников. Среди них, конечно же, была и Цырма-хээтэй. Она очень обрадовалась его появлению и долго сокрушалась, узнав, что он добирался сюда пешком.

— Ну ладно, — сказала она. — Главное, ты здесь, и даже не опоздал. А мы ведь лам ждем, что-то их нет, — объяснила она причину задержки обряда.

Наконец, привезли трех лам. Они сели в центре обширного людского полукольца и принялись нараспев читать мантры, сопровождая их звоном буддийских литавр и звуками музыкальных инструментов, похожих на гигантские морские ракушки. Волнообразно растекаясь по близлежащему пространству, благопожелания проникали в сознание сидящих вокруг людей и, многократно усилившись, по острому шпилю субургана плавно устремлялись ввысь, как своеобразное коллективное послание от всех, кто принимал участие в этом очистительном и просветляющем ритуале.

Обряд длился довольно долго, но никто, даже совсем маленькие дети, не выказывал усталости. Когда же он достиг своей кульминации, его духовная энергетика была настолько ощутима, что казалось, еще мгновение — и вся вершина холма вместе со стариками, сосредоточенно перебирающими четки, их многочисленной родней, внуками и правнуками, также плавно устремится к небу, вслед за их сокровенными просьбами, чаяниями и надеждами.

— Болтогой, болтогой, — повторяли все хором время от времени за ламами, одобряя высказываемые ими благопожелания. В завершение обряда люди непрерывным живым потоком по ходу часовой стрелки несколько раз совершили традиционное гороо, преподнося божествам-покровителям местности символические дары — конфеты, печенье, другие лакомства и разбрызгивая в разные стороны принесенное с собою молоко.

Совершая со всеми гороо, Мунко чувствовал, что шаг за шагом всеобщее воодушевление стало передаваться и ему. Он снова, как в детстве, ощутил атмосферу праздника.

XIV

Цырма-хээтэй, будучи женщиной очень набожной, была твердо убеждена в том, что причиной всех неприятностей, возникающих у людей в жизни, является неверие, причем чаще всего, оголтелое. Она была также убеждена в том, что чем раньше человек осознает это, тем легче ему будет исправить возникшие у него неприятности, а значит, и свою судьбу в целом. Она всегда переживала за Мунко, жалела его и сейчас искренне радовалась тому, что ее непутевый в духовном смысле племянник наконец-то начинает обретать веру. Поэтому она живо откликнулась на решение Мунко поклониться своему родовому месту, то есть побывать на тоонто. Единственным из родни, кто помнил, где и при каких обстоятельствах появился на свет Мунко, был Санжи-нагасай, но он приболел. Тем не менее, когда тетушка Цырма и Мунко обратились к нему с просьбой, он пообещал, что ради такого дела найдет в себе силы и обязательно поедет с ними на поиски утраченного тоонто. Ехать решили на следующий день. Мунко пошел навестить кого-нибудь из своих знакомых, которых давно не видел. Но ни Баторки, ни Цырена не оказалось дома. Их жены сказали, что они, окаянные, наверное, уехали на аршан продолжать праздник.

Узнав об этом, Мунко не стал особо печалиться, потому что местность Хугсурга, где раньше обитали его предки, располагалась недалеко от аршана. Стало быть, если завтра его приятели все еще будут там, он с ними наверняка встретится. А тетушка Цырма, радуясь приезду племянника, окружила его такой заботой, что после сытного ужина ему хотелось только одного — быстрее завалиться в постель. Надо ли говорить о том, что Мунко выспался на славу, а энергичная тетушка успела за это время приготовить почти все, что было необходимо для совершения обряда на его тоонто. Вечером пригласили соседа, который забил жертвенного барана, Цырма-хээтэй с помощью внучек почистила и промыла внутренности, сплела косички оремога, сварила кровяную колбасу. Утром, когда Мунко только проснулся, она уже была занята тем, что варила свеженину на летней кухне.

После обильного завтрака, который незаметно перешел в такой же изобильный обед, полуденная жара все же сморила неугомонную Цырму-хээтэй, и она, глядя на разомлевших Мунко и внучек, предложила всем немного вздремнуть — благо, в доме было свежо и прохладно.

В назначенный час под окнами раздался требовательный автомобильный гудок — это подъехал Очир-абагай на своем видавшем виды уазике. Хорошо отдохнувшие тетушка и Мунко быстро загрузили в машину продукты, посуду, даже несколько поленьев и, заехав за Санжи-нагасаем, отправились в Хугсургу.

XV

Как известно, проселочные дороги имеют обыкновение внезапно расходиться, обрываться, затем вновь сходиться и, пересекаясь, запутывают непосвященного так, что ему нужно иметь крепкие нервы, чтобы не направить своего железного коня в совершенно непонятном направлении. Но Очир-абагай прекрасно разбирался в хитросплетениях местного дорожного кроссворда и уверенно петлял по пыльным разбитым колдобинам. Наконец, у мостика через ручей, не доезжая до аршана, Санжи-нагасай попросил остановиться у очередной развилки.

— Где-то здесь, — не очень уверенно сказал он. — Давайте выйдем, посмотрим. Здесь должна быть небольшая березовая рощица.

Проплутав по каждому из ответвлений дороги, они не нашли никакой березовой рощицы. Мунко подумал, что ее, наверное, давно уже вырубили. Устав безрезультатно ходить туда-сюда, все снова сели в машину и решили на медленной скорости внимательно осмотреть окрестности. На этот раз им все-таки повезло.

— Вот, вот она! — радостно вскричал Санжи-нагасай, указывая на еле заметную, почти заросшую тропу, которая уходила вправо от развилки, ближе к горам. — Как же я, старый, мог забыть! — огорченно корил он себя. — Мы ведь раньше именно по этой тропе на лошадях и телегах ездили.

Вскоре их взору открылся березовый лес, которого не было видно из-за сосняка, когда они совсем недавно бродили ниже по лощине.

— Ну конечно, какая же это рощица, — сконфуженно оправдывался Санжи-нагасай. — Столько ведь лет прошло. Да, теперь это настоящий лес. Вот здесь, — уже с полной уверенностью сказал он, когда они проезжали мимо причудливой березы с тремя переплетенными стволами. — Помню, отец всегда говорил, что эта береза — наш родовой оберег. Смотрите, — с радостным волнением показал он на трухлявый покосившийся столб. — Даже сэргэ сохранилось. Наша летняя стоянка была здесь, — очень довольный, сказал он, подводя итог успешно завершившимся поискам.

«Трехствольная береза, — так это и есть та самая береза, троекратно смотрящая вверх! — подивился Мунко, вспоминая встречу с шаманом. — А ведь Доржи Дугарович видел ее, когда говорил о том, что мне нужно съездить на тоонто». «Духи-онгоны сердятся на тебя», — вспомнил он, уже по-другому, почтительно воспринимая его наставления.

…Воодушевленные, они принялись выгружать все, что привезли с собой для ритуала поклонения и, поскольку Очир-абагай спешил куда-то по своим делам, договорились, что к вечеру, как только освободится, он заедет за ними. Развели костер. Прежде всего Санжи-нагасай обошел Цырму-хээтэй и племянника, ритуально очищая их благовонием ая-ганги, дымившейся в чашечке, и побрызгал сэржэм. А тетушка Цырма расстелила скатерть на земле и расставила тарелки с жертвенными угощениями, предназначенными онгонам — духам предков. На почетном месте, в центре, она расположила тоолэй — отваренную баранью голову. На других тарелках она разложила остальные кушанья из баранины — кровяную колбасу, хошхоног, оремог, а также лепешки, печенье и сладости.

Она еще в деревне постаралась, чтобы Мунко понял важность предстоящего обряда, и разъяснила его тонкости и особенности.

— Самое главное, — назидательно говорила она ему, — надо настроить себя так, чтобы онгоны услышали тебя. Тогда ты добьешься благорасположения и покровительства духов предков, и тебе будет сопутствовать удача. От их отношения к тебе зависит очень многое.

Следуя наставлениям тетушки, Мунко решил не просто повторять то, что будут делать его близкие, но совершать все с подлинным благоговением.

Ритуал начался с того, что они, также как и на обоо, несколько раз обошли вокруг трехствольной березы, произнося благопожелания и призывания, щедро разбрасывая по сторонам кусочки подношений и окропляя землю молоком. Затем они сели на полянку напротив березы, там, где были разложены их дары, и стали молиться, обращаясь к духам предков.

— О-хурэй, о-хурэй, — проникновенно повторяли они, держа на вытянутых руках тарелки с угощениями, плавно вращая их кругообразными движениями. Эти призывы негромко раздавались над залитой солнцем полянкой, которая радостно ожила от людских голосов и благодарно зашелестела в ответ своими сочными травами, словно прощая десятилетия незаслуженного забвения. После этого ни поели сами и сложили на краю полянки небольшую пирамидальную кучку из крупных камней, собранных неподалеку.

— Когда приедешь сюда в следующий раз, не забудь положить еще несколько камней, — наставлял племянника Санжи-нагасай. — Делай так всегда, духи и божества очень ценят знаки уважения.

В конце обряда Санжи-нагасай подошел к березе, ласково погладил ее и повязал на один из стволов приготовленный заранее хадак.

— Теперь ты знаешь, где твое тоонто, — сказал он, обращаясь к Мунко. — Здесь зарыта твоя пуповина, и ты обязан почитать это место.

Просветленные, они стали собираться в обратную дорогу. Мунко хотел было выбросить пакет с бумагой, банками и прочим мусором под ближайший куст, но тетушка Цырма, испуганно замахав руками, остановила его. На ее простодушном лице отразилось неподдельное недоумение.

— Не вздумай оставлять это здесь! Мы что, варвары какие, чтобы после себя не прибраться! Дома ты разве в подъезд мусор выбрасываешь? — спросила она у племянника и, заметив какую-то бумажку, аккуратно положила ее в пакет. Затем она взяла остатки печенья, конфет, очистив их от оберток, кусочки кровяной колбасы и оремога и бережно разложила все это на одном из разветвлений березы.

— Птички склюют, — пояснила она.

И действительно, через мгновение прилетела какая-то диковинная птица. Подобно человеку, вначале она поклевала мясное, а затем перешла на сладкое. Прежде чем улететь, она внимательно посмотрела на людей, прощебетала что-то на прощание, словно поблагодарив их за угощение, и полетела прочь.

— О! Какой хороший знак! — дружно порадовались Цырма-хээтэй и Санжи-нагасай, с благоговением кланяясь березе.

— Духи предков приняли наше угощение! Ом-мани-дудари!

В особенности поразило Мунко то, как дядя Санжи тушил догорающий костер.

— Бороо ороо, бороо ороо, — шептал он, обманывая стихию огня, прячущуюся в тлеющих углях и заливая их водой из небольшой банки.

Вскоре подъехал Очир-абагай. Немного посовещавшись, решили, что перед тем как вернуться в деревню, надо заехать на аршан, набрать целебной воды и оставить там Мунко, чтобы он повидался с друзьями. Они уже садились в машину, как вдруг Мунко почувствовал, что ему необходимо еще побыть здесь, причем именно одному. Понимая его состояние, тетушка с дядей не стали возражать, но и ждать его им было некогда. Цырма-хээтэй объяснила племяннику, что аршан совсем недалеко отсюда, надо пройти всего-то около двух километров, — за поворотом и после мостика через ручей. Она также пообещала, что договорится о его ночлеге. Родственники попрощались, и Мунко их заверил, что завтра после обеда будет в деревне.

* * *

Оставшись один, Мунко несколько раз обошел вокруг березы и внезапно ощутил чье-то осторожное и ласковое прикосновение, будто кто-то, погладив его по голове, слегка взъерошил ему волосы, скорей всего это был порыв ветра, который всколыхнул концы хадака, повязанного на березе. Он обрадовался, расценив это как добрый знак от тех, к кому он обращался. Солнце клонилось к закату. Мунко собрался было уйти, чтобы засветло попасть на аршан, но неожиданно для себя передумал и остался. Полянка определенно не хотела его отпускать! Радуясь долгожданной встрече, она так трепетно заблагоухала, щедро источая знакомый ему с колыбели аромат летнего разнотравья, что у него невольно закружилась голова. Одурманенный терпкими запахами, он присел на краю полянки и незаметно перенесся по волнам памяти в другой, далекий и почти забытый мир. Он с трепетом вспоминал, как в том чудесном и надежном мире ему, совсем маленькому и беспомощному, было тепло, уютно и безопасно. До него доносились размеренные и убаюкивающие звуки сердцебиения, которые определяли ритм и его собственного, только начинающего биться сердечка. Он вновь наслаждался давно забытым ощущением полного счастья. Но однажды все резко переменилось: мощный водоворот поволок его за собой. «Куда?!» — с ужасом думал он, покидая этот чудесный мир…

XVI

— Добро пожаловать, — негромко произнес кто-то.

Мунко в недоумении посмотрел по сторонам. На березе снова появилась диковинная птица, стала увеличиваться прямо на глазах, не помещаясь на ветке, спрыгнула, взмахнула крыльями, которые тут же превратились в полы красивого атласного дэгэла. Пух и перья разлетелись по всей полянке, и перед изумленным взором Мунко предстал статный величественный старец, словно сошедший с живописной картинки центрально-азиатских мифов.

«Бамуугомбожав баабай», — тотчас догадался он, пораженный произошедшей метаморфозой.

— Да, это я, сын мой, — отряхиваясь от перьев, подтвердил старец. — Надеюсь, не сильно напугал тебя? Мне пришлось принять облик птицы, потому что переход из нашего мира к вам, людям, очень сложен даже для меня и далеко не каждому духу или божеству доступны подобные перемещения. Странно, но Аймшагтаю и ему подобным духам гораздо легче удается принимать разные личины, поэтому они сплошь и рядом, снуют среди вас, осуществляя свои зловредные дела.

Упомянув темные силы, он досадливо поморщился.

— Это из-за них люди стали забывать о том, что у каждой местности, в особенности у рек, озер, гор есть свои божества и эжины-покровители. Разные народы называют их по-своему, но раньше, когда люди еще не были такими испорченными, им поклонялись все — и большие, и малые народы. Божества очень сердятся, когда земле, которую они оберегают, причиняется какой-либо вред. Здесь, у Великого озера, люди еще продолжают поклоняться нам. Но в других местах, где людей расплодилось больше, чем муравьев, небесные покровители, некогда очень могущественные и способствовавшие процветанию этих народов, пребывают в полном забвении. А люди, проживающие там, настолько погрязли в скверне, загрязнили свои земли и реки, что их божества просто вынуждены приступить к решительным действиям. Ты понял, о чем я? — спросил он Мунко.

— Думаю, что да, — не сразу отозвался тот. — Неблагодарные люди, бездумно загрязняющие землю, на которой они живут, могут стать жертвами собственных ошибок.

— Именно так. Все человеческие трагедии — плод людских ошибок. Ну а тем, на кого обрушивается заслуженный гнев божеств, никто не в силах помочь.

«Это уж точно», — согласился с ним Мунко, вспоминая кадры телевизионной хроники о стихийных бедствиях, участившихся в последнее время.

— Хорошо, что Доржи Дугарович многое тебе уже разъяснил. А главное — раскрыл тайну твоего происхождения, — улыбнулся Бамуугомбожав Баабай и, не дожидаясь ответа, признался: — Да, я сильно рисковал, когда тайком являлся твоей матери, потому что меня могли сурово наказать за это! Но что мне оставалось делать? Смотреть, как скверна охватит и нашу землю? Я советовался с ближайшими из могущественных божеств — Перуной и Ярилой, которым подвластны обширные земли. Они одобрили мои замыслы. В общем, здесь, на нашей земле, может зародиться круговорот всеобщего спасения, в который будет вовлечено все: реки, горы, звери, люди и их божества. Позже и на Суглане духов меня поняли и поддержали. Тебе, сын мой, выпало стать нашим посланником. Ты должен оказать противление злу и спасти землю от скверны!

