Долго толкался на выходе из метро. Жутко хотелось спать, сумка то и дело сползала с плеча. Проводница девятого вагона указала куда-то в хвост полинявшего поезда, и я пошел, пересчитывая женщин «желтый верх — темный низ». То ли на рынок завезли опт желтых кофточек, то ли в журнале напечатали Семенович в канареечном топе, но я насчитал четырех, и еще одного — то ли девушку, то ли юношу (развелось нынче андрогинов).

Иногда я сам сомневался в своей мужественности: молчал, когда нужно было говорить, и говорил, когда все уже все сказали. Мама списывала это на переходный возраст, а я все ждал, когда мне стукнет 38. В 38, говорят, интроверты становятся нормальными людьми.

За всех интровертов мира я получал неоднократно: в школе, в институте, папа опять же был недоволен. Меня ставили на стул и заставляли читать стихи — я со стула слезал и прятался в дальней комнате. Мама говорила, что ей стыдно за меня и что все хорошие дети могут стихи читать, а я не могу.

Я в принципе очень хотел смочь, но что-то тяжелое скатывалось ко мне в желудок и закладывало уши. Тут же застилало глаза. И волокло в комнату под стол.

Мама говорила, что под столом прячутся только истерички. Я же истеричек под столом не находил, а только одногорбого верблюда (второй горб я ему отгрыз, когда был совсем маленький и мало чего понимал в зоологии).

Проводница теребила билеты и светила карманным фонариком то на них, то на меня. Я нашел место 23, вывалил билеты на столик и забылся дурным вокзальным сном. Снился фестиваль народного искусства.

Ночью захотелось пить. Страшно. Спрайт я купить забыл, а обладатели ног с верхней полки тоже, видимо, на водичку поскупились — на столе одни обертки и роман в мягкой обложке.

За окном мелькало заоконье. На минуту показалось, что я не в поезде, а в тоннеле. И жду своего особого времени. И этот тучный мужчина с боковушки тоже ждет, поэтому перебирает пальцами во сне и напрягает скулы. Я, кстати, когда жду чего-то, тоже напрягаю скулы.

Один раз ждал Малькову под елками. В девятом классе. Причем я точно знал, что она не придет, знал даже почему, и что мама ее посмотрит на меня завтра с укоризной и назовет донжуаном недоделанным, «спасу на тебя нет». Но тем не менее я ждал. Потому что снег шел, и елки торчали, и 15 лет казались большим жизненным опытом.

Я жевал снег прямо с ладони, пританцовывал и думал о том, что если вдруг Малькова придет, то я расскажу ей о собаке.

«Знаешь, Лена», — я назову ее по имени. Лена — красивое имя. Когда я был маленьким, у меня была собака, Чингиз. Его сбила машина, и я некоторое время после этого происшествия ходил как в воду опущенный. Не смеялся даже, не ел рыбу. А я рыбу очень люблю! Особенно сайру!

А потом, помню, мы сидим за столом, ужинаем, а я, как обычно, корочку хлеба ем, а мякиш нет, в сторону откладываю. Мама спрашивает: чего ты откладываешь? Чингизу, говорю. И замер.

И мама замерла. А папа стукнул ложкой по столу и вышел.

«Я нормальный?» — спрошу Малькову. «Нормальный», — ответит эта чудная пятнадцатилетняя девочка.

И я стану самым счастливым человеком на снегу. В елках. В девятом классе.

Поезд раскачивало, я намеревался напиться в туалете. В туалете было занято. Это ночью-то! Я подождал немного и пошел в другой конец вагона. Попил, покурил. И снова забылся. Опять снился фестиваль народного искусства.

Утром я выскользнул из вагона. И сразу пошел искать метро.

Хотя нет, вначале я купил минералку.