«Круговорот всеобщего спасения, противление злу. Значит, высшие божества решили, что именно наша земля может стать территорией всеобщего спасения? И все это предстоит совершить мне?» — сомневался Мунко.

XVII

«Посланник! Чрезвычайный и полномочный посол, ну и, соответственно, спаситель. Не хватает только верительной грамоты от небесной канцелярии, черт побери!»

— А вот черта поминать ни к чему, — назидательно сказал Бамуугомбожав Баабай. — К тому же, в трудную минуту я обязательно приду тебе на помощь.

Мунко понял, что с Бамуугомбожавом надо быть начеку и как бы фильтровать свои мысли, чтобы не попасть впросак в следующий раз.

— Дурные помыслы, — сказал Бамуугомбожав Баабай, — обычно приводят к дурным поступкам. Насчет посла, пожалуй, ты прав. Ты и есть наш чрезвычайный и полномочный посол в мире людей. Кстати, я ведь не торопился и терпеливо ждал несколько десятков лет. Ты должен был набраться жизненного опыта, достаточного для того, чтобы выполнить свое предназначение наверняка. Я хотел подождать еще, но темным силам каким-то образом стало известно о моих планах и они решили опередить меня, преждевременно забрав твою мать в верхний мир. А поскольку, как тебе теперь известно, душа у вас была одна на двоих, то и ты, по их коварному замыслу, должен был отправиться вслед за ней. Именно в результате их злонамеренных происков она внезапно заболела, а затем и скоропостижно ушла из жизни. Что уж говорить! Даже я не смог ее уберечь, хотя признаюсь, — при этих словах божественный отец деликатно замялся, — за время наших тайных встреч мы воспылали настоящим чувством друг к другу.

Все еще продолжая сокрушаться, что ему не удалось предотвратить печального исхода, он тяжело вздохнул.

— Для того чтобы усыпить бдительность близких, и в первую очередь — мою, они поставили надежную защиту и подстроили все так, будто это было обычное легкое недомогание. Мне больно тебе об этом говорить, но если бы не темные силы, она была бы жива-здорова до сих пор. Но, конечно же, главной их целью было — забрать тебя! И им чуть не удалось сделать это! Помнишь свое путешествие на небеса? Нохойн тархи, — не сдержавшись, в сердцах ругнулся он. — Они хотели воссоединить половинки ваших душ в потустороннем мире, и уж тогда я бы точно был бессилен. Но наперекор их козням, я сумел-таки вмешаться, взломал их защиту, поставив взамен свою, и вернул тебя на землю!

Мунко тотчас вспомнил все подробности своего небесного путешествия.

«Так значит, это мой божественный отец позаботился о том, чтобы прочная пелена ограждала меня от любого воздействия снаружи?! А ангелоподобная девочка, которая звала меня за собой, все-таки была моей мамой?»

— Да, это была она, — подтвердил Бамуугомбожав Баабай. — На небесах ведь нет особой разницы, в каком теле пребывает душа. Мы вообще не придаем значения ни крови, ни цвету кожи; нам это, сам понимаешь, попросту ни к чему. Другое дело, что души стремятся перерождаться из поколения в поколение там, откуда они родом. Бывает, правда, что некоторым, наиболее сильным из них, доводится странствовать по свету, улучшая внетелесную сущность тех народов, у которых она по какой-либо причине вырождается. Но чаще всего это происходит по нашей воле — ведь нам, божествам, виднее, какому народу надо вовремя оказать помощь.

Он сделал небольшую паузу, чтобы дать сыну осмыслить сказанное.

— В случае с твоей матерью мы с Перуной попросили богов очень почитаемых горных вершин, расположенных далеко отсюда, на самом краю земли, там, где заходит солнце, в сорок девятую ночь приютить душу твоей матери, чтобы до нее не мог добраться Аймшагтай шолмос. Я ведь предвидел, что когда настанет час, после которого она будет вынуждена покинуть свой дом навсегда, он попытается похитить ее и подстроить все так, чтобы она забрала тебя с собой. Конечно, она не могла так быстро переродиться в ту девочку. Просто боги горных вершин, чтобы надежнее спрятать ее, временно дали ей этот облик. Но Аймшагтай тоже не сидел без дела и нашел такую же нечисть, как он сам, злобного Леприкона. Устроив грандиозный шабаш, они все-таки разгадали, в каком облике скрывается твоя мать, и сумели найти и выкрасть ее. Ваше воссоединение должно было произойти там, где мои друзья прятали душу твоей матери. Это очень далеко отсюда, и если бы ты добирался туда как обычно, то есть в своем телесном облике, это заняло бы у тебя около недели — на самой быстрой из тех повозок, какие ездят у вас по земле. Но на небесах расстояний не существует, и перемещения происходят почти мгновенно. К тому же, не забывай, что твоя мама звала тебя. Однако, я вовремя вмешался и не дал вам воссоединиться. Иначе ты бы так и остался там и не смог исполнить свое предназначение. А хитроумный Аймшагтай шолмос завладел бы твоей душой и телом. Теперь ты знаешь, что это я вернул тебя на землю, стерев из твоей памяти то, что приключилось на небесах. Другое дело, что твоя душа, впервые покинув свое тело, заблудилась и не смогла сама вернуться в него. Для этого понадобилась помощь шамана. Такое часто случается с душами людей. А самое главное: я сделал так, что теперь ты и твоя мама свободны друг от друга, — подчеркнул Бамуугомбожав Баабай. — У вас не одна душа на двоих, как это было раньше, а у каждого своя. Я намеренно погрузил тебя в воспоминания о самом чудесном и надежном мире, в котором в счастливом неведении пребывает каждый, прежде чем явиться на этот свет. Надеюсь, ты уже догадался, что чудесный мир, о котором я сейчас говорю, — ничто иное, как материнская утроба. Я сделал это для того, чтобы твоя душа очистилась от всего лишнего, наносного и суетного.

В подтверждение его слов на полянке все тотчас всколыхнулось и пришло в движение: зашелестели травы, зашумели, покачивая ветвями, родовая береза и другие деревья. Даже луговые цветы, уже клонившиеся было ко сну, дружно встрепенулись, блеснув своим нежным разноцветьем. А божественный отец, подойдя к Мунко, слегка приобнял его и ласково взъерошил ему волосы.

— Мне пора, сын мой.

«Так это он погладил меня по голове!» — догадался Мунко, вспомнив осторожное прикосновение, которое он ошибочно принял за дуновение ветра. Бамуугомбожав Баабай стал медленно отдаляться.

— Удачи тебе на твоем благословенном пути! Помни, ты должен возродить веру!

С этими словами он то ли взбежал по березе на проплывающее мимо облако, то ли растворился в уже начинающем темнеть вечернем воздухе.

XVIII

Когда Мунко добрался до аршана, стало совсем темно. Хотя он впервые шел по незнакомой лесной дороге, к тому же в такой поздний час, он почему-то был уверен, что не собьется с пути. И действительно, вскоре после ручья, за поворотом, приветливо заблестели огни в окнах домов, высвечивая забор, которым была обнесена местная здравница. Мунко нашел калитку, она оказалась незапертой. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как из темного угла, свирепо рыча, выскочила сторожевая собака. При свете тусклого фонаря, висевшего неподалеку на столбе, Мунко разглядел крупного хотошоо — бурят-монгольского волкодава. Свирепый пес, обнюхав его, внезапно умерил свой пыл, миролюбиво буркнул: «Свои, проходи», — и не спеша пошел прочь.

Услышав лай, из крайнего домика кто-то выглянул и пригласил зайти в дом.

— Мунко Бадмацыренов? — поинтересовалась невысокая средних лет женщина, когда он прошел внутрь. — Я в курсе. Цырма Дулмаевна говорила мне насчет вас. Что-то вы припозднились. Я уже начала беспокоиться, не заблудились ли ненароком? — захлопотала она, делая записи в тетради для приема отдыхающих.

Мунко извинился за позднее появление. Женщина выдала ему постельное белье, и они направились в корпус, который находился чуть повыше.

— Вот здесь и располагайтесь, — она завела его в небольшую опрятную комнату. — Тут все есть: чайник, плитка, посуда. Тесновато, конечно, но зато будете один, никто вам не помешает. Мы всегда эту комнату для городских оставляем. Недавно один профессор из Улан-Удэ был. Говорил, понравилось у нас, — похвасталась она. — В общем, здесь вам будет спокойно. Люкс по нашим меркам, — подытожила словоохотливая хозяйка.

Мунко поблагодарил ее и поинтересовался, где остановились Батор и Цырен. Он даже не стал называть их фамилии, полагая, что тут их все должны знать.

— В следующем корпусе. Как заехали, со вчерашнего дня не просыхают!

— Она сокрушенно покачала головой: — Сами не отдыхают, и другим не дают. Слышите, гудят голубчики?

И действительно, в соседнем доме раздавались выкрики и смех. — Ну ладно, мне пора, — заторопилась хозяйка. — Завтрак в девять. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — сказал Мунко, вновь поблагодарив ее за теплый прием.

После ухода радушной хозяйки он расстелил постель и хотел было прилечь, но передумал и вышел на улицу. Окна в доме напротив, откуда доносились громкие голоса, ярко горели. Он немного постоял, сомневаясь, стоит ли идти в подгулявшую компанию, но все же решил заглянуть к своим приятелям.

— Ха, кто к нам пожаловал! — бурно приветствовали его Баторка и Цырен, а также худой незнакомый парень, кличка которого, как оказалось, и была — Худой. Еще двое спали на своих кроватях, по-видимому, уже не в силах продолжать застолье. В углу комнаты темнела батарея пустых бутылок.

— Проходи, мы уж заждались, — засуетились они, освобождая место для гостя и нарезая закуску.

— Моя вчера мне звонила, говорила, что ты приехал, — пояснил Баторка.

— Вот с тех пор тебя и ждем.

Похоже, они были рады появлению нового человека, к тому же приехавшего из города. Под их одобрительные возгласы Мунко пришлось выпить изрядную дозу «штрафной».

— А помнишь?! — все дружно, наперебой, стали вспоминать юношеские проделки, смеясь над своими давними приключениями. С хохотом вспомнили подружку, которую между собой называли «ненасытной», ныне на редкость примерную хранительницу семейного очага и уважаемую общественницу. Приятели упрекали Мунко, что он редко приезжает, говорили, что он совсем «отбился от стада». После очередной рюмки разговоры стали неуправляемыми, Мунко собрался было уходить, но его уговорили остаться. Впрочем, он вскоре пожалел об этом, потому что Цырен, сильно захмелев, стал невыносим.

— Я самый богатый бизнесмен в этих краях, — хвастался он. — Захочу — офис в Улан-Удэ открою, захочу — в Москву переберусь, — довольный собой, хохотнул он. — И никто мне не указ: ни милиция, ни прокуратура. Особенно местные, — продолжал разглагольствовать он. — Куплю всех! А вот ты неудачник, — обратился он к Мунко. — Так и будешь всю жизнь торчать за копейки на Сагаан-Морине, потому что бабки не умеешь делать.

— Да ладно уж, никто и не спорит, что ты удачник, — довольно миролюбиво ответил Мунко, но Цырена это почему-то разозлило.

— Не каждому дано бабки делать! — закричал он. — Если этим придуркам не дано, то они и вьются вокруг меня, — пренебрежительно кивнул он на своих друзей. — Бабки заколачивать — это особый, можно сказать, божий дар. Я, например, с нуля начинал. А они способны только на то, чтобы присосаться к уже готовому.

Бахвальство Цырена надоело Мунко.

«Надо же, божий дар, — усмехнулся он. — Неужели еще один избранник объявился?! Ну, уж нет, просто распоясавшийся нахал, причем ставший богатым далеко не праведным путем», — и перед мысленным взглядом Мунко промелькнули картинки основных этапов обогащения Цырена.

XIX

— Послушай, — сказал Мунко, в упор глядя на своего приятеля. — Говоришь, с нуля начинал? А начинал-то ты с конопли. Сколько земляков своих дурью потравил, не считал? А леса сколько незаконно вырубил? Да, тебе никто не указ, раз все куплено. А Дандара по миру пустил, ты не забыл? Он ведь на тебя честно работал, а ты его обманул! Вот он, бедняга, и не выдержал.

— Что ты мелешь! — возмутился Цырен. — Какая еще конопля?! А Дандар, царствие ему небесное, — все знают, что на охоте в ущелье случайно сорвался!

— Случайно, говоришь? — в свою очередь возмутился Мунко. — Он ведь и на охоту пошел, потому что в доме есть нечего было. Четверо детей. Он полгода терпеливо ждал, когда ты ему заплатишь. Ты и не представляешь, какой большой грех на душу взял!

— Заткнись, урод! — закричал Цырен. — Повторяю, всем известно, что это несчастный случай. Эта звериная тропа очень узкая и опасная, и такое на ней не раз случалось и с куда более опытными охотниками. И вообще, откуда ты все про меня знаешь? — Казалось, он даже стал трезветь от неприятного для него разговора. Да и те двое, что пластом лежали на кроватях, заворочались от шума, невнятно матюгаясь.

— Эй вы, шантрапа, вставайте! — заорал на них Цырен. — А то все на свете проспите! Лучше давайте вместе проучим этого городского хмыря! Тайсон, — позвал он одного из парней, который, встав с кровати, оказался огромным, устрашающего вида верзилой. Да и Баторка с Худым переглянулись, очевидно, готовые выполнить волю своего главаря, хотя лично не имели ничего против Мунко. Обстановка явно накалялась (пятеро на одного!), но Мунко был уверен, что в состоянии усмирить кого угодно. Поэтому он спокойно и даже пренебрежительно сказал Цырену:

— Действительно, я все про тебя знаю. Больше того — я даже вижу все это. А сейчас я и тебе предоставлю эту возможность. И ты, тварь, сам убедишься в том, что никакого царствия небесного для Дандара нет и быть не может, потому что его душа так и осталась неприкаянной. И виноват в этом именно ты! Это ты довел его до отчаяния! А тот Шудхэр, который столкнул его в ущелье, скоро доберется и до тебя!

— Что ты мелешь? Откуда тебе все это известно?! — как заведенный повторял Цырен, непривыкший, чтобы ему перечили.

Мунко напрягся, пытаясь материализовать образ несчастного Дандара, который все это время незримо присутствовал здесь. В какой-то момент Мунко почувствовал, что его усилий недостаточно и призвал на помощь эжина — покровителя аршана. Дух откликнулся на его призывания, и они совместно явили образ неприкаянного несчастного мученика.

— Смотри, — жестко сказал Мунко Цырену. — Обернись и хотя бы поздоровайся с ним!

От вида изможденного и оборванного Дандара, одетого тепло, не по-летнему, вся ватага дружно ахнула.

— Нет, нет! — в ужасе вскричал Цырен, закрыв лицо руками.

— Поговори со своим другом, — Мунко притворно ласково обратился к нему: — Ты ведь многое обещал ему при жизни и на похоронах. Ну, что же ты молчишь? — продолжал он, но заметив, что Цырен уже обмяк на стуле, перестал издеваться. К тому же и образ Дандара, который требовал значительных усилий для поддержания его в видимом состоянии, стал понемногу меркнуть.

— Бохолдой, даху-у-ул, — в суеверном страхе шептали вмиг протрезвевшие парни, заискивающе поглядывая на Мунко, надеясь, что он простит их за то, что по недомыслию чуть не избили его.

— Варнаки, мать вашу, — беззлобно ругнувшись, Мунко вышел из дома.

Они облегченно вздохнули.

XX

На следующее утро в дверь комнаты, в которой остановился Мунко, осторожно постучали.

— Да, — отозвался он.

Дверь приоткрылась, и на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, появился Цырен. Он уже не выглядел тем распоясавшимся и неуправляемым нахалом, готовым купить всех и вся. Из-за его спины робко выглядывали и остальные участники ночного застолья.

— Ха, всей ватагой пожаловали! — Ну что же, You are welcome! — насмешливо приветствовал их Мунко. — Помнится, вчера вы меня чуть не побили!

Неужели пришли разборки устраивать? — на всякий случай он перешел в наступление. — Не на того напали, — угрожающе добавил он.

— Что ты, что ты! У нас и в мыслях ничего подобного не было! После тебя мы заснуть не могли, все дахуул Дандар перед глазами как живой стоял, — волнуясь сказал Баторка. — Друг другу душу изливали, грехи свои вспоминали.

— Пока молодые, здоровые, ни о чем не думаем, — вставил Цырен.

— В общем, неправильно живем, — продолжил Баторка. — Все норовим себе хапнуть. А ведь наши старики помнят, что известный на всю республику провидец Шагжи такие времена еще сто лет назад предвидел. Он говорил, что вначале испортятся люди, а затем они испортят землю. Дескать, если исчезнет сострадание и милосердие у людей, то исчезнет оно и у природы! Люди до сих пор его помнят и продолжают верить ему.

— Еще бы: он и революцию, и полет Гагарина в космос предсказал. Он говорил, что вначале в небо собаки полетят, а уж после них и человек. Разве не так все и произошло на самом деле?! — воскликнул Цырен.

— Ты, Мун, редко приезжаешь и, наверное, не знаешь, что у нас уже года три как в озере рыба пропала, — пожаловался Баторка.

— А потом оно и вовсе заилилось, — печально добавил Худой. — Водоросли цепляются — на лодке невозможно пройти. Да и купаться в нем уже нельзя.

— Лес вот, опять же, в окрестностях мы без разбора повырубали. Теперь и за ягодой сходить некуда. Оползни с хребта пошли. — сказал Тайсон.

— Шагжи по этому поводу говорил, — Цырен начал издалека, очевидно, собираясь сказать что-то очень серьезное. — В конце концов, мол, должен явиться человек, который сможет все это исправить. Но он также говорил, что этому человеку в одиночку будет трудно, ему надо помогать. Ну, — он слегка замялся, а затем сказал: — мы тут между собой переговорили и решили тебе помогать.

«Значит, они признали во мне того человека, явление которого сто лет назад предсказывал провидец?! Надо же, как один к одному все складывается: встреча с божественным отцом, его наставления, затем — откровения Шагжи, а теперь вот и помощнички нашлись».

Глядя на парней, он неожиданно для себя решил: «Пожалуй, с их очищения и начнем. Вон сколько скверны в них накопилось».

XXI

— Мун, — тихо сказал Цырен. — Что мне делать?

— А что тебе делать-то, — подначил его Мунко. — Ты ведь ночью говорил, что у тебя якобы есть какой-то божий дар «бабки делать». Ну вот и продолжай их делать!

— Да ладно уж, — примирительно махнул рукой приятель. — Сам знаешь, чего иной раз по пьяне не наболтаешь. А вот Дандар дахуулом стал, он от меня не отстанет. Я понимаю, это очень опасно.

— Ну, раз ты это понял, то попробую тебе помочь, — согласился Мунко. — Но от тебя самого очень многое зависит.

Остальные парни деликатно вышли из комнаты.

Пристально посмотрев на приятеля, Мунко сказал:

— Чтобы хоть как-то искупить вину, тебе надо купить для его семьи минитрактор, десятка два овец, непременно новой породы буубэй. Дашь денег — не скупись. У него старший сын недавно из армии пришел? — не то спросил, не то просто сказал он.

— Да, этой весной, — ответил Цырен.

— Ну так вот, он хозяйством и займется. А второй сын — сидит, не так ли?

— Так, так, — опять подтвердил Цырен, поражаясь осведомленности Мунко.

— Вот и организуй ему условно-досрочное освобождение. Ты ведь говорил, что у тебя в органах все схвачено. К тому же, — Мунко задумался, словно советовался с кем-то. — Парень-то безвинно сидит. Менты попросту выбили из него показания, вот он и сломался. Только когда с вдовой общаться будешь, не вздумай ее лапать, — строго наказал он Цырену. Она, конечно, женщина приятная, но Дандар тебе этого точно не простит!

— Да ты что, — испуганно взглянул на него приятель. — Мне что, баб не хватает?!

— Хватает, не хватает, не мое дело. Мое дело — предупредить, я ведь тебя, кота паскудного, насквозь вижу, — прервал его Мунко. — А теперь слушай дальше. Ты в городе часто бываешь?

— Обычно раза два в месяц, а то и чаще.

— Ну, так вот. Ты знаешь гинекологический центр на проспекте Победы?

— Бывший роддом, что ли?

— Верно, роддом, — подтвердил Мунко. — Поедешь в следующий понедельник и узнаешь, в какой палате лежит Бадмаева Жаргалма. Передашь ей деньги, не менее двух штук, в долларах. Скажешь, от Цырена. Да, именно от Цырена, — усмехнулся он, заметив недоумение на лице приятеля. — Вот видишь, тебе даже выдумывать ничего не надо. Дело в том, что ее дружка так же, как и тебя зовут, это совпадение. Они поссорилась, а деньги будут знаком примирения с его стороны. Она, в общем, оказалась в сложной жизненной ситуации. Но самое опасное, что Аймшагтай шолмос (вот уж воистину дьявол!) тут как тут! Он всячески подталкивает ее на аборт, потому что ему нужна очень сильная и одаренная душа ребенка. Но нельзя отдавать душу этого ребенка в лапы хитроумного дьявола, ребенок должен появиться на свет. В будущем это будет гений бурятского народа! После твоего посещения она обязательно изменит свое решение, и мы совершим большое дело — спасем ребенка. Это будет только началом череды твоих благодеяний, — продолжал Мунко — И только после этого божества могут смилостивиться, и дахуул, возможно, отстанет от тебя. Конечно, тебе придется потратиться. Но тут уж ничего не поделаешь, — такова плата за твои прегрешения. Вообще-то, вряд ли ты когда-либо станешь праведником, но наиболее тяжкие грехи, — а их у тебя, сам знаешь, немало, — ты обязан искупить. И учти, что в будущем, возможно, тебе придется работать только на благотворительность. Готов ли ты к этому?

— Да, конечно, — смиренно согласился Цырен. От былой самоуверенности не осталось и следа. — Мы с ребятами ночью обо всем переговорили, а самое главное — поняли, что неправильно живем. Дахуул отстанет от меня лишь в том случае, если я полностью искуплю свою вину перед неприкаянным духом Дандара. К тому же, — он испуганно огляделся и шепотом спросил: — Шудхыр ведь может и до меня добраться?

— А как же, очень даже может, — не стал разуверять его Мунко. — Главное — ты все вовремя понял! И сделай все так, как я тебе говорил!

После он с глазу на глаз побеседовал с каждым. Худой, к примеру, в трезвом состоянии не совершал ничего предосудительного и даже слыл вполне добропорядочным семьянином. Другое дело, когда он уходил в многодневный, а иной раз и в многомесячный загул, от его добропорядочности не оставалось и следа.

— Не пей, — таким было краткое назидание пропойце, и оно, по-видимому, упало на благодатную почву. Худой воспринял это указание как ниспосланную свыше программу на всю оставшуюся жизнь.

Убедившись в том, что у первых его сторонников шевельнулись души, Мунко, чтобы закрепить результат, устроил перед отъездом с аршана небольшой обряд очищения. Со стороны, наверное, выглядело довольно забавно — известная на всю округу своей удалью и бесшабашностью ватага с испитыми, но просветленными лицами благоговейно совершает гороо и с упоением шепчет молитвы.

 

Поэзия

 

Болдын Батхуу

разделим яблоко

Болдын Батхуу. Член союза писателей Монголии. Поэт. Автор стихотворных сборников «Мамин упрек» («Ээж зэмэлэнэ», 2002), «Великий поток» («Бурхан ЗYгэй Ьалхин», 2009), «Аялгата hайхан буряад хэлэмни» («Мой мелодично прекрасный бурятский язык», 2010), обладатель Нефритового яблока — специального приза семьи Нимбуевых на I Международном турнире поэтов им. Н. Нимбуева в 2003 году.

Смерть перетекает в жизнь. Жизнь рекою сына несёт моего. Сын мой втекает в меня. Он меня несет на волне. Я в маму втекаю в свою. А мама течет во мне. Она течет туда же, откуда пришла. И Вселенная вся — Великий Поток.
Вижу: свой дух, за собою ведущий, тень, что веду за собою. Между духом и тенью — Родину, маму. Между Родиной, мамой — весь мир и сына.
Видел, как впрягшись в телегу воловью, дед уходил за Небесную Гору. Но он не вернулся. Лишь телега вернулась одна. Видел: отец за Небесной Горою скрылся в той же воловьей упряжке. Думал, проводит он деда телегу, вернется домой. Но его не видать. Лишь телега вернулась одна... Вот и сам иду за Небесную Гору, за собой оставляя скрип тележных колес. Знаю, кто взглядом метко провожает, потому оглянуться назад я боюсь... Боюсь ненароком распрячься.
Приникнув к твоей груди, пахнущей молоком, я плачу. Душа истомилась, в тоске по тебе изнывая. Я плачу. Со вздохом печальным кляня нашу участь, я плачу. До звездочки первой на небе безлунном я плачу. В твоем задыхаясь дыханье, то жарком, то холодном, я плачу. И каясь в разлуке с тобою, неизбежной и скорой, я плачу. И ты ночью тихой, любимая, плачешь. Я плачу. Меняя свои изголовья, от слез уже мокрые, мы плачем. А мир... — он привычен к расставаньям и встречам людским. С усмешкою смотрит на нас. Но мы — беззаботны, беззлобны, живем себе и живем.
Родные вершины мерцая плывут в дымке синей. Но Вас не нашёл я на пастбище плачущих глаз. О мама, молю — простите вы грешного сына: Цветком луговым в вашей жизни я был же хоть раз. А старость уж пала на косы нетающим снегом, Поникла глава по сыну-бродяге в тоске. Ах, что мне делать, когда вашей нежности млеко Перебродило, как старый кумыс в бурдюке. Хотел бы под звон колокольцев искать ваши груди, Хотел бы однажды нагрянуть в Хэнтэйскую степь И вновь ощутить на спине ремень сыромятный упругий, Теплом Ваших губ на темени сердце согреть. Ах, сколько я видел во снах, как стоите У очага, помешивая вечный свой чай, И слышал храп лошадиный сыновьим наитьем, И к Вам возвращался, сквозь ветры сочась. Когда так вздохнёте, что с сердца падает глыба, Пойму, что и летом летит вместо бабочек снег. Когда Вы кочуете по времени с ясной улыбкой, То песен кукушки глупей в мироздании нет. Душа не устанет по сыну томиться и плакать, Но карма не даст ей до смерти самой отдохнуть. Хоть я творю Вашим именем только лишь благо, Мне остается о доле подобной вздохнуть. С печалью познанья погружаюсь я в мутные воды, Жизни и слёзы сдержать не могу. Вернусь. Не однажды мы с мамою встретим восходы. Вернусь. И однажды вновь стану цветком на лугу!
Бабушка у огня прядет шерсть, Видно, хочет носки мне связать. В солнечном свете, струящемся в тооно, Мухи свой вечный танец танцуют... И от жалости к бабушке, мухам Мне становится зябко...

* * *

Женщина, Покуда молода, прекрасна, Полюбить успей поэта. — Смотри, уйдёт и он, Как и красота твоя.

* * *

Как жизнь идет моя — тебе какое дело! Одно я знаю: ты живешь лишь ради смерти.

* * *

Когда в долинах чахнут травы, — табуны спешат домой. Когда зимой повеет небо, - вспомнится мне мать.

* * *

Когда вернулись мать с отцом с букетом для меня, уже барахтался их сын в силках страданий...

* * *

Когда уйду далёко-далёко, Когда звездой одною станет больше, И полная луна прольёт печаль на землю... Когда роса вечерняя омоет твои ноги... В тот час, в тот миг Ты обо мне...

* * *

Кто бы ни скончался — печалиться не надо. Пусть хоть кто-то покинет долину страданий...
Ты — единственная истина на свете, смерть моя. Приди, я заклинаю! Как хотел бы я покинуть жизнь. Жизнь... Уйти водой сквозь пальцы. Лишь одно постиг я, смерть моя: кроме жизни нет страданий в мире. Унеси же, смерть, смерть ясная моя, смерть чистая что источник горный... Ты меня настигнешь, если убегу. Молча обойдешь — коль встречу я без страха. Ты подобна камню, брошенному в воду. Смерть моя, не покидай меня!..
Ревет братишка, мать колыбельную поет. Сержусь я, смеется отец. И — слезы, сестрою пролитые при родах. И — слезы, пролитые при смерти дедом. Мы — это мир. И мир этот — наш...
Если любишь меня - пусть это будет сегодняшним днем. Если сможешь влюбить и меня — пусть то будет завтрашним днем... Если истинной будет наша любовь — пусть то будет страданьем и счастьем, ожидающими тебя послезавтра...

* * *

Почему-то у поцелуев под звёздами вкус смерти... И украшения красавиц так пахнут греховным...
Слышно: где-то заржал один дух. Навстречу ему дух другой заскулил. Третий дух в ответ заговорил.
Это утро прозрачное лишь тебе я дарю: всю прошлую ночь снилось мне, как пело солнце соловьем золотым, как плакал серебряный заяц луны. Это утро прозрачное лишь тебе я дарю: всю прошлую ночь снилось мне, как ласкал я дракона золотого солнца, как серебряной рыбкой играла луна. Это утро прозрачное лишь тебе я дарю: всю прошлую ночь снилось мне, как искал я солнца лотос златой, как срывал я серебряный лотос луны... Ты одна только снишься все ночи в году. Это утро — твое. И твой — этот мир!
Любимая, давай разделим яблоко.  Ведь оно — одно на двоих. Сначала — я раз откушу. Затем — откусишь ты. (Я так люблю тебя!) Потом я откушу: два-три-четыре раза. А ты — всего лишь раз. И — яблока уж нет! То было яблоко страданий. (Я так люблю тебя!) Любимая, давай разделим яблоко. Ведь оно — одно на двоих. Сначала — ты раз откуси. Затем — и я. (Я так люблю тебя!) Потом ты откуси: два — три — четыре — пять раз. А я — всего лишь раз. И — кончился наш плод. То было счастья яблоко. Любимая, давай разделим яблоко, единственное доставшееся нам, со вкусом смерти, смерти золотой. Разрубим пополам серебряным мечом любви и счастья, и покоя. Затем... Я так люблю тебя!..
Как мы слепы! — пуще всяких грехов смерти страшимся. И не ведаем о том, что дух наш закалится лишь в борьбе достойной со страданьями... Всё мы богу вверяем, что было иль не было с нами, не зная, что смех и слезы — в конце концов — одно и то же. Старуха на закате дней совсем запуталась: никак не разберет, где грех и где благо... Сама жизнь ошибается, полагая, что рай возможен только в покое... И мы с тобою, к счастью спеша, приближаемся только лишь к смерти... Так и заснем бок о бок в сырой тишине могилы...
Проехал я мир, оседлав вещий стих. Расстался с судьбою, глухой и слепой. Покинул я алчный человеческий мир. С ветром мы плачем: подслушать бы нам сердцебиенье красавицы юной. С луной мы рыдаем; проникнуть бы нам В сновиденья серебряные милой. Пью в надежде очищенья душ людских, исполненных греха. Пью в надежде примиренья, равновесия света и тьмы. Пью за прозренье жизни. Допиваю молодость свою.

* * *

Увижу в дальней дымке гору вороную — вспомню я отца. Промчится синим табуном легкий ветер — вспомню я подругу. Сорвётся жеребёнок с привязи золотой — узнаю свою участь. Ускачет лошадь, купленная мною, — узнаю в ней себя. Порвутся путы под дождём ночным — вспомню деда. Припомню вдруг, что пятилетний вол мой падёт уж скоро. К родному табуну лошадь в путах устремится — судьбу свою признаю. Во всех, кто помнит и скорбит о ближнем — узнаю я себя. Подпруга у седла истёртая вдруг лопнет — мать вспомню тотчас. И вспомню, что терлик мой старый — осиротеет без неё. Когда проезжий от меня свежую получит лошадь, свою узнаю душу. Почувствую, как во мне звенит сила тетивою.

* * *

Хотя и красит старца седина, — что девушке за дело до неё! Дороже истины нет ничего, твердим. Но если поразмыслить — тоже тлен.
Благословляла ты меня: — Живи же долго, будто ворон, и смейся голосом лебяжьим, а голос будет пусть совиный, короткой жизнь, как у мотылька, питайся скудно, словно дятел, и пой, как жаворонок серый! Но это не благословение — а проклятие! Проклинала ты меня: — В чертогах паутины светлой живи же тихо червем дождевым, пусть будет пищей мед пчелиный, люби, как бабочка цветочки любит, пиши стихи ты кровью насекомых, рассыпав буквы, словно муравьев, и пусть тебе отмерит небо жизнь краткую, мушиную, как миг!.. Но это не проклятие — благословение! Я тихо червем дождевым сбегу из теней паучьих мира... И превращусь в щепоточку земли...

* * *

Я вверил когда-то судьбу свою, силу, отвагу девяти белым стягам. Следами гутулов измерил Вселенную и в пыли проскакавших тумэнов топил эту землю когда-то. В две струны морин-хура вместил я планету. Протяжная песня не смолкнет вовеки в степях. Я — монгол.

* * *

Я пришел в этот мир не творить, не крушить — лишь увидеть хотел, как смеются цветы и желтеет листва, вод теченье, покой, облака надо мной... Эту землю погладить. В вечность вернуться.

Перевод с монгольского Рахмета Шоймарданова.

 

Поэзия

Дулгар Доржиева

Тишина. Слово. Смех

Поэма

Тишина. уже много часов. Небо с Землею слились в этот миг. Сижу тихо, как зверолов, Подбираю слова, рождается стих. Словно часть вещего пространства, Передо мною лист бумаги белеет. Растет во мне дух бунтарства Сказать свое слово, пока мысль не тлеет. Слова бредут снова неспешно, Словно шаги каравана в пустыне. Кроме шороха ничего не слышно. Сказанное слово, как копыто в пути. В каждом слове груз памяти Силою притяжения ложится в стих. Тишина прислушивается к их святости, Чтобы отзвук слов никогда не стих.
Огромна власть Тишины, Вся Вселенная в объятиях ее нег. В белом безмолвии рождены — От первых звезд до дальних планет. Человек. Тишина. Разум природы. Дух единый для обретения слова. Кружатся по земле ветра свободы, И мысль людская просыпается от их воя. Стою на земле, как ковыль седая, Выросшая в степях древней Хилганы. Воспеваю предков глубокие следы я, И мне сладко слушать шепот Тишины. Земля, уставшая от наших глупостей, Ищет защиту у цветов и травы. Но поднимается серая пыль окрестностей, Разрывая робкое дыхание Тишины. О чем идут раздоры и разговоры, Не поймет даже мудрый вожак. Только Тишина разведет споры, Чтобы понял цену слова любой простак. Кочует эхо земное над материками, Повторяя молитвы племен и народов. Человек стоит под облаками, Шлет свои думы синему небосводу. Он верит, что за хмурью неба Светит солнце каждому из нас, Что от него справа и слева Мир ищет словесный альянс.
Слова, сплетенные в лавровый венок, Для человечества спасительный круг. Человек без него горько одинок, Слово честное не на каждый день друг. Слова, идущие из глубин веков, Диктуют мне не быть немою. Но их дух не для всех одинаков, Он связан с совестью земною. Отголоски слов еще не рожденных Плывут вольно на просторах в выси. Слова встают в строй стреноженных Золотых коней, мечтающих о воле.
Написать стишок — не большая проблема, Кто-нибудь назовет тебя поэтом, Но это всего лишь некая эмблема. У которой ничего общего с полетом. Во сне и наяву лететь и лететь Поэту суждено с колыбельных песен. Если он боится от жизни сгореть, То его кровь мутнеет от плесени. Грешно и глупо в поэта играть, Святость его души обмануть. В недрах сердца искать кровинки, Где поэзия рождается в искринках. Невозможно стать поэтом по прихоти, Невозможно стать поэтом по милости, Так же, как солнечный луч поймать, Так же, как круг вечности обнять.
Сказал поэт: «Поэзия — езда в незнаемое», Как я знаю, что она — неизведанное! Это звезда, рожденная из пота и крови, Миллион терзаний через трещины души. Не горевать же поэту одному во тьмах От сырости собственного сердца, Когда просит его с любовью альманах Поделится с ним мудростью Слова. В Тишине смело приходят Слова и мысли из арсенала времен, И наперегонки они заводят Разговоры о сути больших перемен. Помнит мир сны и «Ноев ковчег», Отблески далеких дедовских костров, Когда человек берег свой очаг От врагов, дождей и ветров. Читают поэты творения веков, Они, как бойцы, в шеренги встают. У каждого их них свой счет очков, Слов невыдуманных сердечный уют.
Строки стихов растут пушисто, Сверкают вокруг лучисто. Играет горькая слава сплава С целительной силой стойкого Слова. Надеть на себя кафтан мнимой славы, Как говорят: «Это сущий пустяк...». Увидеть себя в дурмане забавы И улыбнуться толпе равнодушных зевак. Улыбка — это не смех от души, А ширмы из разных тканей и меха. Дремлет душа в беспробудной глуши, Чтоб проснуться от чистого Смеха. Хочу смеяться, но не одной же, Кругом одна схема смеха. Буйный поток поэзии не тема Для душ, живущих ради грима. Верь и не верь, верь и не верь, Приходит истина со своею судьбою. Дверь истины стережет зверь, И потому он с той толпою. Повелительную силу стойкого Слова Некогда кто-то на себе испытал. Доверительную нежность чистого Слова Ждать кто-то очень устал.
Тишина. Слово. Смех. Природа бытия так щедра. В вечной круговерти без помех Наша жизнь течет, как река. Сколько тайн, сколько загадок Тишина таит в себе веками. По ее велению властвует порядок, Об этом поэт говорит стихами. Непросто ему жить на свете, Потому что дороги силы слов и смеха. Витают его мысли в зените, Чтоб стать человеком без огреха.
Тишина. Слово. Смех. Лист бумаги наполняется дыханием. У кого-то в царстве поэзии успех, Святые слова становятся достоянием. Стоит человек, повторяя Слово, Которое дало ему веру и волю. Это слово Тишину разрывает звонко И в пространстве обретает свою долю. Пласт за пластом ложатся слова В кладезь мира на все времена. Перед ними трогательно мала Сама Земля, не признающая стремена. Тишина. Слово. Смех. Когда-то в них вселилась вечность. Душа поэта поет не для утех В исканиях Слова на прочность. Говорят, Поэзия ныне не у дел, Но все живое жаждет ее завета. Трепет сердца и любви удел Ищут в ней святого уюта. Сквозь Тишину пробиваются поэзии зрачки, Чтобы прочитать затаенные от глаз Слова. Оживляются песками занесенные значки, Человек находит в них лучи света. Каждый новый день — испытание для нас, И встает вопрос: «быть или не быть?» У кого-то есть нервы и силы в запасе Ответить на этот вопрос на полные пять? С чистой пятеркой на все лады Приходит Смех, как стержень судьбы. Тишина. Слово. Смех. И синее небо для всех.

Февраль 2008 г.

 

Андрей Стрелков

Зеркала времени

 

* * *

Мы были вместе этою зимой Когда компанией гонимые тоской Мы забивались в мерзлые подъезды Устраивались где-то над окном И грелись разговором и вином Впуская в дом движение и звуки Ты в темноте мне целовала руки И нас не выдавала горяча Счастливо позабытая свеча Я шел к тебе угадывая путь Под теплой тканью трогал твою грудь Впуская холод к нежному покрову Примеривая снежную обнову Наш город кувыркался во дворе Потерянные лаяли собаки Мы растворялись в сумрачной игре Друг другу невидимые во мраке Сбегали вниз сидели на снегу Нас ожидали там на берегу Оставленного всеми разговора Мы допивали светлое вино Мы шли гурьбой куда-то все равно По улицам полуночного вора Мы поздно возвращались по домам Была на редкость теплая зима Она тебе когда-нибудь приснится Нам никуда не деться от зимы Она тогда обрушится но мы В другой зиме не сможем повториться.
На пустых площадях под слезящимся мартовским солнцем Вымеряя шагами провалы пустых вечеров С легким бременем дум нелюдимого стихотворца В стороне от прощаний, разлук и веселых пиров. Лай собаки доносит до слуха нахлынувший ветер Кружит голову запах набухшей под камнем земли Светофоры застыли на желтом мигающем свете И везут горожан сухопутные корабли. Хорошо ни о чем не печалится кроме печали Улыбаясь навстречу медлительно тающим дням Провожать, например, корабли на бетонном причале Никого из поднявшихся на борт не приобняв. Время — мера пространства, которое также текуче И идущего шагом всегда подбивает на круг Все что может случиться с тобой, называется случай Все что можешь найти, потеряешь однажды из рук. Нету тоньше заботы, чем ласковый нежный попутчик Не умеющий думать бессмысленно милую жизнь С ним пройдешь переулком меж черных древесных излучин Не прибавив к прогулке ни слова притворства и лжи. Запирается город. Опущены синие шторы В первых дырочках звезд с потемневших небес Из распахнутых окон доносятся разговоры И звенящей посуды уютный фарфоровый лес. Может быть мы с тобой в этом городе разминулись Перепутав Америку с Индией, что твой Колумб Узнавая названья давно перехоженных улиц По железным табличкам прибитым на каждом углу.
О эти опустевшие дорожки Заложники исчезнувшей эпохи Асфальтовый заброшенный Олимп Где цифрами размечены этапы Для молодых советских аполлонов И юных комсомольских артемид Проходишь старт и снова удивит Как незаметно впутаешься в гонку И всё что с этим связано вдогонку Нахлынет разом и опередит. В том времени непрожитые дни Слагаются в столетия и годы Каприз июльской ветреной погоды Сегодня кстати. Здесь на берегу В согласии с разметкой — на бегу Себя другим непрожитым увидишь Дорога следует изгибом за рекой И ты уже читаешь под ногой Начертанное мелом слово финиш. Империя советская осталась В каких-то бесполезных монументах И жалких надписях лишенных адресата На летнем опустевшем берегу И мы бредем все медленней в кругу Где это время вязкое разлито Но может быть по слову Гераклита Нас ожидает возвращенье снов И в ту же реку погружаясь вновь Я проживу единственное лето Чьи контуры прекрасны и просты И снова мускулистые атлеты Рванутся прочь от меловой черты.

 

Очерк, публицистика

 

Владимир Митыпов

 

Митыпов Владимир Гомбожапович. Народный писатель Бурятии. Лауреат премии Союза писателей РСФСР. Член Союза писателей СССР — России с 1975 г. Окончил Иркутский госуниверситет, геологический факультет. Первое произведение было опубликовано в 1965 году в журнале «Байкал» (повесть «Ступени совершенства»). Учился на Высших литературных курсах (1973–1975). Автор романов «Долина бессмертников», «Инспектор Золотой тайги», «Геологическая поэма». В июне этого года Владимиру Митыпову исполняется 70 лет.

 

Евразийское эссе В. Г. Митыпова

Книги Владимира Митыпова широко известны бурятскому и российскому читателю. В московском издательстве «Современник» выходили 100-тысячными тиражами его романы «Долина бессмертников» и «Геологическая поэма». Книга «Инспектор золотой тайги» была экранизирована, главные роли в фильме играли И. Лапиков, И. Рыжов, И. Кваша. Следует сказать, что В. Г. Митыпов — лауреат премии Союза писателей России.

По своему профессиональному образованию В. Г. Митыпов — геолог, но читая его книги, понимаешь, что автора интересуют не только недра Сибири и добытчики этих богатств, но и история края, история сибиряков. Новый труд писателя посвящен сложнейшей эпохе в судьбе России — эпохе Петра Первого. Основная цель работы рассказать о своем видении и понимании чрезвычайно важного события в бурятской истории — дипломатической миссии хоринских бурят к Петру Первому. Для этого автору пришлось проделать довольно тяжелую работу — прочитать и осмыслить большое количество исторических источников, а также труды специалистов историков.

Эссе «Пётр Первый и Бурятия» — объемное (39 страниц машинописного текста) и многоплановое сочинение. Здесь и личность Петра Первого, и российская политика, и положение инородцев в Сибири, и сюжеты истории хоринских бурят, спорные вопросы их встречи с Петром Первым, и еще много важных событий того далекого времени. Меня, как читателя и историка, многое в эссе заинтересовало, появилась потребность открыть новые книги об этом времени и вдумчиво их проработать.

Очень важно, что В. Г. Митыпов хорошо показал, что Россия с выходом на восток к Тихому океану становилась евразийской державой. С этого времени история многочисленных народов Сибири, в том числе и бурят, становилась историей России. Также из эссе видно, как много азиатского было на Руси XVII века. В истории и литературе России тема Азии всегда привлекала лучшие умы и таланты. Ученые и писатели чувствовали родственность исторической судьбы русского и тюрко-монгольских народов.

Например, знаменитый генерал Ермолов, покоритель Кавказа, писал о себе: «Неоспоримым доказательством происхождения моего служил бывший в числе чиновников посольства двоюродный брат мой полковник Ермолов, которому к счастию моему, природа дала черные подслеповатые глаза и выдвинув вперед скуластые щеки, расширила лицо наподобие калмыцкого… Один из вельможей спросил у меня, сохранил ли я родословную; решительный ответ, что она хранится у старшего из фамилии нашей, утвердил навсегда принадлежность мою Чингис-хану… в случае войны потомок Чингис-хана, сам начальствующий непобедимыми Российскими войсками, будет иметь великое на народ влияние». Не менее знаменитый двоюродный брат Ермолова поэт, гусар Денис Давыдов, служивший под командованием Багратиона, а закончивший службу в звании генерал-лейтенанта, также гордился монгольскими корнями своего знаменитого дворянского рода и писал: «Блаженной памяти мой предок Чингис-хан…». К слову, если говорить о героях войны 1812 г., по мнению исследователей, фамилия Кутузов также имеет восточные тюркские корни.

Думается, что новая работа В. Г. Митыпова несомненно привлечет внимание и послужит делу становления евразийской России.

Б. Б. Дашибалов, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН.

 

Пётр Первый и Бурятия

Историческое эссе

Светлой памяти Евгения Матвеевича Егорова и Цыден-Жапа Арсалановича Жимбиева.

В 2011 году Бурятия будет отмечать 350 лет своего вхождения в состав России. Если вдуматься, минула целая эпоха. Эпоха великих достижений и великих потрясений. За эти три с половиной века весь мир стал кардинально иным.

Когда в 1721 г. высшие правительственные сановники просили царя Петра принять титул императора, они вряд ли осознавали, что с этого момента держава, веками хранившая предания времён Рюрика и вещего Олега, переходит в иное качество. Она становится империей — великим сверхнациональным государством.

Этот исторический рубеж по-своему отразился в знаменитом романе А. Н. Толстого о Петре Первом:

«Кончалась византийская Русь. В мартовском ветре чудились за балтийскими побережьями призраки торговых кораблей».

Образ торговых кораблей здесь неслучаен: Россия впервые в полный голос заявляла свои права на участие в общемировых делах.

Старинное изречение «Москва есть третий Рим» имело в виду, главным образом, духовно-религиозную преемственность Руси от православной Византии, второго Рима.

Однако Петр Великий, бесспорно, смотрел на это несколько иначе. Прозорливый политик, к тому же хорошо знающий историю, он отчетливо представлял себе те широкие горизонты, которые должны были открыться перед Россией. В этой связи его согласие в 1721 г. в ознаменование Ништадтского мира принять титул императора явилось многозначительным политическим актом. Этим давалось понять всему миру, что Россия как великая держава, раскинувшаяся к тому времени от Балтики до «стен недвижного Китая», не забыла о своих древнейших связях с былыми великими империями Востока и Запада и что ей отнюдь не чуждо их историческое наследие.

До Петра I нечто подобное предпринял франкский король Карл Великий, который в 800 г. был коронован папой Львом III в Риме как Imperator Augustus, тем самым становясь как бы императором Запада, правопреемником римских цезарей. Но Карл был европеец, ему это вроде бы сам Бог велел. А вот шаг Петра, как и следовало ожидать, Запад воспринял почти с зубовным скрежетом — там новый титул русских государей был нехотя признан лишь два с лишним десятилетия спустя. И тут надо отдать должное дальновидности английской королевы Елизаветы — она еще Ивана Грозного в своих посланиях величала императором (Emperour).

Великому русскому ученому В. И. Вернадскому, все значение творчества которого мы начинаем постигать лишь сейчас, принадлежит следующая мысль:

«Россия по своей истории, по своему этническому составу и по своей природе — страна не только Европейская, но и Азиатская. Мы являемся как бы представителями двух континентов; корни действующих в нашей стране духовных сил уходят не только в глубь европейского, но и в глубь азиатского былого».

Поскольку Российская империя и в еще большей степени Советский Союз охватывали собой части территорий по меньшей мере трех великих империй прошлого — Александра Македонского, Римской и Монгольской, — то В. И. Вернадский был глубоко прав, призывая помнить как о европейских, так и азиатских корнях «действующих в нашей стране духовных сил». Сегодня его слова злободневны, может быть, даже намного больше, чем, скажем, два-три десятилетия назад.

Следует заметить, что в данном случае академик Вернадский выражал традиционное для русской науки несогласие с западными учеными, утверждавшими, что «у неевропейских народов не может быть истинной истории, а в лучшем случае есть только этнография».

«Их (западноевропейских историков) точка зрения в основном сводилась к тому, что народы Востока не имеют и никогда не имели истории в европейском смысле этого слова. И что поэтому методы изучения истории, выработанные европейскими историками, к истории Востока неприменимы».

Несколько по-иному мысль, высказанную В. И. Вернадским, сформулировал известный религиозный философ Г. П. Федотов:

«Россия не Русь, но союз народов, объединившихся вокруг Руси». И культурную задачу России как сверхнационального государства он видел в том, чтобы «расширить русское сознание в сознание российское… воскресить в нём духовный облик всех народов России» [2] .

Весной 2003 г. в Бурятии проходили торжественные мероприятия, посвященные трёхсотлетию встречи бурятских представителей с Петром I. В этой связи Е. М. Егоров, видный общественный и политический деятель, опубликовал статью, где говорилось:

«…мы рассматриваем поездку представите — лей бурятских племён к Петру Первому прежде всего как государственную акцию и как результат проявленного ими государственного сознания. Указ же Петра в отношении бурятских племён является одним из первых государственных актов в отношении народов, вошедших в течение XVI–XVII вв. в состав России и принявших, таким образом, участие в создании Российского государства» [3] .

Е. М. Егоров стал у нас, пожалуй, первым, кто непредвзято, с современных позиций оценил значение той поездки. И действительно, она явилась одним из самых ярких событий первых десятилетий пребывания бурят в составе Российского государства.

Поэтому сегодня, в преддверии знаменательного 350-летия, представляется особенно уместным вернутся к этой теме, взглянуть на те давние дела новыми глазами.

* * *

Итак, в конце лета 1702 года представители забайкальских бурятских родов, оседлав и завьючив лошадей, пустились в неизведанную, даже по сегодняшним меркам неблизкую дорогу — в Москву, к грозному российскому самодержцу. Было их 52 человека во главе с зайсанами Баданом Туракиным, Даскги Бодороевым и Очихаем Сардаевым — людьми, обладавшими у себя в народе реальной властью.

Принято считать, что цель этой поездки состояла в том, чтобы заполучить Указ Пётра I, подтверждающий право бурятских родов на владение своими исконными («породными») землями — обширнейшими пространствами меж Байкалом и Даурией.

Такова на сегодня официальная версия. Но если вдуматься, в ней ощущается некоторая недоговоренность. Или даже тайна.

Детали той поездки во многом неясны. Ни один из ее участников — а их как-никак было более полста человек — никаких воспоминаний, зафиксированных в том или ином виде, не оставил. Впечатление такое, будто над ними довлело некое обязательство хранить молчание.

Что же до упомянутой «официальной версии», то автором ее должно считать не кого иного, как самого Пётра. Это он в тексте своего Указа от 22 марта 1703 года недвусмысленно и, как можно понять, вполне осознанно прочертил некую политическую линию, высказав ровно столько, сколько хотел и мог сказать. Причём сделал это так убедительно, что все позднейшие исследователи и комментаторы тех событий не считали возможным выходить за пределы начертанного Петром толкования.

Однако любознательность людская неудержима. Недосказанное расцвечивается домыслами.

С началом «эпохи гласности» об участниках того предприятия трёхвековой давности у части местной гуманитарно-демократической интеллигенции стало складываться довольно-таки нелестное мнение:

«Из бурятской истории о той эпохе мы знаем лишь об унизительной поездке делегации хоринских [6] бурят в Москву бить челом о притеснениях, о том, как они предстали дикарями в своем экзотическом виде перед московитами» [7] ;

«…хоринские делегаты в начале февраля 1703 г. прибыли в столицу Российской империи. Бесспорно, делегаты были бесконечно рады тому, что добрались до Москвы. В то же время не сомневаемся в том, что первые дни пребывания в этом городе не принесли им особой радости. Возникает множество вопросов. Где остановились, попали ли сразу в ночлежный дом, чем питались? Ведь город незнакомый, непривычная обстановка, чужие, незнакомые люди… Ясно, что не сразу попали на приём в правительственные учреждения. Безусловно, пока добивались приёма, прошло много дней. Находился ли в столице Фёдор Алексеевич Головин, тогдашний военный министр, а в прошлом веке оказавшийся среди бурят, находясь в селенгинской осаде от натиска монгольских войск. Уверен в том, что Бадан Туракин и его спутники сумели найти Головина и вступить в переговоры с царскими сановниками, наконец, добиться аудиенции у царя.

Видимо… (царь) принимал гостей из далёкого Забайкалья в тронном зале Кремля…» [8]

Поражает лёгкость в обращении с фактами: с одной стороны, видите ли, «унизительная поездка дикарей», а с другой — «приём в тронном зале Кремля».

Вся эта несообразность вряд ли могла появиться, если бы та поездка к Петру рассматривалась не с позиций узкоместнических, а более масштабно — в контексте международного, или, говоря по-современному, геополитического положения России конца XVII — начала XVIII вв.

Разберёмся по порядку. Прежде всего, в указанное время Российское государство еще не являлось империей. Это произошло намного позже, в 1721 г., когда Сенат и Синод в ознаменование Ништадского мира, завершившего длившуюся более 20 лет Северную войну, просили Петра принять наименование Императора, Великого и Отца Отечества.

Далее. Согласно дореволюционным источникам, ночлежные дома появились в России лишь во второй половине XIX в. и, являя собой очаги нищеты, эпидемий и преступности, знаменовали переход страны к капитализму. До этого существовали постоялые дворы, заведения не в пример более патриархальные и благонравные. Что касается «гостей из далёкого Забайкалья», то им был уготован особый приём, о чём будет говориться ниже.

Версия же о «приёме в тронном зале Кремля» выглядит не только странно, но и имеет некий комический оттенок. Это только в сказке Пушкина о царе Салтане самодержец вершит дела, восседая непременно «на престоле и в венце, с грустной думой на лице». В дипломатической же практике России, как и других суверенных государств, существовал строжайше соблюдавшийся церемониал монаршей аудиенции, где всё, вплоть до малейшей детали, было строго расписано. Так, тронный зал мог использоваться лишь в исключительных случаях. Преимущественно для приёма посольств от равных по положению иностранных государей. Там могли быть приняты посольства от английского, французского короля, турецкого султана или, скажем, от китайского императора, но никак не «делегаты из далёкого Забайкалья», а уж тем более «предпринявшие унизительную поездку дикари».

Вышеприведённый учёный текст изобилует выражениями «не сомневаемся», «ясно», «безусловно», «бесспорно», «уверен в том, что». Однако повторение подобных заклинаний не может заменить хотя бы приблизительного анализа тех событий.

Или взять этот стилистически неряшливый пассаж относительно «дикарей, представших в своем экзотическом виде перед московитами». Назвать ли это той самой скромностью, что паче гордыни, или демонстративным самоуничижением с непонятной целью? Или своего рода шпилькой в адрес Москвы и москвичей?

Но как бы то ни было, ясно одно: анонимный автор данного высказывания явно перепутал былых «московитов» с нынешними москвичами. Да, среди этих последних развелось немало высокомерно презирающих всё и вся, что не несёт на себе вожделенную отметину приобщенности к небожителям — «Made in USA».

А тогда, в начале XVIII в., в русском обществе еще была жива память о тысячелетней, со времен аж Киевской Руси, связи со «степью», связи сложной, неоднозначной: то рубились, то роднились. Так, «московиты» никогда не забывали о том, что русский царь Борис Федорович Годунов был потомком выехавшего в Москву золотоордынского мурзы Чета, при крещении получившего имя Захарий.

Мать Петра I, Наталья Кирилловна, была родом из Нарышкиных. Об отце же ее «московитам» было хорошо известно следующее:

«Кирилл Полуектович Нарышкин, довольно безвестный помещик родом из татар, жил в Тарусском уезде, в отдалении от Москвы…»

Или хотя бы такой житейский пример: когда ближайшему сподвижнику Петра, Алексашке Меншикову, сватали Дарью Михайловну Арсеньеву, среди главных достоинств невесты называлось то, что у нее «род древний, из Золотой Орды» — и перед таким аргументом «полудержавный» жених не устоял…

Во-вторых, для «московитов» той поры «экзотический вид» пришельцев с Востока был явлением вполне обыденным, поскольку первопрестольная издавна сделалась местом, где скрещивались пути из «варяг в греки» и «из татар в немцы». Здешний люд видывал торговых гостей из Индии, Бухары, Венеции, послов турецких и персидских, людей с Кавказа и из Крыма.

Да и сами «московиты» в глазах заносчивого Запада представлялись теми же азиатами. В ту эпоху, по свидетельству европейских путешественников:

«…большинство продолжало носить привычный русский костюм: вышитую рубаху, широкие штаны, заправленные в мягкие ярко-зеленые или красные, отделанные золотом сапожки с загнутыми носками и поверх всего бархатный, атласный или парчовый кафтан до пят со стоячим воротником и рукавами непомерной длины и ширины. Выходя на улицу, надевали еще одно длинное одеяние, летом легкое, зимой подбитое мехом, с высоким квадратным воротником и с еще более длинными рукавами, свисавшими до полу. Когда в праздничный день группа бояр шествовала по Москве в длинных, свободно ниспадающих одеждах и высоких меховых шапках, зрелище было по-азиатски пышное» [9] .

На таком фоне «экзотические дикари» из Забайкалья где-нибудь на тогдашней Ордынке могли чувствовать себя почти в привычной обстановке.

А вот к утверждению об «унизительности» той поездки стоит присмотреться внимательней.

Петр принял бурятских посланцев 25 февраля (10 марта н. ст.) 1703 г. А 22 марта (4 апреля н. ст.) царь подписал Указ, закреплявший право бурят на вечное владение их «породными» землями. Во вводной части документа подробно излагались причины, побудившие посланцев предпринять свое нелегкое путешествие. Отмечалось, что бурятские роды, населявшие земли к востоку от Байкала и р. Селенги, в административно-правовом отношении изначально подлежали ведению Нерчинской администрации:

«…они де иноземцы въ Нерчинском уезде… многие годы служатъ с Нерчинскими старыми казаками за едино радетельно безъ пороку и против неприятельских воинских людей бьются, не щадя головъ своих, также и ясакъ въ нашу Великого Государя казну платят по вся годы безъ недобору с прибылью…»

Далее из текста следует, что разными окольными путями, в том числе и «облыжным челобитьем Великому Государю», Иркутская администрация ухитрилась исподволь, незаконно распространить свою власть на бурятские роды к востоку от Селенги и Байкала.

О начавшихся после этого бедах забайкальских бурят в Указе сказано прямо, без прикрас:

«…ныне де ту их породную Кударинскую степь заселили Иркуцкаго Присуду [10] Селенгинские, Удинские служилые и всяких чинов люди и отняли де у нихъ, иноземцев, их породные Кударинские степи и лучшия кочевныя места ихъ зимние и летние… всякие угодья и звериные промыслы, кормовые теплые места под лесами, и построили себе заимки для хлебной пахоты; а городьба у них около пашен и около сена плохая, и в ихъ хлебных и сенных потравах были им (т. е. бурятским родам. — В. М.) от нихъ разорения, обиды и налоги большие, брали у них, иноземцев, головщины не померныя насильством своими руками и разоряют ихъ въ конецъ; и от тех головщин они, иноземцы, жён и детей своих испродали и в заклады иззакладывали и сами меж дворы скитаются…»

Нетрудно заметить, что в тоне и содержании Указа ясно отражено недовольство Петра поведением «Иркуцкаго Присуду», тогда как о действиях Нерчинской уездной администрации говорится в куда более положительном смысле.

Нерчинцы, в силу своей вовлеченности в непростые дипломатические и ратные дела на восточных рубежах (к чему опять-таки вернёмся ниже), не могли не проникнуться пониманием государственных интересов. И напротив, заботы «Иркуцкаго Присуду служилых и всяких чинов людей», подвизавшихся в глубоком тылу, вдали от всех тогдашних «горячих точек» как на западе (азово-турецкой, шведской), так и на востоке (цинско-маньчжурской), не простирались дальше узкомеркантильных интересов. Всё это царь, конечно, учитывал. Показательно, что Указ начинается словами:

«От Великаго Государя Царя и Великаго князя Петра Алексеевича всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца в Сибирь в Нерчинск Стольнику Нашим и воеводам Петру Савичу да Фёдору Петровичу Мусиным-Пушкиным».

Вряд ли царь мог забыть и о так называемом «бунте заморских (забайкальских. — В. М.) казаков», начавшемся в феврале 1696 г.

Эти «заморские казаки» в значительной части были из тех людей, что имели отношение к памятным стрелецким волнениям, за что и попали в Сибирь. Сей пытаный и ломаный народ ни в грош не ставил байку для рабов о том, что «смирение и терпение суть первейшие добродетели православного человека». В их дальнейших действиях сполна проявились лучшие черты вольного русского человека той поры: безоглядное мужество, решимость, человеческое достоинство, товарищеская сплоченность.

«Бунт заморских казаков» — удивительная страница в истории Забайкалья и Сибири того времени. Происшедшее отражено в документах следующим образом:

«В 1697 г. октября в 18 день к Москве в Афонасьевой отписке Савёлова [12] написано: в 1696 г. в феврале месяце селенгинский сын боярский Петрушка Арсеньев да новоприсланные в Удинск [13] полковые стрельцы забунтовали, подговоря к себе прежних селенгинских, Ильинского и Кабанского острога служилых людей… приезжих и тутошних жителей грабят и присланных людей, кои посланы при нём, Афонасье, переменяют и указных памятей ни в каких делах не слушают…» [14]

Изложенное — это показания самого Савёлова, умолчавшего о том, что началом всему послужила длительная задержка причитавшегося казакам и стрельцам «государева хлебного, денежного и соляного жалованья», а также целый ряд других злоупотреблений, чинимых иркутским воеводой и его людьми — присвоение по подложным документам денежного жалованья служилых людей, кража казенных припасов для нужд своих соболиных, слюдяных и рыбных промыслов, тайное винокурение на заимках и т. д.:

«Заморские казаки били челом на Афонасья Савёлова в обидах и во многих взятках… Он же де, Афонасий, на денежные их на целые, а у иных на половины окладов… имал себе отписи подьяческие имена и по тем де отписям имал деньги из их окладов себе»;

«Заморские казаки в челобитье своём написали, что он отпускал от себя на соболиные и на слюдяные и на рыбные промыслы, а дощаники и припасы давал государевы»;

«Да в той же челобитье написано: по его де, Афонасьеву, приказу за морем прикащики вино курят и продают и много хлеба на вино пережгли, и в 1695 и 96 гг. они, служилые люди и ясачные иноземцы, подавали ему, Афонасью, на тех прикащиков челобитные и вино и винную посуду [15] у них вынимали не по одное время и он, Афонасий, норовя им и потакая на воровство, о винном куренье никакого указу не чинит и челобитья их не принимает и винокуренную посуду винокурам отдаёт и пенных денег не правит»;

«Да заморские люди на него, Афонасья, били челом, что он приезжал к ним за море для своих взятков на дощанике и имал с собою для всяких угроз заплечного мастера, в подводы пашенных крестьян в деловую пору».

Но самым главным из всего прочего стало, пожалуй, то, что «заморские люди» обвиняли воеводу в измене и незаконных торговых операциях.

Извлечение из дела «О бунте заморских казаков»:

«Антошка Березовский сказал: в прошлом де в 1696 г. по отпуску селенгинского прикащика Остафия Перфильева и по выбору всех служилых людей ездил селенгинский казак Сенка Краснояр в Иркутской бить челом великому государю о государевом денежном жалованье селенгинским служилым людям на 1696 г. при бытности в Иркутском на воеводстве Афонасья Савёлова. А он де, Антошка, в то время был в своей деревне и в то время воевода Афонасий Савёлов послал знакомца своего Гаврила Коноплёва через Селенгинск к калмыцкому Бутухту хану в улусы с товары своими для торгу, и селенгинские де служилые люди, по письму челобитчика своего Сенки Краснояра, (обоз) с товары остановили…

…на него, Афонасья, измену сказал Сенка Краснояр, а по его де словам все казаки измену сказывали, а какая измена, о том де выборные челобитчики подали в Иркутскую уличную роспись, а в росписи написано: в Селенгинску де казаки де взяли у Афонасьевых людей с посыльными его к Бутухту хану товары 5 пищалей да пороху пуда с полтора…

…на него ж, Афонасья… подали челобитную заморских казаков выборные челобитчики, а Афонасий де Савёлов отпускал с людьми своими в Китай товары и огненное ружьё и порох продавать китайским людям» [16] .

Обвинения такого рода грозили самыми серьёзными последствиями, ибо по действующему тогда закону оружие и боеприпасы запрещалось продавать за границу.

Положение, когда «госслужащие» увлекаются личным «бизнесом», в те времена не приветствовалось. Так, 23 сентября 1689 г. в грамоте Сибирского приказа «От великих государей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержцев» было особо наказано:

«Воеводам и дьякам и их детям и братьем и племянником и людям их не торговать и на промысел покручеников и всяких людей своих от себя и в ыные городы для торгов не посылать и засылкою и подставою на соболиные и иные звериные промыслы не отпускать, деньги с торговыми и ни с какими людьми не складыватца и кабал на торговых и ни на каких людей на своё и на чюжое имя не имать и пожитков своих с торговыми и ни с какими людьми не высылать и того таможенному голове смотреть накрепко…» [18]

Добавить тут нечего, кроме одного: указ подобного содержания не повредил бы и сегодня.

«Бунт заморских казаков» явился большой неожиданностью для чинов «Иркуцкаго Присуду». Они здраво рассудили, что эти опасные беспорядки могут обрести массовый характер, охватить новые остроги, слободы и перекинуться на «инородческие улусы». Так и случилось — казаков поддержали посадские, дворовые люди и бурятские бедняки-скотоводы.

Воевода направил к ним протопопа и служилых людей, «чтобы их от тех злых дел уговорить». Но уговоры успеха не имели. Уже позже, когда шло следствие по делу «О бунте заморских казаков», воевода 18 октября 1697 г. в отписке своей в Сибирский приказ показывал: «… они де уговору учинились ослушны и от такого злого начинания не престают и похваляются идти во множестве в Иркуцк и грозят многих иркуцких жителей побить и грабить» [19] .

Сказано — сделано. Как только вскрылись реки, очистился ото льда юг Байкал-моря, более двухсот «заморских» погрузились на лодки и двинулись вниз по Селенге на Иркутск.

«…в 1696 г. мая 19 воровски приплыли в Иркуцкой из-за Байкала моря в 2 пойма на дощанике да на каюке человек в двухстех и больши с ружьём и с знамёны и с барабаны и во всякой готовности, будто к воинскому делу, не по прежней обыкности, удинские, селенгинские и кабанские и ильинские служилые люди, конные и пешие казаки и полковые стрельцы: Антошка Березовский, Миска Борисов, Ивашка Алемасов, Емелька Паникадильщик, Куземка Кудреватый, Данилка Фык с товарищи и пришед бунтом к городу и к воеводскому двору в многолюдстве и просили государева денежного, хлебного и соляного жалованья» [20] .

Дело получилось затяжное, чреватое кровью, но до штурма, слава богу, не дошло. Правда, свои деньги «бунтовщикам» вырвать так и не удалось, однако хлебное жалованье после долгих препирательств и взаимных угроз им все же частично удалось получить. Освободив попутно ранее арестованных сотоварищей, они в начале июля уже готовились к отплытию, когда воевода велел одного из них схватить и заточить в тюрьму. Выступив в его защиту, «бунтовщики» целую неделю держали город в осаде, а поскольку на них с городских стен были наведены пушки, то они предупредили, что если раздастся хоть один выстрел, — то «со стороны де город зажжем, а с другой станем рубить».

Лишь на восьмой день «заморские бунтовщики» сняли осаду, пригрозив на прощанье, что зимой придут к Иркутску с еще большей силой «и над ним, Афонасьем, и над градскими людьми всякое разорение учинят».

Угроза подействовала: иркутяне поспешили сместить воеводу. Следствие подтвердило его виновность. Отделался он легко — конфискацией имущества. Зато из числа «бунтовщиков», всего-то лишь требовавших причитавшегося им по закону, троих приговорили к казни.

После этого случая, имевшего большую огласку, «заморское» население укрепилось во мнении, что здесь, на месте, правды не добьешься.

Об этом тоже напоминается в Указе:

«…в прошлом де 7204 г. [21] послали они (т. е. бурятские роды. — В. М.) к нам Великаму Государю к Москве с Нерчинским сыном боярским с Микитою Варламовым въ техъ их налогахъ и обидахъ и в разоренияхъ на Селенгинскихъ и Удинскихъ служилыхъ и всяких чиновъ людей челобитную, и по нашему Великаго Государя указу и грамоте велено их (т. е. „иркуцких всяких чинов людей“ — В. М.) с той Кударинской степи с ихъ породных кочевныхъ местъ свесть, а те заимки и ныне у них не сведены…»

В тот раз в столице отреагировали довольно быстро, свидетельство чему имеется в «наказных статьях» Сибирского приказа от 1996 г. иркутским воеводам, где предписывалось по отношению к бурятскому населению:

«…держать бережение и привет и того смотреть и беречь накрепко, чтоб от приказчиков и от работных людей никаких обид и налогов и разорения и грабежу им никакого отнюдь не было». Кроме того, было велено «породные кочевные» земли вернуть, а самовольно поставленные там заимки «свесть».

В ответ «иркуцкие всяких чинов люди» прибегли к средству, даже до сего дня действенному, — бюрократической волоките: сочинили встречную челобитную. Сей факт Пётр опять-таки не преминул вспомнить в своём Указе:

«…облыжным челобитьем нам Великаму Государю они Удинские служилые и всякихъ чинов люди били челом, чтоб быть имъ, иноземцамъ, в Иркутскомъ присуде…».

* * *

В Указе Петра буряты в ряде мест названы «иноземцами», «ясашными людьми», «инородцами», что болезненно воспринимается нынешней либеральной интеллигенцией. Вот пример:

«…22 марта 1703 г. был обнародован царский Указ. Согласно Указу, за хори-бурятами (в Указе они названы „ясашными брацкими людьми“, нередко одиозным словом „инородцы“, еще хуже „иноземцы“) было закреплено право на владение своей землей…» [22] .

Но вспомним, друзья, что перед нами документ начала XVIII в. В нём со всей неприглаженной рельефностью, подобной чугунному литью демидовских заводов, запечатлён кондово-бюрократический язык делопроизводства той эпохи. Эпохи, когда вообще всё общество официально делилось на благородное и подлое сословия. Подходить к этому с либерально-демократическими слюнями «толерантности и политкорректности» могут только те, кто напрочь лишен историчности мышления.

Это было время, когда даже в межгосударственную переписку «на высшем уровне» нередко — «весомо, грубо, зримо» — вторгался смачный простонародный слог. Всего за сто с небольшим лет до Петра Иван Грозный, опасаясь, что бояре могут его свергнуть, адресовал английской королеве Елизавете свое личное — как монарх монарху — обращение:

«Буде мятежные бояре меня одолеют и низложат, то обещай мне дать у себя в Англии приют. Буде же с тобой подобное приключится, то я тебе дам приют в Москве».

На это королева, политкорректно умалчивая о «приюте», отписала лишь о проблемах и условиях торгового договора. Ответ Грозного был по-царски прям и гневен:

«Я тебе писал о своих государевых нуждах, а ты мне отвечаешь о нуждах твоих мужиков торговых, и вышла ты как есть пошлая дура» [23] .

Да, язык той поры тяжеловат для деликатного уха нынешней либеральной интеллигенции…

Но вернёмся к Указу. Его далеко не безупречный стиль свидетельствует о том, что он явно продиктован самим царём и несёт на себе «ауру» его неповторимой личности. А манера Петра говорить, мыслить и действовать была настолько своеобычна, что порой ставила в тупик даже благожелательно настроенных к нему людей — таких, как дореволюционный русский историк В. О. Ключевский (1841–1911). Что и видим в его знаменитом труде, где Василий Осипович волей-неволей делает признания вроде следующих:

«В 1718 г. (…) он дал 26 ноября указ, изложенный по его привычке первыми словами, какие пришли ему на мысль. Первые два пункта указа с обычным торопливым и небрежным лаконизмом законодательного языка Петра гласили…»;

«В ноябре 1717 г., быв в Сенате, Пётр сам написал указ, изложенный тем летучим стилем, который поддавался только опытному экзегетическому [25] чутью сенаторов…».

Где ж нынче сыщешь опытных экзегетов, так что до сути «иноземцев» придется докапываться самим.

Нет, Пётр вовсе не оговорился, именуя одних и тех же людей то «инородцами», то «иноземцами». Просто в начале XVIII в. положение многих бурятских родов в смысле подданства выглядело очень неопределённым. Будучи жителями «прозрачного» порубежья, они практически были вольны кочевать по обе стороны границы, периодически оказываясь при этом «иноземцами» как для одного, так и для другого правительства. И сия путаница, царившая в районах российско-китайского пограничья, отразилась в тексте Указа.

Более того, даже спустя почти 200 лет, в самом конце XIX в., в российском законодательстве всё еще сохранялось юридическое понятие о народностях «не совершенно зависящих от России». Среди таковых упоминались, например, кочующие на границе России с Китаем «дзюнгорцы» (джунгарцы), подданство которых «не установлено» и которые «имеют право свободной беспошлинной торговли… платят подать шкурами по собственному произволу как в количестве, так и в качестве… Подлежат российскому суду только в случае убийства или насилия, на российской земле совершённых, и пользуются защитой российского правительства только тогда, когда обращаются об этом с просьбами».

Обратимся теперь к «инородцам».

Дореволюционные справочники административно-юридического толка поясняют, что слово «инородцы» относится ко всем российским подданным неславянского племени. В наше время таковых именуют просто людьми иной национальности. Простая констатация факта: люди иного рода-племени, только и всего. Что тут одиозного? Другое дело — эмоциональная окраска, однако это уже вопрос культурного уровня отдельных социальных групп или отдельных индивидов, вопрос бытового национализма или религиозной «инакости».

Впрочем, вряд ли сами «обиженные» всерьез верят, что осознанное, намеренное унижение «инородцев» было частью государственной национальной политики российского правительства. Вот небольшой пример, взятый из книги современного американского автора, изучавшего дореволюционные документы по гражданским правам в России:

«По мере того как в XVIII в. расширялись границы империи, благородные сословия присоединённых территорий включались в российское дворянство и получали такие же привилегии, как их русские собратья. Так в составе дворянства появлялись люди, чьим родным языком были татарский, грузинский, немецкий или какой-либо ещё…» [26]

Здесь уместно вспомнить о М. И. Сердюкове, талантливом «новаторе науки и техники» петровской эпохи. Его биографию изучал в свое время калмыцкий писатель Алексей Балакаев, в итоге посчитавший, что это был крещёный бурят из «мунгальского» племени, кочевавшего в районе тогдашнего Селенгинского острога.

В изданной еще четверть века назад книге В. С. Виргинского находим такие строки:

«…судьба изобретателя М. И. Сердюкова сложилась, казалось бы, удивительно удачно. Он в молодости был приказчиком в одной из лавок московского купца М. Г. Евреинова. Там побывал Пётр I и заметил в юноше большие природные способности. Пётр велел записать Сердюкова в новгородское купечество и обеспечить его средствами. Сердюков стал преуспевающим поставщиком продовольствия и фуража на русскую армию (тогда начиналась Северная война). Большие доходы получал Сердюков и как откупщик.

…Как писал позднее сам Сердюков, он хотел приложить свой труд „для государственной и всенародной пользы“. Сообщение между Балтийским морем и Волгой по Вышневолоцкому водному пути было тогда в неудовлетворительном состоянии, хотя там работали до этого многие иноземные специалисты. Сердюков решил обеспечить „свободный судам ход“ по Вышневолоцкому пути посредством создания новых гидротехнических сооружений и подал в 1719 г. соответствующий проект царю. Последний официально поставил Сердюкова во главе всех строительных работ по Вышневолоцкой системе.

Но Сердюкову пришлось вести непрестанную борьбу с противниками строительства, особенно с церковниками. По их доносу Сердюков был арестован по обвинению в приверженности к расколу. Ему грозила жестокая расправа. Лишь по распоряжению Петра следствие по делу Сердюкова закончилось и его освободили.

После смерти Петра I начинание Сердюкова чуть было не сорвалось из-за враждебного отношения Миниха, который хотел отдать Вышневолоцкий путь в управление своим ставленникам. Лишь падение Миниха избавило Сердюкова от дальнейших преследований, и он смог продолжать свою творческую деятельность» [28]

* * *

Итак, люди «славянского племени» были тем, кого ныне, во времена демократические, стало принято называть «титульной нацией».

Но! Элементарная справедливость требует признать, что за «честь» принадлежать к титульной нации русское крестьянство, эта подавляющая часть населения империи, заплатило — в историческом плане — страшную цену: вспомнить хотя бы крепостное право или рекрутскую повинность, когда молодых мужчин, самую становую жилу нации, «забривали» в армию на 25 лет, то есть, считай, пожизненно.

Британская империя наживалась по-старинке — беспардонным ограблением колоний, разбросанных по всему земному шару. Это же относится и к большинству европейских стран. Первоначальное богатство «империи добра», США, создавалось руками чернокожих рабов.

А вот блеск и могущество Российской империи возросли на жесточайшей эксплуатации прежде всего своего собственного крестьянина.

К слову. Сегодня, пожалуй, мало кто станет оспаривать, что в Советской империи высокий — по сравнению с РСФСР — уровень жизни в большинстве союзных республик, особенно в Прибалтике, Молдавии, Украине, Грузии и Армении, поддерживался за счёт щедрых «донорских вливаний» всё из той же Российской Федерации. Но это, повторяю, к слову…

* * *

Считается, что к концу средневековья преобладающая часть продуктивных земель собственно этнической Руси была разобрана в частное владение князьями, их служилыми людьми и монастырями. Те земли, что не вошли в состав частновладельческих, назывались «чёрными», но их оставалось ничтожно мало.

Крестьянин средней России сидел на «окняжёной» или «обояреной» земле и с её владельцем был связан соответствующим договорным обязательством, так называемой «порядной». Уйти от хозяина, помещика, он мог лишь после окончания осенних работ — в течение недели до и после Юрьева дня, 26 ноября, в противном случае он становился «беглым».

В дореволюционных справочниках говорится, что узаконенное прикрепление крестьянства к земле совершилось («по наговору Бориса Годунова») указом царя Фёдора Иоанновича в 1592 г. Однако известный русский историк и археолог М. П. Погодин (1800–1875) в статье «Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостного права» настаивал:

«основателем крепостного права не был у нас никто, а винить в его развитии следует обстановку общественного бесправия, в которой возникли и воспитались крепостные отношения Московского государства» [31] .

Одним из ранних документов, свидетельствующих об уже утверждающихся крепостных отношениях на Руси, считается писцовая книга 1580 г. тверских владений князя Симеона Бекбулатовича, где говорится о 305 «выбежавших» (т. е. беглых) крестьянах из общего числа 2217, прикрепленных к земле («крепких земле»).

А уже со второй четверти XVII в. крестьяне закрепощаются массово, давая помещику обязательство:

«всякую страду страдать и оброк платить, чем он изоброчит», жить «где государь ни прикажет, в вотчине или в поместье, где он изволит поселить», и даже соглашаться на то, что «вольно ему, государю моему, меня продать и заложить».

С середины того же века закрепощают и детей крестьянских.

С XVII в. имущественные и личные права крепостных крестьян уже ничем не ограждены, никакой закон не пытается как-то ограничить размеры крестьянских податей и повинностей. Вопреки церковному закону, помещики по своей прихоти женят и выдают замуж крепостных.

Думается, всем нам еще со школьных лет памятны строки великого русского поэта Н. А. Некрасова (что характерно, напрочь забытого нынешними СМИ):

…Помню ужасную свадьбу, Поп уже кольца менял, Да на беду помолиться В церковь помещик зашёл: «Кто им позволил жениться? Стой!» — и к попу подошёл. Остановилось венчанье! С барином шутка плоха — Отдал наглец приказанье В рекруты сдать жениха, В девичью — бедную Грушу! И не перечил никто!.. Кто же имеющий душу Мог это вынести?.. Кто?..

О древнем праве «вотчинной расправы» известно с XVI в. Со временем на барских дворах появляются собственные тюрьмы. Об изощренных истязаниях крестьян их владельцами говорится в подлинных тогдашних документах. Подробно описаны и применявшиеся при этом орудия: кандалы, цепи и колодки, батоги и кнут, отмериваемые «нещадно». Появляются и чисто московские пытки — подвешивание за связанные назад руки с битьём при этом кнутом и поджариванием огнём. Как видим, Москва всегда отличалась чем-то эдаким, «гламурненьким».

Истязания подобными орудиями нередко приводили к смерти наказуемых, и Сенат в 1762 г. признал, что в законе нет наказания за такого рода убийства. Вот, например, знаменитая Салтычиха (1730–1801), прозванная в Москве «людоедкой» и садистски замучившая в течение 7 лет 139 душ своих крепостных, преимущественно женского пола. Её дело 21 раз начинало рассматриваться в низших инстанциях, но, благодаря родственным связям и взяткам, неизменно оборачивалось наказанием и ссылкой жалобщиков. Наконец, назначенная Екатериной II юстиц-коллегия в 1768 г., после 6 лет следствия, признала её виновной в «серийных» убийствах и приговорила к смертной казни, которая была заменена, по воле императрицы, пожизненным заключением в подземной тюрьме в Ивановском московском девичьем монастыре. Сообщники Салтычихи (её подневольные дворовые люди), подвергнутые вырыванию ноздрей и другим наказаниям, были навечно сосланы в Нерчинск на каторжные работы.

Кнут был страшным орудием, в сравнении с ним даже плеть считалась более мягком средством «воздействия». Во второй половине XVIII в. появляются еще более «мягкие» розги: один удар плетью, по официальному уложению, приравнивался к 200 ударам розгами.

И тем не менее, употребление плетей сохранялось до конца существования крепостного права — еще в середине XIX в. правительство вынуждено было напоминать помещикам о запрете наказывать крепостных «трехременной плетью».

Совершенно в ином, чем крепостные крестьяне, положении находился обширный класс так называемых государственных крестьян, образовавшийся при Петре Великом. Сюда относились служилые люди (рейтары, драгуны, солдаты, пушкари, казаки), экономические (бывшие монастырские) крестьяне, свободные хлебопашцы, поселяне-магометане Таврической губернии и Кавказской области, задунайские переселенцы, жители казённых земель в Бессарабии и т. д. В это сословие входили также кочевники Европейской и Азиатской России. Среди последних к 1838 г. насчитывалось примерно 235–240 тысяч человек сибирских инородцев.

Упомянутые справочники конца XIX в. сообщают, что, согласно российскому законодательству:

«...государственные тягости могут быть на них (инородцев. — В. М.) налагаемы лишь с величайшей постепенностью в связи со своеобразным строем их быта…

Воздействие государственной власти на их быт исчерпывается надзором за их самоуправлением, подчинением их российскому уголовному суду за наиболее тяжкие преступления, ограждением их от некоторых зловредных влияний (от спаивания виноторговцами, закабаливания под видом найма, захвата их земель), содействием их промыслам — продажа от казны пороха, других припасов и т. д.».

В тех же источниках читаем:

«Важнейшие привилегии относятся к воинской повинности. До 1880-х гг. они (инородцы. — В. М.) вообще не подлежали рекрутской повинности. Позднее их стали привлекать на основании особых положений и в большинстве на разного рода льготных основаниях».

* * *

Перейдём к «ясаку» и «ясашным людям».

В авторитетном труде «Сборник документов по истории Бурятии. XVII век» имеется словарь старинных слов и терминов, где поясняется: «Ясак — подушные подати, взимавшиеся с коренного населения Сибири в XVII — начале XVIII вв.».

Если отрешиться от частностей, то ясак — это, говоря обобщенно, то же самое, что нынешний налог.

Следовательно, выражение «ясашные люди» в устах Петра I означило «государственные налогоплательщики», что в более широком смысле подразумевало — «российские подданные».

Само же слово «ясак» восходит к Великой Ясе Чингисхана, в которой нынешние учёные видят некий универсальный кодекс, соединяющий в себе как морально-этические предписания, так и правовые установления. Известный востоковед Г. В. Вернадский замечает:

«Монгольское слово яса (ясак, джасак [34] ) означает „поведение“ или „декрет“. С моей точки зрения, Яса как целое ни в коем случае не может быть охарактеризована как обычное законодательство. Она была монгольским имперским законом, сформулированным Чингисханом» [35] .

Полного текста Великой Ясы не сохранилось. Но то, что доступно исследованиям, дает учёным основания выделять в ней целый ряд статей, в том числе о международном праве, о законодательствах административном и уголовном, гражданском и военном, о коммерческом праве.

Производные от слова ясак были широко распространены на Руси и обозначали нечто, имеющее отношение к закону, праву, правилам, к государству вообще в самом широком смысле этого слова. Так, в словаре Владимира Даля указано:

«Ясак — сторожевой и опознавательный клич, знак, маяк; лозунг, отзыв, пароль; подать, платимая инородцами. Ясачные крестьяне — казённые. Ясаул — чин в казачьих войсках. Ясачные деньги — податные, подушные. Ясачная дорога — столбовая, почтовая».

Помимо всего прочего, здесь виден отголосок тех давних, достаточно непростых военно-административных и деловых, в том числе и фискальных, взаимоотношений, существовавших некогда между Монгольской империей и еще не объединёнными в единое целое русскими княжествами.

Здесь стоит упомянуть, что одним из таких «отголосков», благополучно доживших до наших дней, является слово таможня. В словаре В. Даля поясняется:

«тамга (платить тамгу) — внутренняя таможенная пошлина, введенная на Руси монголо-татарами и взимавшаяся со всех продаваемых товаров вначале натурой, позже — деньгами; тамжить — ставить печать; тамговый — таможный; таможенный товар — заверенный печатью (тамгой)».

Известно, что для исчисления причитавшейся дани золотоордынские чиновники в 1245 г. и позже проводили в отдельных княжествах перепись населения. Золотая Орда к тому времени, хоть и оставаясь в составе общемонгольской империи, уже формировалась в виде автономного государства под сильной рукой Бату, внука Чингисхана. В проводимой им политике в отношении Руси главенствовали два пункта:

«добиться от князей присяги на верность и организовать сбор дани и налогов» [36] .

Каковы бы ни были монгольские войны начального периода, но уже к середине XIII в. и в самой центральной империи, и в её «дочерних» образованиях — например, Персидском Ильханате и Золотой Орде — государственное устройство и общий порядок в стране были на весьма высоком, по средневековым меркам, уровне. О чём имеются авторитетные свидетельства Иоанна де Плано Карпини и других известных западных путешественников-дипломатов.

Разумеется, перепись ни у кого на Руси восторгов не вызывала — ни у князей, ни у простолюдинов. Да и найдётся ли хотя бы сегодня на свете такой чудак не от мира сего, который искренне радовался бы налогообложению? Древнерусский летописец в сердцах записал:

«Окояннии изочтоша всю землю русскую, токмо не чтоша игуменов».

Историки полагают, что перепись имела целью установить не число населения, а количество хозяйств и размер падавших на каждое из них платежей. Таким образом, слова «окояннии не чтоша игуменов» следует понимать в том смысле, что в налоговые списки не вносились монастырские хозяйства. Великая Яса повелевала «окаянним», не деля богов и священнослужителей на своих и чужих, в равной мере почитать их всех.

* * *

Монастырские владения были защищены так называемым тарханным правом.

В «Сокровенном сказании» (§ 219) один из соратников просит Чингисхана наделить его землёй с правом дарханного (тарханного) владения, т. е. с освобождением от всяческих податей и повинностей.

«На это Чингисхан сказал: Занимайте же вы своим кочевьем Селенгу, Меркитскую землю, и будьте вы её невозбранными, дарханными пользователями… получайте в своё единоличное и нераздельное пользование всю ту добычу, которую найдёте в походе на врага или в облавах на дикого зверя… Дарханствуйте даже до потомков ваших… Будьте свободны от взысканий за девять проступков» [37] .

Эпизод относится к самому началу его правления. Из чего можно заключить, что дарханное право существовало еще до Великой Ясы. Следовательно, оно из числа тех древних правил, которые обобщённо называются обычным правом и которые не только вошли потом в Ясу, но и, несомненно, послужили основой кодификации при её создании.

Тарханные грамоты (ярлыки), выдававшиеся золотоордынскими ханами православным монастырям, высшему духовенству, князьям и знатным боярам, наделяли их правом не быть судимыми никем, кроме государя, и быть свободными от повинностей. В этом своем качестве они сохраняли свою действенность на Руси и после монголо-татар. Хотя Иван Грозный, лютый враг боярской вольницы, отменил «тарханщину», но даже в XVIII в., если приходилось доказывать знатность рода и его исконные привилегии, потомки старинных родов еще продолжали ссылаться на авторитет тарханных грамот.

* * *

Непосредственное взимание дани золотоордынскими «налоговиками» с русского населения длилось сравнительно недолго. Уже в 1275 г. князь Василий Ярославич первым добился для себя права собирать дань (действуя по Ясе, то бишь по закону)) и сам привёз её в Сарай в размере по полугривне с «сохи», т. е. с одного крестьянского хозяйства. Возможно, тогда-то впервые и начало появляться упомянутое В. И. Далем понятие о «ясачных крестьянах».

Как принятое государством прямое налогообложение, ясак был известен на Руси еще задолго до Ивана Грозного. И уж тем более это слово, понятие было в ходу в Казанском ханстве, этом пёстром по составу государстве, вобравшем в себя земли волжских болгар (булгар), мордвы, черемисов, чувашей, вотяков, мещеряков, башкир. И всё это многоязыкое население платило именно ясак, поскольку в тогдашнем языке государственной бюрократии, традиционно консервативной всегда и везде, продолжали жить и дух, и буква, и язык Великой Ясы.

С продвижением России всё далее на восток, в земли, бывшие некогда частью Монгольской империи, подушная подать естественным образом свелась как по названию, так и по смыслу всё к тому же издревле привычному ясаку, всё к той же высоко ценимой во всем мире мягкой рухляди.

Возможно, ясаку в данном случае было отдано предпочтение в силу его общепонятности и, так сказать, многовековой «обкатанности», поскольку относительно словосочетания «подушная подать» даже в правительственных кругах России существовали большие сомнения. Как пишет Ключевский, «ревизская душа» заключала в себе нечто фиктивное: «Ревизская душа как окладная единица смущала многих… понеже душа вещь неосязаемая и умом непостижимая и цены не имеющая: надлежит ценить вещи грунтованные (земельные владения)». Надо отдать должное прозорливости тех, кто начинал «смущаться» этим еще во времена Петра: вряд ли милейшему Павлу Ивановичу Чичикову столь легко удавались бы его махинации, будь на месте ревизских душ реальные земельные владения. А впрочем, дело Чичикова бессмертно. Так ли уж далеки американские «финансовые пузыри» XXI века от «мёртвых душ» эпохи Гоголя и Пушкина?..

Для Сибири «грунтованной», осязаемой вещью была, разумеется, пушнина, драгоценная мягкая рухлядь. Что касается самой практики взимания ясака, то она, как это видно из документов, изобиловала изрядными «смягчающими прорехами» — в отличие он современного дотошного налогообложения с его столь знаменитой «плоской шкалой».

В этом смысле интересна отписка приказчика одного из острогов иркутскому воеводе Леонтию Кислянскому об обнаружении среди бурят «старых подростков, не обложенных ясаком»:

«В нынешнем во 199-м [42] году… объявились многие подроски женатые и холостые, не в ясаке, по пятнадцати и по шестнадцати и по семнадцати и по двадцати лет и больши, и ныне я на них ясаку на 198 [43] год без указу великих государей просить не смею, чтоб они того не поставили себе в тягость и в налогу, а иные из них многие есть скудны гораздо… те подроски передо мною сказывали: наперёд де сего они ясаку не платили для того, что де их в ясачной платёж нихто не спрашивал, а сами де те подроски ясаку не приносили за себя за скудостью ж. С тех старых подросков ясак на 198-й год брать ли и в скольки лет подросков же в ясак верстать, о том что ты стольник и воевода укажешь» [44] .

Из пометы на обороте отписки:

«На прошлой на 198 год ясаку брать не велеть, чтоб им быть не в тягость».

* * *

Дореволюционные источники указывают:

«Уплата ясака ложилась на инородцев тяжелым бременем, так как служилые люди старались собирать его с прибылью и позволяли себе разные злоупотребления… ясашные народы терпели от зборщиков ясака и прочих начальников грабительство и разорение».

Едва ли не хуже обстояло дело в самой коренной России. В. О. Ключевский в своём многотомном труде приводит мнение сведущих людей эпохи Петра:

«что из собранных 100 податных рублей только 30 попадают в царскую казну, а остальное чиновники делят между собою за свои труды… Чиновники истинные виртуозы своего ремесла. Средства для взяточничества неисчислимы, и их так же трудно исследовать, как и исчерпать море».

Всё же видится нечто утешительное в мысли, что «коррупционная составляющая» есть неотъемлемый атрибут не только демократического, но и вспоминаемого с ностальгической грустью монархического общества.

Следует подчеркнуть, что в рассматриваемую эпоху несладко приходилось всем, и, может быть, простому русскому человеку было горше других.

Ключевский писал:

«Пётр понимал экономию народных сил по-своему: чем больше колоть овец, тем больше шерсти должно давать овечье стадо… На русского плательщика он смотрел самым жизнерадостным взглядом, предполагая в нём неистощимый запас всяких податных взносов».

И далее:

«…прямое обложение сведено было в две классовые подати: одна, под названием ямских и полоняничных денег, падала на крепостных людей, другая, стрелецкая, во много раз более тяжелая, была положена на все остальное тяглое население… (С началом Северной войны) регулярная армия и флот потребовали новых средств: введены были новые военные налоги, деньги драгунские, рекрутские, корабельные, подводные; драгунская подать на покупку драгунских лошадей, падавшая и на духовенство, доходила до 2 рублей с сельского двора и до 9 рублей с посадского на наши деньги.

Не было обойдено, конечно, и косвенное обложение… Начиная с 1704 г., один за другим вводились сборы: поземельный, померный и весчий, хомутейный, шапочный и сапожный — от клеймения хомутов, шапок и сапог, подужный с извозчиков — десятая доля найма, посаженный, покосовщина, кожный — с конных и яловочных кож, пчельный, банный, мельничный, с постоялых дворов, с найма домов, с наёмных углов, пролубной, ледокольный, погребной, водопойный, трубный — с печей, привальный и отвальный — с плавных судов, с дров, с продажи съестного, с арбузов, огурцов, орехов…

Появились налоги, трудно доступные разумению даже московского плательщика, достаточно расширенному прежними порядками обложения… Обложению подвергались не одни угодья и промыслы, но и религиозные верования, не только имущество, но и совесть. Раскол терпелся, но оплачивался двойным окладом подати, как едва терпимая роскошь; точно так же оплачивались борода и усы, с которыми древнерусский человек соединял представление об образе и подобии божием. Указом 1705 г. борода была расценена посословно: дворянская и приказная — в 60 рублей (около 480 рублей на наши деньги [45] ), первостатейная купеческая — в 100 рублей (около 800 рублей), рядовая торговая — в 60 рублей, холопья, причетничья и т. п. — в 30 рублей; крестьянин у себя в деревне носил бороду даром, но при въезде в город, как и при выезде, платил за неё 1 копейку (8 копеек).

В погоне за казённой прибылью доходили до виртуозности, до потери здравого смысла, предлагали сборы с рождений и браков. Брачный налог и был положен на мордву, черемису, татар и других некрещеных инородцев; эти „иноверческие свадьбы“ ведала сборами медовая канцелярия прибыльщика Парамона Старцева, придумавшего и собиравшего пошлины со всех пчельников. Дивиться надо, как могли проглядеть налог на похороны. Свадебная пошлина была уже изобретена… и сама по себе еще понятна: женитьба — все-таки маленькая роскошь; но обложить русского человека пошлиной за решимость появиться на свет и позволить ему умирать беспошлинно — финансовая непоследовательность, впрочем, исправленная духовенством».

* * *

Исследователи пишут, что к далекому, неизведанному путешествию в Москву забайкальские бурятские роды готовились почти три года (запомним эту цифру).

Да, конечно, решение об этом «хождении за три моря» не было и не могло быть скоропалительным. Такие решения наобум не принимаются. Они готовятся долго, тщательно и предваряются соответствующей «разведкой». Даже в наши дни, при наличии современных средств коммуникации, подготовка визита к высшему руководству страны требует немалых трудов и времени. Что ж тогда говорить о той-то эпохе.

Совершенно очевидно, что предводителям бурятских родов надо было иметь достаточно ясное представление о личности царя, о том, какие ветры дуют при дворе. Без этого вся затея превращалась в глупую и опасную авантюру.

Трижды подумаешь, прежде чем предстать перед человеком, личность которого среди простого народа, особенно в окраинных частях государства, вызывала в ту пору чувство мистического ужаса. На этой весьма существенной, своеобразной и драматической особенности жизни России того времени стоит остановиться чуть подробнее.

Церковные реформы патриарха Никона положили начало кризису не только церковному (раскол), но и политическому (хованщина), когда в связи с усилением единоличной власти царя забеспокоились о своих старинных привилегиях могущественные боярские роды Стрешневых, Салтыковых, Хованских, Морозовых, Соковниных, Урусовых и др. К моменту воцарения Петра эти два течения, светское и духовное, были представлены двумя грозными силами — материальной и идеологической. Первой из них являлось стрелецкое войско, а вторая была подготовлена пламенными эсхатологическими проповедями таких пророков-обличителей, как знаменитый нижегородский Аввакум, Иоанн Неронов в Москве, священник Дометиан на Тоболе, чернец Иванище в Тюмени, Кузьма Косой на Дону и т. д.

Их обращения к народу, яркие, страстные, проникнутые огнедышащей ненавистью к «сатанинскому миру сластолюбцев и лихоимцев», были настолько убедительны, настолько соответствовали всей великой жестокости повседневной жизни, что объявленное ими на 1666 год «пришествие антихриста» было воспринято крестьянским населением со всей серьезностью.

«Вряд ли что подобное происходило когда-либо в другом месте, разве только в 1000 г. в Западной Европе. С 1665 г. забросили поля и все полевые работы; а когда наступил роковой 1666 г., в пасхальную ночь которого (или в ночь под Троицын день) должна была, по расчетам книжников, произойти кончина мира… — крестьянство было охвачено всеобщей паникой и в Поволжье, например, забросило дома и ушло в лес и пустыни… Ожидания конца света принесли крестьянам и их господам полное разорение… Все сроки прошли, конца не было. Но обманутые ожидания не могли поколебать эсхатологической идеологии. Все условия, создавшие ее, остались налицо и даже обострились. Аввакум прямо заявил, что „последний черт еще не бывал“… Произошла простая ошибка в расчете: считали со дня рождения Иисуса, а надо было считать со дня воскресения, к 1666 г. надо прибавить еще 33 года земной жизни Иисуса Христа, и получится 1699 год. В этот год придет антихрист, а конец мира будет в 1702 году» [47] .

Обстановка всеобщего страха и смятения как нельзя лучше способствовала появлению слухов о том, что антихрист — это сам Пётр. Здесь надо признать, что он и сам давал сильнейшие к тому поводы.

«Поведение Петра, вернувшегося в 1698 г. из-за границы, вместо поклонения святыням поехавшего прямо к Анне Монс и бражничавшего с нею всю ночь, а затем собственноручно резавшего бороды и рубившего головы стрельцам, сначала подало мысль, что подлинный царь пропал без вести в „Стеклянном [48] государстве“, а на его месте в Москве воцарился „жидовин из колена Данова“, т. е. антихрист. Но последующие действия и реформы Петра перенесли представления об антихристе на самого царя» [49] .

Пушкин, уделявший большое внимание личности царя-реформатора, так прямо и писал, что «Народ почитал Петра антихристом», и в качестве одного из объяснений этого ссылался на тезис из знаменитого «Стоглава»:

«Творящие брадобритие ненавидимы от Бога, создавшего нас по образу своему».

Сильнейшее брожение в умах простого народа вызвал указ Петра от 15 декабря 1699 г., в котором началом нового года объявлялось 1 января 1700 г., а не 1 сентября, как это испокон велось на Руси. Пояснения, сопровождавшие данную акцию — «считать лета не от сотворения мира, а от Рождества Христова, в восьмой день спустя», — выглядели малоубедительными. «Народ, однако, роптал, — отмечал Пушкин. — Удивлялись, как мог государь переменить солнечное течение, и веруя, что Бог сотворил землю в сентябре месяце, остались при первом своем летоисчислении». Неоспоримым аргументом в пользу «сентябрьского сотворения мира» стали… знаменитые библейские яблоки «познания добра и зла»: яблок в январе не бывает — уж это-то российский крестьянин знал твердо.

Особое это настроение «перед концом света» породило такое крайнее средство побега из насквозь греховного мира, как самосожжение. Крестьяне «самоохотно» сжигались в избах и овинах, в скитах и церквах; горели целыми семьями, целыми деревнями; горели на Тоболе и под Тюменью, в Приуралье и Зауралье, в Поморье и Заволжье. Горели сотнями и тысячами.

Известия о происходящем, приукрашенные чудовищными подробностями, достигали отдаленнейших уголков государства, в том числе, разумеется, и Забайкалья. Бурятскому населению вряд ли что могло сказать слово «антихрист», но то, что многие простые русские люди считают своего «хана» великим злодеем, — уж это-то уразуметь было несложно. Подобная репутация доверия к царю, понятно, не прибавляла.

Но коль скоро предводители бурятских родов все же решились ехать к такому «страшилищу», то, очевидно, потому, что им было известно нечто такое, что придавало им уверенность в успехе предпринятого дела. То есть можно предположить, сам Пётр в силу определённых причин был весьма заинтересован в приезде к нему «брацких людей» из далёкого Забайкалья.

Мы знаем, что царь часто и надолго отлучался из Москвы. Например, его знаменитое пребывание в Западной Европе затянулось на 15 месяцев. И вообще, как писал В. О. Ключевский:

«Петр был гостем у себя дома. Он вырос и возмужал на дороге и на работе под открытым небом. Лет под 50, удосужившись оглянуться на свою прошлую жизнь, он увидел бы, что он вечно куда-нибудь едет. В продолжение своего царствования он исколесил широкую Русь из конца в конец — от Архангельска и Невы до Прута, Азова, Астрахани и Дербента. Многолетнее безустанное движение развило в нем подвижность, потребность в постоянной перемене мест, в быстрой смене впечатлений».

Таким образом, буряты, эти потомственные кочевники, угодив в лице Петра на не меньшего кочевника, рисковали вообще не застать царя в Москве, что обрекло бы их на долгое и чреватое серьёзными неприятностями ожидание. Но коль скоро этого не случилось, то, надо думать, дата приезда бурятской делегации была заранее согласована с самим Петром.

Следует заметить, что именно в начале 1703 г. Петру пришлось особенно ужесточить свой рабочий график: царь готовится в мае заложить Санкт-Петербург и одновременно в небывало форсированном темпе создавать балтийский флот.

И то, что при таком дефиците времени глава государства все же считает необходимым встретиться с какими-то «самодеятельными ходоками» и внимательно их выслушать, — наводит на определённые размышления. Добавим к этому, что в результате, как бы экспромтом, рождается государственный акт, тот самый Указ, которому суждено было на многие десятилетия вперед обеспечить спокойствие и безопасность громадных восточных территорий державы. Нет, походя, по наитию такие вещи не делаются.

Всё вышесказанное разительно не вяжется с версией об «унизительной поездке дикарей». Напротив, создается впечатление, что у царя Петра определённо были некие веские причины для встречи с этими людьми.

И ещё: несмотря на чрезвычайную дальность и трудность поездки, она завершилась в общем-то почти благополучно: из всех ее участников не вернулась домой лишь молодая шаманка Абажа-удаган: увы, организм юной женщины не вынес непосильных дорожных тягот. А ведь при экстремальных условиях того путешествия жертв могло быть куда больше.

Нет, одним лишь удачным стечением обстоятельств вышеперечисленное объяснить трудно. Представляется, что на всех этапах своей миссии бурятская делегация пользовалась помощью и поддержкой. Даже сейчас, 300 лет спустя, за всем этим предприятием чувствуется продуманность, подготовленность и чья-то влиятельная дружественная рука.

Далее, необходимо было точное знание особенностей предстоящего пути: расстояние до Москвы, основные населенные пункты, великие реки и переправы через них, сроки ледостава, характер и состояние дорог и многое, многое другое. Как истинные кочевники, буряты отлично сознавали, что от малейшей ошибки в подобном путешествии зависит не только судьба поставленной цели, но и сама их жизнь.

По этим и подобным вопросам реальную помощь могло оказать и оказывало именно руководство Нерчинской администрации. Так, делегацию забайкальских бурят «сопровождали в качестве переводчика бывший приказчик из Нерчинска Павел Шурыгин и лекарь Михайло».

И, наконец, многое объясняет тот факт, что должность наместника сибирского в то время занимал один из наиболее влиятельных помощников Петра граф Федор Алексеевич Головин, — тот самый, который в 1689 г. подписал Нерчинский договор с Китаем и которого руководители забайкальских бурятских родов не без оснований считали своим большим другом.

* * *

К началу 1703 г., когда бурятская делегация достигла Москвы, Головин пребывал на вершине своего государственного и жизненного поприща. Первый кавалер ордена Андрея Первозванного (сам Петр был лишь шестым), Ближний Боярин, Генерал-Адмирал, Наместник Сибирский, Президент Посольских дел, начальник Приказов Малороссийского, Княжества Смоленского, Новгородского, Галицкого, Устюжского, Ямского, Оружейной Палаты и Монетного двора, Генерал-Фельдмаршал, первый из россиян, получивший от союзного австрийского императора титул графа Священной Римской империи — вот неполный перечень всех его чинов и званий.

По этой части с ним мог соперничать разве что А. Меншиков, но, не в пример последнему, Головин не был «счастья баловень безродный». Напротив, он происходил из старинной московской знати — как отмечено в «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» Дм. Бантыш-Каменского (изд. 1840 г.), «фамилия Головиных известна в России более четырех сотен лет».

Именно Головин вместе с Лефортом и Возницыным официально возглавлял знаменитое Великое посольство, которое в 1697 г. отправилось в Западную Европу и в